«Книголюб и его книги»

Что касается дизайна шрифта, последние десятилетия дали нам выбор среди шрифтов, одновременно столь красивых и столь четких, как Century Oldstyle, Century Expanded и Cheltenham Wide. К ним следует добавить мужественный Kennerley г-на Гауди. Еще позже появились, в прямом происхождении от одного из шрифтов Дженсона, Cloister и Centaur, два из самых красивых шрифтов любой эпохи или страны, и оба, если мы можем судить по сравнению со шрифтами, одобренными экспериментами Кларковского университета, также среди самых разборчивых. К счастью, в дизайне шрифтов нет существенного конфликта между красотой и использованием, а скорее естественная гармония. Уже достигнута высокая степень разборчивости без жертв; будущее полно обещаний.

В отношении книг мы можем поздравить себя с тем, что печать сделала реальный прогресс за последнее поколение в удовлетворении основного требования разборчивости. Форма печати, однако, которую читает наибольшее количество глаз, — газета, — показывает гораздо меньший прогресс. Тем не менее, газеты улучшились в качестве печати, а наборные машины устранили зло изношенного шрифта. Более того, на передний план вышел новый элемент, который играл гораздо более подчиненную роль три или четыре десятилетия назад, — заголовок. «Позвольте мне писать заголовки народа, — сказал покойный Генри Д. Ллойд автору, — и мне все равно, кто создает его законы». Именно броские заголовки составляют основу газетного чтения занятого человека, и они, безусловно, гигиеничны для глаз, если не всегда для ума. Хотя тенденция к более крупному и четкому шрифту продолжалась главным образом без осознания публикой, это не была просто реформа, навязанная извне. Публика предпочитает читабельную печать, требует ее и готова платить за нее. Журналы давно признали эту фазу общественного вкуса. Когда газеты сделают то же самое, глаза грядущих поколений будут избавлены от напряжения, которое могут осознать только те, кто в тот день обратится в качестве антикварного любопытства к мучительному мелкому шрифту, который так густо усеивал путь знаний с шестнадцатого по девятнадцатый век и, в двадцатом, свергнутый в области книг и журналов, сделал свою последнюю, колеблющуюся стойку в газетах.

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛА РАЗБОРЧИВОСТИ

Поскольку печать предназначена прежде всего для чтения, первым законом ее бытия является разборчивость. Как общий принцип это должно быть принято, но при применении должны быть сделаны некоторые важные оговорки, все они относятся к вопросу о том, как печать должна читаться. Для прямого, длительного чтения или для чтения, в котором цель состоит в том, чтобы добраться до слов автора с наименьшими помехами, закон разборчивости действует в полной мере — является, по сути, аксиомой; но не все чтение является длительным, и не все оно отделено от соображений, отличных от мгновенного контакта с мыслью автора через его слова. Именно эти два класса исключений мы теперь должны рассмотреть.

Начнем с примера вне области типографики. На первом выпуске цента Линкольна были различные размеры букв, причем самый крупный был посвящен словам, обозначающим стоимость монеты, а самый мелкий, совершенно неразличимый при обычном обращении, — инициалам дизайнера, впоследствии отброшенным. Очевидно, что эти размеры были выбраны с учетом их способности привлекать внимание; в одном случае — избыток разборчивости, а в другом случае, столь же оправданно, ее недостаток. Таким образом, то, что не предназначено для глаза беглого читателя, а служит лишь записью, с которой консультируются те, кто специально заинтересован в ней, может, с уместностью, быть сделано настолько незаметным, чтобы быть разборчивым только при явном усилии. Случаями в повседневной типографике являются сигнатуры книг и каббалистические символы, которые указывают газетному отделу расчетов положение рекламных объявлений. Оба обычно делаются незаметными через неясное положение, и если к этому добавить относительную неразборчивость мелкого шрифта, средний читатель не будет жаловаться, ибо все это ускользнет от его внимания.

