«The Atlantic Monthly, Том 13, № 77, март 1864 г.»

THE

ATLANTIC MONTHLY.

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВА И ПОЛИТИКИ.

ТОМ XIII.—МАРТ, 1864.—№ LXXVII.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1864 году компанией Ticknor and Fields в канцелярии окружного суда округа Массачусетс.

[Примечание транскрибатора: исправлены незначительные опечатки, сноски перенесены в конец текста. Для HTML-версии создано оглавление.]

Contents

КОРОЛЕВА КАЛИФОРНИИ. БРАТ МИЛОСЕРДИЯ. ПОСЛАННИКИ В ОКОВАХ. РАБОТА В СЫРУЮ ПОГОДУ. О СООТНОШЕНИИ ИСКУССТВА И ПРИРОДЫ. НАШ ОДНОКУРСНИК. УИТТЬЕР. КОНВУЛЬСИОНИСТЫ СЕН-МЕДАРА. ЗАМЕТКИ О ДОМЕ И СЕМЬЕ. ПЕСНЯ. НАШИ СОЛДАТЫ. УИЛЬЯМ МЕЙКПИС ТЕККЕРЕЙ. КАМПАНИЯ НА ПОЛУОСТРОВЕ. ОБЗОРЫ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ. НЕДАВНИЕ АМЕРИКАНСКИЕ ПУБЛИКАЦИИ

КОРОЛЕВА КАЛИФОРНИИ.

Я вижу то волнение, которое вызывает этот заголовок, когда он проносится через сьерры, вниз по долинам и в различные читальные залы и гостиные Золотого города Золотого штата. Когда сан-францисский «Бюллетень» однажды объявляет, что в «Atlantic Monthly», вышедшем в Бостоне накануне, одна из статей посвящена «Королеве Калифорнии», какой спор возникает в каждом привилегированном кругу самой привилегированной из земель о том, кто же эта Королева! Та ли это белокурая дева, которая увела с собой вереницу сердец, когда покинула нас однажды грустным утром? Та ли это выносливая смуглая искательница приключений, которая в своей хижине с крышей из коры ежедневно подает нам вареную собачатину, когда мы возвращаемся домой из наших водосточных канав, и еженедельно пришивает нам те немногие пуговицы, которые мы все еще считаем незаменимыми в этом труде? Та ли это Джесси с львиным сердцем, героиня ста дней или тысячи? Та ли это ведьма с серыми глазами, хитро спрятанными — были ли они озадачены вчера вечером или же в них была сосредоточена вся мудрость? — когда она приветствовала меня и когда прощалась со мной? Боже мой! Сколько же Королев Калифорнии царствует в этот день! И об любой из них могла бы быть написана эта статья.

Нет, сеньоры! Нет, кабальеро! Толпитесь на пристанях, чтобы увидеть «Золотую эру» или «Гроб Корнелиуса», или любой другой почтовый пароход, который может доставить эти слова вашим жаждущим глазам. Расступитесь вправо и влево, когда курьер экспресса Адамса доставит самый первый экземпляр «Atlantic Monthly», запечатанный самым красным воском, перевязанный самой красной лентой, из Углового магазина прямо тому, кто когда-то был жизнью и светом Углового магазина, а теперь изучает эшшольции через телескоп в тридцати восьми милях отсюда, на горе Дьябло! Бросайтесь на газетчика, который затем выносит пачку этого Журнала для множества, чтобы обнаружить, что Королева Калифорнии, о которой мы пишем, — не современная королева, а что она правила около пятисот пятидесяти пяти лет назад. Ее точными современниками были Амадис Галльский, император Эспландиан и султан Радиар. И она процветала, как говорят книги, в то время, когда этот султан предпринял свою неудачную атаку на город Константинополь — все это она видела, частью всего этого она была.

Она не была миниатюрной, ни белокурой, ни золотоволосой. Она была крупной и черной, как туз треф. Но предрассудки по поводу цвета кожи тогда не существовали даже среди самых бесстыжих или самых меднолобых. Ибо, как вы узнаете, она слыла прекраснейшей из женщин; и именно она, о калифорнийцы, вышла замуж за галантного принца Таланке — вашего первого известного короля. Сторонниками герба прекрасного щита штата Калифорния должны быть: справа — рыцарь, вооруженный с ног до головы, а слева — черная амазонка, одетая в шкуры, как вы сейчас увидите.

Мистер Э. Э. Хейл из Бостона представил в прошлом году Антикварному обществу доклад, который показывает, что название «Калифорния» было известно литературе еще до того, как оно было дано нашему полуострову Кортесом. Кортес открыл полуостров в 1535 году и, по-видимому, тогда же назвал его Калифорнией. Но мистер Хейл показывает, что за двадцать пять лет до этого времени, в романе под названием «Деяния Эспландиана», название «Калифорния» было дано острову «по правую руку от Индии». Этот роман был продолжением, или пятой книгой, знаменитого романа «Амадис Галльский». Такие книги составляли основное чтение молодых повес того времени, которые вообще умели читать. По-видимому, вполне ясно, что Кортес и его друзья, добравшись до самой западной точки, известной тогда — которую все они, начиная с Колумба, считали Ост-Индией, — дали своему открытию имя, знакомое романтическим искателям приключений, «Калифорния», чтобы обозначить свою веру в то, что она находится «по правую руку от Индии». Точно так же Колумб назвал свои открытия «Индией», точно так же название «Эльдорадо» было дано регионам, которые, как надеялись, окажутся золотыми. В романе говорилось, что на всем романтическом острове Калифорния не было металла, кроме золота. Кортес, который не нашел ни крупицы пыли в настоящей Калифорнии, все же не возражал против того, чтобы дать столь золотое имя своему открытию.

Мистер Хейл, с той краткостью, которая подобает антикварам, не вдается ни в какие подробности жизни и приключений Королевы Калифорнии, как их описывает роман. Мы предлагаем в этой статье восполнить эту сдержанность его эссе.

Читатель должен понимать, что в этом романе, напечатанном в 1510 году, через шестьдесят лет или менее после того, как Константинополь действительно пал в руки турок, автор описывает мнимый штурм, предпринятый силами неверных, и сплочение для его спасения Амадиса, Периона, Лисуарте и всех принцев рыцарства, с которыми имел дело роман «Амадис Галльский». Им удается прогнать язычников, «как вы услышите». В разгар этого великого крестового похода, каждое слово которого, конечно, является самой вымышленной из вымыслов, появляются эпизоды, описывающие Калифорнию и ее Королеву.

Во-первых, вот описание самой Калифорнии:—

«Теперь вы услышите самую необычайную вещь, о которой когда-либо слышали в каких-либо хрониках или в памяти человеческой, из-за которой город мог бы быть потерян на следующий день, но там, где пришла опасность, там пришло и спасение. Знайте же, что по правую руку от Индии есть остров под названием Калифорния, очень близкий к стороне Земного Рая, и он был заселен черными женщинами, без единого мужчины среди них, ибо они жили на манер амазонок. Они были сильными и выносливыми телом, пылкого мужества и великой силы. Их остров был самым укрепленным во всем мире, с его крутыми скалами и каменистыми берегами. Их оружие было все из золота, как и сбруя диких зверей, которых они приручали и на которых ездили. Ибо на всем острове не было металла, кроме золота. Они жили в пещерах, высеченных в скале с большим трудом. У них было много кораблей, на которых они отправлялись в другие страны за добычей.

