«Исследования жизни по еврейским притчам»

ЖИЗНЬ В ЕВРЕЙСКИХ ПРИТЧАХ

ЖИЗНЬ В ЕВРЕЙСКИХ ПРИТЧАХ

BY

W. A. L. ELMSLIE, M.A.,

Fellow of Christ’s College, Cambridge

LONDON

JAMES CLARKE & CO., 13 & 14 FLEET STREET, E.C.

МОЕЙ ЖЕНЕ «Быть может, и это когда-нибудь вспомнится с отрадой»

ПРЕДИСЛОВИЕ

Один плодовитый писатель как-то сказал мне, что жалеет о каждом написанном им предисловии. Питая глубочайшее уважение к его таланту, я вынужден принять этот урок близко к сердцу, что (особенно в книге о притчах) звучит как «меньше скажешь — скорее исправишь». Но что бы автор ни предпочел оставить недосказанным, от него ожидают, что в предисловии он раскроет свой секрет, изложив свои намерения настолько деликатно, насколько это возможно, но при этом ясно. Выполнив этот долг, он волен выразить благодарность и на этом закончить.

Большая часть этого тома (главы V–XII) посвящена изучению учения о «Премудрости» среди евреев в Палестине в эллинистический период, насколько эта тема представлена в двух великих собраниях еврейских изречений: Книге Притчей и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Было бы преувеличением утверждать, что в этих главах книга открывает новые горизонты, ибо важность эллинистического периода признана исследователями истории, существует множество комментариев к Книге Притчей, да и Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, не была обделена вниманием толкователей. Однако историк посвящает себя изложению событий, а комментатор занят мыслями отдельных притч или текстологическими трудностями, которые они представляют, а не их точным историческим контекстом. Здесь была предпринята попытка тесно связать притчи с историей, и есть надежда, что благодаря этому притчи не только приобретают новый интерес, но и вырисовывается картина людей, которые создавали и использовали их для укрепления нравственности и веры. Даже для профессиональных исследователей еврейской истории авторы притч о «Премудрости» зачастую остаются далекими и призрачными фигурами; но мы не можем позволить себе пренебрегать ни одним из авторов Библии, и я осмелюсь полагать, что метод, использованный в этом томе, позволяет оценить мировоззрение этих людей, осознать их трудности и, если не полностью сочувствовать их взглядам, то хотя бы почувствовать, что они были глубоко человечны. Успешен ли этот краткий очерк в достижении своей цели или нет, несомненно одно: предмет заслуживает большего внимания, чем он получал до сих пор.

Помимо многочисленных максим в Книге Притчей и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, в исторических и пророческих книгах Ветхого Завета встречаются интересные народные пословицы. Им будет посвящена часть главы IV. Также, особенно во второй половине книги, будут приводиться ссылки на пословичные изречения из раввинистической литературы евреев. Заголовки глав с XIII по XX достаточно полно отражают характер их содержания и не требуют здесь дополнительных комментариев.

При переводе притч за основу был взят «Пересмотренный перевод» (Revised Version), однако я позволил себе внести изменения, которые казались желательными по текстологическим или литературным соображениям. Большинство внесенных таким образом изменений будут легко понятны тем, кто знаком с оригинальными текстами или пожелает обратиться к современным комментариям, таким как комментарий профессора Тоя к Книге Притчей (International Critical Commentary) и доктора Остерли к Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Cambridge Bible Series).

Любой труд, подобный этому, затрагивающий широкий круг тем, неизбежно накладывает множество обязательств. Я рад возможности выразить свою признательность авторам, чьи труды упоминаются на следующих страницах, и в особенности хочу отметить свой долг перед просветительским трудом преподобного Э. Л. Бевана об эллинистическом периоде, перед упомянутыми выше работами профессора Тоя и доктора Остерли, а также перед кратким исследованием и анализом Книги Притчей профессора К. Ф. Кента в его книге «Мудрецы Древнего Израиля».

У. А. Л. Э.

Колледж Христа, Кембридж.

CONTENTS

CHAPTER PAGE ITHE CHARACTERISTICS OF PROVERBS13 IITHE PROVERBS OF THE JEWS28 IIIFORGOTTEN YEARS43 IVTHE DAY OF SMALL THINGS60 VIRON SHARPENETH IRON75 VIA SOWER WENT FORTH TO SOW100 VIIMEN AND MANNERS108 VIIITHE IDEAL136 IXTHE EXALTATION OF WISDOM166 XTHE HILL “DIFFICULTY”178 XIHARVEST194 XIIVALUES214 XIIINATURE IN THE PROVERBS229 XIVHUMOUR IN THE PROVERBS237 XVFROM WISDOM’S TREASURY245 XVITHE BODY POLITIC248 XVIIA CHAPTER OF GOOD ADVICE261 XVIIICONDUCT265 XIXFAITH273 XXTHE GIFT OF GOD280

ГЛАВА I Характеристики притч

Большинство авторов, писавших о притчах, считали необходимым дать определение своему предмету, но задача эта сложна, и фраза, которая заставила бы замолчать критиков, еще не создана. Эпиграмма лорда Рассела, описывающая пословицу как «мудрость многих и остроумие одного», так же хороша, как и любая другая, но она оставляет так много недосказанного, что как определение она, безусловно, неадекватна. С другой стороны, это верное замечание, и факты, которые оно подчеркивает, можно с полным основанием взять за отправную точку для этого исследования.

Ни одно изречение не становится пословицей, пока оно не получит признание множества людей; мудрость одного — это не пословица, а мудрость многих. Бесчисленные прекрасные выражения, вполне подходящие для того, чтобы стать пословицами, погибли в момент произнесения или лежат забытыми в наших книгах. Завоевать широкое признание, а затем идти в ногу с ревнивыми годами и оставаться живым словом на устах народа — это достижение, которое покорилось немногим человеческим мыслям; из тысяч, оставшихся без внимания, лишь одна, благодаря какому-то счастливому качеству или, возможно, причуде судьбы, подхватывается из уст в уста, одобряется, повторяется и передается дальше. Каждая принятая пословица, следовательно, выдержала суровое испытание, тем более строгое, что суждение не всегда выносится по существу дела. Народное признание в лучшем случае капризно, и часто достойное изречение выходит из употребления, а худшее становится знаменитым. Но в одном мы можем быть уверены: всеобщее признание никогда не завоевывается тем, что не выражает убеждения, не взывает к совести или не затрагивает чувства обычных людей. Какими бы ни были недостатки той или иной пословицы, она обязательно обладает каким-то качеством, представляющим человеческий интерес.

Во-вторых, в целом верно, что, хотя пословицы имеют суверенное право высказывать банальности, не существует такой вещи, как скучная пословица. Как бы ни была прозаична ее доктрина, где-то в ее выражении проявится «остроумие одного» — вспышка проницательности или воображения, нотка пафоса или силы. Конечно, многие изречения из-за возраста и смены моды потеряли для нас свою прелесть, но — и это важный момент — даже они не являются неизбежно скучными. Все они когда-то были пикантными. Если бы мы могли вернуть отношение людей, которые сделали эту фразу пословичной, ее интерес снова ощущался бы. Но хотя таким образом кажется, что пословицы по сути своей человечны и обычно остроумны, их изучение сопряжено с определенными трудностями. Поэтому разумно с самого начала признать препятствия, которые будут подстерегать нас на пути; предупрежден — значит вооружен.