Снова скажем, что то, что не предназначено для обычного непрерывного чтения, можно без критики набирать шрифтом меньше нормального размера. К этой категории относятся определенные виды книг, предназначенные лишь для кратких справок; лучшие примеры — энциклопедии, словари и альманахи. Поскольку компактность является одним из их главных требований, ошибкой было бы набирать их даже комфортно крупным шрифтом. Читатель открывает их лишь для моментальной справки, и он вполне может позволить себе пожертвовать определенной степенью удобочитаемости ради удобства пользования. «Британская энциклопедия» — классический пример труда, ставшего громоздким из-за шрифта, неоправданно крупного для своих целей; более позднее, поразительно четкое фотомеханическое уменьшение томов «Британской» является признанием этой первоначальной ошибки. Словари «Century» и «Oxford», напротив, — великолепные примеры разумного использования мелкого шрифта как для сжатия, так и для градации акцентов. Достаточно сравнить их с аналогичным трудом, набранным единообразным шрифтом, таким как «Словарь» Литтре, чтобы оценить их превосходство для быстрой справки.

Отступление от удобочитаемости, которое мы до сих пор рассматривали, касалось размера букв. Другое, столь же заметное отступление возможно в отношении их формы. В деловой печати, особенно в газетной рекламе, людей иногда искушает желание увеличить объем текста, рискуя чрезмерной мелкостью шрифта. Но ни один рекламодатель, умеющий считать расходы, не станет рисковать тем, что его объявление станет нечитаемым из-за использования декоративных или иных недостаточно разборчивых букв. Он не придает значения форме, кроме как средству передачи содержания. В литературных же произведениях, напротив, форма может приобретать собственную значимость; она может даже быть поставлена на службу содержанию ценой некоторого ущерба для удобочитаемости.

В этой области есть место для шрифта, главное достоинство которого заключается не в его удобочитаемости. Иными словами, в типографике есть и всегда будет место для красоты, даже если это влечет за собой некоторую потерю ясности. По отношению к общему объему печатной продукции работы такого класса никогда не могут составить более доли процента. Но их доля в библиотеке культурного человека была бы значительно выше, возможно, до пятидесяти процентов. В таких работах эстетическое чувство требует не только того, чтобы шрифт был носителем алфавита, но и того, чтобы он интерпретировал или, по крайней мере, гармонировал с предметом изложения. Кто видел пробные страницы г-на Апдайка для издания «Подражания Христу» в староанглийском шрифте и не пожелал обладать готовой книгой? И все же у нас есть издания «Подражания», которые гораздо более удобочитаемы и удобны. «Молитвы» д-ра Сэмюэля Джонсона несколько раз публиковались в том, что мы можем назвать «данью типографике»; но ни одно издание еще не достигло той степени почтения, которая удовлетворяет любителей этих бесхитростных молитвенных упражнений.

Какой же, следовательно, должна быть типографика книг, которые мы любим, которые знаем наизусть? В них, безусловно, красота и уместность могут без возражений предшествовать удобочитаемости. Это те книги, которые мы больше всего желаем и ценим; это богатейшее поле для типографа-художника, и, осмелимся заявить, несмотря на все сделанное, все еще почти непаханое. Такие книги не обязательно должны быть дорогими; мы можем представить себе популярную серию, которая заслуживала бы названия «дань типографике». Некоторые недавние издания немецкой классики, возможно, ближе к оправданию такого притязания, чем любая современная британская или американская работа. Среди более дорогих публикаций некоторые работы г-на Мошера, например, его издание кварто «Касиды» Бертона, заслуживают места в этом классе. Более известный, хотя и старый пример — подарочное издание «Скелета в доспехах» Лонгфелло. Кто не предпочел бы читать поэму в этом староанглийском шрифте, нежели в любом антиквенном, которым она когда-либо была напечатана? Работа Келмскотт-пресс, очевидно, подпадает под этот класс.

Правда в том, что существует большой корпус любимой литературы, над которой мы рады задержаться, при чтении которой мы хотим притормозить скорость нашего чтения; и ничто не может сделать это так приятно, как типографика, обладающая собственным очарованием, приковывающим взгляд. Такая задержка усиливает и продлевает удовольствие от чтения. Типографика становится не только рамкой, подчеркивающей красоту картины, но и заклинанием, удлиняющим наше наслаждение ею. Не стоит ожидать, что использование впечатляющего шрифта будет ограничено литературой. Это достойнейшее применение встретит поле, уже захваченное рекламными брошюрами и листовками, и это вторжение неизбежно усилится по мере того, как общественный вкус будет приучаться к шрифтам, обладающим собственной эстетической привлекательностью.

