«Исследования в области судебной психиатрии»

В.: «Как вы себя чувствуете сейчас?»

О.: «О, довольно хорошо».

В.: «С вашим разумом что-то не так?»

О.: «Не знаю, не могу сказать».

В.: «Вы слышите какие-нибудь странные шумы или голоса?»

О.: «Вы можете подойти к тому дереву? Звучит как визг ребенка; это тот человек, который задушил ребенка».

В.: «Вы когда-нибудь видите странные вещи?»

О.: «Видел ли я когда-нибудь странные вещи? Может, я читал о них в журнале».

В.: «Вы когда-нибудь слышите голоса?»

О.: «Я слышу, как голоса говорят вам: “Вы не виновны”».

В.: «Сколько у вас денег?»

О.: «100 долларов; я отдам их вам за свою жизнь».

Как видно из вышеприведенной стенограммы, пациент ориентирован лишь частично, возможно, даже лучше, чем показывает, из-за своей склонности отвечать на вопросы в своего рода небрежной манере. Есть легкий намек на «ответы невпопад» (Vorbeireden). Стенограмма также предполагает возможность существования ложных чувственных восприятий. Однако для нашего рассмотрения первостепенное значение имеет тот факт, что событие, приведшее к психическому срыву, играет важную роль в сознании пациента. Среди того, что можно считать почти полным забвением своего непосредственного окружения, он слышит, как голоса говорят экзаменатору, что он не виновен, он отдал бы 100 долларов, которые у него есть, за свою жизнь. Это безошибочные признаки психогенной природы расстройства.

31 июля: Пациент хорошо ориентирован, говорит с заторможенностью; на вопросы отвечает по большей части правильно; иногда лишь почти правильно. Память хорошая на отдаленные события, но сильно затуманена на события, произошедшие с момента совершения преступления. Присутствует частичная критика. Он осознает, что с ним должно было быть что-то не так. Эмоционально не деградировал. Отказывается обсуждать свое преступление, говоря, что от этого ему становится плохо; говорит детским, манерным тоном и совершает различные гримасничающие движения; часто дает доказательства того, что полностью осознает происходящее в своем окружении; говорит и ест добровольно, опрятен в привычках. Иногда смеется глупым, манерным смехом. Восковая гибкость и каталепсия полностью исчезли; значительно прибавил в весе; продолжает проявлять заметную склонность поддаваться влиянию событий в своем окружении. В целом наблюдается решительное улучшение его состояния.

Мы имеем дело с индивидом, чья прошлая жизнь, насколько известно, была лишена событий. Он обвиняется в убийстве, и во время суда по этому делу у него развивается психическое расстройство. Симптоматологию его психоза легко можно было бы принять за симптоматологию кататонической формы dementia præcox, и, по сути, именно такой диагноз был поставлен первым наблюдателем. Однако при более тщательном изучении случая становится безошибочно очевидным, что мы имеем дело не со случаем кататонии. Во-первых, необходимо принять во внимание непосредственную связь между эмоциональным потрясением от преступления (убийства) и вероятным наказанием за него и развитием психического расстройства. Это не просто случайная связь. Но даже если мы допустим, что этот момент нельзя решить окончательно, психогенный характер данного случая не вызывает сомнений, если вспомнить, как вся симптоматология абсолютно зависит от событий в окружении пациента и находится под их влиянием. Он отказывается от еды — симптом, очень распространенный при кататонии, но действительно редкое явление, чтобы кататоник в разгар негативистического ступора и мутизма сказал: «Я выпью это» и добровольно выпил все содержимое кувшина, чтобы избежать зондового кормления. Он неопрятен в своих привычках — еще одна общая кататоническая характеристика, но стоит ли ожидать, что кататоник в разгар своего расстройства воздержится от своих грязных привычек, если ему пригрозят наказанием за них? В этом случае можно было бы привести еще много подобных примеров.

Еще одна особенность, снимающая все сомнения в психогенной природе этого расстройства, — это важная роль, которую психический опыт, активный в производстве расстройства, сыграл в формировании его симптоматологии. Я уже упоминал ранее ответ пациента на вопрос о том, слышит ли он голоса.

Само расстройство, насколько это касается симптоматологии, не является абсолютно типичным ни для одного из острых психогенных состояний. Оно причастно как к «кататоническим состояниям у дегенератов» Кутнера, так и к спутанным галлюцинаторным расстройствам у этих индивидов по Рекке. То, что пациента можно отнести к лицам с дегенеративной почвой, в данном случае совсем не является достоверным.

Я кратко рассмотрел важность правильного распознавания этих случаев с точки зрения вынесения правильного прогноза. Существует еще один важный вопрос, который необходимо обсудить в связи с этими случаями, — это вопрос симуляции. Представьте себе индивида, который, по всем внешним признакам, вел нормальное существование и никогда не проявлял ничего психического, что можно было бы считать патологическим. Он совершает преступление, и после ареста или во время суда по своему делу внезапно впадает в состояние кажущейся полной деменции. Человек, который ранее не проявлял в своем поведении ничего, указывающего на психическое расстройство, внезапно переходит в состояние, когда он не знает своего имени, возраста или своего местонахождения. Его ответы на вопросы неуместны и имеют заметно глупую окраску. Он начинает вести себя по-детски, манерно, совершая множество глупых, бессмысленных действий, или может разразиться диким яростным возбуждением, громко провозглашая свою невиновность и угрожая тем, кто его арестовал. В дополнение к этому отмечается, что на это кажущееся патологическое состояние можно определенно повлиять, используя строгие и решительные меры. Неопрятные привычки пациента могут быть исправлены уговорами или угрозами. Человека, который был молчалив и отказывался от еды, можно заставить говорить и есть добровольно, пригрозив ему зондовым кормлением. Более того, в разгар этой кажущейся полной деменции, полной блокады всех мыслительных процессов, пациент часто удивляет окружающих очень разумными замечаниями весьма умного и уместного характера, указывая на то, что, хотя он якобы не замечает своего окружения, он знает, что происходит вокруг него.

Картина, подобная этой, может легко вызвать подозрение, что мы имеем дело с симулянтом, и, действительно, некоторые весьма видные немецкие психиатры сообщали о случаях, подобных этому, как о симуляции. Квалифицированный психиатр, если он не знаком с этой группой случаев, окажется в затруднении, не зная, к какой известной группе психических расстройств отнести это состояние, так как ему сразу станет очевидно, что оно не вписывается ни в один из хорошо известных психозов.

В защиту подлинности психотических проявлений этих пациентов я хотел бы снова напомнить о преходящих психических расстройствах у студентов, сдающих экзамены. Подлинная потеря всех знаний об общеизвестных фактах, которую старые строгие и суровые школьные учителя часто провоцировали у школьников, мало чем отличается от псевдодеменции, с которой мы имеем дело здесь. Речь идет о схожей полной блокаде и торможении всех мыслительных процессов, и, как и все психогенные расстройства, она имеет тенденцию исчезать при устранении причинного фактора.

Тем не менее, никто и на мгновение не подумает, что ребенок симулирует, когда он не в состоянии ответить на вопросы, хотя они могут касаться общеизвестных фактов. Последствия неспособности распознать этот острый тюремно-психотический комплекс как подлинное психическое расстройство могут оказаться весьма катастрофическими, если вспомнить, до какой степени симптоматология этих психозов зависит от условий окружающей среды.

