«Атташе в Пекине»

Дома в Гонконге большие и просторные. Высокие и вместительные комнаты, не перегруженные мебелью (ибо все распределено с расчетом на получение максимального количества воздуха и прохлады), выходят на широкую веранду, которая затеняется зелеными камышовыми жалюзи, чтобы не пропускать яркий свет. Здесь бамбуковые шезлонги неописуемого комфорта протягивают руки, приглашая подремать в знойный полдень или посидеть, покуривая сигару и потягивая прохладительные напитки в самой роскошной лени. Чистые и аккуратные циновки на полу, редкие диковинки и вазы, украшающие главные комнаты, тихие, мышиные шаги китайских мальчиков в синих платьях, которые выступают в роли слуг, входящих, чтобы принять заказ или передать сообщение на своем причудливом пиджин-инглише, придают всему особый и оригинальный отпечаток, который сам по себе чрезвычайно освежает. Все говорит об отдыхе и покое, и все же именно в этих тихих, кажущихся праздными домах — настоящих замках праздности, какими они кажутся, — работают занятые мозги, трудясь весь день, рассчитывая взлеты и падения, высматривая шансы, благодаря которым тысячи выигрываются или теряются за день. В старые времена, когда торговля опиумом была незаконной и, следовательно, находилась на пике, когда у конкурирующих домов были свои быстроходные клиперы, соревнующиеся друг с другом из Бомбея и Калькутты, и первый прибывший скрывался за углом залива и посылал человека на берег через холмы с важнейшими сведениями, показываясь только тогда, когда цена была сделана, жизнь делового человека в Гонконге, должно быть, была полна невыразимого волнения. В наши дни каждый получает свои письма по почте, торговля опиумом узаконена, и в этом деле уже нет прежнего «драйва» и напора. Тем не менее, чайная сделка на сумму в миллион долларов, на которой можно заработать или потерять 40 или 50 процентов, должна быть достаточно захватывающей для большинства людей. В настоящее время торговля с Китаем находится в исключительно плохом состоянии; огромные суммы были потеряны на чайных спекуляциях; некоторые из крупных домов сильно пострадали, но, имея за спиной много капитала, хорошо выдержали удар. Однако более мелкие фирмы, не обладающие такой гибкостью, под ним просели; крахи и слухи о крахах распространены; и единственные люди, которые не пострадали, — это те, кто с мудрой предусмотрительностью сложили руки и ничего не делали, ожидая лучших времен.

Гонконг представляет собой, пожалуй, одну из самых странных мешанин во всем мире. Это ни рыба, ни мясо, ни птица, ни добрый красный сельдь. Правительство и основные люди — англичане, население — китайцы, полиция — индийцы, язык — ублюдочный английский, смешанный с кантонским, валюта — мексиканский доллар, и элементы не смешиваются больше, чем масло и уксус в салате. Европейцы ненавидят китайцев, а последние отвечают тем же с процентами. На улицах китайцы, индийские полицейские, малайцы, парсы и метисы толкаются с европейцами, морскими и военными офицерами, матросами, солдатами и бездельниками всех мастей. Константинополь, Смирна и Каир показывают более живописные и разнообразные толпы, но ничто не может быть более гротескным, чем уличная жизнь Гонконга. Местное такси — это зеленое кресло, открытое спереди и закрытое сверху, в котором вы можете сидеть по-янки, с ногами, раскинутыми над головой, и вас будут везти в хорошем темпе пара крепкоплечих кули с бритыми макушками, длинными косами и огромными зонтичными шляпами. Множество таких ждут найма на каждом углу. У них фиксированный тариф — десять центов за поездку. Вес, который эти кули несут на своих бамбуковых шестах, просто удивителен. Я видел турецких хамалов, согнутых почти вдвое под самыми невозможными грузами, на которые не взглянул бы ни один лондонский железнодорожный носильщик; но плечи начинают болеть, когда видишь, как китайцы носят и таскают, ибо они не держат шесты в руках с поддержкой плечевого ремня, как носильщики, которые раньше возили старых дам на чай и сплетни в английских сельских городках, но бамбуковые шесты закреплены на концах, и мужчины просто взваливают их на плечи и шатаются под ними. И мужчины, и женщины низших сословий, безусловно, на наш взгляд, весьма непривлекательны и имеют злодейские лица, которые, если верить всем рассказам, не противоречат их характерам; но время от времени натыкаешься на довольно милое создание, вероятно, какую-нибудь кантонку, столь же хрупкую, сколь и прекрасную — ибо святому Антонию обычно не поклоняются в приморских гарнизонных городах. Длинные плетеные косы, которые носят мужчины, и удлиненные шелком до самых пяток, являются бесконечным источником удивления для новичка. Но есть одна мода брить макушку, оставляя кое-где волосы, похожие на щетинки на крыжовнике, что дает особенно забавный эффект — «прическа а-ля крыжовник». Китаец очень бережет свою косу, и ни одна кошка не испытывает большего ужаса от намокания своей шерсти, чем он от капли дождя, падающей на его волосы на спине. Отрезать ее — верх унижения; и когда китайские матросы на борту кораблей P. and O. воровали опиум из груза, от чего им очень трудно удержаться, их привязывали за косы к кабестану и подвергали немедленной порке; в этом случае они становятся полезными, а не только декоративными. Цирюльник ведет бойкую торговлю; он не ограничивается бритьем, стрижкой и плетением; у него также есть хитрые инструменты, которыми он чистит глаза и уши своих клиентов, в результате чего барабанные перепонки их ушей часто повреждаются, а бедные пациенты страдают хронической глухотой.

На этом острове контрастов нет большего, чем между европейским и китайским кварталами города. В первом дома большие и хорошо построенные из серого сланцевого кирпича и прекрасного гранита, а другие, некоторые из которых будут настоящими дворцами, находятся в стадии строительства. В последнем, напротив, дома низкие и убогие. Они обычно построены в один этаж: на первом этаже находится магазин с его различными товарами и причудливыми вертикальными надписями и рекламами; на втором этаже, который выступает над тротуаром и поддерживается деревянными столбами, образуя крытый проход, живет семья, и здесь уродливые старухи — более уродливые в Китае, чем где-либо еще — и странные маленькие желтые дети могут быть замечены, выглядывающими из своих нор на прохожих. К вечеру, когда зажигаются бумажные фонари и магазины закрываются не дверями и ставнями, как у нас, а своего рода клеткой из бамбуковых шестов, через которую виден интерьер, китайский дом выглядит очень фантастично и странно. Этот квартал города имеет очень дурную славу. Он кишит домами с самой плохой репутацией и дешевыми кабаками, которые в значительной степени посещаются матросами. Кули на улице — это самая разбойничья компания, неприятно встретить их в переулке в одиночку и без оружия. Действительно, жизнь и собственность, кажется, отнюдь не так безопасны в колонии, как должны были бы быть, учитывая силу, которая здесь содержится. Некоторое время назад джентльмен был атакован средь бела дня в центре города, сбит с ног и ограблен; и совершенно опасно рисковать выходить на холмы в одиночку без морального влияния револьвера. Китайцы — очень ловкие воры и взломщики, и даже осмеливаются проникать в казармы, пробираться в офицерские помещения, сжигать немного опиума под носом у какого-нибудь спящего героя и в мгновение ока очищать комнату от часов, цепочки, наличных денег и ценностей. Иногда, однако, их ловят. На днях молодой офицер оказался слишком быстрым для одного из этих воришек и прижал его как раз тогда, когда тот собирался удрать. Ох и задали же ему трепку — ибо когда офицерам надоело его бить, с изобретательной жестокостью они бросили его в камеру, где были пьяные солдаты, и я предоставляю вам самим догадаться, какую ночь он провел. Говорят, что индус может ограбить человека, сняв простыню, на которой он спит, не потревожив его, но я думаю, что очистить товары из большого склада под носом у владельца, да еще и при полицейских, — это по крайней мере такой же подвиг. Это произошло так. Был выбран «годоун» или склад, полный ценных товаров, в один прекрасный день вошло несколько кули с «компрадором» (староста, приказчик, управляющий и фактотум), и с величайшей невинностью принялись за работу, опустошая место, в то время как притворный компрадор самым деловым образом делал записи о тюках, которые отправлялись на пристань и отгружались на небольших лодках. Один кули так похож на другого, что неудивительно, что полицейский, стоявший рядом, подумал, что все в порядке, а сама дерзость ограбления усыпила его бдительность. К тому времени, когда кража была обнаружена, товары, кули и компрадор были вне досягаемости, а владелец остался оплакивать свой пустой склад.