Обычный шрифт — это результат попытки совместить удобочитаемость с универсальной пригодностью выражения. Но именно эта универсальность лишает его особой уместности для произведений с ярко выраженным характером. Невозможно создавать новый шрифт для каждой новой работы, но вполне осуществимы классы шрифтов, каждый из которых адаптирован к особому классу литературы. Уже существует тенденция искать для поэзии шрифт, который хотя бы отдален от обыденности. Но до сих пор признание этого принципа было лишь случайным и беспорядочным. Где многое можно приобрести, многое можно и потерять, и интерпретирующая или выразительная типографика, которая не попадает в цель, легко может стать такой, что заставит огорчиться здравомыслящих людей. Но награда за успех оправдывает риск. Самый красивый из недавних шрифтов, «Новый гуманистический», разработанный для Университетской типографии, почти еще не использовался. Будем надеяться, что он вскоре найдет свое более широкое предназначение настолько успешно, что послужит идеальным подтверждением принципа, который мы здесь пытались обосновать.

СТУДЕНТ И БИБЛИОТЕКА

Что помнит студент двадцатипятилетней давности о своем колледже? Мое собственное первое и самое нежное воспоминание — это прогулки и беседы, noctes coenaeque deum, с любимыми и уважаемыми товарищами, в узах дружбы, которую можно осознать только в юности, под вдохновением общей интеллектуальной цели и, хочется добавить, в атмосфере университетских залов; затем возникают золотые часы, проведенные в библиотеке; и, наконец, вспоминаются другие часы, не всегда золотые, проведенные в аудитории. Это, конечно, лишь перечисление трех влияний, которые являются или должны быть самыми сильными в жизни студента: общение со сверстниками, личное чтение и учеба. Из этих трех факторов культуры первый и последний довольно постоянны, но второй склонен варьироваться в опыте любой небольшой группы студентов: от самого главного места, как в случае с Джоном Хэем, до полного отсутствия. Именно об этом изменчивом элементе в поведении студента я взялся написать.

Если студенческое общение не имеет интеллектуальной основы, которую дает чтение, оно ничем не отличается от любого другого приятного времяпрепровождения и вряд ли избежит тривиальности. Небольшие группы студентов в Кембридже, в которые входили такие члены, как три Теннисона, Халлам, Спеддинг, Фицджеральд и Теккерей, хотя, несомненно, были достаточно веселыми, прежде всего были интеллектуальными ассоциациями, где

Thought leapt out to wed with Thought

Ere Thought could wed itself with Speech.

В таком общении люди не только делятся и корректируют культуру, которую они приобрели в частном порядке, но и стимулируются к более высоким и широким достижениям. Аудитория в лучшем своем проявлении вряд ли сравнится с хорошей книгой; по самой своей природе она должна обращаться к абстрактному среднему, а не к индивидууму, в то время как хорошая книга поражает нас интимностью своего откровения нам самим. Студент идет в колледж учиться; он получил свое имя отсюда. Но пока аудитория занята тем, что терпеливо, усердно отмеривает ему серебро, он обнаруживает, что вокруг лежит золото, которое он может взять без спроса. Двадцать пять лет спустя он обнаруживает, что серебро покрылось ржавчиной, а золото сияет, не потускнев. Библиотекарей часто просят дать руководство по чтению, набор правил, список книг. Но что действительно нужно, и чего не может дать ни один наставник, — это голод и жажда того, что есть в книгах; и это студент должен приобрести сам или отказаться от благословения. Культура не может быть викарной. Это не значит, что список книг не может быть полезным или что один набор книг так же хорош, как другой, а лишь то, что чтение — это главное, и, при наличии импульса к чтению, «как» и «что» могут быть приложены к нему; но без этого побуждающего мотива никакое количество возможностей или воспитания не поможет.