Многие пословицы завоевали популярность не благодаря тому, что они говорят, а благодаря тому, как они это говорят; секрет их успеха заключался в некоторой доле оригинальности или юмора в их составе. Оригинальность, однако, — нежное растение, и ничто не увядает быстрее, чем юмор. Графичная или неожиданная метафора будет радовать воображение некоторое время, но как быстро и неумолимо «близость порождает презрение» — фраза, которая сама по себе является примером этого. Поэтому всякий раз, когда при изучении еврейских притч мы сталкиваемся со знаменитыми и знакомыми словами, мы должны стараться позволить изречению на мгновение обновить свою молодость, сознательно обостряя наше сочувствие и внимание, считая несомненным, что слова, которые на протяжении стольких веков не переставали трогать сердца и умы людей, заслуживают от нас большего, чем мимолетный взгляд узнавания.

Многие пословицы говорят правду, но правдивое слово можно произносить слишком часто. Каждый проповедник в христианском мире знает, как мало из-за частого повторения слова «Надежда» и «Любовь» могут донести до его слушателей, хотя большинство людей осознают, что реальности Надежды и Любви у них не может быть слишком много. Так же обстоит дело и с истинами, выраженными в пословицах. Например, многим превосходным людям не хватало лишь расторопности, чтобы добиться успеха, и нам нужно быть предупрежденными этим; но когда факт представлен нам словами «Промедление — вор времени», какая школьная скука поднимается в нашей возмущенной душе! Мы не будем учиться на примере столь заезженного учителя. Каждая попытка указать на гений пословиц сопровождается этим недостатком словесной привычности; и, конечно, именно самые лучшие изречения страдают больше всего. Но именно здесь трагедия великой европейской войны оказывает нежеланную помощь. Интенсивность человеческого опыта поднялась до степени, не известной веками; и, как недавно выразился один автор в «Spectator», «Во все времена бедствий мертвые прописные истины оживают. Они противостоят разуму на каждом шагу. Мы поражены яркостью наших мыслей и сбиты с толку банальностью их выражения. Мы воображали, что только дураки помогают себе заплесневелой мудростью прописей, но теперь кажется, что даже дурак может говорить по существу. Нет ничего более нового, чем беда, нет ничего более избитого, чем ее выражение. „На войне и в любви все средства хороши“... Как ярко эта ложь была запечатлена в нас нашими врагами. И все же как скучно и неоспоримо это казалось еще совсем недавно. Даже те из нас, кто меньше всего лично вовлечен в войну, становятся ужасно нетерпеливыми из-за ее медленного движения. Почти каждый человек, покупающий вечернюю газету, думает о „наблюдаемом горшке“. Сколько людей в последнее время познали сердечную тоску от „отложенной надежды“? „Умирать так же естественно, как и жить“: это достаточно скучное выражение факта, когда смерть далеко, но когда она близка, оно режет, как обоюдоострый меч». Жизнь для нынешнего поколения поистине преобразилась; она стала одновременно более ужасной и более вдохновляющей, более острой в своих печалях, более захватывающей в своих достижениях и радостях: все стало новым. Когда-то мы могли легкомысленно сказать: «Сердце знает свою горечь», используя эту фразу, чтобы указать на пустяковую неприятность, но не теперь; и, возможно, никогда больше в нашей жизни. Слава Богу, не только печальные изречения поднимаются в нашем сердце с новым смыслом, но и те, что говорят о мужестве и силе, о верности и вере.

Существует третья опасность, против которой нам необходимо быть начеку. Пословицы нельзя усваивать в больших количествах. Подобно картинам в галерее, они требуют индивидуального внимания и должного периода для размышления. Многие главы в Книге Притчей неприятны для чтения не потому, что они скучны, а потому, что они состоят из независимых максим, не связанных никакой логической последовательностью или даже родственным смыслом. Читать подряд серию этих самодостаточных единиц — значит подвергать разум невыносимому напряжению. Воображение становится утомленным, память ошеломленной маршем слишком быстро сменяющихся образов. Разрозненные мысли стирают друг друга, оставляя после себя лишь размытую путаницу. Это покажется тем более неизбежным, чем яснее мы поймем, что такое пословица. Ибо подумайте: не одна и не две, а бесчисленные наблюдения за людьми и вещами пошли на создание одной пословицы; это вывод, к которому вели тысячи предпосылок; это сжатый опыт. И далее, пословица обычно дает не просто голый вывод из опыта, а вывод, сделанный запоминающимся благодаря некоторому оттенку фантазии в формулировке. Отсюда смысл пословицы не всегда очевиден, чтобы он казался острее при осознании. Некоторое любопытное сравнение, некоторая приятная иллюстрация выдвигаются, чтобы захватить и удержать внимание до тех пор, пока из возникшего хода мыслей не выпрыгнет на нас истина или не предстанет перед нами факт жизни, возможно, знакомый, но теперь наделенный новой значимостью. Пословица — это, так сказать, не отдельное предложение из книги человеческой жизни, а скорее эпитома страницы или главы; или, если хотите, назовите это кратким изложением, то драмы жизни, то эпической или лирической поэмы, то морального трактата. С литературной точки зрения пословицы — это богатая, чрезмерно богатая пища. Они приедаются. В Книге Притчей есть замечание, которое ловко подмечает этот момент:

Hast thou found honey?

Eat so much as is convenient for thee (Pr. 2516).

Отсюда следует, что частое цитирование пословиц будет утомлять читателя, однако этой опасности невозможно полностью избежать в данном томе. Кое-что, однако, можно сделать, ограничив рамки нашего предмета, и на следующих страницах не будет предпринято попытки представить какой-либо систематический обзор всей огромной области еврейских пословиц: древних, средневековых и современных. Внимание будет уделено главным образом двум дохристианским собраниям — Книге Притчей и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова — и даже в этом случае многие хорошие изречения в этих книгах останутся без внимания. Более того, пословицы не совсем хаотичны, несмотря на всю их естественную независимость. Они подобны лесу, через который ведут многие тропы; следуя то одной, то другой теме, можно проникнуть в различных направлениях, как подсказывает склонность. Но даже в этом случае опасность утомить читателя чрезмерным количеством пословиц будет лишь уменьшена, а не устранена; поэтому снова — это слово высокой мудрости — Нашел ты мед? Ешь, сколько тебе нужно.

Довольно о трудностях и опасностях! Горе тому, кто «хлебает горе длинной ложкой»! Однако более счастливая задача остается перед нами, прежде чем мы отправимся в наш путь: нам еще предстоит подсчитать наши благословения. Каковы достоинства пословиц? Какие интересы мы можем надеяться найти в нашем предмете?