«На этом острове, называемом Калифорния, было много грифонов из-за большой пересеченности местности и бесконечного множества диких зверей, подобных которым никогда не видели ни в одной другой части мира. И когда эти грифоны были еще маленькими, женщины выходили с ловушками, чтобы поймать их. Они покрывали себя очень толстыми шкурами, и когда ловили маленьких грифонов, то относили их в свои пещеры и там выращивали. А будучи сами вполне достойными противниками грифонов, они кормили их мужчинами, которых брали в плен, и мальчиками, которых рожали, и воспитывали их с таким искусством, что получали от них много пользы и никакого вреда. Каждый человек, который высаживался на остров, немедленно пожирался этими грифонами; и хотя они были сыты, тем не менее они хватали их и уносили высоко в воздух в своем полете, а когда уставали нести их, то роняли их где угодно, как только те умирали».

Эти грифоны — мониторы этой истории, или, если угодно читателю, «Мерримаки». После этого описания автор переходит к представлению нам нашей Королевы. Заметьте, о читатель, что, хотя она очень черная и очень крупная, она очень красива. Почему Пауэрс не высек свою статую Калифорнии из самого черного египетского мрамора? Попробуйте еще раз, мистер Пауэрс! Мы нашли ее теперь. Ευρηκαμεν!

«Теперь, в то время, когда те великие люди язычников отплыли со своими огромными флотами, как поведала вам история, на этом острове Калифорния правила Королева, очень крупная телом, прекраснейшая из всех них, в расцвете лет, и в своих мыслях жаждущая совершить великие дела, сильная конечностями и великого мужества, больше, чем любая из тех, кто занимал ее трон до нее. Она услышала, что большая часть мира движется в этом натиске против христиан. Она не знала, кто такие христиане, ибо не имела знаний ни о каких частях мира, кроме тех, что были близки к ней. Но она желала увидеть мир и его различных людей; и думая, что с великой силой своей и своих женщин она получит большую часть их добычи, либо благодаря своему рангу, либо благодаря своей доблести, она начала говорить со всеми теми, кто был наиболее искусен в войне, и сказала им, что было бы хорошо, если бы, отплыв на своих великих флотах, они также вступили в эту экспедицию, в которую отправлялись все эти великие принцы и лорды. Она воодушевляла и возбуждала их, показывая им великие прибыли и почести, которые они получат в этом предприятии — прежде всего, великую славу, которая будет принадлежать им во всем мире; в то время как, если бы они остались на своем острове, не делая ничего, кроме того, что делали их бабушки, они были бы фактически заживо погребены — они были бы мертвы, пока жили, проводя свои дни без славы и без чести, как самые настоящие скоты».

Теперь народ Калифорнии был так же готов тогда отправиться в далекие экспедиции чести, как и сейчас. И первый батальон, который когда-либо отплыл из портов этой страны, был снаряжен так:—

«Так много говорила эта могучая Королева Калафия своему народу, что она не только побудила их согласиться на это предприятие, но они были так жадны до того, чтобы распространить свою славу через другие земли, что умоляли ее поспешить в море, чтобы они могли заработать все эти почести в союзе с такими великими людьми. Королева, видя готовность своих подданных, без всякого промедления отдала приказ, чтобы ее великий флот был обеспечен продовольствием и оружием, все из золота — всего больше, чем было нужно. Затем она приказала, чтобы ее самое большое судно было подготовлено с решетками из самого прочного дерева; и она велела поместить в него до пятисот этих грифонов, о которых я вам рассказываю, что с того времени, как они родились, их приучали питаться людьми. И она приказала, чтобы звери, на которых ездила она и ее народ, были погружены на корабли, а также все самые хорошо вооруженные женщины и те, кто был наиболее искусен в войне, которых она имела на своем острове. А затем, оставив на острове такие силы, чтобы он был в безопасности, с остальными она вышла в море. И они так спешили, что прибыли к флотам язычников в ночь после битвы, о которой я вам рассказал; так что их встретили с великой радостью, и флот был немедленно посещен многими великими лордами, и их приветствовали с великим принятием. Она хотела сразу узнать, в каком состоянии находятся дела, задавая много вопросов, на которые они отвечали полно. Затем она сказала:—

«Вы сражались с этим городом своими великими силами, и вы не можете взять его; теперь, если вы хотите, я хочу попробовать, чего стоят мои силы завтра, если вы отдадите соответствующие приказы».

«Все эти великие лорды сказали, что они отдадут такие приказы, какие она им велит».

«Тогда пошлите весть всем вашим другим капитанам, чтобы они завтра ни в коем случае не покидали свои лагеря, ни они, ни их люди, пока я не прикажу им; и вы увидите бой более замечательный, чем тот, который вы когда-либо видели или слышали».

«Весть была немедленно послана великому султану Ликии и султану Халапы, которые командовали всеми людьми, находившимися там; и они отдали эти приказы всем своим людям, сильно удивляясь, что же задумала эта Королева».

До этого момента, можно заметить, эти мониторы, как мы назвали грифонов, никогда не были должным образом испытаны в какой-либо атаке на укрепленные города. Дюпон флота, каким бы ни было ее имя, вполне мог с некоторым любопытством смотреть на исход. Эксперимент не был полностью успешным, как будет видно.

«Когда ночь прошла и наступило утро, Королева Калафия вышла на берег, она и ее женщины, вооруженные тем доспехом из золота, украшенным самыми драгоценными камнями — которые встречаются на острове Калифорния, как камни в поле, из-за их изобилия. И они взобрались на своих свирепых зверей, украшенных так, как я вам сказал; и затем она приказала, чтобы дверь была открыта на судне, где были грифоны. Они, когда увидели поле, бросились вперед с большой поспешностью, показывая большое удовольствие от полета по воздуху, и сразу увидели толпу людей, которые были близко. Так как они были изголодавшимися и не знали страха, каждый грифон набрасывался на своего человека, хватал его когтями, уносил высоко в воздух и начинал пожирать его. Они стреляли в них многими стрелами и наносили им много великих ударов копьями и мечами. Но их перья были так плотно соединены и так прочны, что никто не мог пробить их до плоти» (Это Армстронг против Монитора). «Для их собственной стороны это была самая прекрасная охота и самая приятная, которую они когда-либо видели до тех пор; и когда турки видели их, летящими высоко со своими врагами, они издавали такие громкие и ясные крики радости, что пронзали небеса. И это была самая печальная и горькая вещь для тех, кто был в городе, когда отец видел сына, поднятого в воздух, а сын отца, и брат брата; так что все они плакали и неистовствовали, что было действительно печально видеть».