Человеку, когда он впервые попадает в эти края, довольно трудно изучать новый диалект своего собственного языка, более причудливый, чем широкий сомерсетширский, более непонятный, чем у северного фермера Теннисона. Это кантонский или «пиджин»-инглиш. Пиджин означает бизнес, и нетрудно увидеть, что это искажение этого слова, а жаргон — это патуа, которое изобрело себя для ведения дел с туземцами. Используйте простое английское слово с китайцем, и он будет смотреть и «no sabé»; но исказите его, добавьте слог или два, поставьте его не на свое место, короче говоря, сделайте его настолько непохожим на самого себя, что его собственный корень не узнал бы его, и он сразу поймет ваше значение. Несколько китайских, португальских и других слов сомнительного происхождения, смешанных с этим истерзанным английским, составляют линго, которое является буквальным переводом китайского синтаксиса и поначалу довольно озадачивает. Вот образец. Я должен сказать вам, что на пиджине бык — male, корова — female. Английский джентльмен из Шанхая пришел навестить друга в Гонконге. Дверь открыл главный китайский мальчик. «Mississee have got?» — сказал джентльмен. «Have got», — ответил мальчик, — «but just now no can see». «How fashion no can see?» Мальчик ответил, ухмыляясь от уха до уха: «Last night have catchee one number one piecee bull chilo!» Хозяйка дома благополучно родила ночью прекрасного мальчика! Иногда мальчик будет расставлять точки над i и перечеркивать t с прискорбной отчетливостью относительно занятий, которыми заняты его хозяин или хозяйка, напоминая Enfants Terribles Гаварни. Неудивительно, что кули и мальчики-слуги говорят на этом линго, но то, что умные, интеллигентные парни, такие как компрадоры в больших домах, не приобрели лучшую форму английского языка, действительно странно.

Жизнь в Гонконге проходит довольно приятно. Жители очень богаты, и они тратят свои деньги как принцы. Их гостеприимство безгранично, и открытый дом — правило. Я не могу представить лучших условий для морского или военного человека. Климат сильно отличается от того, что был раньше, и стал очень здоровым; но если человек заболеет, он может уехать на север в Пекин, или отправиться в Японию, или выбрать одну из дюжины поездок поблизости. Обычный распорядок дня здесь в это время года следующий: в шесть часов ваш мальчик будит вас чашкой чая; вы встаете, купаетесь и читаете или пишете, пока не придет время одеваться к завтраку в двенадцать (купцы, конечно, идут в свои офисы в десять или даже гораздо раньше). Завтрак, как его называют, — это регулярная трапеза из нескольких блюд, с шампанским или кларетом; любой, кто хочет, заходит и уверен в сердечном приеме, а вероятно, и в приглашении вернуться к обеду. После чашки кофе и сигары офисная работа начинается снова и продолжается примерно до пяти, когда все выходят кататься, ездить или гулять до семи, что является часом для сплетен, хереса и биттеров в клубе, первоклассном заведении, куда посторонние допускаются в качестве посетителей и где человек может остановиться, если пожелает. Обед в восемь, и это очень серьезное дело, ибо Гонконг любит хорошую жизнь и прекрасные вина; и это правило применяется не только к главам домов, ибо их клерки живут и питаются точно по той же шкале, что и они сами, и мальчик, который довольствовался обедом за шиллинг в лондонской закусочной, садится здесь за обед, достойный герцога, критикует шампанское и кларет с видом знатока и гремит в кармане 300 или 400 фунтами в год на свои menus plaisirs. Что показывает превосходство вульгарных дробей над благородной латынью и греческим.

Поездки и прогулки по Гонконгу по-своему очень красивы, хотя почти полное отсутствие деревьев представляет собой резкий контраст с богатой тропической растительностью Сингапура и Пенанга. С другой стороны, как на материке, так и на самом острове есть смелые, суровые очертания гор, часто окутанные туманом, который напоминает Шотландию и Ирландию; огромные валуны, из которых в изобилии растут красивые папоротники всех видов (было классифицировано пятьдесят два вида); залив, усеянный дикими бесплодными островами; и на востоке, где колония отделена от материка всего милей моря, живописный полуостров Коулун. Ипподром в Счастливой долине — прекрасное место. Он окружен холмами с трех сторон, а с четвертой, которая находится близко к заливу, открывается вид на синюю лощину, которую мог бы описать сэр Вальтер Скотт. Здесь, на склоне холма, находится кладбище, и здесь, а также у Дома правительства, есть несколько деревьев, среди которых выделяется изящный бамбук. Но именно юго-запад острова больше всего нравится жителям. В месте под названием Покфулам, примерно в четырех милях отсюда, несколько богатых купцов построили бунгало, в которые летом, после того как весь день протушатся в своих офисах, они имеют обыкновение отправляться после обеда и позволять свежему морскому бризу очистить их мозги от чая, опиума, шелка, взлетов и падений и тому подобной паутины. В прекрасный вечер эти сады — очень приятное место для отдыха. Сзади возвышается Пик, прекрасная смелая скала высотой около 1700 футов; вокруг — благоухающие тропические цветы, кишащие странными, разноцветными насекомыми и великолепными бабочками; в то время как спереди вид простирается до материковых холмов через блестящее море, рябящее у маленьких островов и покрытое флотилиями местных лодок, достаточно мирных на вид, но всегда готовых к любому небольшому акту легкого пиратства, который может представиться.