Пословица делает для человеческой жизни то же, что наука делает для мира Природы: она пробуждает незрячий глаз и невнимательное ухо к чуду того, что кажется обычным. Что касается Природы, большинство из нас, кто не является учеными, все еще прискорбно слепы к ее совершенствам, но популярные учебники настолько преуспели, что мы со стыдом признаем свое невежество, а некоторые даже достаточно раскаялись, чтобы пожелать стать мудрее. Мы, по крайней мере, осознаем, что в мире нет ничего, что не было бы удивительным. Мы привыкли проходить мимо паутины в наших садах, не задумываясь, но теперь — разве не шепчет нам Фабр о «лучах, равноудаленных и образующих прекрасно правильный круг», о «многоугольных линиях, проведенных по кривой, как понимает это геометрия». «Кто из нас, — говорит он, уязвляя наше человеческое тщеславие, — взялся бы с ходу, без предварительных экспериментов и без измерительных инструментов, разделить круг на заданное количество секторов равной ширины. Паук, хотя и обремененный кошелем и шатаясь на нитях, колеблемых ветром, совершает это тонкое деление, не останавливаясь, чтобы подумать». Астроном не хранит свои секреты, как ревнивый астролог древности; так что в наши дни многие люди, не обладающие ни высшей математикой, ни телескопом, знают больше, чем могут показать им их глаза о чудесах звезд и тайне космоса. Профессор Дж. А. Томсон пишет о «Чуде жизни», и вот! даже тот, кто не имеет навыков в биологии, может узнать, что бесплодный морской берег — это кишащий мир, более странный, чем сказочная страна. Наука не делает Природу чудесной; она приподнимает завесу невежества с нашего разума. Пословицы выполняют ту же услугу для жизни человека. Беря обычные инциденты опыта, они указывают на их смысл. Воспринимая принципы в повторяющихся фактах жизни, они обнаруживают и провозглашают, что обыденное — это нечто большее, чем просто обычное. Это задача более великая и более трудная, чем может показаться на первый взгляд: как было хорошо сказано: «Нет литературной функции выше, чем та, что придает смысл обыденному и спасает истину от неясности очевидности». Большинство людей медленны, отчаянно медленны в осознании значения опыта, с которым они сталкиваются ежедневно; и все же от железной дисциплины этих вещей никто из нас не может уйти. Они — наш пожизненный учитель, и горе тому человеку, который у этого сурового учителя ничему не научился или научился неверно. И недостаточно того, чтобы факты были представлены нам. Как правило, истину нужно донести до сознания. Не просите нас заметить, что мыслительные способности человека серьезно и иногда катастрофически нарушаются импульсами привязанности; но скажите нам «Любовь слепа», и — возможно — мы не забудем.

Пословицы в высшей степени человечны. Позвольте этому моменту иметь любопытное вступление. В некоторых древних колледжах существует обычай в одно воскресенье каждого года проводить в часовне службу поминовения, когда имена всех благотворителей колледжа зачитываются вслух. Немногие церемонии могут передать более впечатляюще непрерывность поколений, фактическое единство между призрачным прошлым и ярким настоящим, которое кажется нам единственным реальным миром. Список может начинаться далеко в XIV или XV веках, начинаясь с имен Основателя и нескольких средневековых благотворителей (некоторые из них — знаменитые люди), но неуклонно и быстро годы движутся вперед, пока читается список, и мы осознаем, что в другой момент то, что называется прошлым, сольется с настоящим. Каким-то образом происходит магическое изменение; прошлое закончено, и запись говорит теперь о «вещах, частью которых были и мы», заканчиваясь, возможно, именем того, кого мы называли «другом», кто сидел рядом с нами в часовне — был ли это только год назад сегодня? В этих случаях урок обычно берется из главы Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, известной как «Похвала знаменитым мужам»: «Восхвалим же славных мужей и отцов наших, в роде нашем бывших. Господь явил в них великую славу Свою, величие Свое от века. Они владычествовали в царствах своих и были мужами, прославленными силою, дававшими советы по разумению своему; они возвещали пророчества; они были вождями народа в советах и в разумении, книжниками народа — мудры были слова их в наставлении; они изыскивали музыкальные напевы и излагали стихи в письменах; богатые люди, наделенные способностями, жившие мирно в своих жилищах: все они были прославлены в родах своих и составляли славу дней своих. Есть из них такие, которые оставили по себе имя, чтобы возвещали хвалу их. А иные остались без памяти; они погибли, как будто их не было, и стали как будто не рождались». Что! даже те, кто были знаменитыми мужами?... погибли, как будто их не было, и стали как будто не рождались. Вердикт слишком суров. Допуская, что им не хватило гениальности, разве не жили они благородно, не говорили мудро, не создавали много прекрасных вещей, не совершали великодушных поступков, отдавая от себя лучшее, что могли дать? Но... как будто их не было. Неужели они заслуживали какой-то более доброй участи, чем эта? А как насчет множества безвестных? Если знаменитые — ничто, то остальные люди — меньше, чем ничто и суета, и, умирая, они, конечно, не могут оставить после себя никакого следа, ни слова, чтобы рассказать историю о том, как когда-то они трудились, любили, надеялись, терпели. Все их изысканные человеческие стремления, все их приятные мысли должны быть навсегда потеряны? Нет! ибо пословицы — это памятник обычным людям; сами их акценты; запись их сокровенных мыслей и суждений, их шуток и печалей, их стремлений, их философии. И это даже из далеких веков! Есть пословицы, старые, как «Илиада». Люди гения не имеют монополии на бессмертные слова. Возможно, вначале нужен был один человек с острым умом, чтобы придумать удачную фразу или острое изречение, но прежде чем оно стало пословицей, бесчисленные обычные люди должны были дать ему свое одобрение. Мы знаем, что каждая популярная пословица казалась хорошей множеству людей. По сути, следовательно, она стала их высказыванием и наполнена их личностью. И, конечно, пословицы — это не только памятник неизвестным мертвым; они в равной степени являются языком неизвестных и необразованных живых. Самые скромные люди испытывают глубокие эмоции, которые, однако, они не могут сформулировать для себя. Пословицы, повторим, приходят на помощь неграмотным, предоставляя слова, соответствующие их мыслям, развязывая язык немым. Какие именно эффекты эта простая сокровищница речи имела в истории, кто может подсчитать, но то, что они были немалыми, ловко намекают эти слова гнева и досады, которые Шекспир заставляет Кориолана произнести:

“Hang ’em,

They said they were an hungry, sighed forth proverbs;

That hunger broke stone walls, that dogs must eat,

That meat was made for mouths, that the gods sent not

Corn for the rich men only; with these shreds

They vented their complainings.”

Бедные несчастные! с их «пища была создана для ртов». Несомненно, им следовало подготовить для благороднейшего Кориолана трактат, излагающий их нелепую экономику, и смиренно молить, чтобы в должное время их петиция была представлена Сенату. Но — «собаки должны есть». Фу! «Ни один джентльмен», — говорил лорд Честерфилд, — «никогда не использует пословицу». Возможно, и так, в век фальшивой светскости. Но люди гения во многих веках обращали внимание на их богатый гуманизм и их ценность как реальной, хотя и неразвитой, науки о жизни. Аристотель, Бэкон, Шекспир, Монтень, Сервантес, Хэзлитт, Гёте считали уместным использовать их. Несмотря на моего лорда Честерфилда, давайте продолжим тему.