Психозы дегенерации

До сих пор я рассматривал те психогенные психические расстройства, этиологическим фактором которых было единичное, более или менее изолированное эмоциональное событие. Мы видели, что большинство этих пациентов почти не проявляли в своей прошлой жизни ничего, что было бы несовместимо с ведением более или менее успешного существования в обществе, в котором они жили. Эти пациенты, можно сказать, никогда не привлекли бы внимания психиатра, если бы не произошло в их жизни событие, спровоцировавшее психический срыв.

Теперь я рассмотрю группу случаев, в которых дегенеративная почва настолько заметна, что их справедливо назвали «психозами дегенерации». Однако их следует рассматривать здесь, потому что различные психотические проявления этих индивидов носят чисто психогенный характер и вызваны определенной средой, в которую был помещен индивид. Поскольку мой материал получен из криминального отделения Правительственной больницы для душевнобольных, причинным фактором в этих случаях снова окажется тюремное заключение. Эти случаи отличаются от так называемого острого тюремно-психотического комплекса тем, что этиологический фактор не состоит из единичного эмоционального переживания. Мы имеем дело здесь не с пациентами, у которых совершение преступления является случайным событием в их жизни, то есть с еще неиспорченными индивидами, на которых сам преступный акт может подействовать пагубным образом. Пациенты, принадлежащие к этой группе, как правило, являются старыми правонарушителями, которые давно закалились в преступлениях и вся жизнь которых представляет собой непрерывную цепь конфликтов с законом. К этой группе также относятся те высоковозбудимые индивиды с ранними антисоциальными тенденциями, которые с детства проявляют высокую степень эгоизма и самолюбия; которые очень мстительны и злопамятны в своей реакции на трения в социальной жизни. Попадая в руки закона, они неспособны приспособиться к новой ситуации, реагируют безумным и диким образом на тюремный режим и, как следствие, часто совершают тяжкие правонарушения во время заключения.

Своими нынешними знаниями о психопатологии этих индивидов мы обязаны превосходной работе последователей великого Маньяна, который внес столь богатый вклад в изучение дегенерации.

Зиферт [9] был первым, кто четко разграничил чисто эндогенные расстройства от тех, которые зависят от дегенеративной почвы и вызваны исключительно внешними влияниями. Он разделил восемьдесят семь изученных им случаев психозов у преступников на две отдельные группы, а именно: реальные психозы и дегенеративные психозы. К первым тридцати трем случаям он относит хорошо известные формы dementia præcox, эпилепсии, пареза и т.д. Они, по его мнению, ни в малейшей степени не зависят от среды, в которой возникают (в данном случае — тюремной среды). Его пятьдесят четыре случая дегенеративных психозов, с другой стороны, характеризовались прежде всего тем, что они находились в самой тесной связи со средой, в которой возникали, и полностью зависели от нее. Патологическая дегенеративная почва, которая допускала развитие психоза у этих индивидов, состояла из раздражительности, лабильности, автохтонных колебаний настроения, фантастических мечтаний, повышенной субъективности по отношению к среде, неспособности формировать правильное критическое суждение относительно неприятных событий вокруг них и сильной склонности к внушаемости. С физической стороны эти пациенты были подвержены головным болям, мигрени, беспокойству и тревоге, часто связанным с нарушениями сердечной деятельности, ипохондрическими жалобами и склонностью к быстрой утомляемости при физическом или психическом напряжении. Они также, как правило, проявляли непереносимость алкоголя и имели обыкновение реагировать на алкоголизм сильно патологическим образом.

Зиферт делит свои пятьдесят четыре случая дегенеративных тюремных психозов на следующие группы:

Первая: Истерическое дегенеративное состояние. Они состоят из несомненных случаев тяжелой истерии с судорогами, физическими стигматами, эндогенными состояниями дурного настроения, состояниями спутанности, сумеречными синдромами Ганзера и т.д.

Вторая: Простые дегенеративные состояния. Они отличаются от предыдущей группы тем, что истерические стигматы отсутствуют. Эти пациенты подвержены тяжелым маниакальным вспышкам, двигательному возбуждению, мутизму, приступам тревожных, бредовых состояний со спутанностью и т.д.

Третья: Фантастические дегенеративные формы. Эта группа касается заметно дегенерировавших индивидов с патологически преувеличенной способностью к воображению, сильной аутосуггестивностью, склонностью к обману и лжи, к врожденным колебаниям настроения и истерическим стигматам. На этой основе развиваются состояния pseudologia phantastica, систематизированные бредовые образования всех видов, бредовые психозы и т.д.

Четвертая: Параноидные дегенеративные формы. Эту группу он снова подразделяет на сутяжные и галлюцинаторные параноидные формы. Первые могут напоминать типичный «Querulantenwahn» (сутяжный бред), психоз, искусственно построенный из посторонних обстоятельств, который редко развивается на свободе, но очень часто встречается в тюрьме. Галлюцинаторная параноидная форма состоит из ложных чувственных восприятий и бредовых идей преследования, часто подкрепленных сильно ипохондрическим элементом; короче говоря, картина, которая очень близко имитирует реальное параноидное состояние.

Пятая: Тюремные психотические состояния с симулированными симптомами.

Шестая: Деменциеподобные процессы. Индивиды, принадлежащие к этой группе, являются закоренелыми преступниками, у которых криминальные наклонности становятся очевидными на очень раннем этапе жизни и которые, не давая в своем прошлом анамнезе четких доказательств психического расстройства, развивают после длительного заключения прогрессирующее изменение характера, которое в конечном итоге приводит к частым бунтарским вспышкам против тюремной администрации. Они становятся абсолютно неуправляемыми, пренебрегают своей работой и обязанностями и, наконец, должны быть переведены в сумасшедший дом. Здесь они не показывают ничего характерного для хорошо известных дементных процессов, как, например, гебефрения; но очень часто, несмотря на довольно молодой возраст, вся их манера и поведение предполагают определенную дряхлость и деградацию.

Зиферт рассматривает вышеупомянутые болезненные процессы как полностью зависящие от тюремной жизни и спровоцированные ею у индивидов со склонностью к психической деградации. Он приходит к выводу, что тюремные психозы — это реакции патологических нервных организаций на определенные пагубные условия жизни. Они — не что иное, как иррадиации, искажения и новые творения на той же дегенеративной почве, которая также обусловила преступление.

Важность знаменательной работы Зиферта не может быть поставлена под сомнение, но оправданы ли его многочисленные подразделения дегенеративных состояний — вопрос спорный. Его собственное описание различных форм сразу же предполагает трудность четкого разграничения одной от другой.

Бонхёффер [10] в монографии, посвященной этой теме, пытается доказать существование на основе дегенерации острых психотических процессов, которые не относятся ни к маниакально-депрессивному, ни к истерическому, ни к эпилептическому темпераментам, которые не могут быть отнесены ни к одной из известных форм dementia præcox и которые развиваются как полностью независимые психотические проявления у особо предрасположенных индивидов. Материал, который послужил основой для его диссертации, был собран в Берлинском наблюдательном отделении для преступников, среди заключенных которого он обнаружил большое количество дегенеративных психозов. В недавней работе на тему психогенеза он отстаивает свои прежние взгляды и считает, что ему удалось разделить свои случаи на три отдельные группы. Первая группа включает определенных нестабильных индивидов, которые проявляют склонность к развитию простых параноидных психозов. Речь идет о пациентах с очень лабильным складом личности с повышенными аффективными реакциями, с заметными склонностями к импульсивным и антисоциальным актам. Эти случаи характеризуются тем, что они касаются не психогенных психотических преувеличений определенной темпераментальной предрасположенности, а психически вызванных болезненных состояний, которые кажутся непримиримо противоположными исходной личности.