Я очень хотел перед отъездом с юга Китая увидеть Кантон, и поэтому 28 апреля я отправился с другом на одном из огромных пароходов, которые курсируют между Гонконгом и Кантоном и сами по себе являются диковинами. Они разделены на отдельные части для европейцев, парсов и туземцев бедного класса, с отдельными кабинками, в которые помещаются лучшие китайские семьи. Вы можете составить некоторое представление об их размере, когда я скажу вам, что три недели назад, по случаю праздника, наш пароход «Kin Shan» взял на борт 2063 китайца до Кантона, куда они направлялись, чтобы «chin-chin» могилы своих предков. На всех американских пароходах — а это предприятие янки — скорость является главной целью, и мы преодолели расстояние между 80 и 90 милями менее чем за шесть часов.

У нас было яркое солнечное утро для нашей экспедиции, и гавань Гонконга предстала в самом выгодном свете, ибо в небе было много пушистых облаков, отбрасывающих фантастические тени на холмы вокруг. Море было спокойным и прозрачным, как озеро, и мы могли сидеть в лучшей каюте, которая представляет собой огромное сооружение на баке, ловя каждое дуновение воздуха и наслаждаясь пейзажем. Берега реки поначалу дикие, бесплодные и холмистые, как Гонконг, но выше начинают появляться признаки возделывания. Бананы и рис, который является самой зеленой из всех зеленых трав, растут в изобилии среди болот с бекасами. Бамбуки вырастают близко к кромке воды, а холмы ниже, менее дикие на вид и более плодородные. Разрушенные форты, уничтоженные, когда мы навязывали свою торговлю не желающим того китайцам, бесчисленные лодки и джонки, кое-где пагода с разными видами растений, выглядывающими из ее многих этажей, говорят нам, что мы приближаемся к городу, и примерно через четыре с половиной часа мы достигаем Вампоа, жалкого места с населением, которое выглядит таким же грязным и деградировавшим, как где-либо еще. Несколько известковых печей, фабрики соевого соуса или кетчупа и сухие доки, куда привозят корабли, чтобы очистить их кили от ракушек и морской грязи, по-видимому, составляют весь бизнес этого места. Я всегда буду с тех пор смотреть на соевый соус как на эссенцию грязи Вампоа.

Кантон сам по себе не представляет очень чистого лица, которое можно было бы умыть неприятной рекой. Если кто-то приедет сюда в ожидании увидеть прекрасный город набережных и дворцов, он будет горько разочарован. Мириады низких грязных деревянных домов, построенных почти в самой воде, сгрудились вместе в беспорядке, без порядка и метода. Как будто этого было недостаточно, есть целые улицы, переулки и кварталы самых грязных лодочных домов, все кишащие человеческой, а вероятно, и другой жизнью. Джонки в большом количестве, несущие пушки для защиты, а если представится безопасная возможность, то и для нападения, пришвартованы в потоке. Странные, гротескные суда, с их огромными носами, построенными так, чтобы представлять головы морских чудовищ; на каждой стороне нарисован большой глаз, ибо китайцы относятся к своим кораблям как к разумным существам и говорят: «S’pose no got eye, no can see; s’pose no can see, no can walkee», что неопровержимо — даже «Kin Shan» несет глаз на каждом кожухе гребного колеса в знак уважения к этой идее. Но, как и в Гонконге, главной особенностью речной сцены здесь является толпа маленьких лодок с женскими экипажами. Мать тянет весло, тетя — носовое, а бабушка — на руле с третьей. Я уверен, что вокруг парохода в одно время было несколько сотен этих желтых дам. Попугайник в Зоологическом саду был тишиной по сравнению с этим, ибо тяжелая работа и сильная гребля дали им легкие из кожи. Все они претендуют на знакомство и работу на основании этого. «My boatee, my boatee, my no see you Cheena side long tim». У нас, однако, была своя лодка, и с терпением мы расчистили путь и добрались до берега. Но никакое описание реки Кантон не было бы полным без упоминания знаменитых «цветочных лодок». Это огромные, неуклюжие баржи, пришвартованные у берега реки и украшенные всяким жалким декором из дешевой позолоты, бумажных фонарей и причудливых украшений, которые может изобрести Оуэн Джонс из Китая. Это храмы Венеры. Жрицы — в основном коричневые уродливые маленькие женщины в одежде печальных цветов, на чьих плоских желтых лицах розовая краска выглядит еще более призрачно, чем на европейках; некоторые, однако, почти хорошенькие, и у всех красивые руки и ноги (когда последние не были намеренно деформированы), действительно, это один дар красоты, общий для всех китайцев, и даже слуги-мужчины, которые прислуживают, имеют руки, содержащиеся в деликатной чистоте, и настолько хорошо сформированные, что многие европейские дамы могли бы им позавидовать; им не нужно оборачивать салфетку вокруг больших пальцев или носить белые хлопчатобумажные перчатки; на их сужающиеся пальцы и ногти, похожие на фундук, приятно смотреть. Ночью, когда зажигаются фонари и мишура украшений менее оскорбительна, цветочные лодки выглядят достаточно весело, и они являются одной из достопримечательностей Кантона. Ремесло, которым занимаются их обитательницы, не считается позорным, и оно не мешает им впоследствии респектабельно выйти замуж — по крайней мере, так говорят.

В наше распоряжение был предоставлен пустой дом, и мы взяли с собой слугу, кули и местного повара. И это подводит меня к записи о подвиге. Когда мы прибыли в наш дом, мы обнаружили, что мальчик, отвечающий за него (мальчик, как мальчик в «Оливере Твисте», может быть очень старым человеком), ушел «chin-chin» могилы своих предков, церемония, которую, хотя наш приезд был объявлен ему, ни в коем случае нельзя было отложить. Итак, мы были там в половине четвертого, без единого клочка топлива или решетки, чтобы положить на нее. Несмотря на это, мы сели, четверо из нас, в восемь часов за обед из супа муллигатавни, морских языков, которыми славится река, трех entrées, горба буйвола, похожего на идеализированную вареную говядину, бекасов, креветок в карри и десерта из бананов, апельсинов, розовых яблок, на вкус как лепестки роз, и сушеных личи, все это было украшено с самым превосходным вкусом, с изобилием самых ароматных и самых ярких цветов. У нас было с собой вино, и в целом я никогда не садился за лучший обед. Могли бы английские слуги, прибыв в пустой дом в Лондоне, сделать то же самое? Китайцы, когда они научились готовить на наш манер, — лучшие шеф-повара в мире. Видите ли, искусство требует деликатности рук, большого воображения и не предполагает знания перспективы, так что оно как раз подходит их талантам.

