«Пир»

ПИР ПИР

ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ Перевод

Элизабет Прайс Сэйер

С предисловием Генри Морли, доктора права, профессора английской литературы Университетского колледжа в Лондоне

1887

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящий перевод «Пира» Данте — первый на английском языке — выполнен дамой, чей энтузиазм по отношению к гению Данте сделал главным удовольствием её жизни размышления о нём через перевод не только его «Божественной комедии», но и всего корпуса других его произведений. Среди этих работ «Новая жизнь» и «Пир» занимают особое место, подводя к великому шедевру. В «Новой жизни» человек начинает свой путь с человеческой любви, которая указывает на божественное. В «Пире» он переходит к зрелой жизни и к любви к знанию, которое провозглашает силу и любовь Бога в материальном и нравственном мире вокруг нас и внутри нас. В «Божественной комедии» поэт переходит в грядущий мир и восходит к окончательному соединению любви к Беатриче, дарующей блаженство, со славой любви к Богу. Из этого великого цикла венчающее его произведение, конечно, имело много переводчиков, были переводчики и у книги, показывающей юность любви. Но благородный фрагмент «Пира», объединяющий эти две части, полагаю, до сих пор оставался недоступным для английского читателя, за исключением перевода одних лишь стихотворений нерифмованным размером в книге мистера Чарльза Лайелла «Стихотворения из "Новой жизни" и "Пира"», опубликованной в 1835 году.

«Пир» — это фрагмент. Написаны четыре книги из задуманных пятнадцати, включая лишь три из намеченных четырнадцати песен. Но замысел ясен, и один-два взгляда вперед, на содержание последней книги, темой которой должна была стать Справедливость, показывают, что всё должно было прийти к высокому духовному завершению.

Его целью было не что иное, как возвышение человеческого ума через познание мира вне и внутри нас, связанных воедино в творении, являющем Разум Творца. Читатель этого тома не должен пугаться искусной диалектики средневекового мыслителя о человеке и природе. Знание Данте — это знание его времени. Наука мало продвинулась со времен Аристотеля — которого Данте взял своим человеческим наставником, — впервые заложившего её основы. Безусловно, полезно в такой книге, созданной благородным умом, изучать в их лучшем виде формы рассуждений, составлявшие науку Средневековья. Но читателя не призывают утруждать свой ум попытками уловить все тонкости, скажем, теории небес, которая была весьма искусной, но ни в какой части не была истинной. Главное — заметить, как ошибочное рассуждение связывает каждую из семи наук с одним из семи небес, и здесь, как и везде, соединяет землю с небом, побуждая человека поднять голову и взирать вверх, к Богу, к источнику света. Если бы духовная истина могла исходить только из правильного и совершенного знания, то мир был бы миром мертвых душ с самого начала и до сих пор; ибо будущие века, оглядываясь на нас, будут удивляться тому скудному ошибочному знанию, которое мы так высоко ценим. Но пусть познанное будет каким угодно, истинная душа восходит от него к ощущению божественных тайн Мудрости и Любви. Знание Данте может быть полно невежества, как и наше. Но он наполняет его, насколько может, Духом Божьим. Он не довольствуется тем, чтобы люди были как овцы и смотрели вниз, на землю, в поисках всей необходимой им пищи. Он приглашает их на Пир иного рода, блюда которого состоят из знания для ума и устремления к небесам для души.

«Пир» Данте — название которого, несомненно, было подсказано «Пирами» Платона и Ксенофонта — был написан в конце его жизни, после «Божественной комедии», и не было найдено следов других песен, кроме тех трёх, которые, возможно, были написаны и обнародованы за некоторое время до того, как он начал работу над их Комментарием. Смерть остановила его руку, и завершение перешло в песнь, соединившую голос Данте с хвалой на небесах.

Г. М. Апрель 1887 г.

ПИР

ПИР ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ * * * * *

Первый трактат.

ГЛАВА I.

Как говорит Философ в начале первой «Философии»: «Все люди от природы желают знания». Причина этого может заключаться в том, что каждая вещь, побуждаемая интуицией собственной природы, стремится к своему совершенству; поэтому, поскольку знание есть конечное совершенство нашей души, в котором заключается наше высшее блаженство, мы все от природы подвержены стремлению к нему.

Воистину, многие лишены этого благороднейшего совершенства по разным причинам, как внутри человека, так и вне его, которые отстраняют его от использования знания.

Внутри человека могут быть два изъяна или препятствия: одно со стороны тела, другое со стороны души. Со стороны тела — когда части тела устроены несоответствующим образом, так что он не может ничего воспринять, как глухонемые и им подобные. Со стороны души — когда в ней торжествует зло, так что она становится последователем порочных удовольствий, через которые она настолько обманывается, что из-за них презирает всё остальное.

Вне человека можно подобным же образом выделить две причины, из которых одна происходит по необходимости, другая — от застоя. Первая — это управление семьей и ведение гражданских дел, что должным образом притягивает к себе большинство людей, так что они не могут жить в тишине созерцания. Другая — это изъян места, где человек родился и вырос, которое часто бывает не только без какой-либо школы, но и может находиться далеко от ученых людей. Две первые из этих причин — первая из препятствий изнутри и первая из препятствий извне — заслуживают не порицания, а оправдания и прощения; две другие, хотя одна больше другой, заслуживают порицания и должны быть отвергнуты.

Отсюда тот, кто хорошо поразмыслит, может ясно увидеть, что мало тех, кто может достичь наслаждения знанием, хотя его желают все, и почти бесчисленны те скованные люди, которые вечно живут, изнывая от голода по этой пище.

О, блаженны те немногие, кто сидит за тем столом, где вкушается Хлеб Ангелов, и несчастны те, кто может питаться лишь как овцы. Но поскольку каждый человек от природы дружелюбен к каждому человеку, и каждый друг скорбит о недостатке того, кого он любит, те, кто питается за этим высоким столом, полны милосердия к тем, кого они видят блуждающими на одном пастбище с существами, поедающими траву и желуди.