«Когда грифоны летали по воздуху некоторое время и роняли свою добычу, некоторые на землю, а некоторые в море, они поворачивали, как вначале, и, без всякого страха, хватали еще столько же; чему их хозяева радовались тем больше, а христиане тем больше страдали. Что мне сказать вам? Ужас был так велик среди них всех, что, пока одни прятались под сводами башен для безопасности, все остальные исчезли с крепостных валов, так что никого не осталось для защиты. Королева Калафия увидела это и громким голосом приказала двум султанам, которые командовали войсками, послать за лестницами, ибо город был взят. Сразу все они бросились вперед, поставили лестницы и взобрались на стену. Но грифоны, которые уже уронили тех, кого схватили раньше, как только увидели турок, не имея о них представления, схватили их точно так же, как схватили христиан, и, летя по воздуху, унесли их тоже, когда, позволив им упасть, никто из них не избежал смерти. Так обменялись удовольствием и болью. Ибо те, кто был снаружи, теперь были теми, кто скорбел в великой печали о тех, с кем так поступили; а те, кто был внутри, кто, видя, как их враги наступают со всех сторон, думали, что они побеждены, теперь получили большое утешение. Итак, в этот момент, когда те, кто был на крепостных валах, остановились, охваченные паникой, боясь, что они умрут, как их товарищи, христиане выскочили из сводов, где они прятались, и быстро перебили многих турок, которые собрались на стенах, и заставили остальных спрыгнуть вниз, а затем отпрыгнули обратно в свои укрытия, когда увидели, что грифоны возвращаются».

«Когда Королева Калафия увидела это, она была очень печальна и сказала: «О вы, идолы, в которых я верю и которым поклоняюсь, что это такое, что случилось так же благоприятно для моих врагов, как и для моих друзей? Я верила, что с вашей помощью и с моими сильными силами и великим снаряжением я смогу уничтожить их. Но это оказалось не так». И она отдала приказ своим женщинам, чтобы они взобрались на лестницы и боролись за то, чтобы захватить башни и предать мечу всех тех, кто нашел в них убежище, чтобы быть в безопасности от грифонов. Они подчинились приказам своей Королевы, немедленно спешились, поместив перед своей грудью такие нагрудники, которые никакое оружие не могло пробить, и, как я сказал вам, с доспехами все из золота, которые покрывали их ноги и руки. Быстро они пересекли равнину, легко взобрались на лестницы и овладели всем периметром стен, и начали яростно сражаться с теми, кто нашел убежище в сводах башен. Но они защищались храбро, будучи действительно в хорошо защищенных помещениях, с узкими дверями. А те из города, кто был на улицах внизу, стреляли в женщин из луков и дротиками, которые пронзали их насквозь, так что они получили много ран, потому что их золотые доспехи были такими слабыми» (Это Кеокук против Армстронга). «А грифоны возвращались, летая над ними, и не хотели оставлять их».

«Когда Королева Калафия увидела это, она закричала султанам: «Пусть ваши войска взойдут, чтобы они могли защитить моих от этих моих птиц, которые осмелились напасть на них». Сразу султаны приказали своим людям взойти на лестницы и захватить круг и башни, чтобы к ночи все войско могло присоединиться к ним, и они могли захватить город. Солдаты бросились из своих лагерей и взобрались на стену, где сражались женщины, — но когда грифоны увидели их, они сразу схватили их так же жадно, как если бы весь тот день они никого не поймали. И когда женщины угрожали им своими ножами, они только еще больше разъярялись, так что, хотя они укрывались сами, грифоны вытаскивали их силой, поднимали их в воздух, а затем позволяли им упасть — так что все они умерли. Страх и паника язычников были так велики, что гораздо быстрее, чем они взобрались, они спустились и нашли убежище в своем лагере. Королева, видя это бегство без спасения, немедленно послала приказать тем, кто держал дозор и охрану на грифонах, чтобы они отозвали их и заперли на судне. Они, услышав приказ Королевы, взобрались на вершину мачты и позвали их громкими голосами на своем языке; и они, как если бы были человеческими существами, все подчинились и послушно вернулись в свои клетки».

Первая дневная атака этих летающих мониторов на осажденный город, таким образом, не была выдающимся успехом. Автор извлекает из этого урок, который мы не переводим, но рекомендуем студентам современной истории. Он занимает целую главу, заголовок которой: «Увещевание, обращенное автором к христианам, представляющее их глазам великое послушание, которое эти грифоны, животные, оказали тем, кто их обучил».

Султаны, возможно, вполне сомневались, была ли их новая союзница действительно той, за кого себя выдавала. Она сама почувствовала это и сказала им:—

«Так как мой приход причинил вам столько вреда, я хочу, чтобы он причинил вам равное удовольствие. Прикажите своим людям, чтобы они вышли, и мы пойдем к городу против тех рыцарей, которые осмеливаются появиться перед нами, и мы позволим им вести самый суровый бой, какой они могут, а я со своим народом приму на себя фронт битвы».

«Султаны немедленно отдали приказ всем своим солдатам, у которых были доспехи, чтобы они немедленно бросились вперед и присоединились к восхождению на крепостной вал, теперь, когда эти птицы были снова в клетках. И они, вместе с всадниками, последовали за Королевой Калафией, и немедленно армия бросилась вперед и надавила на стену; но не так успешно, как они ожидали, потому что люди города уже были там в своих доспехах, и когда язычники взобрались на свои лестницы, христиане отбросили их, откуда очень многие из них были убиты и ранены. Другие бросились вперед со своими железными кирками и другими инструментами и яростно копали в периметре стены. Они были очень сильно обеспокоены и подвергнуты опасности маслом и другими вещами, которые бросали на них, но не настолько, чтобы они не преуспели в создании многих проломов и отверстий. Но когда это дошло до ушей Императора, который всегда держал командование десятью тысячами всадников, он приказал всем им защищать эти места, как они могли. Так что, к огорчению язычников, люди починили проломы многими бревнами, камнями и кучами земли».

«Когда Королева увидела этот отпор, она бросилась со своими собственными сопровождающими с большой скоростью к воротам Аквиленья, которые охранялись Норанделем. Она сама пошла впереди других, полностью покрытая одним из тех щитов, о которых мы вам рассказывали, что они носили, и с копьем, крепко удерживаемым в руке. Норандель, когда увидел ее приближение, вышел ей навстречу, и они встретились так яростно, что их копья были разбиты вдребезги, и все же никто из них не упал. Норандель сразу положил руку на свой меч, а Королева на свой большой нож, лезвие которого было более ладони в ширину, и они нанесли друг другу великие удары. Сразу все они присоединились к свалке, один против другого, все так запутано и с такими ужасными ударами, что было великим чудом видеть это, и если некоторые из женщин падали на землю, то падали и некоторые из кавалеров. И если эта история не рассказывает в подробностях, кто из них упал и от какого удара каждого, показывая великую силу и мужество сражающихся, это потому, что их число было так велико, и они падали так густо, один на другого, что тот великий мастер, Хелисабат, который видел и описал сцену, не мог определить, что именно происходило в этих подвигах, за исключением нескольких очень редких дел, как это Королевы и Норанделя, которые оба вступили в бой, как вы слышали».