Боюсь, я могу дать вам лишь скудное описание Кантона; инвентарь слишком велик, чтобы его можно было уместить в письме. Г-н Сала или любой из профессиональных литературных оценщиков нашел бы материал по крайней мере на главу о дурных запахах. Улицы очень узкие. Три человека могли бы идти по ним в ряд, и, возможно, вы могли бы добавить мальчика, если бы он был совсем крошечным. По обе стороны — маленькие, низкие магазины, которые выбрасывают такое множество фонарей и вертикальных объявлений, похожих на истонченные призраки разноцветных знамен, что они выглядят так, как будто торжественная процессия в пантомиме была превращена ударом палочки арлекина в сцену улиц и реклам. Как будто проход был недостаточно узким, коробейники и уличные торговцы, предлагающие все виды товаров на продажу, держат свои лавки на каждом доступном квадратном футе тротуара. Есть мясные лавки, фруктовые лавки, лавки сладостей, лавки сахарного тростника, рыбные лавки и то, что можно назвать только лавками субпродуктов. Самая желтая толпа в мире несется вперемешку с бешеной скоростью, ибо все заняты и все спешат. Кули, несущие все мыслимые грузы на коромыслах, от груды лесоматериалов до пучка лука-порея, бросаются на вас, и нужно внимательно следить, чтобы не наткнуться на их бамбуковые шесты. За углом, развалившись в своем кресле, совсем как один из тех «magots», которые так любят француженки, везут китайского сановника, в сопровождении пяти или шести полицейских в белых фуражках и с красными кисточками, чуть не опрокидывая даму с маленькими ножками, которая едва успевает отковылять с дороги на своих шатких ногах. Если есть свободное место, вы можете быть уверены, что там врач или гадалка заглядывает в рот пациенту, как конюх, осматривающий зубы лошади, или загадочно постукивает его по голове веером, к удивлению небольшой зевающей толпы. За исключением очень редких случаев, собака или две — ибо осторожные маленькие зверьки, кажется, знают об опасности, которой они подвергаются, будучи превращенными в мясную лавку, если они уйдут из своего домена — никаких животных не видно. Вьючные животные представлены людьми, а тягловых животных нет; действительно, ни экипаж, ни телега, ни тачка коробейника не могли бы пробраться здесь. Количество трудолюбия, которое можно увидеть на одной улице, просто удивительно. Плотники, сапожники, токари, резчики — ремесленники, короче говоря, всех гильдий, трудятся изо всех сил — никто не бездельничает. Мясник занят отделением более грубых частей мяса от более тонких; торговец рыбой потрошит свою рыбу и аккуратно откладывает внутренности в сторону — нет части слишком мерзкой или низкой, нет слишком дорогой и деликатной, чтобы не найти покупателя. Собаки чау-чау (я видел, как такого хорошенького маленького щенка вели на казнь; он был похож на коричневого шпица, и я был склонен выкупить его свободу), птичьи гнезда, рисовые птицы, беккафичи Китая и всякого рода деликатесы соседствуют с не менее многочисленными мерзостями, не говоря уже о крысах и «таких мелких оленях». Овощные лавки — самые заманчивые из продовольственных магазинов; они, по крайней мере, не показывают ничего оскорбительного, и они выставляют свои фрукты в самом выгодном свете, расставляя апельсины, яблоки, личи и овощи в причудливые узоры, в то время как веревки бананов, лука-порея, молодого салата и другой зелени свисают с потолка. Конкуренция велика, и с величайшим трудом трудно заработать на жизнь, ибо два города, татарский и китайский, с их пригородами, вмещают огромное население, не говоря уже о тысячах, которые рождаются, живут и умирают в лодках и не имеют никакой доли или участия в земле, пока не придут к той собственности шесть на три фута, которая является общим наследием. В целом, если брать обе стороны реки, там, вероятно, полтора миллиона жителей, из которых не более ста европейцев.

До возвращения англичан в Кантон делом чести китайцев в Гонконге было пытаться убедить людей, что бомбардировка 1856 года не нанесла большого ущерба. Если их спрашивали, был ли поврежден дворец или ямынь Е, они отвечали: «Not too muchee; my hab hear they breakee that cup that saucer; that alloo». Но факт в том, что город до сих пор несет следы наказания, которое он получил; значительные пространства были опустошены огнем; ямынь Е был срыт до основания, а его место «аннексировано» французами, которые строят на нем собор и иезуитский колледж. Несмотря на опустошения, произведенные ядрами и снарядами, однако, есть на что посмотреть. Ямыни вице-короля, губернатора и других высокопоставленных чиновников стоят. Я видел только внешнюю сторону этих дворцов. Они все довольно похожи. Арочный вход с колоссальным воином, нарисованным фреской с обеих сторон, выходит на глухую стену, на которой нарисован контур какого-то сказочного монстра, и это, по-видимому, используется для уведомлений и объявлений; мраморные цилини и гротескные звери украшают двор, который переполнен чиновниками и иждивенцами. Крыши испещрены тысячей причудливых узоров; но вы так же знакомы с их стилем, как и я, и поскольку у меня, вероятно, в каком-нибудь будущем письме будет возможность сказать что-то об интерьере дворца китайского чиновника, мне лучше оставить эту тему сейчас.

Разумеется, мы отправились осмотреть «Храм наказаний» и Храм пятисот святых, последний из которых является одной из достопримечательностей Китая. Первый получил свое название из-за того, что в нем содержатся модели всех разнообразных способов, которые китайская изобретательность придумала для истязания преступников. У входа стоят два колоссальных «джосса», или идола, изображенных с ярко-красными лицами и поразительной тучностью. Благочестивые прихожане прикалывают или прикрепляют к ним клочки бумаги в качестве вотивных приношений — некоторые с надписями, но большинство без них; это китайский способ проявления уважения к могилам своих предков и к своим богам. Внутри ворот находится большой двор, который, как мы обнаружили, был переполнен людьми; повсюду стояли маленькие столики, за которыми сидели предсказатели судьбы — одни молодые люди, другие — ветераны с редкими бородками и в огромных очках в черепаховой оправе, писавшие с такой же торжественностью, как судьи. Здесь, в бамбуковых перегородках, находятся куклы, давшие храму его название, и сцены, которые они изображают, весьма ужасны; за двором находится настоящий храм, после посещения которого у меня осталось смутное представление о мишуре, искусственных цветах, обрывках бумаги и мраке.

Гораздо более интересным оказался Храм пятисот святых. У входа, как и в предыдущем случае, стоят на страже два джосса колоссальных размеров. Один из них изображен утешающим себя мелодией на своего рода мандолине; и я заметил, что многие клочки бумаги, которыми его «почтили», были вырезаны в форме его любимого инструмента. Без всяких препятствий мы бродили по лабиринту побеленных и ухоженных монастырских двориков, пока не дошли до трапезной (ибо при этом храме есть монастырь), где застали монахов за послеобеденной трапезой. Как только мы прибыли, прозвенел крошечный колокольчик с музыкальным тоном, по этому сигналу братья встали, и хором было прочитано то, что показалось короткой молитвой или благодарением, после чего монах более высокого ранга в сопровождении служителя покинул зал — квадратное помещение с длинными столами, отгороженное от двориков с одного конца низкой бамбуковой решеткой. Как только важная персона удалилась, остальные с новой силой принялись за свои палочки для еды и маленькие чашки. Монахи носят длинные светло-серые халаты и бреют голову наголо, но в остальном их одежда не отличается от одежды мирян. Сам храм представляет собой большой зал, в котором пять сотен статуй, расставленных в аллеях под прямым углом, сидят лицом друг к другу во всем своем величии. Все они сделаны из позолоченного металла или дерева и меньше человеческого роста, если можно использовать такой термин применительно к идолам. Они представлены в самых разных позах, занятиях и выражениях лиц. Некоторые играют на музыкальных инструментах и выглядят кротко; другие, очевидно, проповедуют и выглядят назидательно; третьи вершат наказание или сражаются и выглядят очень свирепо; один совершает сложный маневр верхом на большом цилине, в то время как два маленьких цилиня наблюдают с восхищением — все они сделаны так, чтобы выглядеть толстыми и довольными, с огромными животами. Перед каждым стоит небольшой зеленый фарфоровый горшочек, наполненный пеплом от ароматических палочек, сожженных в его честь. Монахи были неизменно вежливы с нами, и ни здесь, ни в «Храме ужасов» никакой платы не просили и не ожидали; насколько лучше было бы, если бы европейцы последовали примеру этих язычников и не взимали плату за вход в свои соборы и церкви.