И поскольку Милосердие есть Мать Благожелательности, те, кто знает, как, всегда щедро предлагают своё доброе богатство истинно бедным и подобны живому потоку, чья вода охлаждает вышеупомянутую естественную жажду. Я же, который сидит не за блаженным столом, но, бежав с пастбища общего стада, лежу у ног тех, кто сидит там, и собираю то, что падает от них, благодаря сладости, которую я нахожу в том, что собираю понемногу, я знаю несчастную жизнь тех, кого я оставил позади; и, движимый милосердием к несчастным, не забывая о себе, я сохранил нечто, что я показал их глазам давно, и этим я вызвал у них сильное желание. Поэтому, желая теперь приготовить для них, я намерен устроить общий Пир из того, что я показал им, и из того необходимого хлеба, без которого такая пища не могла бы быть съедена ими на их празднике; хлеба, подходящего для такого мяса, который, я знаю, без него был бы подан напрасно. И поэтому я желаю, чтобы никто не садился за этот Пир, чьи члены устроены столь несоответствующим образом, что у него нет ни зубов, ни языка, ни нёба; и никакой последователь порока, поскольку его желудок полон ядовитых и вредных соков, так что он не удержит никакой пищи. Но пусть придут к нам все те, кто, будучи обременен управлением гражданской и домашней жизнью, почувствовал этот человеческий голод, и пусть они сядут за один стол с другими, кто был в подобном рабстве. Но у их ног пусть мы поместим всех тех, кто был рабом лени и кто не достоин сидеть выше: и тогда пусть те и другие вкушают от моего блюда с хлебом, который я заставлю их попробовать и переварить.

Мясо на этом пиршестве будет приготовлено четырнадцатью различными способами, то есть в четырнадцати песнях, некоторые темы которых будут о Любви, а некоторые — о Добродетели: которые без настоящего хлеба могли бы иметь некоторую тень неясности, так что многим они могли бы быть приемлемы скорее из-за своей формы, чем из-за своего духа. Но этот хлеб — есть настоящее Изложение. Он будет Светом, благодаря которому каждый цвет их замысла станет видимым.

И если в настоящей работе, которая называется «Пир» — совместная радостная Жизнь, — я желаю, чтобы предмет обсуждался более зрело, чем в «Новой жизни», я вовсе не намерен в какой-либо степени обесценивать ту Юную Жизнь, но значительно возвысить её; видя, насколько разумно для того возраста быть пылким и страстным, а для этого — зрелым и умеренным. В одном возрасте подобает говорить и действовать одним образом, а в другом — другим; потому что определенные манеры подходят и похвальны в одном возрасте, но неуместны и предосудительны в другом, что будет продемонстрировано подходящим аргументом в четвертом трактате этой Книги. В той первой Книге («Новая жизнь») я говорил при вступлении в юность; а в этой последней я говорю после того, как моя юность уже прошла. И поскольку мой истинный смысл может быть иным, чем тот, который показывают вышеупомянутые песни, я намерен посредством аллегорического изложения объяснить их после того, как будет обоснован буквальный аргумент: чтобы один аргумент вместе с другим доставил удовольствие тем, кто приглашен на этот Пир. И всех их я прошу: если пир будет не столь великолепен, как подобает его провозглашению, пусть приписывают каждый недостаток не моей воле, а моим средствам, поскольку моя воля здесь направлена на полную и любящую Щедрость.

ГЛАВА II.

При подготовке к каждому хорошо устроенному Пиру слуги обычно берут надлежащий хлеб и следят, чтобы он был чист от всякого пятна; поэтому я, который в настоящем сочинении занимаю место слуги, намерен прежде всего удалить два пятна из этого изложения, которое на моем пиршестве занимает место хлеба.

Одно из них заключается в том, что кажется незаконным для кого-либо говорить о самом себе; другое — в том, что кажется неразумным говорить слишком глубоко при даче объяснений. Пусть нож моего суждения отсечет от настоящего трактата незаконное и неразумное. Никому из риторов не дозволяется говорить о себе без необходимой причины. И от этого человек отстраняется, потому что он не может говорить ни о ком без похвалы или порицания тех, о ком он говорит; эти две причины обычно побуждают человека говорить о себе. И чтобы устранить сомнение, которое здесь возникает, я скажу, что хуже для кого-либо порицать, чем хвалить себя, хотя ни того, ни другого, возможно, не следует делать. Причина в том, что всё, что по сути своей неправильно, хуже того, что неправильно по случайности. Ибо для человека открыто навлекать презрение на самого себя — это по сути неправильно по отношению к своему другу, потому что человек обязан учитывать свою вину тайно, и никто не является более дружелюбным к самому себе, чем сам человек. В чертогах своих мыслей, следовательно, он должен упрекать себя и оплакивать свои ошибки, а не перед миром. Опять же, человека редко порицают, когда у него нет силы или знания, необходимых, чтобы направлять себя должным образом: но его всегда порицают, когда он слаб волей, потому что наши добрые или злые наклонности измеряются силой воли. Поэтому тот, кто порицает себя, доказывает, что знает свою вину, в то же время обнаруживая недостаток своей доброты; если, следовательно, он знает свою вину, пусть больше не говорит зла о себе. Если человек хвалит себя, это делается как бы для того, чтобы избежать зла; поскольку это невозможно сделать иначе, как если такое самовосхваление не превратится в чрезмерное бесчестие; это похвала по видимости, это позор по существу. Ибо слова произносятся, чтобы доказать то, в чем у него нет внутренней уверенности. Следовательно, тот, кто хвалит себя, доказывает свою веру в то, что его не считают добрым человеком, и это случается с ним не иначе, как если у него нечистая совесть, которую он обнаруживает самовосхвалением, и, обнаруживая её, он порицает себя.

И, опять же, самовосхваление и самопорицание следует избегать в равной степени по той причине, что это лжесвидетельство. Ибо нет человека, который мог бы быть истинным и справедливым судьей самому себе, настолько любовь к себе обманет его. Отсюда случается, что каждый человек имеет в собственном суждении меры лживого купца, который продает по одной, а покупает по другой. Каждый человек взвешивает весы против своего собственного проступка и добавляет вес к своим добрым делам; так что число, количество и вес добрых дел кажутся ему большими, чем если бы они были испытаны на справедливых весах; и подобным же образом зло кажется меньшим. Поэтому, говоря о себе с похвалой или порицанием, он либо говорит ложно в отношении того, о чем говорит, либо говорит ложно из-за изъяна своего суждения; и как одно есть неправда, так и другое. И поэтому, поскольку соглашаться — значит признавать, неправ тот, кто хвалит или порицает перед лицом любого человека; потому что человек, оцененный таким образом, не может ни согласиться, ни отрицать, не впадая в ошибку либо похвалы, либо порицания самого себя. Оставьте путь должного исправления, который нельзя пройти без упрека в ошибке и который исправляет, если понят. Оставьте также путь должной чести и славы, который нельзя пройти без упоминания добродетельных дел или достоинств, которые были достойно приобретены.