В-третьих, пословицы подобны зеркалу, в котором можно разглядеть факты и идеалы общества. Это настолько очевидная истина, что ее важность может быть недооценена, пока не осознаешь, насколько ясным и детальным является это отражение. Пословицы предпочитают конкретное абстрактному. Они содержат много аллюзий, которые подобны окнам, открывающимся в страну их рождения и предлагающим проблески ее жизни и пейзажей — дождь и солнце, созревающие ее поля и виноградники; долины и горы, открытая местность, деревни и города. Деятельность и интересы жителей раскрываются еще более ясно. Нравы и мораль обнажаются, тем более верно, что свидетель часто бывает непреднамеренным. «Пословицы», — сказал Бэкон, — «раскрывают гений, остроумие и характер нации». В них Человечество, забыв всякую сдержанность, кажется, выкрикнуло свои мысли с крыш домов и провозгласило свои скрытые мотивы на рыночной площади. Предположим, что почти все другие свидетельства истории Италии или Испании были бы стерты, но национальные изречения остались бы нам, все равно был бы богатый материал для реконструкции очертаний характеристик и немалой части судеб этих народов. В отношении национального характера как ужасно выглядела бы жажда мести как главный грех Италии: «Месть — кусок, подходящий для Бога» — «Месть, которой сто лет, все еще имеет свои молочные зубы». Из обильного запаса испанских пословиц можно было бы обосновать такие факты, как мавританская оккупация Испании, сила и гордость ее средневекового рыцарства, а также огромное влияние на добро и зло, которое Римская церковь оказывала по всей длине и ширине страны.

Архиепископ Тренч делает акцент на этом качестве пословиц. Говоря об «Арабских пословицах современных египтян» Буркхардта, он отмечает: «В других книгах другие описывают современных египтян, но здесь они бессознательно описывают самих себя. Эгоизм, полное исчезновение всякого общественного духа, раболепие, которое больше не прокрадывается в жизнь людей с внутренним стыдом, а высказывается как признанный закон их жизни, чувство угнетения сильными, незащищенности слабых и вообще весь характер жизни, как внешней, так и внутренней, как бедной, подлой, грязной и низменной... все это, когда мы изучаем эти документы, встает перед нами в самых верных, хотя и в самых болезненных очертаниях. Таким образом, только в стране, где правители, будучи сами злыми, чувствуют, что всякое добро является их инстинктивным врагом, где они наказывают, но никогда не вознаграждают, могла родиться пословица вроде следующей: „Не делай добра, и не найдешь зла“»: в целом черная картина магометанского общества. Более здоровая, более счастливая сцена откроется нам в еврейских пословицах.

Последняя общая характеристика пословиц, на которую нам нужно обратить внимание, — это их неисчерпаемое разнообразие. Мир — их провинция. Религия и этика, политика, торговля, сельское хозяйство, ремесла, богатство и бедность, усердие и лень, надежда и довольство, беспокойство и отчаяние, смех и слезы, гордость и смирение, любовь и ненависть: что вы можете назвать, к чему мы не могли бы подобрать пословицу? Пословицы входят во дворец без приглашения, оценивают Его Величество, а затем сообщают миру, что они думают о его делах. Они сидят с моим лордом-судьей на скамье, и он услышит продолжение дела, если будет судить с лицеприятием. Но посмотрите! они также водят компанию с разбойниками и ворами, и уловки большинства профессий для них не секрет. Пословицы чувствуют себя как дома с людьми любого ранга: они обедают за столом богача, они просят милостыню с Лазарем у ворот; и проницательно анализируют мир с обеих точек зрения. Главным образом, однако, они обитали в мириадах нормальных домов, где не дается ни богатства, ни бедности, но где тяжелый рабочий день, достаточная еда и теплый огонь вечером развязывали языки и открывали сердца. После чего эти бессовестные гости приступают к критике семьи. Они вмешиваются между мужем и женой, родителями и детьми и учат всех их манерам с беспощадной откровенностью. Они играют с детьми, советуют их родителям и видят сны со стариками. Опять же, пословицы — это и жители деревни, и жители города. Разве они не наблюдали за путями ветра и воды, солнечного света и серебристого звездного света, видели, как деревья зеленеют, а семена оживают, цветы расцветают, а урожай собирается? Но также они провели весь год в городе, гуляя по его улицам рано и поздно, прогуливаясь по рынкам и торгуясь в магазинах. Повсеместные пословицы! Нет ничего вне их досягаемости, нет ничего скрытого от их глаз.

Преимущества этого обильного разнообразия ясны. Почти любая тема, представляющая человеческий интерес, найдет достаточное подтверждение в пословицах. Часто изречение окажется полезным более чем с одной точки зрения: измените тему, и тот же материал может появиться в новом и неожиданном обличье. С другой стороны, какую бы тему ни выбрали, возникнет серьезная трудность. Как только пословицы, относящиеся к ней, будут собраны вместе, станет очевидной крайняя путаница мнений. Труба издает весьма неопределенный звук! Итак, пусть этика будет нашей отправной точкой. Многие, несомненно, будут максимами, которые дышат легкой, практической моралью, и они, стараясь не быть праведными сверх меры, могут показаться довольно совместимыми друг с другом; но затем в резком контрасте будут некоторые, которые взлетают до самых небес, и некоторые также, которые, несомненно, исходят из ада. Их хватит из дьявольской кузницы: «Мертвые не рассказывают сказок» — «У каждого человека есть своя цена» — или эта итальянская пословица: «Жди времени и места для своей мести, ибо быстрая месть — плохая месть». Что касается небесных, вот две из Древней Греции: «Лучшее всегда трудно» — «У друзей все общее»; или эта нежная английская: «Путь на небо лежит через Крест Плача», или эта сильная шотландская фраза: «Милость Божья — достаточная снасть». Поистине, пословицы сражаются друг с другом. Тренч цитирует следующее: «Благороднейшая месть — прощать» по сравнению с позорным «Тот, кто не может отомстить за себя, слаб, тот, кто не хочет, — подлец». «Пенни мудр, фунт глуп» кричат нам в одно ухо; «Заботься о пенсах, а фунты позаботятся о себе сами» — в другое. Может ли что-нибудь быть более обескураживающим для нашей надежды исследовать этическую систему пословиц? Но точно так же их социальное учение на первый взгляд кажется пустыней противоречий, их теология — вавилоном конфликтующих языков. Естественное недоумение, вызванное этим, однако, может быть разрешено очень просто. Два момента должны быть приняты во внимание. Во-первых, что когда с грубой и готовой справедливостью люди классифицируются как благочестивые или нечестивые, умные или глупые, щедрые или скупые, полные надежды или унылые, богатые или бедные, молодые или старые, мудрые или невежественные и так далее, эти термины действительно представляют реальные различия между людьми, хотя, возможно, ни одна категория не достаточна, чтобы полностью описать любого конкретного индивида; и во-вторых, что пословица обязательно выражает чувство, разделяемое рядом людей. Отсюда следует, что то, что мы должны искать в пословицах, — это не одна точка зрения, а многие. Мы найдем отношение различных классов и типов людей. Мы увидим жизнь такой, какой она предстает сейчас в глазах справедливых и милосердных, сейчас — злых и хитрых. Здесь, в одной группе изречений, будет то, как мир выглядит для ленивого человека, здесь снова — убеждения беспринципно проницательных. Здесь взгляд какого-то самодовольного купца на социальные вопросы, здесь увещевания идеалистической души. Как только этот факт о пословицах осознан, трудность их противоречивости мгновенно снимается. Вместо того чтобы чувствовать, что они говорят нерешительными акцентами, мы обнаруживаем, что они отвечают на наши вопросы не одним, а многими голосами, далеко не неопределенными в своем тоне. Путаница исчезает. Мы обнаруживаем, что слушаем речь людей, которые, отличаясь иногда глубоко друг от друга, имеют четко определенные идеи и могут выражать свои мысли кратко, сильно и остроумно.