Вы можете себе представить, что во время первого посещения крупного китайского города все казалось странным и удивительным, но самым большим чудом было то, что мы могли бродить туда-сюда, вторгаясь в храмы, совать свои любопытные носы в каждую дыру и угол, как хорьки в кроличью нору, проталкиваясь без помех сквозь толпы, которые еще несколько лет назад, по меньшей мере, забросали бы камнями, а возможно, и пытали бы и медленно убивали любого европейца, осмелившегося выйти за пределы факторий. Кажется почти фатальным, что теперь, когда город в безопасности, а его жители настроены миролюбиво, открытие Янцзы должно было направить европейский торговый поток с внутренними районами, центром которого раньше был Кантон, в новое русло. Процветание Кантона очевидно и весьма поразительно. Но это туземное и самодостаточное процветание, никоим образом не зависящее от Европы, и оно показывает, что китайцы были совершенно правы, утверждая, что могут прекрасно обойтись без нас. Незадолго до того, как основные английские фирмы отозвали своих представителей из города, обнаружив, что небольшой объем дел можно дешевле вести через агентов, получающих небольшой процент, с местным правительством было достигнуто соглашение, по которому мы стали арендаторами небольшого илистого острова, который пришлось засыпать с большими затратами, под названием Шамянь. Он должен был стать английским кварталом. Там были построены церковь и новые консульские здания, есть несколько пустующих бунгало, принадлежащих купцам, но место это вряд ли когда-нибудь будет выглядеть очень значимым; купцы не видят никаких стимулов для возвращения, так что Шамянь пока что оказался неудачным приобретением.

Недалеко от Шамяня находятся увеселительные сады купца по имени По-Тин-Куа. Террасы, беседки, лестницы, подъемные мосты, пруды с карпами, альпинарии и цветы перемешаны самым фантастическим образом, точно так же, как сады, в которых прогуливаются дамы и господа на чайных чашках и тарелках. Двери вырезаны в стенах в причудливых формах, таких как круги, кувшины, бутылки и т. д. Поскольку начался сезон дождей, сад выглядел не лучшим образом, но все же был очень красив, хотя для наших представлений в нем было слишком много стоячей воды. Лорд Бэкон в своем эссе о садах говорит: «Фонтаны — это большая красота и освежение; но пруды портят все и делают сад нездоровым, полным мух и лягушек». Если это верно для Англии, то насколько больше это применимо к Востоку. Такие вещи, как цветочные клумбы, здесь неизвестны. Растения растут как попало, без порядка и расстановки, но за ними тщательно ухаживают, и, действительно, все место содержалось в прекрасном состоянии, и, по-видимому, там был большой штат садовников и плотников, которые играют заметную роль в китайском саду.

Вам, должно быть, хочется узнать о лавках древностей. Я ходил их осматривать, но не нашел ничего, кроме хлама по возмутительным ценам. Китайцы скупают все хорошее по любой цене. Торговцы разносят свои лучшие вещи местным ценителям, а случайным покупателям сбывают всякий мусор, клянясь, что все это «oloo and culew», то есть старое и любопытное. Я купил одну маленькую бутылочку за несколько шиллингов в качестве сувенира из Кантона, но даже если бы у меня были кучи денег, соблазна потратить их не было. Я нашел старого друга в Кантоне в лице мистера Р., нашего консула, который был самым любезным чичероне. Он провел большую часть своей жизни в Китае и является большим авторитетом по всем вопросам, связанным с нашими отношениями с китайцами. Он живет в удивительно живописном ямыне с довольно обширным садом — само по себе диковинка; мы проводили вместе большую часть дня и каждый вечер встречались за ужином либо в моих покоях, либо в его прекрасном дворце Аладдина.

Мы вернулись в Гонконг на Первое мая. Я обнаружил, что компания P. & O. назначила дополнительный пароход, отправляющийся в четверг 4-го числа, поэтому я решил не ждать почту, а немедленно отправиться в Шанхай. Это не позволяет мне совершить поездку в Макао, который является «вылазкой» из Гонконга par excellence. Но поскольку сезон дождей начался всерьез, возможно, я не много теряю — во всяком случае, я покину своих гонконгских друзей с глубочайшим сожалением; их доброта и гостеприимство не знали границ.

ПИСЬМО II

Шанхай, 10 мая 1865 г.

«Ганг» не покидал Гонконг до полудня 5-го числа, и в понедельник вечером мы бросили якорь у плавучего маяка в эстуарии, но река настолько сложна для навигации, что мы не могли войти в Шанхай до следующего утра. В целом у нас был хороший и очень быстрый переход; С. и Р., которые были моими спутниками в Кантоне, поехали со мной, а капитан корабля, будучи очень начитанным и воспитанным человеком, не жалевшим сил, чтобы сделать пребывание каждого комфортным, обеспечил нам очень веселое путешествие. Кроме того, с нами ехал молодой французский артиллерийский офицер, направлявшийся вновь посетить места кампании 1860 года, несколько неопределенных личностей, две или три китайские семьи и парс. Разумеется, китайцы ютились отдельно, а его «odium theologicum» запрещал парсу есть с нами, что было благом для всех сторон, ибо он отнюдь не был желательным спутником. Степень грязи, до которой умудрялись дойти китайские пассажиры во время плавания, и зловоние, исходившее из их кают, когда открывались двери, превосходят всякое вероятие; один из их «джентльменов» однажды стоял над французским офицером и мной, когда мы играли в нарды, и проявлял величайший интерес к игре, восклицая при каждом удачном броске, ибо китайцы — игроки до мозга костей, — но он был настолько зловонен, что нам пришлось прекратить игру и броситься на палубу за свежим воздухом. Если таково состояние «джентльмена», представьте, насколько приятны были для глаз и носа 110 кули, разместившихся под баком. Китайские дамы не показывались вовсе, но они имели обыкновение отправлять своих грязных маленьких отпрысков на палубу играть, и те умудрялись вести себя весьма отвратительно. Помимо своей грязи, китайцы — жалкое зрелище в путешествии: их головы требуют бритья (недельная щетина выглядит на затылке даже хуже, чем на подбородке), а их косы становятся неопрятными и всклокоченными от того, что на них спят. Кстати о косах, кажется, в Шанхае «шик» — удлинять их белым, а не черным шелком, что выглядит совсем не так хорошо. Я заметил одного человека, который, подобно маленькому малиновке Робину, «подвязал свою косу ярдом синей тесьмы». (Позже я узнал, что эти белые и синие косы — знаки траура.)