И воистину, возвращаясь к главному аргументу, я говорю, как и прежде, что человеку дозволено по необходимым причинам говорить о себе. И среди нескольких необходимых причин две наиболее очевидны: одна — когда человек не может избежать великой опасности и позора, если не будет говорить о себе; и тогда это допускается по той причине, что выбрать наименее предосудительный из двух путей — значит выбрать, так сказать, хороший. И эта необходимость побудила Боэция говорить о себе, чтобы под предлогом Утешения он мог оправдать вечный позор своего заключения, показав это заключение несправедливым; поскольку никакой другой человек не встал на его защиту. И эта причина побудила Святого Августина говорить о себе в своих «Исповедях»; чтобы на примере своего жизненного пути, который шел от плохого к хорошему, и от хорошего к лучшему, и от лучшего к наилучшему, он мог дать пример и наставление, которые из более правдивого свидетельства никто не мог бы получить. Поэтому, если любая из этих причин оправдывает меня, хлеб моего приготовления достаточно очищен от своей первой нечистоты.

Страх позора движет мною; и мною движет желание дать наставление, которое другие поистине не способны дать. Я боюсь позора за то, что следовал страсти столь пылко, как может понять тот, кто читает вышеупомянутые Песни, и видит, насколько сильно я был ею управляем; этот позор полностью исчезает благодаря настоящему рассказу о себе, который доказывает, что не страсть, а добродетель могла быть движущей причиной.

Я намерен также продемонстрировать истинный смысл тех Стихотворений, который некоторые не могли бы воспринять, если бы я не рассказал его, потому что он скрыт под завесой Аллегории; и это не только доставит удовольствие при слушании, но и даст тонкое наставление как относительно дикции, так и относительно намерения других сочинений.

ГЛАВА III.

Много вины в том деле, которое назначено для устранения некоторого тяжкого зла, но при этом поощряет его; точно так же, как в человеке, которого могли бы послать подавить мятеж, и, прежде чем он подавил его, он начал бы другой.

И поскольку мой хлеб очищен с одной стороны, мне подобает очистить его с другой, чтобы избежать этого упрека: что мое сочинение, которое можно назвать, так сказать, Комментарием, назначено для устранения неясности из вышеупомянутых Песен и, по сути, само временами немного трудно для понимания. Эта неясность здесь намеренна, чтобы избежать большего изъяна, и происходит не из-за невежества. Увы! если бы только было угодно Устроителю Вселенной, чтобы причина моего оправдания никогда не существовала; чтобы другие не грешили против меня, и я не страдал наказанием несправедливо; наказанием, говорю я, изгнания и бедности! Поскольку было угодно гражданам прекраснейшей и знаменитейшей дочери Рима, Флоренции, изгнать меня из её сладчайшего лона (в котором я родился и был вскормлен до высоты моей жизни, и в котором, с её доброй воли, я желаю всем сердцем упокоить свою усталую душу и закончить время, которое мне дано), я прошел почти всю землю, на которой живет этот язык, — пилигрим, почти нищий, — показывая против своей воли рану Фортуны, которой часто несправедливо попрекают разоренного человека. Воистину, я был кораблем без паруса и без руля, несомым в разные порты, земли и берега сухим ветром, который дует от скорбной бедности; и я казался подлым в глазах многих, кто, возможно, по какому-то слуху мог представить меня в ином виде. В глазах которых не только моя личность стала подлой, но и каждая уже завершенная работа считалась менее ценной, чем та, которая могла бы быть снова сделана.

Причину, по которой это происходит (не только со мной, но и со всеми), мне теперь приятно здесь кратко затронуть. И во-первых, это потому, что молва выходит за пределы истины; а затем то, что выходит за пределы истины, ограничивает и душит её. Добрая молва — первенец доброй мысли в уме друга; которую ум врага, хотя и может получить семя, не зачинает.

Тот ум, который порождает её в первую очередь, чтобы сделать свой дар более прекрасным, как по милосердию дружбы, не остается в границах истины, но переходит их. Когда кто-то делает это, чтобы украсить рассказ, он говорит против своей совести; когда именно милосердие заставляет его перейти границы, он говорит не против совести.

Второй ум, который получает это, не только довольствуется преувеличением первого ума, но его собственное сообщение добавляет свой собственный эффект стараний украсить, и так, этим действием и обманом, который он также получает от доброй воли, порожденной в нем, добрая молва становится более обширной, чем должна быть; либо с согласия, либо с несогласия совести; точно так же, как это было с первым умом. И третий принимающий ум делает это; и четвертый; и так преувеличение добра постоянно растет. И так, повернув вышеупомянутые мотивы в противоположном направлении, можно понять, почему дурная слава подобным же образом заставляется расти. Поэтому Вергилий говорит в четвертой книге «Энеиды»: «Пусть Слава живет, будучи переменчивой, и растет по мере своего пути». Ясно, следовательно, что тот, кто желает, может понять, что образ, порожденный одной лишь Славой, всегда больше, чем бы он ни был, чем вещь, изображенная в своем истинном состоянии.

ГЛАВА IV.

Показав ранее причину, по которой Слава преувеличивает добро и зло сверх должного предела, остается в этой главе показать те причины, которые делают очевидным, почему Присутствие ограничивает в противоположную сторону, и, показав это, я вернусь к главному предложению. Я говорю, следовательно, что по трем причинам его Присутствие делает человека менее ценным, чем он есть. Первая — это ребячество, я говорю не о возрасте, а об уме; вторая — это зависть; и они находятся в судье: третья — это человеческая нечистота; и это находится в судимом лице. Первое можно кратко обосновать так: большая часть людей живет согласно чувствам, а не согласно разуму, на манер детей, и подобные им судят о вещах просто извне; а добро, которое предназначено для подходящей цели, они не воспринимают, потому что глаза Разума, которые им нужны, чтобы воспринимать его, закрыты. Следовательно, они вскоре видят всё, что могут, и судят согласно своему зрению.

И поскольку любое мнение, которое они формируют о доброй славе других, по слухам, с которыми в присутствии судимого лица их несовершенное суждение может не согласиться, они не исправляют согласно разуму, потому что судят просто согласно чувствам, они сочтут то, что они впервые услышали, ложью, так сказать, и будут порицать человека, который был ранее восхвален. Следовательно, в таких людях, а таковы почти все, Присутствие ограничивает и ту, и другую славу. Такие люди непостоянны и вскоре пресыщаются; они часто веселы и часто печальны от мимолетных радостей и печалей; скорые друзья и скорые враги; всё, что они делают, они делают как дети, без использования разума.