Именно великому мастеру Хелисабату благодарное потомство обязано всеми этими повествованиями и бесчисленным множеством романов, которые выросли из них. Ибо, во-первых, он был искусным лекарем, который исцелял все раны всех знатных лиц, которые не должны были умереть; а во-вторых, его заметки предоставляют мемуары, которыми, как говорят все писатели, они пользовались. Оригиналы, увы, потеряны.

«Шум был так велик, что сразу битва между этими двумя была закончена, те, кто был с каждой стороны, пришли на помощь своему вождю. Тогда, я говорю вам, что вещи, которые эта Королева делала в оружии, как убийство рыцарей или сбрасывание их ранеными с лошадей, когда она дерзко продвигалась вперед среди своих врагов, были такими, что нельзя рассказать или поверить, что какая-либо женщина когда-либо показывала такую доблесть».

«И так как она имела дело со столь многими благородными рыцарями, и никто из них не оставлял ее, не нанеся ей много тяжелых ударов, все же она принимала их все на свой очень сильный и твердый щит».

«Когда Таланке и Манели увидели, что делает эта женщина и какой великий урон несут те из их собственной стороны от нее, они бросились на нее и нанесли ей такие удары, как если бы они считали ее одержимой. И ее сестра, которую звали Лиота, которая видела это, бросилась, как безумная львица, ей на помощь и прижала рыцарей так смертельно, что, к потере их чести, она вырвала Калафию из их власти и поместила ее среди своих собственных войск снова. И в это время вы бы сказали, что люди флотов имели преимущество, так что, если бы не милосердие Божье и великая сила графа Франдало и его товарищей, город был бы полностью потерян. Многие пали мертвыми с обеих сторон, но гораздо больше язычников, потому что у них были более слабые доспехи».

«Таким образом», — продолжает роман, — «как вы слышали, продолжалась эта атака и жестокая битва почти до ночи. В это время не было открыто ни одних ворот, кроме тех, которые охранял Норандель. Что касается других, рыцари, будучи отведенными от них, должны были, конечно, запереть их; все же это было совсем иначе, как я вам скажу. Ибо, так как два султана очень хотели видеть, как сражаются эти женщины, они приказали своим собственным людям не вступать в списки. Но когда они увидели, как идет день, они надавили на христиан так яростно, что постепенно они могли все войти в город, и, как оказалось, более ста мужчин и женщин действительно вошли. И Бог, который направлял Императора, направив его держать другие ворота закрытыми, зная, как идет битва, он надавил на них так сильно своими рыцарями, что, убив некоторых, он выгнал остальных. Затем язычники потеряли многих своих людей, так как они убивали их с башен — более двухсот женщин были убиты. И те, кто был внутри, также не были без великой потери, так как десять крестоносцев были убиты, что причинило великое горе их товарищам. Это были Ледадерин де Фахарке, Трион и Имосил де Боргона и два сына Исанхо. Весь народ города вернулся, как я вам говорю, язычники также отступили в свои лагеря, а Королева Калафия к своему флоту, так как она еще не заняла квартиры на берегу. И другие люди вошли на свои корабли; так что больше не было сражений в тот день».

Я перевел этот отрывок подробно, потому что он дает читателю представление о романтической литературе того дня — буквально ее единственной литературе, за исключением книг по теологии или благочестию. Над акрами такого чтения, подаваемого в больших фолиантах — романах в желтых обложках их времени, — коротали утомительные часы своей лагерной жизни Писарро, Бальбоа, Кортесы и другие молодые повесы. Доволен был Кортес из такой сказки получить благородное имя своего великого открытия.

Роман теперь переходит к тому, чтобы привести различных принцев рыцарства с Запада, как он привел Калафию с Востока. Как только Амадис прибывает в Константинополь, он посылает за своим сыном Эспландианом, который уже был в союзе с Императором Греции. Языческий султан Ликии и Королева Калафия, услышав об их прибытии, посылают им следующий вызов:—

«Радиар, султан Ликии, щит и крепостной вал Языческого Закона, разрушитель христиан, жестокий враг врагов Богов, и очень Могучая Королева Калафия, Леди великого острова Калифорния, знаменитого своим великим изобилием золота и драгоценных камней: мы должны объявить вам, Амадис Галльский, король Великобритании, и вам, его сын, Рыцарь Великого Змея, что мы прибыли в эти края с намерением разрушить этот город Константинополь, из-за вреда и потери, которые многоуважаемый король Амато Персидский, наш кузен и друг, получил от этого плохого Императора, оказывающего ему благосклонность и помощь, потому что часть его территории была отнята у него обманом. И так как наше желание в этой вещи — также получить славу и известность в ней, так же и судьба обошлась с нами благоприятно в этом отношении, ибо мы знаем великие новости, которые прошли по всему миру, о вашем великом рыцарстве. Мы договорились, поэтому, если это приятно вам, или если вашей мощи достаточно для этого, попытаться провести битву наших лиц против ваших в присутствии этой великой компании наций, побежденные должны подчиниться воле победителей или отправиться в любое место, где они могут приказать. И если вы откажетесь от этого, мы сможем, с большим основанием, присоединить все ваши прошлые славы к нашим собственным, считая их как полученные нами, откуда будет ясно видно в будущем, как победа будет на нашей стороне».

Этот вызов был доставлен в христианский лагерь черной и прекрасной девой, богато одетой, и обсуждался там на совете. Амадис положил конец обсуждению, сказав:—

«Мои добрые лорды, так как дела людей, как и дела наций, находятся в руках и воле Божьей, откуда никто не может избежать, кроме как по Его воле, если бы мы каким-либо образом отступили от этого требования, это придало бы большое мужество нашим врагам, и, более того, великий вред нашей чести; особенно в этой стране, где мы чужие, и никто не видел, какова наша сила, которая в нашей собственной земле печально известна, так что, хотя там нас могут ценить за мужество, здесь нас сочли бы величайшими трусами. Таким образом, полагаясь на милосердие Господа, я решаю, что битва должна состояться без промедления».

«Если это ваше желание, — сказали король Лисуарте и король Перион, — пусть так и будет, и пусть Бог поможет вам Своей благодатью!»

«Затем король Амадис сказал деве:—

«Друг, скажите своему лорду и Королеве Калафии, что мы желаем битвы с тем оружием, которое наиболее приятно им; что поле будет этим полем, разделенным посередине — я даю свое слово, что ни за что, что может случиться, мы не будем поддержаны нашими собственными. И пусть они отдадут такой же приказ своим собственным; и если они хотят битвы сейчас, сейчас она и будет».

«Дева удалилась с этим ответом, который она повторила тем двум принцам. И Королева Калафия спросила ее, как выглядели христиане.

«Очень благородно, — ответила она, — ибо они все красивы и хорошо вооружены. Все же я говорю вам, Королева, что среди них этот Рыцарь Змея [Эспландиан, сын Амадиса] таков, какого ни прошлое, ни настоящее, ни, я верю, любые, кто должен прийти, никогда не видели такого красивого и такого элегантного, ни увидят в дни, которые должны быть. О Королева, что мне сказать вам, кроме того, что, если бы он был нашей веры, мы могли бы поверить, что наши Боги сделали его своими собственными руками, со всей своей силой и мудростью, так что ему не хватает ни в чем?»