Путешествие из Гонконга на север, будучи в основном каботажным, не такое скучное и бессобытийное, как более дальние морские круизы. Мы постоянно видели землю — бесчисленные мысы и острова отмечают курс, но делают его опасным в плохую погоду. Вокруг полно кораблей, и море вокруг скалистых островов кишит рыболовецкими судами, экипажи которых заняты работой. У нас на борту не было почты, как и строгих офицеров, поэтому капитан однажды остановился и купил свежей рыбы, восхитительных морских лещей, живых и бьющихся, расплатившись с рыбаками натурой — корабельными сухарями, что, надеюсь, было для них таким же благом, как их рыба для нас. Это такое прекрасное зрелище в одном из этих узких островных проходов, где почти слышно, как море разбивается о базальтовые скалы по обе стороны, пройти мимо большого парусника под нашим подветренным бортом и обогнать его на полной скорости. Задолго до того, как достигается эстуарий, море, которое в этих краях глубокого аквамариново-зеленого цвета, становится мутным и обесцвеченным. Это происходит из-за огромного объема желтой грязной воды, которую несет Янцзы. Она почти того же цвета, что и Рейн, и выглядит столь же грязной.

Мы начали подниматься вверх по реке вскоре после рассвета во вторник утром. Ее берега низкие и плоские. Если бы не несколько деревьев, ничто не отвлекало бы глаз от монотонности грязной воды и обширной равнины. Кое-где группа европейских домов и пара флагов отмечают поселение. К одиннадцати часам мы пробрались через лабиринт судов и достигли Шанхая. Я сразу же сошел на берег и узнал о возможности отправиться в Тяньцзинь в следующую пятницу, чем и воспользуюсь. Кстати, должен сказать вам здесь, что, насколько я могу судить, сообщение между Тяньцзинем и этим местом несколько ненадежно, поэтому, если какая-либо почта не доставит вам от меня письма, не делайте мне одолжения беспокоиться, а считайте, что отсутствие новостей — это хорошие новости.

Мои хорошие условия проживания и любезное гостеприимство, с которыми я столкнулся в Гонконге, кажется, следуют за мной в моих путешествиях. Здесь меня снова тепло встретил мистер Д., младший партнер С., и я уверен в том же самом в Тяньцзине. Если бы все путешественники и офицеры, расквартированные в Китае, которых я встречал, не говорили мне, что это гостеприимство — всеобщее правило, я бы почти стеснялся принимать столько доброты.

У меня мало что есть сказать вам о Шанхае. Город уродлив и непривлекателен, река грязная, а местность — абсолютно плоская равнина. С крыши клуба вид во всех направлениях совершенно открытый, нет ни одного холма высотой с милый старый Солт-Хилл. Затем, с коммерческой точки зрения, город во время моего визита был в застое. Кризис, о котором я вам уже говорил, сказался здесь сильнее, чем где-либо еще; на мой взгляд, гавань кажется достаточно заполненной судами, но мне говорят, что их не более трети от того количества, что можно было видеть в прежние годы. Одной из причин, приведших к этому, была спекуляция землей. Когда китайцев охватила паника из-за восстания, они были только рады укрыться в поселении; земля выросла в цене и скупалась повсюду. Теперь, когда восстание в этой части империи подавлено, туземцы вернулись в свои дома, и, конечно, недвижимость упала в цене, так что те спекулянты, которые не продали вовремя, оказались с безнадежно замороженными деньгами. Это, а также конкурентная система, практикуемая европейцами в противовес китайцам, которые делают все сообща, вместе с «тяжелыми временами» привели Шанхай в очень упадочное состояние. Короче говоря, морально, как и физически, он в настоящее время плоский.

У меня было много разговоров с сэром Гарри Парксом, нашим консулом здесь. Вы вспомните его как знаменитого своей смелостью, которую он проявил, когда он и Лох были взяты в плен в Пекине; он один из великих авторитетов в Китае и один из наших самых способных офицеров на Востоке. Он говорит мне, что считает состояние отношений между китайцами и европейцами в этой части в целом удовлетворительным; что туземцы начали принимать нас и нашу торговлю как необходимость; выражаясь его собственными словами, это своего рода супружеские отношения с небольшими несовместимостями характеров с обеих сторон. Сэр Гарри Паркс — человек необычайной решительности и энергии; его знание китайского языка, обычаев и характера дало ему огромное влияние на туземцев. Он во всех отношениях замечательный человек, и от него ждут великих дел даже те, кто не согласен с ним во мнении. Справедливости ради стоит сказать, что здесь много людей с суждением и опытом, которые не согласны с ним в том, что наша торговля с Китаем стоит на прочной основе. Они считают, что нежелание, с которым туземцы впервые приняли нас, отнюдь не угасло, и что мало-помалу, всегда честными средствами и без насилия, ибо они знают нашу силу, китайцы будут пытаться вытеснить нас с наших позиций и вернуться к своему традиционному консерватизму. Возможно, это пессимистическое кредо, но оно широко распространено. Во всяком случае, китайцам будет трудно избавиться от нас, ибо ни одно правительство не откажется от почти шести миллионов дохода без борьбы. В настоящее время британцы здесь желанные гости. Тайпины были изгнаны из этой части Китая, и восстание сошло на нет до сравнительной незначительности. Китайцам можно приписать такую степень благодарности, которая рассматривает прошлые выгоды как залог будущих одолжений. Мы все еще можем быть полезны, поэтому нас все еще обхаживают. Остается посмотреть, попытаются ли наши друзья отбросить нас в сторону, когда мы сыграем свою роль.

Когда сэр Резерфорд Олкок был здесь у власти, он установил муниципальную систему, которая, пока Шанхай процветал, работала очень хорошо; конечно, однако, поскольку это китайская территория, подчинение власти муниципалитета не могло быть обязательным, и его постановления не были обязательными к исполнению; но интересам общества соответствовало принять ее, и поэтому она поддерживалась всей уважаемой частью сообщества. Теперь неудачи сказались на этом, как и на любом другом институте, и если не наступят лучшие времена, он рухнет из-за отсутствия средств и сил. Было бы очень жаль, если бы это произошло, ибо здесь необходимо много улучшений; прежде всего, газовое освещение. Действительно, стоит надеяться, что скоро дела пойдут на лад, ибо, кажется, они находятся в самом худшем состоянии.

Должен рассказать вам о довольно забавном предложении услуг, которое я получил на днях. Китайский мальчик Р. вошел ко мне и, немного нервно поиграв со своей косой, сказал: «Мой хозяин говорит, что я слишком глуп; я думаю, лучше мне пойти в сторону Пекина вместе с вами». Я был наполовину склонен нанять этого человека за его простоту, тем более что он хороший слуга, хотя, конечно, не слишком блестящий.

11 мая.

Я только что ходил посмотреть свою койку на борту «Юань-цзе-Фэй», частного парохода. Он должен остановиться в Чифу. У меня отдельная каюта — удача, которой я наслаждаюсь с самого Галле. Примерно через неделю я рассчитываю быть в Пекине. Мы отплываем завтра в три часа утра, так что я должен подняться на борт сегодня вечером. «Юань-цзе-Фэй» — крошечное суденышко; ничего крупного не может подняться по Пейхо, так что если хоть немного подует, не будет ли нас качать!