Но что делать студенту, у которого нет желания читать, а есть только ощущение, что оно должно быть? Я предложу три практических курса, из которых можно сделать выбор в соответствии с потребностями индивидуума. Первый — сесть и провести инвентаризацию, наметить свои знания, свое предыдущее чтение и таким образом найти внутренние границы обширного региона, который еще предстоит исследовать. Этот процесс не может не подсказать не только одну точку отправления, но и многие. Второй метод — даже не задумываясь, отправиться в любом направлении, взять первую попавшуюся привлекательную непрочитанную книгу и позволить ей привести к другим. Третий курс предназначен для студента, чье предыдущее чтение было настолько скудным и формальным, что не дало ему никакого взгляда на литературу, — случай, который, боюсь, слишком распространен. Мы рассмотрим этот метод первым. Очевидно, что такого студента нужно снабдить проводником, тем, кто направит его стопы на верные пути, даст ему ориентиры в литературе и вдохновит его любовью к красоте и величию открывающихся пейзажей, чтобы он стал не только способен совершить остаток своего пути в одиночку, но и стремился отправиться в путь.

Где студент найдет такого проводника? Есть много хороших под рукой, но, возможно, лучшие — не профессионалы, а те, кто просто дарит нам восхитительное общение и приглашает разделить их любимые прогулки по Книжной стране. Такой избранный спутник, если назвать хотя бы одного, ждет студента в «Лекциях об английских поэтах» Хэзлитта. Об авторе Чарльз Лэм говорит: «Я никогда не ослабевал в своем восхищении им; и я думаю, что сойду в могилу, не найдя и не ожидая найти такого другого спутника». А о его книгах Стивенсон признается: «Мы — очень славные ребята, но мы не можем писать, как Уильям Хэзлитт». В этом небольшом томе, который самый загруженный студент может прочитать и обдумать в свободные минуты одного семестра, читатель сразу вводится в страну чудес нашей английской литературы, о которой он с самого начала осознает, что она является неделимой частью большей территории мировой литературы.

Хэзлитт начинает с обсуждения поэзии в целом, показывает, что такое поэзия, как ее различные формы воздействуют на нас и чем она отличается от своих ближайших родственников, таких как красноречие и романтика. Затем он переходит к поэзии Гомера, Библии, Данте и Оссиана и излагает характеристики каждого. В главе о наших первых двух великих поэтах, Чосере и Спенсере, он указывает на великие и контрастные достоинства этих двух писателей, у которых так мало общего, кроме поверхностного сходства в языке. Хэзлитт любит представлять своих авторов парами или группами. Его следующая глава посвящена Шекспиру и Мильтону; и мы можем заметить, что, хотя студенту не грозит опасность забыть о существовании Шекспира, ему, вероятно, понадобится именно такая дань величию Мильтона, которую критик здесь представляет. Том содержит более поздние главы, представляющие большой интерес, о «Лисиде» и «Еве» Мильтона. Нам не нужно упоминать здесь все затронутые темы; Драйден и Поуп, Томсон и Каупер, Бернс и старинные английские баллады — среди них. В каждом случае нас не дразнят просто оценками и характеристиками, а снабжают иллюстративными образцами обсуждаемых поэм. Но посвящение в английскую литературу, которое мы получаем от Хэзлитта, не заканчивается на авторах, о которых он пишет напрямую. Возобновляя нашу фигуру ландшафта, мы можем сказать, что он проводит нас через тысячи тропинок в очаровательные уголки и к восхитительным видам, о которых он не делал никаких объявлений заранее.

Я говорил о чтении и обдумывании его книги в течение одного семестра в колледже. Но хотя это легко сделать, для студента будет гораздо полезнее, как только он почувствует, что его тянет от тома к какому-то автору, которого он представляет, отложить его в сторону и совершить собственную экскурсию в литературу. Затем пусть он снова возьмет том и продолжит его, пока похвала критика «Королевы фей», или «Похищения локона», или «Замка праздности» снова не отвлечет его внимание от эссе к самой поэме. И поскольку одна поэма и один автор приведут к другому, том, с которого студент начал, постепенно выполнит свою высшую миссию, вдохновляя и обучая своего читателя обходиться без него. Если у студента есть доступ к полкам большой библиотеки, само обращение с книгами в их группах приведет его в контакт с другими книгами, к которым он почувствует влечение, в которые заглянет и прочитает. На самом деле, должно пройти немного времени, прежде чем он обнаружит, что его проблема не в том, что читать, а в том, от чего воздержаться.