Он обращает внимание на эпилептические припадки этих индивидов, которые были так умело описаны Братцем [11]. В отличие от подлинной эндогенной эпилепсии, эти пациенты проявляют эпилептические припадки как реакции на ситуации, чисто психические по своей природе. У них, никогда не приводя к эпилептической деменции, наряду с эпилептическими припадками происходят приступы потери сознания, возбуждения, состояния грез и пориоманиакальные вспышки. Они отличаются от подлинной эпилепсии отсутствием характерной деменции, приступов petit mal и тем фактом, что припадки никогда не бывают чисто эндогенными по происхождению. Они всегда обусловлены внешними причинами, преимущественно психического характера. Он считает, что еще чаще, чем собственно эпилептические припадки, состояния грез, возбуждения и маниакальные вспышки вызываются у этих индивидов эмоциональными переживаниями и в результате определенных идей и концепций. Он помещает в эту группу пресловутого «дикого человека», человека, который впадает в неистовство при виде полицейского и т.д. Хотя алкоголь может подготовить почву у этих индивидов, непосредственным причинным фактором, однако, является эмоциональное переживание или воспоминание о таком переживании.

Эти психогенные возбуждения дегенератов часто имитируют симптоматологически подлинную эпилепсию, насколько это касается свирепости возбуждения и состояния сознания. В некоторых случаях сохранение внушаемости во время приступов ясно показывает психогенный характер расстройства, в то время как в других склонность к театральности и преувеличению настолько выражена, что мы вынуждены думать об истерическом компоненте. Некоторые незначительные симптоматологические особенности этих психогенных состояний возбуждения у дегенератов, по-видимому, предоставляют дифференцирующий момент между ними и истинным эпилептическим состоянием. Бонхёффер ссылается на сильную склонность к проявлениям, вызывающим отвращение, к копропраксии, которые проявляются в загрязнении стен и лица экскрементами, питье мочи и т.д. Еще одной характеристикой является частое полное непонимание ситуации этими индивидами, заключающееся в том, что они считают, что им угрожает надвигающаяся серьезная физическая опасность. Вследствие этого они проявляют определенную сверхагрессивность, которая выходит далеко за рамки простых защитных реакций и проявляется в бессмысленном ломании и разрушении мебели. Этих индивидов можно легко отличить по их поверхностным интеллектуальным способностям, склонности к смене занятий и ранней преступности. Во время заключения и под влиянием стресса, связанного с ним, у них развивается острый параноидный симптомокомплекс, бред отношения, сопровождающийся идеями предвзятости, изолированными элементарными галлюцинациями, непреодолимым желанием к депрессивному пересмотру своего прошлого и нервным, раздражительным темпераментом. Сознание не затуманено, и они остаются полностью ориентированными во всех сферах. Продолжительность расстройства может варьироваться от нескольких месяцев до двух лет, с периодическими ремиссиями. Бредообразование продолжается лишь короткий период и ни в одном случае не приводит к ретроспективному изменению содержания сознания. Очень часто процесс стихает при переводе пациента в новую среду, не оставляя никаких изменений в личности индивида. Критика не всегда идеальна. Бред отношения и предвзятые идеи относительно тюремного персонала могут оставаться несвязанными.

Случаи, относящиеся к его второй группе, — это те хорошо известные вредоносные индивиды, которые с детства проявляют аномально аффективную реакцию на трения в социальной жизни, поскольку их сильно преувеличенное, эгоцентрическое самосознание позволяет им наделять каждое неприятное переживание личной нотой предвзятости. Это бедные мученики, которые почему-то никогда, кажется, не получают того, что им причитается в этом мире, которые всегда готовы отстаивать свои права и не оставят камня на камне, пока не получат то, что считают полной справедливостью. Такие индивиды могут пройти через жизнь, если им достаточно повезет, не развив настоящего психоза. Они тогда являются лишь обременительными и безрадостными элементами в своей узкой социальной сфере. Если же они встретятся с переживанием, которое кажется им несправедливостью, они могут сразу же развить типичные параноидные картины, характерной чертой которых является то, что психическое переживание, образующее источник проблемы, всегда остается на переднем плане. Бонхёффер отождествляет эти состояния с психозами гиперквативалентных идей Вернике. Он очень справедливо говорит: «Чем уже сфера деятельности, в которой живут эти индивиды, чем чаще возможности для конфликта предлагаются законом, дисциплиной и подчинением, тем легче развить психотическое обострение аномального темперамента даже на меньшей патологической основе. Это причина, по которой чиновничество и особенно узкие рамки тюремной жизни так сильно выявляют эти психогенные расстройства. У заключенных психогенный характер расстройства становится особенно очевидным. Видно, как во многих случаях перевод из одной тюрьмы в другую, на наблюдательный пункт, в сумасшедший дом кладет конец процессу. В определенных случаях процесс, кажется, возрождает себя снова, когда индивид помещается в аналогичную среду».

Из трех подразделений дегенеративных состояний Бонхёффера предыдущее, в целом, показалось бы мне особенно заслуживающим отдельной классификации. Любой, у кого был какой-либо опыт работы с душевнобольными преступниками, вспомнит ту группу случаев, в которых весь психоз, кажется, более или менее сосредоточен вокруг определенной идеи; в большинстве случаев — вокруг идеи о том, что они не получили справедливого суда. Эти индивиды, не проявляя никакого интеллектуального снижения, фактически не проявляя никакой характеристики, которая вписала бы их психическое расстройство в какой-либо из известных психозов, постоянно демонстрируют своего рода параноидный габитус, параноидную тенденцию, которая направлена исключительно против тех, кто имел какое-либо отношение к их осуждению и содержанию под стражей. Самые тривиальные события в их окружении наделяются ими личной нотой предвзятости. Задержка письма, отказ удовлетворить некоторые из их необычных просьб, случайная неудача санитара достаточно подсластить их кофе, малейшее отклонение от обычного приветствия посещающего врача; короче говоря, любое такое тривиальное, незначительное событие сразу же наделяется особым смыслом и объясняется более или менее бредовым образом. Тем не менее, эти индивиды могут рассуждать совершенно рационально на любую тему, которая не касается их осуждения или заключения. Они, как правило, интеллектуально яркие и проницательные и не проявляют никаких признаков эмоциональной деградации. Напротив, их эмоции настолько тонкой и чувствительной природы, что инциденты, которые обычный индивид проигнорировал бы полностью, оскорбляют их в значительной степени и вызывают у них реакцию в очень решительной манере. Действительно, часто спрашиваешь себя, заслуживают ли их идеи преследования того, чтобы их наделяли ценностью реального бреда. Я полностью согласен со Старроком [12], когда он говорит: «Если я отказываюсь позволить заключенному полную свободу, потому что он поднял со стола нож, чтобы напасть на дежурного надзирателя, я не называю это бредом преследования, если он проводит ночь, угрожая убить меня, потому что я не даю ему справедливости». Нужно помнить, что это в некоторой мере нормальное отношение пленника к пленителю и может наблюдаться в более или менее выраженной степени среди преступников, наслаждающихся короткой передышкой от закона. Существенный момент здесь не так называемый психоз, а почва, которая сделала развитие возможным. Далеко не все заключенные реагируют таким образом на тюремную среду. Только те дегенеративные индивиды, которые проявляли эту хорошо выраженную параноидную тенденцию всю свою жизнь, поставляют эти случаи. Как общее правило, эти состояния наблюдаются у закоренелых правонарушителей, вся жизнь которых была чередой конфликтов со всем, с чем они вступают в контакт, и которые вне тюрьмы фигурируют главным образом в драках в салунах и игорных домах.