«Королева, которая слышала ее, сказала:—

«Дева, мой друг, ваши слова слишком велики».

«Это не так, — сказала она; — ибо, за исключением вида его, нет ничего другого, что может дать отчет о его великом превосходстве».

«Тогда я говорю вам, — сказала Королева, — что я не буду сражаться с таким человеком, пока сначала не увижу и не поговорю с ним; и я делаю эту просьбу султану, чтобы он удовлетворил меня в этой вещи и устроил так, чтобы я могла увидеть его».

«Султан сказал:—

«Я сделаю все, о Королева, согласно вашему желанию».

«Тогда, — сказала дева, — я пойду и получу то, о чем вы просите, согласно вашему желанию».

«И повернув свою лошадь, она снова приблизилась к лагерю, так что все думали, что она принесла согласие на битву. Но когда она приблизилась, она позвала королей к двери палатки и сказала:—

«Король Амадис, Королева Калафия требует от вас, чтобы вы отдали приказ о ее безопасном проходе, чтобы она могла прийти завтра утром и увидеть вашего сына».

«Амадис начал смеяться и сказал королям:—

«Как вам кажется это требование?»

«Я говорю, пусть она придет, — сказал король Лисуарте; — это очень хорошо — увидеть самую выдающуюся женщину в мире».

«Примите это за свой ответ, — сказал Амадис деве; — и скажите, что с ней будут обращаться со всей правдой и честью».

«Дева, получив это сообщение, вернулась с большим удовольствием к Королеве и рассказала ей, что это было. Королева сказала султану:—

«Ждите и процветайте, тогда, пока я не увижу его; и поручите своим людям, чтобы в это время не было никаких вспышек».

«В этом, — сказал он, — вы можете быть уверены».

«Сразу она вернулась на свои корабли; и она провела всю ночь, думая, пойдет ли она с оружием или без него. Но в конце концов она решила, что было бы более достойно пойти в платье женщины. И когда наступило утро, она встала и приказала им принести одно из ее платьев, все из золота, со многими драгоценными камнями, и тюрбан, сделанный с большим искусством. Он имел объем многих складок, на манер тока, и она поместила его на свою голову, как если бы это был капюшон; он был весь из золота, вышитый камнями великой ценности. Они вывели животное, на котором она ездила, самое странное, которое когда-либо видели. У него были уши, такие же большие, как два щита; широкий лоб, у которого был только один глаз, как зеркало; отверстия его ноздрей были очень большими, но его нос был коротким и тупым. Из его рта торчали два бивня, каждый из них две ладони длиной. Его цвет был желтым, и у него было много фиолетовых пятен на коже, как у рыси. Оно было больше дромадера, имело ноги, раздвоенные, как у вола, и бегало так же быстро, как ветер, и перепрыгивало через скалы так же легко, и держалось прямо на любой их части, как это делают горные козлы. Его пищей были финики, инжир и горох, и ничего больше. Его бок, бедра и грудь были очень красивыми. На этом животном, о котором вы таким образом слышали, ехала эта прекрасная Королева, и за ней ехали две тысячи женщин ее свиты, одетые в самые богатые одежды. Замыкали шествие двадцать дев, одетых в форму, шлейфы платьев которых простирались так далеко, что, падая с каждого зверя, они волочились четыре сажени по земле».

«С этим снаряжением и украшением Королева направилась в лагерь Императора, где она увидела всех королей, которые вышли на равнину. Они уселись на очень богатые стулья, на ткани из золота, и они сами были вооружены, потому что у них не было большого доверия к обещаниям язычников. Так что они вышли, чтобы встретить ее у двери палатки, где она была спешена в руки Дона Квадраганте; и два короля, Лисуарте и Перион, взяли ее за руки и поместили ее между ними на стул. Когда она села, глядя из одной стороны в другую, она увидела Эспландиана рядом с королем Лисуарте, который держал его за руку; и из превосходства его красоты над красотой всех других, она сразу узнала, кто он, и сказала себе: «О, мои Боги! что это? Я объявляю вам, я никогда не видела никого, кто может сравниться с ним, ни я никогда не увижу никого». И он, повернув свои прекрасные глаза на ее прекрасное лицо, она почувствовала, что лучи, которые выпрыгивали из его блистательной красоты, входя в ее глаза, проникали в ее сердце таким образом, что, если она не была покорена еще великой силой оружия, или великими атаками своих врагов, она была смягчена и сломлена этим видом и своей любовной страстью, как если бы она прошла между молотами из железа. И когда она увидела это, она размышляла, что, если она останется дольше, великая слава, которую она приобрела как мужественный кавалер, столькими опасностями и трудами, будет сильно подвергнута риску. Она видела, что любым промедлением она подвергнет себя риску бесчестия, будучи обращенной к той природной мягкости, которую женщины по природе считают украшением; и поэтому сопротивляясь, с большой болью, чувствам, которые она подчинила своей воле, она встала со своего места и сказала:—

«Рыцарь Великого Змея, ради двух превосходств, которые отличают вас выше всех смертных, я сделала запрос. Первое, то вашей великой красоты, которую, если кто не видел, никакого рассказа недостаточно, чтобы сказать о величии; другое, доблесть и сила вашего храброго сердца. Одно из них я видела, которое такое, какого я никогда не видела и не могла надеяться увидеть, хотя многие годы поисков были бы дарованы мне. Другое будет сделано явным на поле, против этого доблестного Радиара, султана Ликии. Мое будет показано против этого могучего короля, вашего отца; и если судьба дарует, что мы выйдем живыми из этой битвы, как мы надеемся выйти из других битв, тогда я поговорю с вами, прежде чем вернусь в свой дом, о некоторых вещах моих собственных дел».

«Затем, поворачиваясь к королям, она сказала им:—

«Короли, оставайтесь в добром здравии. Я иду отсюда в то место, где вы увидите меня в очень другом платье, чем это, которое я сейчас ношу, надеясь, что на том поле король Амадис, который доверяет переменчивой судьбе, что он может никогда не быть покоренным никаким рыцарем, как бы доблестным, ни никаким зверем, как бы ужасным, может там быть покоренным женщиной».

«Затем, взяв двух старших королей за руку, она позволила им помочь ей взобраться на ее странного скакуна».

В этот момент роман принимает тон высокой добродетели (virtus, мужественности, предрассудка более грубого пола) на предмет прав женщины, в особенности права женщины сражаться в поле с золотыми доспехами, копьем наперевес и закрытым шлемом. Мы покажем читателю, как она следует за нами, как осторожна она должна быть, если, на любом острове моря, который был пропущен неизвестным за последние пять столетий, она когда-либо случится встретить кавалера истинной школы рыцарства.

Эспландиан сам не хотел каким-либо образом приветствовать Королеву Калафию, когда она оставила его. И это не было меднолобым предрассудком цвета; ибо этот предрассудок был еще не известен.