Предположим, однако, что студент обнаруживает, что уже обладает смутным, общим знанием литературы, но ничего определенного или удовлетворяющего, ничего, что вызывает интерес. Именно он может с пользой взять первую попавшуюся привлекательную непрочитанную книгу; но он должен стремиться читать ее не как изолированный фрагмент литературы, а в ее связях. Предположим, книга оказалась «Дон Кихотом». Это произведение, написанное прежде всего для развлечения. Но если читатель погрузится в дух книги, он не удовлетворится, например, простым упоминанием рыцарских романов, которые вскружили голову бедному рыцарю. Он захочет прочитать о них и прочитать некоторые из них на самом деле. Ему будет любопытно узнать о Карле Великом и его пэрах, Артуре и его рыцарях, и он будет стремиться узнать их истинную, а также сказочную историю. Затем он будет задаваться вопросом, кто такие мавры, почему они были изгнаны и каков был результат для Испании этого акта, с которым согласился даже его либеральный и добрый автор. Он спросит, были ли у древности свои романы и были ли какие-либо более поздние романисты в долгу перед Сервантесом. Ответ на последний вопрос приведет его к «Жиль Бласу» во французской литературе и к работам великих английских романистов восемнадцатого века. Филдинг приведет его к Теккерею, Смоллетт к Диккенсу, Диккенс к Брету Гарту, а Брет Гарт к Киплингу. Если он читает Сервантеса на английском, у него будет выбор переводов, и он не преминет отметить огромную разницу в языке, литературном стиле и идеалах передачи между тремя версиями Шелтона в семнадцатом веке, Мотте в восемнадцатом и Ормсби в девятнадцатом. Если, как и многие другие, он настолько заинтересуется великим романом, что выучит испанский ради того, чтобы вступить в прямое общение со своим автором, ему откроется целая новая литература. Более того, на родственных языках, которые мастерство испанского сделает для него легкими, группа литератур будет в его распоряжении; и хотя он начал с Сервантеса, который распахнул для него порталы средневековья, мы можем оставить его с Данте, оглядывающимся вперед и назад на все человеческие достижения и судьбу.

Всего этого студент не сделает ни за один семестр, ни за один год, но он обретет себя в библиотеке, он приобретет связь с культурой, которая не разорвется, когда он выйдет с последнего занятия, которая не уступит, когда время и расстояние отведут его студенческую дружбу вместе с его потерянной юностью в Эдем или Авалон памяти. И если впоследствии он придет, вместе с Эмерсоном, к выводу, что главная ценность его университетского образования заключается в способности, которую оно дало ему признать его малую пользу, он будет пренебрегать им только в том духе, в котором более продвинутый студент более раннего дня, оглядываясь на ошеломляющие откровения своих «Начал», сравнил их со столькими гальками или ракушками, подобранными на берегу безграничного океана знаний.

ОРФОГРАФИЧЕСКАЯ РЕФОРМА

Редко споры вызывали столько юмора с обеих сторон, как спор о реформе английского правописания, и немногие вызывали так мало интереса по сравнению с затраченной энергией. Оба эти результата объясняются, возможно, тем фактом, что предмет по самой своей природе не допускает превращения в животрепещущий вопрос. И все же достаточно лишь немного вникнуть в него, чтобы увидеть, что здесь затронуты важные интересы — образовательные, коммерческие и, возможно, расовые. До сих пор поборниками были в основном газеты за правописание как оно есть, а ученые и педагоги — за правописание как оно должно быть. Но, несмотря на интеллект спорщиков, дискуссия была на удивление островной и лишенной перспективы. Она значительно выиграла бы в убедительности, если бы правописание и его модификации рассматривались широко и исторически, не как нечто специфическое для английского языка, а как общее для всех языков, вовлекающее общие проблемы, с которыми мы не первые боремся, а скорее, кажется, суждено быть последними, кто их решит.