То, что эти состояния заслуживают более определенной классификации, чем неопределенное параноидное состояние, не может быть поставлено под сомнение. Эти параноидные проявления являются отчетливыми реакциями на определенную ситуацию, в данном случае — осуждение и заключение, индивидов, чей своеобразно дегенеративный склад личности делает такие реакции возможными. Вопрос об особой окраске, которую могут принимать эти расстройства, может занимать лишь второстепенное положение по отношению к вопросу о характере или складе личности, с которым мы имеем дело.

Бонхёффер далее говорит об определенном истерическом элементе в этих случаях, но не верит, что по этой причине эти параноидные проявления следует рассматривать как истерические. Он скорее полагает, что они более тесно связаны с эпилептоидным темпераментом. Истерический компонент проявляется либо в истерических стигматах, либо, как ему часто казалось, в том факте, что фальсификации памяти, которые эти индивиды часто проявляют, касаются исключительно простых переоцененных параноидных идей и приводят к полному блокированию неприятных воспоминаний о прошлой карьере индивида. Таким образом, предыдущие приговоры, заключения и т.д. полностью забываются. В этом, возможно, мы могли бы увидеть хорошо известный фактор желания истерии.

Случаи, которые составляют его третью группу, показывают настолько варьирующую симптоматологию, что трудно сформировать точное представление о том, что именно их характеризует.

После прочтения работы Бонхёффера чувствуешь, что попытки автора подразделить свой материал на ту или иную группу несколько искусственны. Допустим, мы имеем дело с психическими расстройствами, существование которых возможно только при определенной дегенеративной предрасположенности, возникает вопрос: «Насколько практическую ценность имеет это постоянное стремление к классификации и подразделению психотических проявлений, которые показывают эти индивиды?» Нужно признать, что главной чертой здесь является не особая окраска, которую принимают эти психозы, а, как мы заявляли ранее, почва, на которой они развиваются. В крайнем случае, мы могли бы сказать, что симптоматология этих психозов зависела бы от вопроса, касается ли это в основном идеаторной сферы или аффективной сферы. Обращаясь к превосходному вкладу Вильманса в эту тему, снова встречаешь те же попытки подразделения и классификации. Недостаток места не позволит нам пуститься в обширное обсуждение работы этого автора. Мы уже указывали здесь и там вскользь некоторые из существенных моментов во взглядах этого автора.

С некоторым облегчением обращаешься к знаменательной работе Бирнбаума [13] о психозах дегенерации. Насколько можно установить, автор не пытается подразделить свои дегенеративные состояния на такое количество типов и форм. Согласно ему, существенные характеристики дегенеративных психозов — а именно, чрезвычайная детерминируемость и влияние, которое внешние впечатления оказывают на расстройство, способ генезиса и психологическая эволюция бреда и т.д. — могут быть приписаны существенным признакам дегенеративного характера; то есть, к преувеличенной аутосуггестивности, большой нестабильности существующих состояний и психических картин, дисгармонии между перцептивными и имагинативными способностями и преобладанию живой фантастической окраски над сухим мышлением этих индивидов. Они не образуют болезненные процессы определенной характерной формы, а являются эпизодическими психотическими проявлениями на дегенеративной почве, и многообразные фазы коллективных форм следует рассматривать как повторяющиеся колебания вокруг психического равновесия этих индивидов. Он далее отметил, что симптоматология этих расстройств оставалась ограниченной относительно хорошо систематизированной бредовой тканью, которая, однако, в отличие от паранойи, не сохраняется в течение сколько-нибудь длительного времени, а исчезает по определенным причинам. Они не образуют никакого типичного симптомокомплекса. Бредовые идеи могут принимать любой характер; галлюцинации могут возникать во всех полях сенсориума; сознание может быть или не быть затуманенным, но обычно таково в начале расстройства. Выздоровления, как правило, постепенные, но могут наступить довольно внезапно. Критика может присутствовать или отсутствовать. Течение расстройства, как и его симптоматология, не предлагает ничего определенного, характерного.

Таким образом, мы видим, что отличительная черта дегенеративных психозов Бирнбаума заключается не в способе их появления, не в их симптоматологии, а в механизме их эволюции и, прежде всего, в их полной зависимости от внешних влияний. Они являются типичными психогенными расстройствами, психическая этиология которых сильна не только в возбуждении процессов, но и в моделировании и формировании их. Хотя Бирнбаум замечает тесную связь, которая существует между этими психозами и истерическими психотическими проявлениями, он отделял бы их отчетливо от истерии.