«Он не сделал никакого ответа ей, как потому, что он смотрел на нее как на что-то странное, как бы красиво она ни казалась ему, так и потому, что он видел ее пришедшей таким образом в оружии, так отличающемся от стиля, в котором женщина должна была прийти. Ибо он считал это очень бесчестным, что она должна пытаться что-либо столь отличающееся от того, что слово Божье повелевало ей, что женщина должна быть в подчинении мужчине, но скорее должна предпочесть быть правителем всех людей, не своей любезностью, но силой оружия, и, прежде всего, потому, что он ненавидел ставить себя в отношения с ней, потому что она была одной из неверных, которых он смертельно презирал и дал обет уничтожить».

Роман затем переходит к отчету о приготовлениях к состязанию с обеих сторон.

После того, как все предварительные условия были устроены, «они разделились на немного и поскакали вместе яростно в полном карьере. Султан ударил Эспландиана в щит с таким сильным ударом, что часть копья прошла сквозь него на столько, сколько локоть, так что все, кто видел это, думали, что оно прошло сквозь тело. Но это было не так, но копье прошло под рукой рядом с телом и вышло с другой стороны, не касаясь его. Но Эспландиан, который знал, что его горячо любимая леди смотрит [Леонорина, дочь Императора Константинополя], так ударил щит султана, что железо прошло сквозь него и ударило его по некоторым из самых сильных пластин его доспехов, на которых копье повернулось. Но, с силой столкновения, оно потрясло его так грубо из седла, что оно покатило его на землю, и так потрясло шлем, чтобы сорвать его с его головы, и таким образом Эспландиан прошел мимо него очень красиво, не получая никакого удара сам. Королева бросилась на Амадиса, и он на нее, и, прежде чем они встретились, каждый направил копье на другого, и они приняли удары на свои щиты в таком виде, что ее копье разлетелось на куски, в то время как копье Амадиса соскользнуло и было отброшено в одну сторону. Затем они оба встретились, щит к щиту, с такой силой, что Королева была брошена на землю, и лошадь Амадиса была так ранена, что она упала с головой, разрезанной надвое, и держала Амадиса с одной ногой под собой. Когда Эспландиан увидел это, он спрыгнул со своей лошади и спас его от этой опасности. Тем временем, Королева, будучи поставленной к своей защите, положила руку на свой меч и присоединилась к султану, который поднялся с большим трудом, потому что его падение было очень тяжелым, и стоял там со своим мечом и шлемом в руке. Они вышли сражаться очень храбро, но Эспландиан, стоя, как я сказал вам, в присутствии Инфанты, которую он ценил так сильно, дал султану такое сильное давление с такими тяжелыми ударами, что, хотя он был одним из самых храбрых рыцарей язычников, и своей собственной доблестью выиграл много опасных битв, и был очень ловким в этом искусстве, все же все это служило ему ни для чего; он не мог ни наносить, ни парировать удары и постоянно терял почву. Королева, которая присоединилась к битве с Амадисом, начала наносить ему много свирепых ударов, некоторые из которых он принял на свой щит, в то время как он позволил другим быть потерянными; все же он не хотел положить руку на свой меч, но, вместо этого, взял фрагмент копья, который она прогнала сквозь его щит, и ударил ее по верху шлема им, так что через немного времени он сбил гребень прочь».

Мы предупредили тех из наших прекрасных читательниц, которые могут иметь случай защищать свои права на острие копья, что дни рыцарства или кавалеры рыцарства будут очень некрасивы в применении к ним правил турнира. Амадис, будет замечено здесь, не снисходит использовать свой меч против женщины. И это не от нежности, но от презрения. Ибо когда Королева увидела, что он только взял сломанный обломок своего копья к ней, она справедливо спросила его, почему.

«Как это, Амадис? — сказала она; — вы считаете мою силу такой слабой, что вы думаете покорить меня палками?»

«И он сказал ей:—

«Королева, я всегда имел привычку служить женщинам и помогать им; и так как вы женщина, если бы я использовал какое-либо оружие против вас, я заслужил бы потерять все почести, которые я когда-либо приобрел».

«Что, тогда! — сказала Королева, — вы причисляете меня к ним? Вы увидите!»

«И взяв свой меч в обе руки, она ударила его с великой яростью. Амадис поднял свой щит и принял удар на него, который был таким храбрым и сильным, что щит был разрезан надвое. Затем, видя ее присоединенной к нему так близко, он передал палку в свою левую руку, схватил ее за край ее щита и потянул ее так сильно, что, ломая великие ремни, которыми она держалась за него, он взял его у нее, поднимая его в одной руке, и заставил ее встать на колени с одним коленом на земле; и когда она легко вскочила, Амадис отбросил свой собственный щит и, схватив другой, взял палку и прыгнул к ней, говоря:—

«Королева, сдавайся в плен, теперь, когда твой султан побежден».

Она повернула голову и увидела, что Эспландиан уже взял султана в плен. Но она сказала: «Позволь мне еще раз испытать судьбу»; и, подняв меч обеими руками, она ударила по гребню его шлема, надеясь разрубить его и его голову пополам. Но Амадис очень легко парировал удар, отвел его в сторону и нанес ей такой тяжелый удар обломком копья по гребню ее шлема, что она была оглушена, а меч выпал из ее рук. Амадис схватил меч и, когда она оказалась обезоружена, так сильно ухватился за ее шлем, что сорвал его с ее головы, и сказал: —

«Теперь ты моя пленница?»

«Да, — ответила она, — ибо мне больше ничего не остается делать».

В этот момент к ним подошел Эспландиан с султаном, который сдался, и на глазах у всей армии они направились в королевский лагерь, где их встретили с большой радостью не только из-за великой победы в битве, которую, после великих ратных подвигов, совершенных ими ранее, как показала эта история, они не считали чем-то примечательным, но потому, что сочли этот успех добрым предзнаменованием на будущее. Король Амадис попросил графа Гандалина отвести их пленников к инфанте Леонорине от его имени и от имени его сына Эспландиана и сказать ей, что он просит ее оказать честь султану, ибо он столь великий государь и столь сильный рыцарь, и к тому же весьма благороден; и оказать честь королеве, потому что она женщина; и сказать, что он уповает на Бога, что таким образом они смогут прислать ей всех тех, кого возьмут в плен живыми в битвах, которые их ожидают.

Граф взял их под стражу, и, так как город был совсем близко, они вскоре прибыли во дворец. Затем, представ перед инфантой, он передал ей пленников и передал порученное ему послание. Инфанта ответила ему: —

«Скажите королю Амадису, что я премного благодарна ему за этот дар, который он мне посылает, — что я уверена, что удача и великое мужество, проявленные в этом приключении, проявятся и в тех, что ожидают нас, — и что мы очень желаем видеть его здесь, чтобы, когда мы исполним наш долг перед его сыном, он мог стать судьей между нами».