Как это обычно бывает в спорах, главное препятствие к согласию — отсутствие того, что юристы называют встречей умов. Две стороны говорят не об одном и том же. У реформатора одно представление о том, что такое правописание; у публики другое представление, которое настолько отличается, что лишает аргументы реформатора почти всей их силы. Две идеи, для которых используется одно и то же слово, едва ли более похожи, чем перламутр и винный уксус. Для филолога правописание — это применение алфавита к словам языка, а алфавит — это просто система видимых знаков, адаптированных для перевода в зрительную форму звуков, составляющих речь народа. Для публики правописание — это неотъемлемая часть английского языка, и посягнуть на него — значит наложить насильственные руки на священный ковчег английской литературы. Для филолога алфавит — это не вещь сама по себе, а только средство, и он знает много алфавитов всех степеней совершенства. Среди последних сформированных — тот, который мы используем и называем римским, но который, хотя был взят из Италии, вернулся после курса развития формы, который пронес его через Ирландию, Англию и Германию. Этот алфавит был первоначально разработан для письма на латыни, и, поскольку в английском больше звуков, чем в латыни, некоторые символы при применении к английскому должны выполнять двойную работу; хотя это наименьшая из жалоб на наше текущее правописание. На самом деле любой изобретательный студент фонетики мог бы за полчаса разработать лучший алфавит для английского, и десятки были разработаны. Но римский занимает поле, и никто не мечтает выступать за новый алфавит для популярного использования. Между тем, хотя самый ранний английский, возможно, был написан рунами, а Библии, которые привезли наши отцы-пилигримы, были напечатаны готическим шрифтом, все же для широкой англоязычной публики алфавит текущих книг и газет — единственный алфавит. Даже это двойной алфавит, состоящий из заглавных и строчных букв; и у нас есть, кроме того, курсив, готический шрифт и рукописный, все в общем пользовании, все с двойными формами и все сильно отличающиеся друг от друга. В лучшем случае римский алфавит, хотя красивый и практичный, не так красив, как греческий, и далеко не так эффективен для представления английских звуков, как слоговое письмо чероки, изобретенное полукровкой Секвойей для представления звуков его родного языка.

Перейдем теперь от алфавита, который является фундаментом правописания, к самому правописанию. При наличии научного алфавита правописание как проблема исчезает; ибо существует только одно возможное правописание для любого произнесенного слова и только одно возможное произношение для любого написанного слова. Оба совершенно легки, ибо нет выбора, и никто, кто знает алфавит, не может ошибиться ни в том, ни в другом. Но при наличии традиционного алфавита, обремененного переросшими, непрактичными или ошибочными ассоциациями, правописание может стать настолько трудным, что послужит тестом или отличительным знаком учености. Во французском, например, алфавит настолько дрейфовал от своих причалов, что никто, услышав новое произнесенное слово, если оно содержит определенные звуки, не может быть уверен в его правописании; хотя каждый, увидев новое написанное слово, знает, как его произнести. Но в английском наш алфавит фактически перерезал кабель, который удерживал его от речи, и мы не знаем ни как написать новое слово, когда слышим его, ни как произнести его, когда видим. Страннее всего то, что мы пришли, в нашей английской островной замкнутости, к тому, чтобы смотреть на это как на нечто само собой разумеющееся. Но немцы и испанцы, итальянцы и голландцы не имеют таких трудностей и никогда не должны обращаться к словарю, чтобы узнать, как пишется слово, которое они слышат, или как произносится слово, которое они видят. Для них правописание и речь идентичны; все, в чем они должны убедиться, — это стандартное произношение. Они сделали то, чем мы пренебрегли, — развили алфавит в точный фонетический инструмент, и наше пренебрежение стоит нам, во всем англоязычном мире, только в работе с немыми буквами, невероятную сумму в сто миллионов долларов в год. Наши соседи следят за алфавитом, а правописание заботится о себе само; если произношение меняется, правописание меняется автоматически и, таким образом, всегда остается актуальным.