Мы ждем почту с часа на час, но я надеюсь добраться до Пекина раньше нее.

ПИСЬМО III

Корабль «Юань-цзе-Фэй», в заливе Бохайвань, 15 мая 1865 г.

Полагаю, вы поймете, что я был довольно меланхоличен, покидая Шанхай. Впервые за все это долгое путешествие я должен был отправиться в путь один, а мои хозяева, хотя они были лишь недавними знакомыми, были так добры ко мне, что я чувствовал себя так, будто покидаю старых друзей. Я попрощался с ними в половине двенадцатого в четверг ночью, 11 мая, ибо, так как корабль должен был отплыть в три часа утра, мне пришлось спать на борту. Гавань была темной и мрачной, и мне стоило больших усилий управлять шестивесельным ялом при тусклом свете фонарей на верхушках мачт. Короче говоря, все выглядело черным и унылым, и я чувствовал себя так, будто возвращаюсь в школу после каникул; но не стоит сдаваться, и вскоре после того, как я поднялся на борт, я спал так крепко, как позволяли крысы в моей каюте и постели, а также армия комаров, слетевшихся на борт. Когда я проснулся на следующее утро, мы прочно сидели на мели в эстуарии; ночью опустился густой туман, и капитан, сбившись с курса, наскочил на одну из многих коварных отмелей великой реки. Прилив снял нас снова около одиннадцати, и мы продолжили путь без дальнейших происшествий.

У меня был один попутчик, офицер интендантского управления армии, направлявшийся в Пекин, чтобы искать работу при Императорском правительстве.

Сначала у нас был сильный встречный ветер, а в пятницу ночью — очень скверная погода. Но, несмотря на ветер и погоду, маленькая «Юань-цзе-Фэй» оправдала свое название, которое китаец перевел для меня как «идущая как муха», и она держала хорошую среднюю скорость в восемь с половиной узлов.

В воскресенье утром мы были у мыса Шаньдун, прекрасного широкого мыса с грубыми, зазубренными очертаниями. Несмотря на дымку в атмосфере, у нас был хороший вид на побережье и скалистые острова, которые делают это море таким опасным. Пройдя мыс Код, мы оставили к западу место, где погиб несчастный «Рейс Хорс», и прибыли в Чифу около пяти часов того же вечера.

Для города, который действительно имеет некоторое коммерческое значение, Чифу, безусловно, один из самых жалких притонов, что я когда-либо видел. Он состоит из одной длинной узкой улицы с неопрятными каменными и кирпичными домами, особенность которых в том, что у них нет видимого фасада или задней части, так что остается загадкой, как жители входят в них или выходят. Два или три европейских дома, офис китайского таможенного чиновника, несколько более или менее пустых складов и кое-где лачуги, построенные из грязи, морских водорослей и бамбуковых циновок, завершают облик города. Его единственные украшения — флаги консула и китайского чиновника. Он красиво расположен у подножия гряды невысоких, но живописно разбросанных холмов, и гавань с флотом джонок и кораблей выглядит очень хорошо из города. Тип жителей отличается от южных китайцев, татарские черты очень заметны среди них, и мне показалось, что они были более сильными и статными людьми. Я, конечно, никогда не видел лучшей лодочной команды, чем те шесть человек, которые везли меня на берег. Хватило бы у них смелости «продержаться» против английской команды, не могу сказать, но их короткий рывок был восхитителен.

Несмотря на свой убогий вид, в Чифу ведется достаточная торговля, чтобы побудить около семидесяти европейцев проживать там. Более того, он, вероятно, станет популярным как морской курорт и санаторий.

В прежние времена это был большой порт для джонок, и многие из них до сих пор заходят туда; но торговля джонок была сильно подорвана иностранными кораблями и пароходами, которые китайцы видят смысл фрахтовать, хотя и продолжают строить свои собственные неуклюжие и громоздкие суда. Основными статьями экспорта Чифу являются горох и бобовый жмых, а также немного фабричного шелка; кроме того, существует небольшая импортная торговля ширтингом и опиумом.

17 мая.

Большая часть понедельника ушла на разгрузку нашего груза, и мы не разводили пары до пяти часов. Поднялся сильный ветер с северо-запада, и гавань, которая очень открыта с той стороны, подавала знаки, заставлявшие нас ожидать очень штормовой ночи снаружи; однако ветер внезапно стих и уступил место густому туману, так что мы избежали качки ценой нескольких тревог из-за возможности наскочить на скалы; что совсем не приятная перспектива, ибо даже если бы наши жизни не были в реальной опасности, была уверенность, что если бы мы ударились о скалу, мы потеряли бы весь наш багаж и провели бы очень неудобную ночь. В Чифу мы взяли еще одного пассажира, переводчика, направлявшегося в Тяньцзинь — по-видимому, очень популярного джентльмена, ибо капитану пришлось выставить вон целую компанию друзей, которые пришли проводить его и были склонны затягивать эту церемонию, включающую много питья хереса и бренди, до времени, далеко выходящего за рамки назначенного для нашего отплытия.

Во вторник утром мы взяли лоцмана для реки Пейхо. Он сообщил, что наткнулся на джонку, потерпевшую крушение и оставшуюся без мачт — все люди, очевидно, погибли; и, пошарив в каюте багром, чтобы по возможности достать бумаги, он нашел два или три трупа в ужасном состоянии разложения. Предполагается, что она потерпела крушение более месяца назад.

Мы здесь буквально страдаем от холода. Термометр показывает 55° в моей каюте — серьезный контраст после 90° и 95°, к которым я привык. Моя теплая одежда в трюме, поэтому я вынужден носить шинель. Мы рассчитываем, что в Тяньцзине будет теплее.

Было уже поздно во вторник, когда мы прибыли к устью реки Пейхо.

Здесь находятся знаменитые форты Дагу, место катастрофы 1859 года, когда сэр Фредерик Брюс отправился туда для ратификации договора, а наши суда были отбиты с потерей двух канонерских лодок, которые были потоплены. Два форта стоят по обе стороны устья реки и заняты — тот, что на севере, французами, а тот, что на юге, англичанами. Роты пехоты достаточно для гарнизона каждого. Они готовятся к эвакуации. Немного восточнее британского форта до сих пор лежит одна из наших затонувших канонерских лодок; китайцы подняли и присвоили ее пушки. Я не могу представить себе более мрачной участи, чем гарнизонная служба в Дагу. Помимо фортов, которые сами по себе достаточно унылы, там есть лишь несколько китайских глинобитных хижин и отель, в основном посещаемый лоцманами; а французы отрезаны даже от них рекой Пейхо, более грязного ручья, чем который, никогда не осквернял море. Ее берега в устье — это обширные равнины грязи, лежащие вровень с водой, и настолько пустынные и печальные на вид, что удивляешься, как даже дикая птица может решиться остановиться там. Грязевые форты, грязевые дома, грязевые поля и мутная река — все есть грязь.