Будет видно, что наша цель широка и глубока и что существует много путей подхода к ней. Один путь, однако, кажется невозможным — пословицы как литература. То, что случайное народное изречение будет иметь некоторый оттенок литературной ценности, конечно, ожидаемо. Но крылатое слово время от времени, прекрасный образ, пролетающий изредка по равнинам, не оправдают тему «Пословицы как литература». Если отдельная пословица терпит неудачу, какая надежда на то, что их собрание приблизится к цели? Предположим, что самые лучшие из наших английских пословиц были собраны вместе, могло бы быть много интересного, забавного или назидательного для наших умов, но литературой такое собрание, безусловно, не было бы. Жизненно важного элемента единства не хватало бы. Так же хорошо нанизывать междометия и союзы нашего языка в стихи и называть результат поэмой! И все же невероятное случилось. Однажды собрание пословиц было составлено так, чтобы быть литературой — но где и когда, должно быть оставлено для следующей главы.

ГЛАВА II Еврейские притчи

Из фактов, которые мы рассматривали, один особенно актуален для предмета не только этого тома, но и серии, в которой он является частью, — а именно, глубоко человеческое качество пословиц. Мистер Морли назвал их «руководящими оракулами, которые человек нашел для себя в том великом деле нашем — учиться тому, как быть, как действовать, как обходиться без чего-то и как уходить». Гуманизм Библии должен, следовательно, быть виден нигде не более ясно, чем в притчах Израиля, если их можно найти на ее страницах. Но постойте! Какое право мы имеем ожидать их присутствия? Конечно, мало или никакого, если Библия — это то, что многие люди считают ею — только книга религиозных учений. Ибо подумайте о разумном ожидании и противопоставьте его необычайным фактам. В такой книге мы могли бы разумно ожидать найти несколько пословиц: что царь должен процитировать изречение, чтобы соответствовать своей цели, советник — подкрепить свою мудрость какой-то известной максимой, или пророк — заострить свое обращение использованием популярной фразы — это было бы вполне естественно и, действительно, встречается. Но на самом деле (и вот удивительный момент) существуют пословицы десятками и сотнями, собранные вместе в одной Книге Библии, следующие стих за стихом, глава за главой, пока они не душат друг друга из-за чистого изобилия, как цветы в неухоженном саду. Так, в пяти главах Книги Притчей (13-17) содержится 154 отдельных изречения. Столь странное явление требует внимания. Можно было бы предположить, что еврейский язык был перерыт в поисках пословиц, но это предположение не выдерживает проверки. При исследовании Книга оказывается не преднамеренной, систематической попыткой собрать еврейские пословицы. Так, когда мы ищем немногие, но знаменитые народные изречения, которые встречаются в исторических и пророческих писаниях Ветхого Завета, мы обнаруживаем, что ни одно из них не включено. Что касается системы, случайный взгляд продемонстрирует ее отсутствие. В большинстве глав Притчей даже не делается попытки классифицировать материал. Книгу нельзя объяснить как антологию еврейских изречений — самых остроумных или житейски мудрых, самых моральных или религиозных. Каким бы ни было объяснение, здесь, безусловно, есть нечто менее искусственное, чем антология. Хорошие, плохие и посредственные пословицы присутствуют в равной степени. Многие из изречений безошибочно отражают концепцию морали, более практичную, чем возвышенную, и некоторые кажутся грубо утилитарными. Раз за разом последствия греха наивно представляются как причины для его избегания, в то время как награды за добродетель подчеркиваются чрезмерно. Позже мы найдем причины полагать, что утилитарное отношение не является фундаментальным и, следовательно, не так разрушительно для этической ценности этих пословиц, как может показаться. Но пока не будут поняты как обстоятельства, породившие пословицы, так и цели, которым они должны были служить, пока (так сказать) мы не увидим людей, которые произносили максимы, и людей, которые повторяли их, это более великодушное суждение вряд ли возможно; и тем временем, пусть будет свободно признано, есть много вещей в Книге, не соответствующих современному этическому вкусу. Религиозно, тоже, Книга Притчей на поверхности разочаровывает. Ни огонь веры Пророков не виден, ни глубокая страсть тоски Псалмопевцев по Богу. Кто из нас, ищущий духовной помощи, выбрал бы главу из Притчей, когда Евангелия или Послания св. Павла открыты перед ним? Так что на литературных, этических и религиозных основаниях есть ясные причины, почему эта Книга потеряла часть своего прежнего расположения. Сравните оценку, в которой она держалась всего два поколения назад. Раскин записывает, что четыре главы Притчей, третья, четвертая, восьмая и двенадцатая, были среди тех частей Библии, которые его мать заставила его выучить наизусть и «так утвердила мою душу в жизни»; они были, заявляет он, «самой драгоценной и в целом существенной частью всего моего образования». Не так давно Притчи были учебником во многих школах; вероятно, нигде они так не используются сегодня.