Второе наблюдение из этих причин заключается в том, что должное сравнение является причиной зависти для порочных; и зависть есть причина злого суждения, потому что она не позволяет Разуму аргументировать в пользу того, чему завидуют, и судебная власть тогда подобна судье, который слышит только одну сторону. Следовательно, когда такие люди, как эти, воспринимают человека знаменитым, они немедленно ревнуют, потому что сравнивают члены и силы; и они боятся из-за превосходства такого человека самим считаться менее стоящими; и эти страстные люди не только судят зло, но и клеветой заставляют других судить зло. Поэтому у таких людей их восприятие ограничивает признание добра и зла в каждом представленном лице; и я говорю это также о зле, потому что многие, кто наслаждается злыми делами, испытывают зависть к злодеям.

Третье наблюдение — о человеческой немощи, которую принимают со стороны того, кто судим, и от которой привычное общение не совсем свободно. В доказательство этого следует знать, что человек запятнан во многих частях; и, как говорит Святой Августин, «никто не без пятна». Сейчас человек запятнан некоторой страстью, которой он не всегда может сопротивляться; сейчас он обезображен некоторым изъяном конечности; сейчас он ушиблен некоторым ударом Фортуны; сейчас он испачкан дурной славой своих родителей или какого-то близкого родственника: вещи, которые Слава не несет с собой, но которые висят на человеке, так что он обнаруживает их своим общением; и эти пятна отбрасывают некоторую тень на яркость доброты, так что они заставляют её казаться менее яркой и менее превосходной. И это причина, почему каждый пророк менее почитаем в своем отечестве; и это причина, почему добрый человек должен давать свое присутствие немногим, а свою близость — еще меньшим, чтобы его имя было принято, а не презираемо. И это третье наблюдение может быть тем же самым для зла, как и для добра, если мы изменим условия аргумента. Поэтому ясно видно, что из-за несовершенств, от которых никто не свободен, видимое Присутствие ограничивает правильное восприятие добра и зла в каждом, больше, чем желает истина. Следовательно, поскольку, как было сказано выше, я сам был, так сказать, зримо присутствующим для всех итальянцев, благодаря чему я, возможно, сделан более подлым, чем желает истина, не только для тех, к кому моя репутация уже дошла, но и для других, благодаря чему я сделан более легким; мне подобает, чтобы более высоким стилем я придал настоящей работе немного серьезности, благодаря которой она может показать больший авторитет. Пусть этого будет достаточно, чтобы оправдать трудность моего комментария.

ГЛАВА V.

Поскольку этот хлеб теперь очищен от случайных пятен, остается оправдать его от существенного, то есть за то, что он на моем родном языке, а не на латыни; что по сходству можно назвать ячменной мукой, а не пшеничной. И от этого он кратко оправдывается тремя причинами, которые побудили меня выбрать одно, а не другое. Одна проистекает из избегания неудобной Непригодности: вторая — из готовности хорошо настроенной Щедрости; третья — из естественной Любви к своему собственному Родному Языку. И эти вещи, с основаниями для них, для прекращения всякого возможного упрека, я намерен в должном порядке обосновать в этой форме.

То, что наиболее украшает и рекомендует человеческие действия и что наиболее прямо ведет их к хорошему результату, — это использование склонностей, наилучшим образом приспособленных к поставленной цели; как цель, к которой стремятся в рыцарстве, — это мужество ума и сила тела. И так тот, кто предназначен для служения другим, должен иметь те склонности, которые подходят для этой цели; как покорность, знание и послушание, без которых никто не пригоден служить хорошо. Потому что, если он не подчинен каждому из этих условий, он продвигается в своем служении всегда с усталостью и трудом, и лишь редко продолжает его. Если он не послушен, он никогда не служит, кроме как по своей мудрости он считает нужным, и когда он хочет; что является скорее служением друга, чем слуга. Следовательно, чтобы избежать этого беспорядка, подходит этот комментарий, который сделан как слуга для нижеписанных Песен, чтобы быть подчиненным им и каждой их отдельной команде. Он должен осознавать потребности своего господина и быть послушным ему, каковы были бы все склонности, если бы он был латинским слугой, а не родным, поскольку песни все на языке нашего народа. Ибо, во-первых, если бы он был латинским слугой, он был бы не подчиненным, а сувереном, в благородстве, в добродетели и в красоте; в благородстве, потому что латынь вечна и нетленна; язык простонародья нестабилен и тленен. Отсюда мы видим в древних писаниях латинских Комедий и Трагедий, что они не могут измениться, будучи той же латынью, которую мы имеем сейчас; этого не происходит с нашим родным языком, который, будучи домашним, меняется по желанию. Отсюда мы видим в городах Италии, если мы внимательно оглянемся на пятьдесят лет назад от настоящего времени, многие слова стали вымершими, и родились, и изменились. Но если немного времени преображает их так, более долгое время меняет их больше. Так что я говорю, что если бы те, кто ушел из этой жизни тысячу лет назад, вернулись в свои города, они поверили бы, что эти города населены странным народом, который говорит на языке, диссонирующем с их собственным. На эту тему я буду говорить в другом месте более полно в книге, которую я намерен написать, если Богу будет угодно, о «Языке Народа».

Опять же, латынь была не подчиненной, а суверенной, благодаря добродетели. Каждая вещь имеет добродетель в своей природе, которая делает то, для чего она предназначена; и чем лучше она это делает, тем больше добродетели она имеет: поэтому мы называем того человека добродетельным, кто живет жизнью созерцательной или активной, делая то, для чего он лучше всего приспособлен; мы приписываем его добродетель лошади, которая бегает быстро и много, для какой цели она предназначена: мы видим добродетель меча, который хорошо разрезает твердые вещи, поскольку он был сделан для этого. Таким образом, речь, которая предназначена выражать человеческую мысль, имеет добродетель, когда она делает это; и наибольшая добродетель в речи, которая делает это больше всего. Следовательно, поскольку латынь раскрывает многие вещи, задуманные в уме, которые вульгарный язык не может выразить, точно так же, как знают те, кто имеет использование любого языка, её добродетель гораздо больше, чем у вульгарного языка.

Опять же, она была не подчиненной, а суверенной, из-за своей красоты. Ту вещь человек называет красивой, чьи части должным образом пропорциональны, потому что красота проистекает из их гармонии; поэтому человек кажется красивым, когда его члены должным образом пропорциональны; и мы называем песню красивой, когда голоса в ней, согласно правилу искусства, находятся в гармонии друг с другом. Следовательно, тот язык наиболее красив, в котором слова наиболее подходящим образом соответствуют, и это они делают больше в латыни, чем в настоящем Языке Народа, поскольку красивый вульгарный язык следует использованию, а латынь — Искусству. Следовательно, один признает его более красивым, более добродетельным и более благородным. И так один заключает, как было предложено вначале; то есть, что латинский Комментарий был бы Сувереном, а не Подчиненным Песен.