Но этот счастливый результат не был достигнут без усилий, того же рода усилий, которые наши реформаторы сейчас предпринимают для нашей пользы. В шведских книгах, напечатанных всего сто лет назад, мы находим слова, напечатанные с буквами th в сочетании, как слово them, которое имело то же значение и первоначально то же произношение, что и английское слово. В то время, однако, шведы уже давно перестали быть способными произносить th, но они сохранили буквы так же, как мы до сих пор сохраняем gh в brought и through, хотя на протяжении веков никто, кто говорит только на стандартном английском, не был способен произнести этот гортанный звук. В прошлом веке шведы реформировали свое правописание, и теперь они пишут слово так, как произносят его — dem. Немецкое правописание прошло через несколько стадий реформы в последние десятилетия и теперь почти совершенно фонетично. Немцы теперь пишут Brot и больше не Brod или Brodt. Нужно откровенно признаться, что происхождение некоторых слов не так очевидно для глаза, как раньше. Внешний вид шведского byrå не сразу предполагает французское bureau, которое оно точно воспроизводит по звуку. Но европейцы считают более практичным, если они не могут указать и произношение, и этимологию в правописании, отвести менее важное в словарь. Многое, конечно, было сказано о предполагаемой необходимости сохранения родословной наших слов в их правописании, но во многих случаях это сейчас не делается. Кто думает об alms и eleemosynary как о происходящих от одного и того же греческого слова? Ученые говорят, что полное фонетическое правописание английского языка фактически восстановило бы для глаза столько же этимологии, сколько отняло.

Но самая глубокая оппозиция изменению нашего текущего правописания проистекает из его ассоциации, почти отождествления, с английской литературой. Если бы это возражение было обоснованным, оно было бы окончательным, ибо литература — высшее использование языка, и если реформированное правописание означает потерю нашей литературы, мы были бы глупы, если бы подчинились ему. Но в какой момент истории английской литературы реформированное правописание начало бы приносить вред? Едва ли до Шекспира, ибо правописание Чосера принадлежит к грамматической стадии языка, на которой он писал, а правописание Спенсера — более или менее имитация его, сделанная с литературной целью. Шекспир и Мильтон, однако, писали по существу на современном английском, и поэтому они находятся во власти реформатора правописания — как всегда и были. Правда в том, что сочинения Шекспира переписывались каждым поколением, которое их переиздавало, и современный реформатор правописания оставил бы их по крайней мере такими же близкими к правописанию Шекспира, как наше текущее правописание. Сам поэт высмеивал своих современников, которые говорили det вместо debt, но что бы он сказал о нас, которые продолжают писать слово debt, хотя оно так не произносилось триста лет? В старых изданиях (а как быстро издания стареют!) устаревшее правописание — не возражение, это скорее привлекательность; но новые, популярные издания классики будут выпускаться в современном правописании, пока сохранение метра и рифмы это позволяет. Мы все еще время от времени обращаемся к первому фолио Шекспира и к оригинальным изданиям поэм Мильтона, чтобы насладиться их антикварным ароматом, и, в последнем случае, чтобы пообщаться не только с великим поэтом, но и с энергичным реформатором правописания. Таким образом, какие бы изменения ни происходили с нашим правописанием, стандартные старые издания будут по-прежнему цениться, а новые издания будут пользоваться спросом. Но по большей части, хотя мы, возможно, не сразу поняли бы реальную речь Шекспира и Мильтона, если бы могли ее услышать, нам нравится относиться к ним как к современникам и читать их работы в нашем повседневном правописании.

Наши библиотеки при реформе правописания станут антикварными, но лишь немного быстрее, чем они делают это сейчас и всегда делали. Читателей, которые заботятся о книге старше десяти лет, немного, и они не будут возражать против устаревшего правописания в будущем больше, чем сейчас. Печатник, следовательно, не должен льстить себе перспективой скорого переиздания всей английской классики в новом правописании. Английский язык обязательно будет иметь когда-нибудь такое же научное правописание, как немецкий, но изменение будет растянуто на десятилетия и будет слишком постепенным, чтобы заметно повлиять на бизнес. С другой стороны, ему не нужно бояться каких-либо потерь для себя в выигрыше публики от ежегодного стомиллионного долларового налога, который она сейчас платит за роскошь лишних букв. Наши счета за печать в будущем будут такими же большими, как сейчас, но мы получим больше за свои деньги.