Случай IV. — А. К., цветная женщина, 32 года на момент поступления в Правительственную больницу для душевнобольных 18 июня 1909 года. Отец умер от водянки; один брат погиб в железнодорожной катастрофе; одна сестра страдала пляской святого Вита; другая умерла от туберкулеза. Пациентка родилась в Джеймстауне, штат Виргиния, в детстве была здорова. Не помнит, чтобы болела обычными детскими болезнями; в раннем возрасте перенесла тяжелый приступ брюшного тифа. Посещала школу до четырнадцати лет, закончив три класса. Окончив школу, пошла работать горничной и вскоре пристрастилась к чрезмерному употреблению алкоголя, из-за чего часто ввязывалась в драки и ссоры. В 1895 году, находясь в состоянии опьянения, ударила мужчину ножом в спину и была отправлена в тюрьму Олбани на пять лет и одиннадцать месяцев. Во время пребывания там ее перевели в больницу Маттеаван для душевнобольных преступников, где она пробыла сорок пять дней. После выписки она вернулась домой и жила с матерью, помогая ей со стиркой и глажкой, после чего около двух лет вела жизнь проститутки. В 1901 году была приговорена к тридцати месяцам тюремного заключения в Маундсвилле, штат Виргиния, за кражу. До этого она около месяца содержалась в Правительственной больнице для душевнобольных с приступом белой горячки. После истечения срока заключения в Маундсвилле она вернулась в Вашингтон и вскоре была снова арестована за взлом и грабеж, после чего по двум пунктам обвинения была приговорена к двадцати годам тюремного заключения в Маундсвилле. Находясь там, она постоянно попадала в неприятности; у нее было множество драк с другими цветными женщинами, в нескольких из которых она получила травмы. 12 февраля 1907 года, работая в швейной мастерской, она оказалась втянута в ссору с другой заключенной, которую ударила ножницами в левую сторону шеи. Описывая этот инцидент, она говорит: «Я вогнала их так глубоко, как могла, провернула, открыла, а затем вытащила». Женщина прожила около пяти минут после этого. Ссора, по-видимому, возникла из-за того, что ее противница обозвала ее и обвинила в том, что ей приходится отбывать «пожизненный срок для молодых». Тогда она сказала этой женщине вернуться в Анакостию и забрать ребенка, которого та выбросила с моста Анакостия, после чего последняя сильно разозлилась и напала на нее с ножницами, что закончилось убийством. После этого А. К. поместили в камеру, а на следующий день перевели в карцер, где она оставалась до перевода в эту больницу. Находясь в карцере, она сильно страдала от головных болей и нервозности; она была абсолютно изолирована, никто не приходил в ее камеру, еду она получала через решетку. В таком состоянии она оставалась около трех месяцев. Она говорит, что много молилась в этот период, потому что ей сказали, что ее могут судить за убийство, и в этом случае ее наверняка повесят. Впервые она была принята в это учреждение 8 мая 1907 года на основании медицинской справки, в которой указывалось, что одна сестра умерла от туберкулеза легких, а другая в настоящее время страдает хореей. Пациентка была пристрастна к чрезмерному употреблению алкоголя и кокаина и считается сексуальной извращенкой. С момента поступления в тюрьму она проявляла признаки и симптомы безумия; ее текущие симптомы описываются как неукротимый нрав, приступы сильной нервозности, приступы, напоминающие острую манию, с потерей способности суждения и полным пренебрежением к последствиям любых своих действий. Также были отмечены бред преследования. Ее мать заявила, что пациентка на протяжении всей жизни часто имела вспышки гнева, и брат связывал ее во время этих приступов, чтобы она не причинила вреда членам семьи. Физикальное обследование при первом поступлении было отрицательным. Психически она жаловалась на нервозность и на то, что легко просыпается по ночам; сознание было ясным; она была хорошо ориентирована; галлюцинаций или бреда выявить не удалось. Интеллектуально она казалась выше среднего уровня негров; она читала и писала, писала без ошибок и хорошо владела английским языком. Память была хорошей как на прошлые, так и на недавние события. На протяжении всего пребывания здесь она была ориентирована во времени, месте и собственной личности; за исключением того, что однажды в какой-то небрежной и, по-видимому, безразличной манере заявила, что слышала, как кто-то зовет ее по имени, и, поискав этого человека, никого не нашла, она не проявляла галлюцинаторных расстройств. Никаких бредовых идей в любое время не развивалось. Ее поведение здесь на протяжении всего времени характеризовалось выраженной раздражительностью; она часто угрожала расправиться с лечащим врачом, говоря, что больше не собирается драться голыми руками и не вступит в драку без оружия. Она часто разбивала оконные стекла без видимой причины; часто была очень угрюмой в манере поведения; но временами бывала приятной и любезной и помогала с работой в отделении. Она нападала на нескольких медсестер, когда те пытались ее удержать, чтобы предотвратить разбивание оконных стекол. Когда с ней говорили об этих вспышках гнева, она отрицала всякое знание о них, говоря, что никогда никому не угрожала и ни на кого не нападала. 12 января 1909 года она была выписана как выздоровевшая и возвращена в тюрьму Маундсвилл. 18 июня 1909 года она была снова принята в Правительственную больницу для душевнобольных на основании медицинской справки, в которой говорилось, что она очень раздражительна и имеет манию разбивать окна; что она страдает бредом. Никаких других доказательств безумия представлено не было. При поступлении она была угрюмой и неприятной, с нахмуренным лицом, сидела на стуле, глядя в окно, и была требовательна. Она просила перевести ее в другое отделение, где, как она думала, будет оживленнее; просила различные лекарства и т. д. Когда ей сказали, что ее просьбы не могут быть удовлетворены, она стала очень сердитой и оскорбительной, угрожая тем, что она сделает. Днем поцарапала руку булавкой, что вызвало довольно сильное кровотечение, что потребовало применения мер стеснения. При этом она пришла в сильное возбуждение и пыталась сломать наручники и выбраться из комнаты, громко заявляя, что если ей придется носить наручники, то она лучше вернется в Маундсвилл. Она была не очень общительна по поводу своего возвращения в больницу; сказала одной из медсестер, что «устроила шум», чтобы вернуться, и что Маундсвилл — «чертовски ужасное место». На следующий день она постоянно просила сделать ей инъекции, жаловалась на головную боль и пыталась вызвать рвоту, засовывая палец в пищевод. На вопросы отвечала быстро и разумно, но в угрюмой манере; заявила, что по возвращении в тюрьму ее поместили в камеру, которую раньше занимала женщина, которую она убила, и что это сделало ее нервной и напугало ее. Она не хотела спать на предоставленной кровати, а использовала для сна ящик, предназначенный для стола. Она сказала, что много плакала и молилась, пока, наконец, через три недели ее не перевели в другое отделение. Она сказала, что вела себя хорошо и не доставляла хлопот после того, как ее убрали из первой камеры, и не знает, почему ее перевели сюда. Все ее пребывание здесь в этот раз характеризовалось раздражительностью, импульсивностью и разрушительным отношением к имуществу. Она была в значительной степени придирчива и угрожала жизни некоторых из окружающих. Она была угрюмой, эгоистичной и проявляла выраженную склонность ко лжи. Она была проницательна в своих попытках добиться расположения тех, кто за ней присматривал, и однажды заявила, что беременна, чтобы получить более внимательное отношение. Это, как и многие другие ее утверждения, было ложью. Она была полностью ориентирована; память хорошая; галлюцинаций или бреда выявить не удалось; она была очень эмоционально нестабильна; мышление и суждение были дефектными. Вся ее симптоматология контролировалась и формировалась почти полностью ее непосредственным окружением. Когда ей отказывали в привилегии, она становилась угрюмой, оскорбительной и угрожающей окружающим, уничтожала все, до чего могла дотянуться, и нападала на медсестер, когда представлялась благоприятная возможность. Предоставление привилегии снова помогало поддерживать ее в довольно спокойном настроении. В этот раз она оставалась до 21 июня 1910 года, когда ее снова вернули в тюрьму в Маундсвилле. Из информации, полученной от некоторых должностных лиц этой тюрьмы, следует, что у нее продолжаются старые вспышки гнева, во время которых она становится абсолютно неуправляемой, и единственный способ справиться с ней, по-видимому, — это изолировать ее и оставить в полном одиночестве, пока она не выйдет из своего возбужденного состояния. Между этими приступами она ведет себя довольно хорошо, но такое поведение приходится поощрять предоставлением различных привилегий.