Даже если пренебрежение этой частью Писания частично объясняется повышенными стандартами этики или теологии, понесенная потеря велика. На самом деле, обесценивание ее этического темперамента часто основано на неточных представлениях, часто преувеличено. По сравнению с нашими отцами, которые без комментариев читали свои Библии от корки до корки, мы не выиграли так, как должны были; ибо, в то время как мы гордимся (с какой мерой справедливости — неясно) тем, что более чувствительны к религиозным ценностям, они были гораздо лучше знакомы с религиозными фактами. Они, по крайней мере, знали содержание Писания; мы, имеющие в своем распоряжении изобилие интерпретационной помощи, чтобы узнать природу Библии и с просвещенными умами рассмотреть ее духовную ценность, слишком часто невежественны как в тексте, так и в комментариях. Несомненно, вина лежит на определенных характеристиках нашего времени. Это лихорадочный, нетерпеливый век; если наша умственная пища не подается нам, как наша ежедневная информация, упакованная в легкие абзацы, так что тот, кто бежит, может прочитать, мы не останемся, чтобы искать ее; и Ветхий Завет — не легкая книга, хотя он отвечает на терпение удивительными наградами. Откровенно говоря, как обстоят дела со знанием Библии в настоящее время? Из милосердия пусть вопрос будет адресован только тем, кто имеет искренний интерес к христианской религии, желая управлять своей жизнью ее идеалами и лелея ее обещания. Даже для таких людей что такое Библия? Есть немногие, кто нашел или создал возможность для серьезного рассмотрения ее Книг, и эти, безусловно, почувствовали очарование огромных и разнообразных интересов, которые завоевали и удержали для библейского изучения пожизненное служение многих блестящих ученых. Но для других, и очевидно, что их тысячи тысяч, Библия — это по существу книга религии. Как таковой, Новый Завет означает евангельские повествования, некоторые бессмертные главы из св. Павла, несколько стихов в Послании к Евреям и видение св. Иоанна того Города, где смерти не будет более. И что — религиозно — подобным образом представляет собой Ветхий Завет, кроме нескольких утешительных, прекрасных Псалмов; некоторых детских воспоминаний об Аврааме, Иосифе, Моисее, великодушном Давиде и храбром Данииле; пары историй об Илии; процессии Царей и неизведанного моря великих, но весьма озадачивающих Пророков? Если попросить более общего описания, некоторые описали бы Ветхий Завет как запись законов, истории и религиозных идей еврейского народа; другие ответили бы, что это «часть Слова Божьего», но они могли бы все быть в затруднении сказать, какова религиозная ценность Левита, какова духовная связь между Бытием и Евангелием, между Царями и Паралипоменон, между Иовом и Откровением. Вероятно, подавляющее большинство людей в настоящее время были бы вполне готовы признать, что их знание Библии расплывчато и недостаточно, но немногие, мы полагаем, заподозрили бы, что есть что-то не так с основой, из которой исходит их мышление: так твердо зафиксировано в умах людей, что Библия — это просто книга религии. Библия — это то, но также и больше, больше и еще раз больше. И как легко мы могли бы осознать этот факт! Разве не должно было присутствие этих удивительно гетерогенных пословиц само по себе взволновать наше любопытство и тем самым принудить к расширению наших мыслей о Ветхом Завете? Не нуждаясь в побуждении, люди должны были бы по своей собственной воле осознать удивительный диапазон интересов и богатство литературы, которую содержит Библия, и должны были бы увидеть в этом разнообразии ключ, который привел бы их приятными путями к сокровищам художественным и интеллектуальным, а также религиозным. Тем самым никакой потери не могло бы последовать религиозно, но, напротив, выгода. Чем больше наше признание художественных качеств священной литературы, чем точнее и полнее наше понимание истории евреев и их верований и интерпретации жизни, тем более удивительным будет видеться фактическое развитие религии в Израиле. Это точка, к которой должны привести вышеуказанные замечания. Если библейские пословицы принуждают как первый вывод к признанию того, насколько больше Ветхий Завет, чем учебник теологии, это минимум и начальное открытие; наша оценка его смысла, безусловно, не закончится на этом. Рост в Израиле знания о Боге в высокую и святую веру — неоспоримый факт. Увеличьте свое понимание обстоятельств, сопровождающих это развитие, и ваша вера в реальность самооткрывающегося Бога должна увеличиться также.

Столько о присутствии этих пословиц в Библии. Теперь рассмотрите утверждение, которым завершилась первая глава: что пословицы когда-то были литературой. Это утверждение может быть выдвинуто от имени изречений Книги Притчей и Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Конечно, очевидно, что трудность, которую необходимо преодолеть, — это существенная независимость пословичных изречений: каждое из них настолько безжалостно полно само по себе. Как они могут быть связаны друг с другом, чтобы приобрести высшее единство, необходимое для литературы? Отсутствие системы в Книге Притчей уже было откровенно признано; но этот момент должен быть снова подчеркнут. Настолько далеко от того, чтобы пять глав со 154 максимами, упомянутые выше, были исключительными, они типичны для большей части Книги. Постоянно мы сталкиваемся с тем же удивительным пренебрежением к последовательной или даже родственной мысли в группировке пословиц. И все же, несмотря на этот факт, внимательный читатель станет осознавать тонкое единство, пронизывающее Книгу. Впечатление будет расти, что путаница не абсолютна; каким-то образом она удерживается в границах, в то время как здесь и там хаос явно уступил команде направляющей цели. Упрямые независимые, как пословицы, обнаруживаешь, что здесь их массы, непокорные, какими они все еще могут быть, тем не менее стали армией, воинством, достаточно дисциплинированным, чтобы служить общей цели. Как со сложным музыкальным произведением через хитросплетения нот проходит всегда лежащая в основе тема, так здесь через мешанину разрозненных изречений можно услышать проповедь одной великой мысли — «Премудрости». За пословицами, за Книгой мы обнаруживаем людей, проповедников и учителей Идеи, энтузиастов Дела — «Премудрости». Что именно подразумевала эта фраза, что за люди были эти защитники Премудрости, мы увидим в должное время. Момент сейчас в том, что эти еврейские пословицы не были собраны наугад, ни просто как коллекция еврейских пословиц; но с выраженной целью иллюстрировать, развивать и укреплять концепцию Премудрости. Таким образом, благодаря влиянию этого конкретного намерения, они получили в достаточной мере единство литературы. Этот факт имеет величайшее значение для нашего предмета, ибо это означает, что эти пословицы могут рассматриваться не просто одна за другой, но в их совокупности; то есть в их комбинации как учебников, внушающих Премудрость. Так рассматриваемые, они дают проблеск замечательного класса людей в интенсивно интересном столетии или двух, когда закладывались интеллектуальные основы западной цивилизации. Несомненно, каждая пословица несет отпечаток реальности и имеет свой индивидуальный интерес, является (так сказать) монетой, выбитой из активного опыта; но то же самое можно сказать о собранных пословицах в целом, и поскольку целое имеет свое собственное значение, части приобретают смысл и ценность, которых они иначе не имели бы. Евреи — удивительный народ. Св. Павел осознал, что у них есть гений к религии, но у них был гений ко многим другим вещам, помимо этого, как свидетельствуют их странные судьбы. Их рука процветает, куда бы она ни была обращена. Кто, кроме евреев, может претендовать на то, чтобы иметь Золотой век в пословицах? Используя свои народные изречения для определенной цели и таким образом делая их литературой, евреи преуспели в подвиге, который другие нации едва ли эмулировали, тем более сравнялись. Более того, в процессе евреи сделали свои пословицы в высшей степени хорошими. Некоторые думают, что по остроумию и проницательности древние изречения китайцев непревзойденны; по множеству и разнообразию — те, что у арабов и испанцев. Но еврейские пословицы этого периода «Премудрости» превосходят все остальные в высшем качестве быть достоянием всех людей на все времена. Они удивительно свободны от провинциальных и временных элементов; и это тем более замечательно, что евреи были интенсивно националистичны, и их литература, как правило, пропитана расовыми чувствами. Из этих пословиц, однако, очень немногие должны считаться еврейскими в исключительном смысле, или действительно восточными. Масса их была дома во многих землях и многих веках, потому что они говорят к элементарным потребностям людей. Раз за разом они касаются самого сердца Человечества. Они универсальны. Но это характеристика гения. Если поэтому пословицы — наш предмет изучения, мы могли бы просить не лучшего предмета, чем эти пословицы евреев.