ГЛАВА VI.

Показав, как настоящий Комментарий не мог бы быть подчиненным Песен, написанных на нашем родном языке, если бы он был на латыни, остается показать, как он не мог бы быть способным или послушным этим Песням; и тогда будет показано, как, чтобы избежать неподходящего беспорядка, было необходимо говорить на родном языке.

Я говорю, что латынь не была бы способным слугой для моего Господина Народного языка, по этой причине. От слуги требуется прежде всего знать две вещи совершенно: одна — это природа его господина, потому что есть господа такой ослиной природы, что они приказывают противоположное тому, что они желают; и есть другие, которые, не говоря, желают быть понятыми и обслуженными; и есть другие, которые не позволят слуге двигаться, чтобы сделать то, что необходимо, если они не приказали это. И поскольку эти вариации есть в людях, я не намерен в настоящей работе показывать, ибо отступление было бы слишком расширено, кроме как я говорю в общем, что такие люди, как эти, — звери, так сказать, для которых разум мало стоит. Поэтому, если слуга не знает природы своего господина, очевидно, что он не может служить ему совершенно. Другая вещь — это то, что необходимо для слуги знать также друзей своего господина; ибо иначе он не мог бы почитать их, ни служить им, и таким образом он не служил бы своему господину совершенно: поскольку друзья — это части целого, так сказать, потому что их целое — одно желание или его противоположность. Ни латинский Комментарий не имел бы такого знания об этих вещах, какое имеет сам вульгарный язык. То, что латынь не может быть знакома с Вульгарным Языком и с его друзьями, доказывается так. Тот, кто знает что-либо в общем, не знает эту вещь совершенно; точно так же, как тот, кто знает издалека одно животное, не знает это животное совершенно, потому что он не знает, собака ли это, волк или козел. Латынь знает Вульгарный язык в общем, но не отдельно; ибо если бы она знала его отдельно, она знала бы все Вульгарные Языки, потому что не правильно, чтобы она знала один больше, чем другой; и таким образом, какой бы человек ни обладал полным знанием латинского языка, использование этого знания показало бы ему все различия Вульгарного. Но это не так, ибо один, привыкший к латыни, не различает, если он уроженец Италии, вульгарный язык Прованса от немецкого, ни немец не может отличить вульгарный итальянский язык от провансальского: следовательно, очевидно, что латынь не осведомлена о Вульгарном. Опять же, она не осведомлена о его друзьях, потому что невозможно знать друзей, не зная главного; следовательно, если латынь не знает Вульгарный, как доказано выше, невозможно для неё знать его друзей. Опять же, без общения или близости невозможно знать людей; и латынь не имеет общения со столь многими ни на каком языке, как Вульгарный имеет, которому все друзья, и, следовательно, не может знать друзей Вульгарного.

И это, что было бы возможно сказать, не противоречие; что латынь общается с некоторыми друзьями Вульгарного: но поскольку она не близка со всеми, она не совершенно знакома со своими друзьями, тогда как требуется совершенное знание, а не дефектное.

ГЛАВА VII.

Доказав, что латинский Комментарий не мог бы быть способным слугой, я расскажу, как он не мог бы быть послушным. Послушен тот, кто имеет хорошую склонность, которая называется послушанием. Истинное послушание должно иметь три вещи, без которых оно не может быть: оно должно быть сладким, а не горьким; полностью под контролем, а не импульсивным; с должной мерой, а не чрезмерным; каковые три вещи латинскому Комментарию было невозможно иметь; и, следовательно, ему было невозможно быть послушным. То, что для латыни это было бы невозможно, как сказано, очевидно из такого аргумента: каждая вещь, которая протекает в обратном порядке, трудоемка и, следовательно, горька, а не сладка; точно так же, как спать днем и бодрствовать ночью, и идти назад, а не вперед. Для подчиненного приказывать суверену — значит действовать в обратном порядке; потому что прямой порядок — это когда суверен приказывает подчиненному; и таким образом это горько, а не сладко; и потому что горькому приказу невозможно дать сладкое послушание, невозможно, когда подчиненный приказывает, чтобы послушание суверена было сладким. Следовательно, если латынь — суверен Вульгарного Языка, как показано выше многими причинами, и Песни, которые находятся на месте командиров, на Вульгарном Языке, невозможно, чтобы аргумент был сладким. Тогда послушание полностью приказано и никоим образом не спонтанно, когда то, что делает послушный человек, он не сделал бы по своей собственной воле, ни целиком, ни частично, без приказания. И поэтому, если бы мне было приказано нести две длинные мантии на спине, и если бы без приказания я нес одну, я говорю, что мое послушание не полностью приказано, но частично спонтанно; и таким было бы послушание латинского Комментария, и, следовательно, оно не было бы послушанием полностью приказанным. Каким такое могло бы быть, видно из того, что латынь, без приказа этого Господина, Народного языка, объяснила бы многие части своего аргумента (и она объясняет, как тот, кто хорошо ищет книги, написанные на латыни, может заметить), чего Вульгарный Язык нигде не делает.

Опять же, послушание находится в границах, а не чрезмерно, когда оно идет до предела приказа и не дальше; как Индивидуальная Природа послушна Универсальной Природе, когда она делает тридцать два зуба у человека, и не больше и не меньше; и когда она делает пять пальцев на руке, и не больше и не меньше; и человек послушен Справедливости, когда он делает то, что приказывает Закон, и не больше и не меньше.

Ни латынь не сделала бы этого, но она согрешила бы не только в дефекте, и не только в избытке, но в каждом; и таким образом её послушание не было бы в должных пределах, но невоздержанным, и, следовательно, она не была бы послушной. То, что латынь не была бы исполнителем приказания своего Господина, и что она также не была бы узурпатором, можно легко доказать. Этот Господин, а именно эти Песни, для которых этот Комментарий предназначен как их слуга, приказывает и желает, чтобы они были объяснены всем тем, чей ум настолько разумен, что когда они слышат речь, они могут понять, и когда они говорят, они могут быть поняты. И никто не сомневается, что если бы Песни приказали устно, это было бы их приказанием. Но латынь не объяснила бы их, кроме как ученым людям: и так, что остальные не могли бы понять. Следовательно, поскольку число неученых людей, которые желают понять эти Песни, может быть гораздо больше, чем ученых, следует, что она не могла бы выполнить свое приказание так хорошо, как Родной Язык, который понятен как Ученым, так и Неученым. Опять же, латынь объяснила бы их людям другого языка, как немцам, англичанам и другим; и здесь она превысила бы их приказание. Ибо против их воли, говоря свободно, я говорю, их смысл был бы объяснен там, где они не могли бы передать его во всей своей красоте.