Случай V. — Дж. Дж. М., 24 года, белый мужчина, хорошо сложенный молодой человек, чья семейная история неизвестна из-за его отказа ее предоставить. Родился в Честере, Южная Каролина, в 1885 году. Детство и школьная жизнь прошли без происшествий, насколько известно. Он был способным учеником с обычными интеллектуальными данными. Его трудовая карьера, начавшаяся рано, была, по его словам, нормальной. Однако он признает, что терял несколько рабочих мест из-за вспышек гнева, во время которых дрался с другими сотрудниками. У него было несколько гонорейных инфекций, первая в возрасте пятнадцати лет; заразился люэсом в очень раннем возрасте. Употреблял алкоголь в определенной степени и признает, что неоднократно был в состоянии опьянения. В 1906 году полицейский ударил его дубинкой по голове. Позже в том же году он получил травму головы во время уличных беспорядков. Ни одна из этих травм не сопровождалась какими-либо неблагоприятными симптомами. В 1907 или 1908 году его ударил по голове подвесной насос, когда он ехал на крыше вагона. Некоторое время после этого был без сознания, позже встал и без посторонней помощи дошел до ближайшей станции, где сел на поезд до Цинциннати. Там он десять дней находился в больнице, проходя лечение от этой травмы. Однажды он покинул больницу без надлежащей выписки; никаких плохих последствий от этой травмы не было. Летом 1909 года он был арестован в Вашингтоне вместе с другим парнем за грабеж. Оба были освобождены под залог. Однако пациент покинул юрисдикцию, и когда полиция приехала в соседний город, чтобы арестовать его, он встретил их с заряженным пистолетом. После значительных усилий он был наконец усмирен и арестован. Его сообщник получил короткий срок, а пациент был приговорен к пяти годам в тюрьме Ливенворт. В то время он жил на доходы профессиональной проститутки, на которой, как он утверждает, был женат несколько лет. Из переписки между ним и этой женщиной следует, что он полностью одобряет ее образ жизни. Вскоре после прибытия в тюрьму врач отметил его возбудимый и раздражительный характер, который постепенно усугублялся, в конечном итоге потребовав его перевода в наблюдательное отделение 9 декабря 1910 года, чуть более чем через месяц после заключения. Записи наблюдательного отделения больницы Ливенворт показывают следующее:—

12 декабря 1910 г.:—Пациент говорит, что напуган, и просит лечь в постель; уложен в постель в 4 часа дня.

22 декабря 1910 г.:—В то время как медбрат Миллер измерял дневную температуру у нескольких пациентов за столом дежурного, на него внезапно напал М., который начал бить Миллера по голове и лицу, до крови. Было отмечено, что М. и другой заключенный объединились в избранную группу с целью шуметь, буянить и нарушать правила больницы в целом. Не проходит и дня, чтобы ими не было совершено какое-либо грубое нарушение тюремной дисциплины.

23 декабря 1910 г.:—М. сказал медбрату: «Если моя жена не напишет в ближайшее время, я спрыгну с лестничной площадки и убью себя». Он жаловался, что санитар и медбрат говорят о нем, и что иногда ему хочется подойти и разбить кому-нибудь из них голову, добавив: «Я знаю, что я чертов дурак, раз думаю, что они сговариваются против меня, но ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что схожу с ума; хотел бы я убить себя, перерезать себе горло или что-то в этом роде». Этот пациент определенно стал хуже, легко возбудим, подозрителен, сверхчувствителен, воображает, что люди плетут против него заговоры. Во время разговора жестикулирует обеими руками, мотает головой и дико смотрит глазами. Особым примером его возбудимого темперамента является испуганный дикий взгляд при пробуждении для измерения температуры утром.

24 декабря 1910 г.:—Говорит, что чего-то боится, не знает чего, и хочет лечь в постель. Продолжает принимать таблетки от эпилепсии.

2 января 1911 г.:—Жалуется на боли в голове и ведет себя так, будто напуган. Глаза имеют стеклянный вид, зрачки расширены. Временами на него нападает суицидальная мания, он, по-видимому, использует всю свою силу, чтобы преодолеть ее.

Его дальнейшее пребывание там характеризовалось маниакальными вспышками, во время которых он нападал на окружающих. Он проявлял полное пренебрежение к тюремным правилам, категорически отказывался выполнять приказы, и когда предпринимались попытки их принудительного исполнения, его состояние заметно ухудшалось, а маниакальные приступы становились более частыми. Он часто говорил о том, что чего-то боится, что санитары плетут против него заговоры и преследуют его. Во время одной из депрессий он сделал поверхностный порез на шее куском стекла, что потребовало применения физического стеснения. Однажды два врача, осматривавшие его, в его присутствии говорили о целесообразности операции на его голове. После этого он постоянно говорил о своем страхе быть разрезанным врачами, которых он называл кучкой анархистов, и развитие этого страха оставалось доминирующей чертой его психического расстройства. Однако он продолжал быть сквернословящим, порочным и неуправляемым в своем поведении. Его периодические вспышки ярости были такими же яростными, как и раньше, он рвал постельное белье и личную одежду во время этих приступов гнева, которые продолжали носить более или менее реактивный характер. Отмечено, что у него было несколько приступов судорог, очень напоминающих эпилепсию. Пациент был принят в Правительственную больницу для душевнобольных 7 апреля 1911 года. При поступлении он был очень нервным и тревожным, вздрагивал и пугался, когда к нему кто-то прикасался или приближался, а когда с ним заговаривали, становился эмоционально очень возбужденным. Его тело буквально дрожало от волнения, зрачки были расширены, лицо покраснело, и он едва мог говорить из-за эмоционального расстройства. Он говорил, что пришел из ада, из темницы, где кучка анархистов преследовала его и собиралась разрезать его и прооперировать, что он слышал, как они говорили об этом. Он был неполно ориентирован, несколько сбит с толку и, по всем признакам, не имел полного понимания своего нового окружения. Однако к концу дня он успокоился и хорошо спал ночью. Физически он был слегка истощен. Никаких неврологических нарушений не было отмечено, кроме жалоб на головные боли. Когда на следующее утро врач попытался осмотреть его, он впал в ярость, стал крайне эмоциональным, сквернословил и угрожал, проявлял выраженную тревожность и выражал страх быть разрезанным. Он повторял о преследовании его чиновниками в тюрьме, что ему все равно, что с ним будет, попадет ли он в ад или в рай и т. д. Он говорил о самоубийстве, прежде чем согласится на операцию. Он отказывался есть, говоря, что еда не пригодна для еды, и что он воздержится от приема пищи, пока ему не дадут лучшую еду. Визит жены помог его успокоить. Когда ему дали больничную ночную рубашку, он выбросил ее, сказав, что не может спать в грубой одежде, и ее пришлось заменить шелковой, которую принесла жена. В течение двух недель после этого ему разрешили свободно гулять по двору, где он был спокоен и хорошо себя вел, за исключением случаев, когда с ним говорил врач. Временами он с молниеносной внезапностью переходил в маниакальное состояние, и его параноидальные идеи выходили на первый план, среди которых страх перед операцией всегда был преобладающим. В то время он еще не полностью перенес свои параноидальные идеи на чиновников здесь. Его помраченное сознание полностью прояснилось. Он ежедневно читал газеты, принимал активное участие в жизни своего непосредственного окружения и, за исключением периодических вспышек ярости при разговоре с врачом, не проявлял внешних поведенческих расстройств. Он регулярно принимал пищу после того, как для него была назначена специальная диета. После пребывания около месяца внимание чиновников было обращено на тот факт, что пациент планирует побег, обезвредив санитаров, в чем его жена, которая в то время была обитательницей притона, должна была помочь ему, предоставив пистолет. Было решено принять особые меры предосторожности в отношении этого человека, и, следовательно, его свобода передвижения по двору была ограничена, и он был заперт в своей комнате. За этим последовало немедленное заметное обострение его психотических проявлений. Он стал очень неуправляемым, оскорбительным и угрожающим. Его вспышки ярости приобрели характер возбужденного эпилептика. Они отличались, однако, от этого тем, что сопровождались ясным сознанием и не были эндогенными по своему возникновению, а являлись отчетливыми реактивными проявлениями на определенные ситуации. Каждый отказ в просьбе сопровождался одной из таких вспышек, во время которых он сквернословил, оскорблял, разрушал и проявлял насилие, угрожая убить чиновников, которые имели какое-либо отношение к его охране, и развивал нечетко выраженную общую параноидальную тенденцию по отношению к ним. Его просто преследовала кучка нехристианских анархистов, которые управляли этим местом; что они скорее увидят его в аду, чем заставят вести себя прилично; что он здесь не для того, чтобы угождать кому-либо, кроме себя, и не признает никакого превосходства, кроме Иисуса Христа и т. д. Напротив, удовлетворение просьбы помогало привести его к полному спокойствию, когда он говорил рационально и связно и был свободен от психотических проявлений. Предоставление привилегии видеть жену помогло заставить его согласиться на тщательное обследование, которое нельзя было провести раньше. Объективное обследование не выявило дефекта интеллекта. Его мышление и суждение были не нарушены, память хорошая, и, помимо его параноидальных идей, которые заключались в его убеждении, что чиновники преследуют его и что они пытаются прооперировать его голову, никаких психотических проявлений определить не удалось. Галлюцинации не проявлялись ни в какое время, и у него не было инсайта. Недавно он попросил врача ввести ему дозу 606, за что был очень благодарен. В последнее время он также вступил в активную переписку с некоторыми адвокатами в городе с целью добиться чего-то для своего дела. 15 июля 1911 года он предстал перед конференцией медицинских сотрудников больницы с целью определения того, является ли его состояние достаточным основанием для перевода обратно в тюрьму. Хотя в течение нескольких недель до этого он был спокоен и нормален, при входе в кабинет для осмотра он сразу стал крайне эмоциональным, оскорбительным и угрожающим, и все, кто видел его в то время, были впечатлены большой аффективной лабильностью, которой обладал пациент. В течение дня или около того после этого опыта он продолжал быть очень эмоциональным, раздражительным и шумным. Позже его привилегии были снова возвращены ему, и он вернулся в спокойное состояние ума, которое сохранялось до момента его перевода в тюрьму 10 августа 1911 года. Он сказал надзирателю, который сопровождал его до вокзала, что намерен вести себя хорошо, когда вернется в тюрьму, чтобы воспользоваться преимуществом своего права на сокращение срока за хорошее поведение и тем самым сократить свой срок. По возвращении в тюрьму он был немедленно помещен под наблюдение из-за своего странного поведения.