Граф поцеловал ей руку и вернулся в королевский лагерь. Затем инфанта послала к императрице, своей матери, за богатым платьем и головным убором и, разоружив королеву, заставила ее облачиться в них; то же самое она сделала для султана, послав за другими одеждами к императору, своему отцу, и залечив их раны некими снадобьями, приготовленными мастером Хелисабатом. Тогда королева, несмотря на свою великую судьбу, была весьма поражена, увидев великую красоту Леонорины, и сказала: —

«Говорю вам, инфанта, что в той же мере, в какой я была поражена, увидев красоту вашего кавалера Эспландиана, я теперь подавлена, созерцая вашу. Если ваши дела соответствуют вашей внешности, я не считаю позором быть вашей пленницей».

«Королева, — сказала инфанта, — я надеюсь, что Бог, на которого я уповаю, направит события так, что я смогу выполнить все обязательства, которые победители признают по отношению к тем, кто им покоряется».

С этим рыцарским маленьким разговором королева Калифорнии исчезает из романа, а следовательно, и из всей писаной истории, вплоть до самой развязки всей истории, где, когда остальное «завершается», она также завершается, чтобы снова начать действовать в своей собственной земле Калифорнии. И если летописцы Калифорнии не находят записей о ней ни в одной из пещер грифонов в Черном каньоне, то это не наша вина, а их. Или, возможно, она и ее свита потерпели кораблекрушение на обратном пути из Константинополя к Золотым Воротам? Их вероятный маршрут должен был пролегать через Эгейское море, через Ливан и Антиливан к Евфрату («Я переправлю флот через Альпы», — сказал Кромвель), вниз по маршруту Чесни к Персидскому заливу и так далее домой.

После того как султан и королева взяты в плен, следует множество страниц яростных сражений, в которых король Лисуарте, король Перион и многие другие люди погибают; но в конце концов «язычники» все разбиты, и император Греции удаляется в монастырь, соединив Эспландиана со своей дочерью Леонориной и отрекшись от престола в их пользу. Среди первых актов их нового правления — решение судьбы Калафии.

«Как только королева Калафия увидела это бракосочетание, не имея больше надежды на того, кого она так сильно любила [Эспландиана], на мгновение мужество покинуло ее; и, представ перед новым императором и этими великими лордами, она так обратилась к ним: —

«Я королева великого королевства, в котором есть величайшее изобилие всего, что больше всего ценится в мире, такого как золото и драгоценные камни. Моя родословная очень древняя — ибо она происходит от королевской крови настолько давно, что не осталось памяти о ее начале, — и моя честь так же безупречна, как была при моем рождении. Моя судьба привела меня в эти страны, откуда я надеялась увезти много пленников, но где я сама стала пленницей. Я не говорю об этом плене, в котором вы видите меня, что после всех великих испытаний моей жизни, благоприятных и неблагоприятных, я полагала, что достаточно сильна, чтобы парировать удары судьбы; но я обнаружила, что мое сердце было испытано и удручено в моем заключении, потому что великая красота этого нового императора ошеломила меня в тот момент, когда мои глаза взглянули на него. Я полагалась на свое величие и на то огромное богатство, которое возбуждает и объединяет столь многих, что, если бы я обратилась в вашу религию, я могла бы получить его в мужья; но когда я предстала перед этой прекрасной императрицей, я сочла несомненным, что они принадлежат друг другу по своему равному положению; и этот довод, который показал суетность моих мыслей, привел меня к решению, в котором я теперь пребываю. И поскольку Вечная Судьба взяла на себя руководство моей страстью, я, предавая забвению всю свою силу, как делают мудрые в тех делах, которым нет лекарства, стремлюсь, если вам угодно, взять себе в мужья какого-нибудь другого человека, который был бы сыном короля, чтобы обладать такой властью, какой должен обладать хороший рыцарь; и я стану христианкой. Ибо, увидев упорядоченный порядок вашей религии и великий беспорядок всех остальных, я увидела, что ясно, что закон, которому вы следуете, должен быть истиной, в то время как тот, которому следуем мы, — ложь и фальшь».

Когда император услышал все это, обняв ее с улыбкой, он сказал: «Королева Калафия, мой добрый друг, до сих пор вы не получили от меня ни слова, ни довода; ибо мое положение таково, что я не могу позволить своим глазам смотреть без ужасной ненависти ни на кого, кроме тех, кто находится в святом законе истины, ни желать добра тем, кто вне его. Но теперь, когда Всемогущий Господь проявил к вам такую милость, что дал вам такое знание, что вы стали Его слугой, вы вызываете во мне сразу такую же любовь, как если бы король, мой отец, породил нас обоих. А что касается того, о чем вы просите, я дам вам, клянусь честью, рыцаря, который даже более совершенен в доблести и родословной, чем вы требовали».

Затем, взяв за руку Таланке, своего кузена, сына короля Собрадисы — он был очень крупного телосложения и к тому же весьма красив, — он сказал: —

«Королева, здесь вы видите одного из моих кузенов, сына короля, которого вы здесь видите, — брата короля, моего отца, — возьмите его себе, чтобы я мог обеспечить вам ту удачу, которую вы принесете ему».

Королева посмотрела на него и, найдя его внешность хорошей, сказала: —

«Я довольна его присутствием и вполне удовлетворена его родословной и личностью, раз вы заверяете меня в них. Будьте любезны вызвать для меня Лиоту, мою сестру, которая находится с моим флотом в гавани, чтобы я могла отдать ей приказ, чтобы среди моих людей не было никакого движения».

Император немедленно послал за ней адмирала Тартари, и тот, найдя ее, привел с собой и поставил перед императором. Королева Калафия высказала ей все свое желание, приказывая ей и умоляя ее подтвердить его. Ее сестра Лиота, преклонив колени на землю, поцеловала ей руки и сказала, что нет причин, по которым она должна давать какие-либо объяснения своей воли тем, кто находится у нее на службе. Королева подняла ее и обняла со слезами на глазах и повела за руку к Таланке, говоря: —

«Ты будешь моим господином и господином моей земли, которая является очень великим королевством; и ради тебя этот остров изменит обычай, который он сохранял очень долгое время, так что естественные поколения мужчин и женщин будут сменять друг друга отныне, вместо порядка, в котором мужчины были разделены так долго. И если у тебя есть здесь какой-нибудь друг, которого ты сильно любишь, который того же ранга, что и ты, пусть он будет обручен с моей сестрой здесь, и не пройдет много времени, как с твоей помощью она станет королевой великой земли».

Таланке очень любил Манели Благоразумного, как потому, что они были братьями по рождению, так и потому, что они придерживались одной веры. Он вывел его и сказал ей: —

«Моя королева, поскольку император, мой господин, любит этого рыцаря так же сильно, как любит меня, и так же сильно, как я люблю тебя, возьми его и поступай с ним так, как ты поступила бы со мной».

«Тогда я прошу, — сказала она, — чтобы мы, приняв вашу религию, стали вашими женами».

Тогда император Эспландиан и несколько королей, видя, что их желания таким образом подтверждены, отвели королеву и ее сестру в часовню, обратили их в христианство и обвенчали их с этими двумя столь знаменитыми рыцарями — и таким образом они обратили всех, кто был во флоте. И немедленно они отдали приказ, так что Таланке, взяв флот дона Галаора, своего отца, а Манели — флот короля Чильдадана, со всеми их людьми, украшенные и снабженные всем необходимым, отплыли со своими женами, дав слово императору, что, если ему понадобится какая-либо помощь от них, они окажут ее, как своему родному брату.