И поэтому пусть каждый знает, что ничто, что гармонизировано узами Музы, не может быть переведено с собственного языка на другой без нарушения всей его сладости и гармонии. И это причина, почему Гомер не был переведен с греческого на латынь, как другие сочинения, которые мы имеем от греков. И это причина, почему стихи Псалмов без сладости музыки и гармонии; ибо они были переведены с иврита на греческий, и с греческого на латынь, и в первом переводе вся эта сладость исчезла.

И таким образом завершается то, что было предложено в начале главы, непосредственно предшествующей этой.

ГЛАВА VIII.

Поскольку достаточными причинами доказано, что, чтобы избежать неподходящей путаницы, было бы правильно, чтобы вышеупомянутые Песни были открыты и объяснены Комментарием на нашем Родном Языке, а не на латыни, я намерен снова показать, как готовая Щедрость заставляет меня выбрать этот путь и оставить другой. Можно, следовательно, заметить готовую Щедрость в трех вещах, которые идут с этим Родным Языком и которые не пошли бы с латынью. Первая — давать многим; вторая — давать полезные вещи; третья — давать дар, не будучи попрошенным об этом.

Ибо давать и помогать одному человеку — хорошо; но давать и помогать многим — готовая доброта, поскольку она имеет сходство с добрыми дарами Бога, который есть Благодетель Вселенной. И опять же, давать многим невозможно, не давая одному, поскольку один включен во многих. Но давать одному может быть хорошо, не давая многим, потому что тот, кто помогает многим, делает добро одному и другому; тот, кто помогает одному, делает добро только одному: следовательно, мы видим, что установители законов, особенно если они для общего блага, держат глаза устремленными, составляя эти законы. Опять же, давать бесполезные вещи получателю — также добро, поскольку тот, кто дает, показывает себя по крайней мере другом; но это не совершенное добро, и поэтому оно не готово: как если бы рыцарь дал врачу щит, и как если бы врач дал рыцарю написанные афоризмы Гиппократа, или скорее техники Галена; потому что мудрые люди говорят, что «лицо дара должно быть подобно лицу получателя», то есть, чтобы он был подходящим для него и чтобы он был полезным; и в этом он называется готовой щедростью в том, кто так различает при давании.

Но поскольку моральные рассуждения обычно создают желание увидеть их происхождение, в этой главе я намерен кратко продемонстрировать четыре причины, почему по необходимости дар (чтобы он был готовой щедростью) должен быть полезным тому, кто получает. Во-первых, потому что добродетель должна быть веселой, а не печальной в каждом действии: следовательно, если дар не весел при давании и при получении, в нем нет совершенной или готовой добродетели. И эта радость может проистекать только из полезности, которая пребывает в дающем через давание и которая приходит к получателю через получение. В дающем, следовательно, должно быть предвидение, при делании этого, что с его стороны останется польза присущей добродетели, которая выше всех других преимуществ; и что к получателю придет польза от использования данной вещи. Таким образом, один и другой будут веселы, и, следовательно, это будет готовая щедрость, то есть щедрость как быстрая, так и хорошо обдуманная.

Во-вторых, потому что добродетель должна всегда двигать вещи вперед и вверх. Ибо точно так же, как было бы предосудительным действием сделать лопату из красивого меча или сделать прекрасный таз из прекрасной лютни; так неправильно перемещать что-либо из места, где оно может быть полезным, и переносить его в место, где оно может быть менее полезным. И поскольку предосудительно работать напрасно, неправильно не просто помещать вещь в место, где она может быть менее полезной, но даже в место, где она может быть одинаково полезной. Следовательно, чтобы изменение места вещи было похвальным, оно должно всегда быть к лучшему, потому что оно должно быть особенно похвальным; и этим дар не может быть, если путем трансформации он не станет более драгоценным. Не может он стать более драгоценным, если он не более полезен получателю, чем дающему. Поэтому один заключает, что дар должен быть полезным тому, кто получает его, чтобы он мог быть сам по себе готовой щедростью.

В-третьих, потому что упражнение добродетели само по себе должно быть приобретателем друзей. Ибо наша жизнь нуждается в них, и цель добродетели — сделать жизнь счастливой. Но чтобы дар мог сделать получателя другом, он должен быть полезным ему, потому что полезность запечатлевает в памяти образ дара, который есть пища дружбы, и чем прочнее впечатление, тем больше полезность; следовательно, Мартино обычно говорил: «Никогда не изгладится из моего ума дар, который сделал мне Джованни». Поэтому, чтобы в даре могла быть его добродетель, которая есть Щедрость, и чтобы он мог быть готовым, он должен быть полезным тому, кто получает его.

Наконец, поскольку акт добродетели должен быть свободным, а не принудительным, это свободное действие, когда человек идет охотно в любое место; что показано его держанием лица, повернутого туда; это принудительное действие, когда он идет против своей воли; что показано его несмотрением весело в сторону места, куда он идет: и таким образом дар смотрит в сторону своего назначенного места, когда он адресует себя к потребности получателя. И поскольку он не может адресовать себя к этой потребности, если он не полезен, следует, чтобы он был со свободным действием, чтобы добродетель была свободной и чтобы дар шел свободно к своему объекту, который есть получатель; и, следовательно, дар должен быть к полезности получателя, чтобы в нем была быстрая и разумная Щедрость.

Третье уважение, в котором можно заметить готовую Щедрость, — это давание без просьбы; потому что давать то, что просят, — это, с одной стороны, не добродетель, а торговля; ибо получатель покупает, хотя дающий может не продавать; и так Сенека говорит, «что ничто не покупается дороже, чем то, на что тратятся молитвы». Следовательно, чтобы в даре была готовая Щедрость и чтобы можно было заметить, что она в нем есть, должна быть свобода от каждого акта торговли, и дар должен быть без просьбы. Поэтому то, что выпрашивается, стоит нам так дорого, я не намерен аргументировать сейчас, потому что это будет полностью обсуждено в последнем трактате этой книги.

ГЛАВА IX.