Записи этого учреждения показывают следующее:—

16 августа:—Стал очень сквернословить в течение дня и вечера, заявляя, что тюремные власти задерживают его почту от жены, и был очень сквернословящим и мстительным, говоря о чиновниках.

17 августа:—Проклинал заключенных комнаты для условно-досрочно освобожденных I, когда они возвращались с прогулки, заявляя, что они кучка проклятых сукиных детей и что они задерживают его почту.

18 августа:—Кричал и проклинал через свое окно в течение вечера. Встал с постели в 2 часа ночи и начал ругаться и драться с воображаемым врагом, продолжая это в течение двух часов.

19 августа:—Продолжает использовать самую нецензурную лексику, какую только может, в адрес заключенных или любого, кого ему случается увидеть.

20 августа:—Был очень возбужден и раздражителен в течение дня и вечера. Пытался бросить еду в лицо охраннику, проклиная чиновников за то, что они не подпускают к нему жену; утверждает, что слышит, как она зовет его снаружи камеры по ночам.

21 августа:—Проклинал охранника за то, что тот не разрешил ему выйти из изоляции; пел и свистел в течение вечера.

22 августа:—Очень сквернословящий и мстительный в своих обвинениях в адрес тюремных чиновников.

23 августа:—Обозвал охранника «черноруким» и сказал, что охранник подкупает тюремных чиновников, чтобы держать его в изоляции, но что он не даст охраннику ни чертова цента.

29 августа:—Действия и язык продолжаются в том же духе, за исключением того, что они постепенно ухудшаются; проклинает чиновников, заключенных и т. д.; утверждает, что они не подпускают к нему жену и что его почта задерживается; боится быть убитым и говорит, что его держат здесь, пока его жена голодает; постоянно использует громкую и нецензурную лексику.

30 августа:—Заключенный свистел и пел в течение вечера, перемежая это очень грязными выражениями.

31 августа:—Стал очень агрессивным сегодня, проклиная чиновников, утверждая, что его держат вдали от жены и ребенка, которые голодают. Продолжал кричать, петь и проклинать с перерывами весь день и до глубокой ночи.

7 сентября:—Продолжает иметь периоды агрессии почти ежедневно; имеет галлюцинации, что его преследует какой-то воображаемый враг, которого он видит сидящим на своей кровати, когда просыпается ночью — рыжий парень по имени Смит. Говорит, что слышит, как его жена и ребенок плачут снаружи его камеры, и неоднократно просит разрешить ему пойти домой к ним. Говорит, что его жена и дети голодают, и что тюремные чиновники пытаются уморить его голодом. Жалуется на боли в голове, и что глаза болят, и что он слепнет. В последнее время склонен к разрушительству, разбивает электрические лампочки, ломает табурет, бросает журналы в окно и решетки камеры.

14 сентября 1911 г.:—Говорит, что знает, что рыжий Смит пытается украсть его жену, и что он преследует его по всей стране; что он собирался убить его в Джексонвилле, Флорида, но тот выпрыгнул из окна. Его приступы агрессии становятся все более тяжелыми и выраженными, и он требует постоянного наблюдения, чтобы предотвратить причинение им себе телесных повреждений. Также было отмечено, что у него случаются редкие легкие приступы petit mal.

По пути в Вашингтон из тюрьмы в Ливенворте, во время его второго перевода в это учреждение, пациент был прикован наручниками к другому заключенному, который, как предполагалось, страдал туберкулезом легких. М. продолжал умолять охранников отделить его от этого заключенного, и эта просьба была наконец удовлетворена. Проезжая через штат Айова, он выпрыгнул в окно движущегося поезда. В то время он был в наручниках. Пройдя около тридцати миль, он был пойман. Он снял наручники вскоре после своего побега из поезда.

27 сентября:—При поступлении пациент хромал и жаловался на сильную боль в обоих коленях. Колени были опухшими, ушибленными и обесцвеченными, при прикосновении отмечалась выраженная болезненность. Пациент вошел в отделение тихо, узнал окружающих и отвечал на вопросы рационально. Сказал, что, помимо ушибов коленей, у него сильно болит левое плечо. После того как его уложили в постель, экзаменатор спросил его, почему его сюда прислали, на что он ответил: «Чтобы убить, я полагаю». Дальнейшие вопросы не смогли вызвать никаких ответов, и интервью пришлось прекратить.

28 сентября:—Пациент ответил на следующие вопросы санитара в отделении:—

В. «Как вас зовут (полное христианское имя и фамилия)?»

О. «Дж. Дж. М.»

В. «Сколько вам лет?»