Выше по течению, хотя берега очень плоские и неинтересные, нет недостатка в зелени. Деревья незначительны, но есть зеленые поля и сады, засаженные овощами и фруктовыми деревьями. Окрестности Тяньцзиня называют садом Китая, и в сезон персик стоит всего три кэша, из которых тысяча или более, в зависимости от курса, составляют доллар.

Мы вскоре испытали трудности навигации по Пейхо, которая не шире Темзы у Итона и такая же извилистая, как Куку-вир. Снова и снова мы были на грани того, чтобы сесть на мель, а когда однажды мы все-таки застряли, потребовалось много усилий, чтобы выбраться. Пришлось высадить лодочную команду и привязать трос к крепкому дереву на берегу, с помощью чего и при поддержке всей нашей силы мы снялись с мели, причем матросы на берегу воспользовались случаем, чтобы украсть лук и овощи из садов на берегу. Мелководье было не единственным нашим препятствием, ибо мы не достигли Тяньцзиня без нескольких столкновений с джонками, в одном из которых был сломан наш винт.

Я застал Тяньцзинь в состоянии большого возбуждения. Был последний день скачек, и к моей великой радости я обнаружил, что мой коллега Сорин остановился в русском консульстве. Конечно, мы договорились совершить путешествие в Пекин вместе, и русский консул, чтобы сделать все приятным, любезно вызвался приютить меня.

Скачки действительно показали очень хорошую игру. Тяньцзинь не может похвастаться такими встречами, как в Гонконге и Шанхае, где бегают английские чистокровные лошади и для которых импортируются такие лошади, как «Бакстоун» (ныне покойный) и «Сэр Уильям»; лошади здесь — лишь монгольские пони, bona fide рабочие лошадки своих владельцев и наездников, однако они преодолели трехмильную дистанцию за семь минут и сорок секунд. Это очень смелые, сильные маленькие зверьки, и они бегут, пока не упадут. Скачки стали для меня дополнительной удачей, ибо в конце дня я смог купить отличного пони за пятьдесят долларов. Китайская толпа проявляла величайший интерес ко всем событиям, и порядок на трассе приходилось поддерживать vi et flagellis, причем последние не жалелись местной полицией. Возможно, они боялись испортить китайца, который, как известно, ребенок.

19 мая.

Должен признаться, что я был приятно разочарован Тяньцзинем. Столько путешественников ругали его и сетовали на его грязь и нищую толпу, что я ожидал быть шокированным в одном или другом из моих чувств на каждом шагу. Он, конечно, очень грязный, но не намного больше, чем другие китайские города, или, если уж на то пошло, чем многие в Европе; и кто из путешествовавших по солнечному Югу не видел лохмотьев, паразитов, гнусных болезней и уродств, выставляемых напоказ как стимулы к милосердию? У Тяньцзиня есть один недостаток, который действительно невыносим. Все колодцы соленые, и жители вынуждены пить отвратительную воду из реки. Чтобы очистить ее, ее сначала помещают в большие кувшины, чтобы примеси осели на дно, а затем фильтруют. Но ничто не может очистить ее так, чтобы убедить, что отвратительная материя, которая бросается в глаза, когда плывешь вверх по течению, была полностью удалена.

Мы ходили смотреть некоторые лавки древностей. Там было много фарфора, которому торговцы и местные ценители приписывали чудесные даты и громкие названия, но ничего такого, что ценилось бы в Англии; а цены были просто возмутительными, ибо купцы заплатят любую безумную сумму, которую запросят негодяи-торговцы. Были некоторые очень прекрасные образцы перегородчатой эмали, но если суммы, требуемые за фарфор, были высоки, то эмали были в десять раз дороже. Я видел множество китайских книжек с картинками; они не стоили того, чтобы их покупать, хотя некоторые имели большие достоинства в деликатности рисунка. Каждая из них представляла историю, обычно «Путь блудницы» с китайской точки зрения, очень грубую и без мрачного возмездия Хогарта в конце. Конечно, там, где такие рисунки открыто выставлены на продажу, нет большой строгости нравов, и Тяньцзинь славится, или, скорее, печально известен даже в Китае, каждым скотским и унизительным пороком.

Европейское поселение Тяньцзиня находится примерно в двух милях от китайского города. Там есть несколько довольно хороших домов, построенных вдоль широкой набережной или причала, и они требуют сказочной арендной платы. Та же муниципальная система, что и в Шанхае, была установлена здесь; и, в целом, сообщество демонстрирует признаки процветания, хотя порт стал разочарованием для тех, кто ожидал, что он достигнет такой важности, чтобы сокрушить Шанхай и других своих соперников, или, во всяком случае, отвлечь значительную часть их торговли. В первые год или два после его основания объем бизнеса был очень велик, и были сколочены большие состояния; один купец, например, только что уходит на покой с состоянием в 5000 фунтов стерлингов в год, накопленным с 1861 года. Но китайцы, хитрые в торговле, очень скоро обнаружили, что им выгоднее фрахтовать пароходы и получать грузы непосредственно на себя, чем покупать у агентов великих домов; следовательно, поскольку торговля является полностью импортной, европейцам становится все меньше и меньше что делать. «Юань-цзе-Фэй», хотя она и приписана к Глазго и номинально принадлежит Messrs. Trautmann and Co., немецкой фирме, в действительности является главным образом, если не полностью, собственностью грязного маленького китайского компрадора, которого я видел и которому был адресован весь ее груз.

ПИСЬМО IV

Пекин, 23 мая 1865 г.

Мы покинули Тяньцзинь рано утром в пятницу 19-го числа, благодаря чему прилив был в нашу пользу, и мы смогли быстрее выбраться из отвратительных зрелищ и запахов реки, протекающей через город. У каждого из нас была лодка; лодка Сорина была гостиной, моя — столовой, а его слуга занимал третью в качестве кухни. Это были отличные просторные лодки, покрытые навесами из бамбуковых и ротанговых циновок, и с чем-то вроде комода в каждой, на котором мы расстилали наши постели. У каждой был экипаж из трех человек, а в лодке Сорина, которая была самой большой, был еще и мальчик. Они были очень веселыми, трудолюбивыми парнями, и, право, у них не было синекуры, ибо, хотя ветер был якобы в нашу пользу, река делает такие резкие повороты и изгибы, что на каждом втором участке он был прямо против нас, и нам приходилось трудиться, буксируя и отталкиваясь шестами. Но чем усерднее они работали, тем лучше, казалось, было настроение экипажа, и мальчик особенно отличился рвением, равным рвению неоплачиваемого атташе. Отмелей бесчисленное множество, и мы постоянно пересекали реку взад-вперед по курсу, отмеченному веточками, воткнутыми в грязь. Нет никаких пейзажей, которыми можно насладиться, ничего, кроме бесконечных полей проса и кое-где небольшого леса. Не видно ни одного холмика, и нам повезло, что мы потратили как можно меньше времени на то, что должно быть очень скучным путешествием. Мы достигли Тунчжоу в три часа дня в воскресенье. Здесь мы нашли наших лошадей с эскортом, который был послан вниз, чтобы встретить нас.