Латинский Комментарий был бы лишен всех трех вышеупомянутых условий, которые должны совпадать, чтобы в оказанном благодеянии была готовая Щедрость; и наш Родной Язык обладает всеми, как можно показать так явно. Латынь не послужила бы многим; ибо если мы вспомним то, о чем рассуждалось выше, ученые люди без итальянского языка не могли бы иметь этого служения. И те, кто знает латынь, если мы хотим ясно видеть, кто они, мы обнаружим, что из тысячи один только был бы разумно обслужен ею, потому что они не приняли бы её, так они готовы к алчности, которая удаляет их от каждого благородства души, которое особенно желает этой пищи. И к их позору я говорю, что их не следует называть учеными людьми: потому что они не приобретают знание для использования его, но поскольку они получают деньги или достоинство этим; точно так же, как не следует называть арфистом того, кто держит арфу в своем доме, чтобы сдавать её в аренду за цену, а не использовать её для её музыки.

Возвращаясь, таким образом, к главному положению, я говорю, что можно ясно видеть, как латынь принесла бы свой благой дар лишь немногим, тогда как народный язык послужит многим. Ибо готовность сердца, ожидающая этого служения, присуща тем, кто из-за неверного использования мира оставил Литературу людям, превратившим её в блудницу; и эти благородные — князья, бароны, рыцари и многие другие знатные люди, не только мужчины, но и женщины, чей язык — народный и необразованный. Далее, латынь не была бы дарителем полезного дара, каким будет народный язык; ибо ничто не полезно, кроме как в той мере, в какой оно используется; и не существует совершенного бытия при бездействующей добродетели. Точно так же золото, жемчуг и другие сокровища, скрытые в недрах земли, находясь в руках скупца, пребывают в месте более низком, чем та земля, в которой они были сокрыты. Дар же этого Комментария — поистине разъяснение Песен, для служения которым он и создан. Он стремится прежде всего привести людей к мудрости и добродетели, как будет видно из хода этого трактата. Этот замысел могли иметь в употреблении лишь те, в ком посеяно истинное благородство, согласно тому, как это будет описано в четвертом трактате; и это почти все люди из народа, как те, что были названы выше в этой главе. И здесь нет противоречия, хотя среди них может оказаться и некий ученый муж; ибо, как говорит мой Учитель Аристотель в первой книге «Этики»: «Одна ласточка не делает весны». Итак, очевидно, что народный язык даст полезное там, где латынь его не дала бы. Далее, народный язык даст этот дар непрошеным, чего латынь не сделала бы, ибо он сам себя преподносит в форме Комментария, о котором никто никогда не просил. Но этого нельзя сказать о латыни, которая для Комментариев и толкований ко многим сочинениям часто бывала востребована, как можно ясно видеть в начале многих книг.

И таким образом очевидно, что готовность к щедрости побудила меня использовать народный язык, а не латынь.

ГЛАВА X.

Весьма нуждается в оправдании тот, кто на пиру, столь благородном своими яствами и столь почтенном своими гостями, подает ячменный хлеб, а не пшеничный: и должна быть очевидной причина, которая может заставить человека отступить от того, что долгое время было обычаем других, как использование латыни при написании Комментария. И поэтому он должен сделать эту причину очевидной; ибо конец новых вещей не определен, так как опыта обращения с ними прежде не было: отсюда пути, используемые и соблюдаемые, оцениваются как в процессе, так и в конце.

Разум, следовательно, побуждает повелевать, чтобы человек усердно оглядывался вокруг, когда вступает на новый путь, говоря, что «при обдумывании новых вещей должен быть ясен тот довод, который может заставить человека отступить от старого обычая». Пусть же никто не удивляется, если отступление, касающееся моего оправдания, будет долгим; но, как это необходимо, пусть перенесет его длину с терпением.

Продолжая его, я говорю, что, поскольку было показано, как во избежание неуместной путаницы и из готовности к щедрости я остановился на Комментарии на народном языке и оставил латынь, порядок всего оправдания требует, чтобы я теперь доказал, как я привязался к нему благодаря естественной любви к моему родному языку, что является третьей и последней причиной, побудившей меня к этому. Я говорю, что естественная любовь побуждает любящего главным образом к трем вещам: первая — возвеличивать любимый объект, вторая — ревновать о нем, третья — защищать его, как каждый постоянно видит происходящим; и эти три вещи заставили меня принять его, то есть наш народный язык, который я естественно и случайно люблю и любил.

Я был побужден в первую очередь возвеличить его. И то, что я возвеличиваю его, можно видеть по этой причине: случается, что вещи можно возвеличивать во многих условиях величия, и ничто не делает столь великим, как величие той добродетели, которая является матерью и хранительницей всех других форм величия. И нет большего величия, которое человек может иметь, чем величие добродетельного действия, которое есть его собственная добродетель, посредством которой приобретаются и сохраняются величие истинного достоинства и истинной чести, истинной власти, истинных богатств, истинных друзей, истинной и чистой славы: и это величие я даю этому другу, поскольку то, что он имел из добродетели в скрытой силе и сокрытым, я заставляю его иметь в действии и явленным в его собственной операции, которая есть выражение мысли.

Во-вторых, я был побужден ревностью о нем. Ревность о друге заставляет человека беспокоиться об обеспечении прочного запаса; поэтому, думая, что из желания понять эти Песни какой-нибудь необразованный человек перевел бы латинский Комментарий на народный язык; и опасаясь, что народный язык мог быть использован кем-то, кто сделал бы его безобразным, как это сделал тот, кто перевел латынь «Этики», я постарался использовать его сам, доверяя себе больше, чем кому-либо другому. Далее, я был побужден защитить его от многочисленных обвинителей, которые принижают его и восхваляют другие, особенно провансальский язык, говоря, что последний красивее и лучше этого, тем самым отклоняясь от истины. Ибо этим Комментарием проявится великое превосходство нашего общего языка «si», поскольку через него самые возвышенные и самые оригинальные идеи могут быть выражены столь же подобающе, достаточно и легко, как если бы это было на самой латыни, которая не может показать свою добродетель в рифмованных вещах из-за случайных украшений, которые с ней связаны, — то есть рифмы и ритма, или размеренного метра; как это бывает с красотой дамы, когда блеск драгоценностей и одежд вызывает больше восхищения, чем она сама. Тот, следовательно, кто хочет хорошо судить о даме, смотрит на нее, когда она одна и ее естественная красота при ней, свободная от всякого случайного украшения. Так будет и с этим Комментарием, в котором будет видна легкость слогов, уместность условий и сладкие речи, которые создаются на нашем народном языке, что хороший наблюдатель воспримет как исполненные сладостнейшей и любезнейшей красоты. Но поскольку он твердо намерен показать ошибку и злобу обвинителя, я расскажу, к посрамлению тех, кто обвиняет итальянский язык, почему они побуждаемы делать это; и я сделаю это в особой главе, чтобы их стыд был более заметен.

ГЛАВА XI.