Даже так наша тема далеко не легкая. Жизнь, когда она видна перед нами, с трудом может быть изображена. Труднее гораздо вспоминать жизнь из литературы, переводя символы букв в звук речи и глядя сквозь слова в цвет и движение сцен, которые магией человеческого языка там сохранены, достаточно точно, но лишь как бледные тени реальности. Труднее всего, когда документы, которые нужно изучать, — это записи давно прошедшего века и жизнь, которая является жизнью чужого народа. Но как хорошо стоит всякого усилия эта задача! «Многие из нас, — пишет Марк Резерфорд, — чувствовали, что мы отдали бы все наши книги, если бы могли только увидеть своими собственными глазами, как один день проводился одной древней еврейской, греческой или римской семьей; как дом открывался утром; как еда готовилась; что говорилось; как муж, жена и дети занимались своей работой; какую одежду они носили и каковы были их развлечения». Информация столь детальная, как желал Марк Резерфорд, не будет предоставлена еврейскими пословицами. Тем не менее они полны откровенного, интимного комментария о путях мужчин и женщин и размышлений об опыте, который мы все страдаем или наслаждаемся, и, безусловно, должны научиться, как лучше всего встречать. Если они дают меньше, чем можно было бы пожелать, все же то, что они показывают, показано в наивном и домашнем стиле, который так просвещает. Такова трудность нашей задачи, и таково поощрение преследовать ее, читатель, возможно, позволит вначале краткое заявление, упоминающее писания, где еврейские пословицы могут быть найдены, и дающее несколько более полную информацию относительно дат и состава двух работ, из которых материал следующих глав будет главным образом получен.

ИСТОЧНИКИ ЕВРЕЙСКИХ ПРИТЧ

I. Случайные пословицы. В исторических и пророческих Книгах Ветхого Завета можно найти некоторые популярные изречения, распространенные в раннем Израиле. Хотя их немного, они обладают значительным интересом и поэтому будут обсуждаться в главе IV.

II. Книга Притчей. Эта Книга является главным «источником» пословиц, рассматриваемых в этом томе. В отличие от современных писаний, которые обычно являются работой одного автора и редко требуют более длительного периода, чем пять или десять лет для их состава, многие Книги Библии достигли своей нынешней формы как результат длительного процесса компиляции и пересмотра, возможно, охватывающего многие поколения и вовлекающего работу многочисленных писателей. Слова более ранних авторов использовались снова и снова в более поздние времена другими, кто, имея несколько схожие идеи и цели в виду, проявлял полную свободу в воспроизведении, или модификации, или добавлении к материалу, который они находили под рукой. Такая книга — Притчи. Следствие этого в том, что вопрос о дате и авторстве не может быть отвечен в одном предложении. Проблема структуры Книги встает как предварительный предмет.

(a) Структура. Книга Притчей в ее нынешнем виде представляет собой объединение пяти изначально независимых сборников отдельных притчей, которые, разумеется, являются основным материалом Книги. Существуют некоторые свидетельства того, что эти пять сборников сами были составлены из еще более мелких групп притчей, но такие подразделения невозможно проследить с уверенностью, и для наших целей ими можно пренебречь. Пять основных разделов таковы: (a) В главах 1-9 — ряд эпиграмм, сонетов и рассуждений во славу Премудрости. (b) В главах 10:1-22:16 — сборник двустишных («единичных») притчей. (c) В главах 22:17-24:22 и 24:23-34 — два очень похожих сборника четырехстишных («катренных») притчей. (d) В главах 25-29 — сборник двустишных притчей. (e) В главах 30, 31 — эпиграммы, сонеты и акростих.

(b) Дата и авторство. Как в своих составных частях, так и в качестве единого целого Книга Притчей является анонимным произведением. Правда, заголовки, такие как «Притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского» (Прит. 1:1), предпосланы нескольким частям Книги, но они не подразумевают авторства, хотя тем, кто не знаком с природой древних книг, это может показаться необходимым значением. Их значимость будет рассмотрена позже, на стр. 71.

Дату происхождения и авторство отдельных притчей удается установить редко: это досадное обстоятельство для тех, кто хотел бы писать о них. И все же, возможно, их сдержанность мудра. Может быть, некоторые из благороднейших изречений сорвались с уст бедняка в крестьянском доме; и найдутся глупцы, которые с тех пор станут презирать их за происхождение. Из отдельных изречений в Книге Притчей немногие, если не по точной формулировке, то по сути, могут восходить к древним временам; некоторые могут принадлежать самому Соломону или датироваться его периодом; но подавляющее большинство по веским причинам, касающимся стиля, языка, тона, этических и социальных обычаев и так далее, являются послепленными — то есть не ранее примерно 450 г. до н.э.; с другой стороны, они не позднее примерно 200 г. до н.э., к какому времени несколько разделов были объединены, чтобы сформировать, по сути, нынешнюю Книгу.

Можно сказать кое-что относительно относительной очередности пяти разделов Книги. Внутренние свидетельства указывают на разделы b и d как на самые старые части, затем идет раздел c; разделы a и e (т.е. главы 1-9, 30, 31), вероятно, являются самыми поздними группами. Но о точной дате, когда эти сборники были по отдельности сформированы и объединены, и об именах людей, которыми была проделана эта работа, мы не знаем. К счастью, наше незнание деталей — лишь пренебрежимо малая мелочь по сравнению с нашим твердым знанием общего факта, что в своем нынешнем виде эти притчи относятся к периоду 350-200 гг. до н.э., а их авторы и составители были людьми, которые называли себя «Мудрыми» и были известны в еврейской общине под этим термином. Сто пятьдесят лет могут показаться широким диапазоном, но ошибочно желать его сокращения; если уж на то пошло, его следует увеличить. Ибо важно понять, что Притчи представляют мысли и идеалы Мудрых на протяжении всего этого периода (350-200 гг. до н.э.) и даже дольше. Точные даты объединения и окончательной редакции составных сборников изречений поэтому являются вопросами второстепенной важности. Книгу не следует рассматривать как фиксированный литературный продукт какого-либо одного конкретного года, а как репрезентативную для учений Мудрых на протяжении очень многих лет.

К тому же классу людей мы обязаны, помимо Притчей, другими знаменитыми писаниями, из которых два, Иов и Екклесиаст, также были включены в канон Ветхого Завета, а два можно найти в апокрифах, а именно: Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова (или, как ее часто называют, Премудрость Бен Сира) и Премудрость Соломона. Из этих четырех писаний первые два, Иов и Екклесиаст, рассматриваются в других томах этой серии, и поэтому, за исключением одной или двух цитат, здесь использоваться не будут, хотя оба они содержат ряд притчевых изречений. Премудрость Соломона также редко будет упоминаться в этой книге: она намного более поздняя по дате, чем Притчи, и представляет собой не сборник притчей, а ряд рассуждений во славу Премудрости.

III. Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова. С другой стороны, книга Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, или Премудрость Бен Сира, является — вслед за Притчами — источником, из которого мы почерпнем больше всего материала. Подобно Притчам, это сокровищница изречений о Премудрости, но, к счастью, в отличие от Притчей, она не анонимна и может быть датирована с некоторой точностью. Автором или составителем книги был некий Иисус, сын Сирахов, который жил в Иерусалиме около 250-180 гг. до н.э., а его том был закончен около 190 г. до н.э. Примерно пятьдесят лет спустя его внук, живший тогда в Египте, перевел ее на греческий язык, и до недавнего времени книга была известна нам только в греческой форме. Теперь, однако, большая часть оригинального еврейского текста была восстановлена, с тем счастливым результатом, что греческую версию часто можно проверить, а неясности устранить с помощью еврейского языка.

Помимо отдельных, «единичных» притчей, в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, а также в Притчах, хотя и в меньшей степени, есть ряд коротких сонетов и эссе. На эти более длинные отрывки будут даны свободные ссылки, но, возможно, здесь будет уместно слово в оправдание. Справедливо было сказано, что «часто притча — это развернутая пословица, а пословица — это притча в зародыше». Этот комментарий отлично указывает на природу рассматриваемых отрывков; большинство из них являются расширением какой-то краткой гномической фразы. Когда, например, в Сир. 20:14 и сл. мы читаем: «Дар глупого не принесет тебе пользы, ибо глаза его — многие вместо одного; он даст мало, а попрекать будет много, и откроет уста свои, как глашатай; сегодня он даст в долг, а завтра потребует обратно: такой человек ненавистен...», очевидно, что стих является лишь проработкой и объяснением загадочной пословицы, напечатанной жирным шрифтом.

IV. Новый Завет. На страницах Нового Завета разбросано больше аллюзий на народные изречения, чем можно было бы ожидать. Почти все они предлагают интересный комментарий к жизни и нравам того времени; но, к сожалению, они выходят за рамки этой книги, за исключением случайных ссылок.

V. Наконец, большое количество еврейских притчей упоминается в послебиблейских раввинистических писаниях — трактатах Мишны, Мидрашах и Талмудах. Будучи встроенными в обширную и сложную литературу (насколько сложную, знают только те, кто пытался серьезно ее изучать), эти поздние еврейские изречения были несколько недоступны для нееврейских исследователей. Они интересны во многих отношениях, но развитие нашей темы в этом томе даст возможность упомянуть лишь некоторые из них. Если какой-либо читатель пожелает узнать больше об этих раввинистических изречениях, его теперь можно отослать к небольшой, но заслуживающей доверия коллекции, недавно составленной А. Коэном и опубликованной под названием «Древние еврейские притчи».

Вопрос в том, что могут рассказать нам еврейские притчи о человеческой жизни? Заключение первой главы оставило нас в недоумении, указав на слишком много путей, которыми можно было бы следовать. Эта глава решает трудность, предполагая, что эти притчи могут многое нам сказать, если мы решим рассматривать их в историческом аспекте. Поступить так — значит следовать королевской дороге; но когда ровная дорога обещает интересное путешествие, глупо искать окольные пути. Человеческая история, по-видимому, естественно делится на прошлое и настоящее; и, поскольку настоящее непосредственно касается нас, мы все склонны игнорировать прошлое и считать его пренебрежимо малым. Для необразованного человека прошлое мертво; и он не в состоянии осознать, что, если факты истории неизвестны, настоящее, хотя оно может очаровывать, окажется сбивающим с толку. Истина заключается в том, что история едина и непрерывна, настоящее органически связано с прошлым, а разделение между ними в нашем мышлении искусственно и опасно вводит в заблуждение. Нет ничего более практичного, чем изучать и обдумывать повествование о прошлом, при условии, что сердце и разум остаются бдительными, чтобы распознать руководство, которое оно постоянно предлагает нам самим. Пренебрегать его уроками — значит истощать способность суждения в настоящем. Многое из того, что путем наших собственных самостоятельных проб можно изучить только медленно, мучительно и с большим риском, может быть обнаружено быстро и надежно путем наблюдения за опытом других людей. В этом духе пусть наши исследования еврейских притчей будут прежде всего о прошлом: какие проблески прежних дней различимы в их простых словах?

Давайте начнем, как если бы у нас было в распоряжении некоторое свободное время, и используем его, прослеживая случайные следы очень древних времен. Затем мы перейдем к более напряженной и более полезной задаче восстановления картины волнующих лет, когда Премудрость формировала еврейские притчи для своих неотложных нужд. Всегда, однако, по мере того как записи выдают эти рассказы о минувших днях, мы должны помнить о себе и своем собственном поколении, стремясь так интерпретировать судьбы людей древности, чтобы мы, в свою очередь, могли научиться у них, как избегать глупости, переносить испытания, использовать успех и открывать секрет довольства. Наконец, мы соберем те из притчей, которые могут порадовать наше воображение, и кратко рассмотрим их самих по себе ради их непреходящего, в отличие от их первоначального или исторического, интереса.

ГЛАВА III Забытые годы

Прошлое человеческой жизни предлагает невообразимо долгую перспективу для нашего созерцания. Гораздо больше лет было забыто, чем тех, что помнят. Г-н Стивен Грэм поэтому совершенно прав, когда в своей книге «Путь Марфы и путь Марии» настаивает на том, что христианство спустя девятнадцать сотен лет все еще остается молодой религией, ее доктрины поняты несовершенно, ее возможности еще не раскрыты. Но, если уж на то пошло, сама история молода, поскольку история знает самое большее около шести или семи тысяч лет человеческой истории, а Человек находится на земле сотни тысяч лет. Проблески человеческой жизни в те смутные и далекие века иногда возможны (как мы собираемся наблюдать в еврейских притчах) и обладают определенным очарованием; но их интерес склонен быть подавленным тревожными идеями, которые мысль о столь огромном отрезке времени естественно вызывает в нашем уме. В сравнении с этим наши личные надежды кажутся приниженными до полного ничтожества, и нет утешения, когда Псалмопевец (более двадцати веков назад) предполагает, что для Божества время может быть очень малым делом: «Ты возвращаешь человека в тление и говоришь: возвратитесь, сыны человеческие! Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи». Бог может потратить столько мириад лет, сколько Ему угодно, на создание солнца, луны и звезд, земли и моря — какое это имеет значение? Но когда живые тела людей терзаются болью, когда тирания длится, а любовь и свобода задерживаются, тогда чем является тысячелетнее терпение Бога, как не ужасающим? Мы не можем ждать его медленного созревания. Разве Он не знает, что мы, желающие увидеть спасение Господне на земле живых, готовы упасть в обморок?