Что случилось с ними потом, я должен быть извинен от рассказа; ибо они прошли через многие весьма странные подвиги величайшей доблести, они сражались во многих битвах и завоевали многие королевства, о которых, если бы мы стали рассказывать, возникла бы опасность, что мы никогда не закончим.

С этим дразнящим утверждением Калифорния и королева Калифорнии уходят из романа и из истории. Но спустя двадцать пять лет после того, как эти слова были написаны и опубликованы Гарсией Ордоньесом де Монтальво, Кортес и его храбрецы наткнулись на полуостров, который они приняли за остров, простирающийся между Калифорнийским заливом и морем. Этот роман об Эспландиане был бульварным чтивом их дня; Таланке и Манели были их Арамисом и Атосом. «Пойдемте, — сказал кто-то, — назовем новый остров Калифорнией: возможно, кто-нибудь найдет здесь золото и драгоценные камни». И так, из романа, полуостров, залив, а впоследствии и штат получили свое название. И они вознаградили роман, придав ему в эти поздние дни славу крестной матери великой республики.

Антиквары Калифорнии, как мы полагаем, повсеместно признали это происхождением ее названия с тех пор, как мистер Хейл обратил внимание на этот редкий роман. Поскольку даже сейчас в Америке, возможно, нет и полудюжины его экземпляров, мы перенесли на наши страницы каждое слово, которое относится к той первобытной истории Калифорнии и ее королевы.

БРАТ МИЛОСЕРДИЯ.

Piero Luca, known of all the town

As the gray porter by the Pitti wall

Where the noon shadows of the gardens fall,

Sick and in dolor, waited to lay down

His last sad burden, and beside his mat

The barefoot monk of La Certosa sat.

Unseen, in square and blossoming garden drifted,

Soft sunset lights through green Val d'Arno sifted;

Unheard, below the living shuttles shifted

Backward and forth, and wove, in love or strife,

In mirth or pain, the mottled web of life:

But when at last came upward from the street

Tinkle of bell and tread of measured feet,

The sick man started, strove to rise in vain,

Sinking back heavily with a moan of pain.

And the monk said, "'T is but the Brotherhood

Of Mercy going on some errand good:

Their black masks by the palace-wall I see."—

Piero answered faintly, "Woe is me!

This day for the first time in forty years

In vain the bell hath sounded in my ears,

Calling me with my brethren of the mask,

Beggar and prince alike, to some new task

Of love or pity,—haply from the street

To bear a wretch plague-stricken, or, with feet

Hushed to the quickened ear and feverish brain,

To tread the crowded lazaretto's floors,

Down the long twilight of the corridors,

'Midst tossing arms and faces full of pain.

I loved the work: it was its own reward.

I never counted on it to offset

My sins, which are many, or make less my debt

To the free grace and mercy of our Lord;

But somehow, father, it has come to be

In these long years so much a part of me,

I should not know myself, if lacking it,

But with the work the worker too would die,

And in my place some other self would sit

Joyful or sad,—what matters, if not I?

And now all's over. Woe is me!"—"My son,"

The monk said soothingly, "thy work is done;

And no more as a servant, but the guest

Of God thou enterest thy eternal rest.

No toil, no tears, no sorrow for the lost

Shall mar thy perfect bliss. Thou shalt sit down

Clad in white robes, and wear a golden crown

Forever and forever."—Piero tossed

On his sick pillow: "Miserable me!

I am too poor for such grand company;

The crown would be too heavy for this gray

Old head; and God forgive me, if I say

It would be hard to sit there night and day,

Like an image in the Tribune, doing nought

With these hard hands, that all my life have wrought,

Not for bread only, but for pity's sake.

I'm dull at prayers: I could not keep awake,

Counting my beads. Mine's but a crazy head,

Scarce worth the saving, if all else be dead.

And if one goes to heaven without a heart,

God knows he leaves behind his better part.

I love my fellow-men; the worst I know

I would do good to. Will death change me so

That I shall sit among the lazy saints,

Turning a deaf ear to the sore complaints

Of souls that suffer? Why, I never yet

Left a poor dog in the strada hard beset,

Or ass o'erladen! Must I rate man less

Than dog or ass, in holy selfishness?

Methinks (Lord, pardon, if the thought be sin!)

The world of pain were better, if therein

One's heart might still be human, and desires

Of natural pity drop upon its fires

Some cooling tears."

Thereat the pale monk crossed

His brow, and muttering, "Madman! thou art lost!"

Took up his pyx and fled; and, left alone,

The sick man closed his eyes with a great groan

That sank into a prayer, "Thy will be done!"

Then was he made aware, by soul or ear,

Of somewhat pure and holy bending o'er him,

And of a voice like that of her who bore him,

Tender and most compassionate: "Be of cheer!

For heaven is love, as God himself is love;

Thy work below shall be thy work above."

And when he looked, lo! in the stern monk's place

He saw the shining of an angel's face!

ПОСЛЫ В ОКОВАХ.

Мистер Дин вошел в церковь в пасхальное воскресенье, сопровождаемый трофеем. Этот трофей когда-то был движимым имуществом, но теперь, как заверил его мистер Дин, был человеком. Едва ли на оттенок темнее самого мистера Дина по цвету лица, фигурой столь же привлекательный, осанкой не менее прямой, он прошел по северному нефу церкви Святого Петра к квадратной скамье самого влиятельного из старост, который также был первым человеком в церковном музыкальном комитете.

Старая церковь была прекрасна в своем цветочном убранстве в этот праздник. Алтарь сиял сакраментальным серебром, и редкой была музыка, которая ускоряла сердца великой паствы к гармоничной мелодичности. Мальчики в своем хоре, мисс Айвз в своих соло, и прежде всего органист в импровизации, прелюдии и аккомпанементе — как это было великолепно! Если душа в церкви избежала благодарности в присутствии этих цветов, в слушании этой музыки, я не знаю, какой силой ее можно было бы привести в то яркое утро к ногам Любви. Это был «день из дней».

Для трофея Дина эта сцена должна была быть странно новой. Без сомнения, он и раньше сидел в церкви, украшенной церкви, церкви, где музыка имела большое отношение к службе. Но никогда при таких обстоятельствах он не стоял, не сидел, не преклонял колени, принимая участие в богослужении, человек среди людей. Об этом думал мистер Дин; и его мозг, не очень воображаемый, был напряжен, чтобы постичь концепцию свободы, которую человек должен получить именно при этих обстоятельствах.

Но человек, о котором идет речь, думал мысли, столь широко отличные от тех, что ему приписывали, как только можно было вообразить. О себе и своем положении — почти совсем нет. И когда он думал, он улыбался; но серьезность, отрешенность, в которую он неоднократно впадал, казалось, говорили за него, что свобода для него — больше, чем он знал, что с ней делать. Никакой многословности радости, никакого смеха, никакого проявленного ликования по поводу избавления от оков: это был редкий случай; нужно ли верить своим глазам?