К вечному стыду и унижению злых людей Италии, которые восхваляют народный язык других народов и принижают свой собственный, я говорю, что их действие проистекает из пяти отвратительных причин: первая — слепота рассудительности; вторая — пагубное самооправдание; третья — жадность к тщеславию; четвертая — изобретение зависти; пятая и последняя — низость духа, то есть трусость. И каждый из этих тяжких пороков имеет большое число последователей, ибо мало тех, кто свободен от них.

О первой можно рассуждать так. Как чувственная часть души имеет свои глаза, которыми она познает различие вещей, поскольку они окрашены извне; так и разумная часть имеет свой глаз, которым она познает различие вещей, поскольку каждая из них предназначена к какой-то цели; и это есть рассудительность. И как тот, кто слеп глазами чувств, всегда идет согласно руководству других, судя о зле и добре; так и тот, кто ослеплен светом рассудительности, всегда идет в своем суждении согласно крику, правильному или неправильному, как бы то ни было. Отсюда, всякий раз, когда поводырь слеп, должно следовать, что любой слепец, который опирается на него, должен прийти к плохому концу. Поэтому написано: «Если слепой ведет слепого, оба упадут в яму». Этот крик долгое время поднимался против нашего народного языка по причинам, которые будут приведены ниже.

После этого крика вышеупомянутые слепцы, которых бесчисленное множество, словно с одной рукой на плече этих лжесвидетелей, упали в яму ложного мнения, из которой они не знают, как выбраться. От использования зрения рассудительности масса людей отстранена, потому что каждый, будучи занят с ранних лет своей жизни каким-то ремеслом, направляет свой ум к нему силой необходимости так, что не понимает ничего другого. И поскольку навык добродетели, как моральной, так и интеллектуальной, невозможно обрести внезапно, но он должен быть приобретен долгим обычаем, а так как эти люди помещают свой обычай в каком-то искусстве и не заботятся о том, чтобы различать другие вещи, им невозможно иметь рассудительность. Отсюда случается, что часто они громко кричат: «Да здравствует Смерть!» и «Пусть умрет Жизнь!», потому что кто-то начинает этот крик. И это самый опасный изъян в их слепоте. По этой причине Боэций считает славу народную суетной, потому что видит, что она лишена рассудительности. Этих лиц следует называть овцами, а не людьми; ибо если бы овца прыгнула через пропасть в тысячу футов, все остальные последовали бы за ней; и если одна овца по той или иной причине при переходе дороги прыгает, все остальные прыгают, даже когда не видят ничего, через что нужно прыгать. И я однажды видел, как многие прыгнули в колодец, потому что одна прыгнула в него, полагая, возможно, что она перепрыгивает стену; несмотря на то, что пастух, плача и крича, руками и грудью преграждал им путь.

Вторая фракция против нашего народного языка проистекает из пагубного самооправдания. Есть много тех, кто предпочел бы считаться мастерами, чем быть таковыми; и чтобы избежать обратного — то есть того, чтобы их не считали таковыми, — они всегда возводят хулу на материал, с которым работают, или на инструмент; как неуклюжий кузнец винит железо, данное ему, а плохой арфист винит арфу, думая переложить вину за плохое лезвие и плохую музыку на железо и на арфу и снять ее с себя. Так есть некоторые, и немало, которые желают, чтобы человек считал их ораторами; и чтобы оправдать себя за то, что они не говорят или говорят плохо, они обвиняют или возводят хулу на материал, то есть на свой собственный народный язык, и восхваляют язык других земель, который они не обязаны использовать. И тот, кто хочет видеть, почему это железо следует винить, пусть посмотрит на работу, которую хорошие мастера делают из него, и он поймет злобу тех, кто, возводя на него хулу, думает тем самым оправдать себя. Против таких, как эти, восклицает Цицерон в начале своей книги, которую он называет книгой «De Finibus», потому что в его время они винили римскую латынь и восхваляли греческую грамматику. И так я говорю по схожим причинам, что эти люди поносят итальянский язык и прославляют провансальский.

Третья фракция против нашего народного языка проистекает из жадности к тщеславию. Есть много тех, кто, описывая определенные вещи на каком-то другом языке и восхваляя этот язык, считают себя более достойными восхищения, чем если бы они описывали их на своем собственном. И несомненно, хорошо выучить иностранный язык заслуживает некоторой похвалы для интеллекта; но предосудительно восхвалять этот язык сверх истины, чтобы прославить самого себя за такое приобретение.

Четвертая проистекает из изобретения зависти. Так что, как сказано выше, зависть всегда там, где есть равенство. Среди людей одной нации существует равенство родного языка; и поскольку один не знает, как использовать его, подобно другому, отсюда проистекает зависть. Завистливый человек тогда спорит, не виня себя за то, что не умеет говорить, как тот, кто говорит, как следует, но он винит то, что является материалом его работы, чтобы украсть, принижая работу с этой стороны, у того, кто говорит, честь и славу; подобно тому, кто стал бы придираться к лезвию меча, не для того, чтобы возвести хулу на меч, а на всю работу мастера.

Пятая и последняя фракция проистекает из низости духа. Великодушный человек всегда хвалит себя в своем сердце; и так малодушный человек, напротив, всегда считает себя меньше, чем он есть. И поскольку возвеличивание и принижение всегда имеют отношение к чему-то, в сравнении с чем великодушный человек делает себя великим, а малодушный человек делает себя малым, из этого следует, что великодушный человек всегда делает других меньше, чем они есть, а малодушный делает других всегда большими. И поэтому той мерой, которой человек измеряет себя, он измеряет свои вещи, которые являются как бы частью его самого. Из этого следует, что великодушному человеку его собственные вещи всегда кажутся лучше, чем они есть, а вещи других — менее хорошими; малодушный человек всегда считает свои вещи малоценными, а вещи других — весьма достойными. Поэтому многие из-за этой низости духа принижают свой родной язык и восхваляют язык других; и все такие, как эти, — отвратительные нечестивцы Италии, которые держат этот драгоценный народный язык в гнусном презрении, который, если он и гнусен в каком-либо случае, то лишь постольку, поскольку он звучит в злых устах этих прелюбодеев, под чьим руководством идут те слепцы, о которых я говорил в первом доводе.

ГЛАВА XII.

Если бы пламя огня было видно через окна дома, и если бы кто-нибудь спросил, есть ли внутри огонь, и если бы другой ответил ему «Да», нельзя было бы хорошо судить, кто из них больше насмехается. Не иначе проходили бы вопрос и ответ между мной и тем человеком, который спросил бы меня, есть ли во мне любовь к моему собственному языку, и если бы я ответил ему «Да» после доводов, изложенных выше.