О. «25».

В. «Когда вы родились?»

О. «1885».

В. «Какова ваша профессия?»

О. «Железнодорожник».

В. «Где вы родились?»

О. «Чарльстон, Южная Каролина».

В. «Какой сегодня день?»

О. «Не знаю».

В. «Какой месяц, число и год?»

О. «Август, 1911. Не знаю число месяца».

В. «Который час?»

О. «Не знаю».

В. «Откуда вы приехали?»

О. «Ливенворт».

В. «Кто вас сюда привез?»

О. «Кучка головорезов, сукины дети — пытались уморить меня голодом всю дорогу».

В. «Как долго вы ехали?»

О. «Не знаю».

В. «Когда вы приехали?»

О. «Не знаю, сколько было времени».

В. «Как называется это место?»

О. «Не знаю».

В. «Где это?»

О. «На острове, я полагаю, какая-то чертовщина через реку».

В. «Что это за место?»

О. «Сумасшедший дом».

В. «Кто эти люди вокруг вас?»

О. «Здесь, чтобы убить меня».

В. «С ними что-то не так?»

О. «Ничего, кроме черноруких анархистов».

В. «Кто я?»

О. «Дж. С.» (правильно)

В. «Почему, как вы думаете, я задаю вам все эти вопросы?»

О. «Не знаю».

В. «Почему вас сюда прислали?»

О. «Чтобы сбросить, я полагаю».

В. «Как вы себя чувствуете?»

О. «Довольно плохо сегодня утром, голова болит».

В. «Вы грустный или счастливый?»

О. «Ни то, ни другое».

В. «Вы о чем-то беспокоитесь?»

О. «Ну, конечно, беспокоюсь».

В. «Случалось ли с вами что-нибудь странное, о чем вы не можете дать себе отчет?»

О. «Нет».

В. «Вы слышите голоса, разговаривающие с вами?»

О. «Да, слышу, как вы разговариваете со мной сейчас».

В. «Вы видите какие-нибудь странные вещи?»

О. «Нет».

В. «У вас когда-нибудь бывают припадки или судороги?»

О. «Нет».

В. «Вы когда-нибудь пытались совершить самоубийство?»

О. «Нет».

В. «Есть ли кто-нибудь, кто пытается причинить вам вред каким-либо образом?»

О. «Да, эти чернорукие анархисты».

В. «Сколько денег вы стоите?»

О. «Ничего».

Вышеупомянутые два случая являются репрезентативными для группы, которая, несомненно, составляет самую сложную часть проблемы заботы о душевнобольных преступниках. Здесь мы имеем пару индивидов, чьи все психотические проявления, если их можно таковыми считать, состоят из самого дикого и порочного бунта против тюремного заключения. Это индивиды, которых невозможно удержать в рамках какого-либо предписанного образа жизни, и когда на этом настаивают, они реагируют на это безумным образом.

Бонхёффер справедливо назвал их «дикими людьми», ибо они действительно дики, когда находятся в одном из своих припадков. Возникает вопрос: «В чем причина этого бунта против дисциплины?» Его, безусловно, нельзя полностью приписать окружающей среде, ибо эти индивиды ведут себя подобным образом, даже когда их переводят в гораздо более мягкий режим больницы. Мы должны искать объяснение поведения этих индивидов в самом индивиде, в его устройстве.

Глядя на историю жизни двух вышеупомянутых пациентов, мы обнаруживаем, что они оба принадлежат к самому развращенному классу общества. Один — профессиональная проститутка; другой живет на доходы проститутки. Их отношения с людьми всегда характеризовались своего рода порочной мстительностью. Их эмоционально напряженная натура приводила их в серьезный конфликт с окружающими во многих случаях и раньше. Будучи наконец схваченными законом и вынужденными подчиниться определенному хорошо отрегулированному образу существования, их врожденные характеристики проявляются самым решительным образом, и они реагируют на ситуацию подобно пойманному тигру, не останавливаясь ни перед чем, чтобы добиться своего. Одна совершает убийство во время одной из своих вспышек страсти; другой рискует жизнью, чтобы достичь своей цели, выпрыгивая из движущегося поезда в наручниках. Их жизнь кажется одной длинной серией импульсов, поощряемых и поддерживаемых крайней лабильностью их эмоций. Интеллектуально они не показывают дефектов. Они остры и внимательны к каждой возможности, которая им представляется, и очень проницательны в совершении своих преступных действий. Оказавшись под режимом, который требует от них определенного подчинения правилам, предписаниям, они начинают неверно истолковывать обычные события в своем окружении своего рода бредовым образом: их преследует надзиратель, потому что последний настаивает на том, чтобы они вели себя прилично; охранники — кучка анархистов, чье единственное занятие, кажется, преследовать и подавлять их. Это не по какой-либо другой причине, кроме как потому, что их заставляют работать и вести себя прилично. Дж. Дж. М. говорит мне, что он не будет вести себя прилично, что он здесь не для того, чтобы угождать кому-либо, кроме себя, и не признает никакой власти, кроме власти Христа. Другая говорит, что она устроила такой шум в тюрьме, что им пришлось отправить ее обратно в больницу. Отличительной чертой их психотических проявлений является то, что они провоцируются по существу определенными ситуациями. Это не просто дикая, неправильно направленная, бессмысленная серия безумных действий, каких можно было бы ожидать от слабоумного человека, а отчетливые реакции на ситуации. Откажите им в просьбе, и они сразу становятся дикими, оскорбительными и порочными, разбивая все, до чего могут дотянуться; напротив, когда им удовлетворяют некоторые из их необоснованных просьб, это сразу же помогает успокоить их, по крайней мере, на время. Их поведение, однако, очень вредно для тюремного режима, так как дисциплину невозможно поддерживать с такими беспокойными элементами. Их интерпретации дисциплины рассматриваются как бред преследования, их вспышки гнева как типичные маниакальные вспышки, и, следовательно, их отправляют в сумасшедший дом. Теперь возникает вопрос, выполняем ли мы свой долг перед обществом, объявляя этих индивидов безответственными за свои действия. Другими словами, должны ли эти индивиды с выраженными и неисправимыми криминальными наклонностями, так сказать, получить лицензию на игнорирование закона в целом, предоставив им защиту сумасшедшего дома? Конечно, с широкой, гуманной точки зрения, мы должны осознавать и понимать, что с этими индивидами что-то явно не так, что их умственные способности являются существенными факторами, которые определяют их поведение. С другой стороны, мы не должны забывать, что эти индивиды полностью осознают, что, как только они были отправлены в сумасшедший дом, они защищены от наказания по закону на все будущее время, и они всегда готовы использовать это знание, как показал мой опыт с довольно большим количеством рецидивистов, которые почему-то никогда не попадают в сумасшедший дом, пока не оказываются в руках закона. Объем этой статьи не позволит мне вдаваться в обширную дискуссию о лечении этих случаев. Я скажу, однако, следующее: что мы очень далеки от удовлетворительного решения вопроса о заботе об этом конкретном классе душевнобольных преступников. Поскольку эта статья не является прежде всего дискуссией о дегенеративных психозах, я воздержусь от сообщения о дальнейших случаях. Я считаю, что показал на предыдущих двух случаях, что психические расстройства дегенеративных индивидов по существу имеют психогенное происхождение.