Это будет действительно странный мир для английской расы, в котором букварь заканчивается алфавитом; в котором нет конфликта стандартов, кроме как в отношении произношения; в котором два года школьной жизни ребенка спасены от ненужного и применены к полезному; в котором стенографист должен выучить не две системы правописания, а только два алфавита; в котором простота и прямота английского языка, которые делают его пригодным для того, чтобы стать мировым языком, не будут побеждены правописанием, которое равно по трудности немецкой грамматике; в котором ошибки голландских печатников, как school, ложные этимологии, как rhyme, и французские гарниры, как в tongue, больше не заставляют огорчаться здравомыслящих; и в котором роковой дар плохого правописания, который часто сопровождает гениальность, больше не будет зависеть от печатника, чтобы скрыть свою орфографическую наготу от публики, которая, если не всегда может сама писать правильно, всегда может быть доверена обнаружить и высмеять плохое правописание. Но это мир, который английская раса когда-нибудь будет иметь, и который мы можем начать иметь здесь и сейчас, если захотим.

ИЗВРАЩЕНИЯ ШРИФТА

Тот пытливый аналитик души, Эдгар Аллан По, нашел среди источников человеческой природы качество извращенности, склонность делать зло, потому что это зло; в действительности, однако, «Бес извращенности» По активен далеко за пределами человеческой души; его возмущения пронизывают весь мир, и нигде они не заметнее, чем в типографии. Это так потому, что в других местах, когда вещи происходят вопреки правилам, результат часто может быть нейтральным или даже выгодным; но в типографии все отклонения, или все, кроме ничтожной доли, ошибочны. Они также заметны, ибо, хотя стандарт — не что иное, как совершенство, обычный человеческий глаз способен применить этот стандарт. Эти трюки злонамеренного беса обычно называют «опечатками», «ошибками печатника», «ошибками прессы» или, более беспристрастно, «errata» или «corrigenda». В первых трех названиях есть оттенок несправедливости, потому что печатник отнюдь не несет ответственности за все ошибки, которые появляются в наборе. Автор обычно частично виноват и может быть главным образом; однако, когда он страдает провалом памяти или знаний, он обычно выдает это за «ошибку печатника». Иногда почерк автора может ввести печатника в заблуждение, но когда такой хороший библеист, как г-н Гладстон, писал о Данииле в огненной печи, не было никакой возможности, чтобы единственное имя могло стоять в его рукописи вместо имен трех людей, чье испытание упоминается в книге Даниила. Даже здесь представление корректуры фиксирует окончательную ответственность на авторе. Но, совершенно помимо ответственности за них, ошибки, забальзамированные в наборе, являются одними из самых интересных из всех литературных курьезов.

Опечатки — чтобы использовать самый удобный термин — варьируются по важности от невинных и очевидных, как перевернутая «а», и невинных и очевидных только для эксперта, как перевернутая «s», до перевернутой «n», которую можно принять за «u», или изменения или пропуска знака препинания, что может повлечь за собой претензии на тысячи долларов. Даже разделение одного слова на два может изменить смысл предложения, но не выдать себя никакой странностью фразы, как когда атеист, который утверждал, что «Бог нигде» (God is nowhere), обнаружил себя в печати поручителем утверждения, что «Бог теперь здесь» (God is now here). Тот же трюк шрифтов был сыгран с американским политическим писателем в его собственной газете относительно его любимой реформы, которую он намеревался утверждать, что она «нигде не существует». Самые ранние печатные книги предназначались для того, чтобы быть неотличимыми от рукописей, но иногда перевернутая буква выдавала их абсолютно. Таким же образом современная газета время от времени вводит непреднамеренную рекламу линотипа, представляя своим читателям строку вверх ногами. Другой трюк — смешивание двух абзацев, что иногда случается даже в книгах. Самый известный пример этой ошибки, вероятно, тот, который произошел в английском «Men of the Time» за 1856 год и который привел к серьезному судебному иску против издателей. Печатник смешал биографии епископа Оксфордского и социалиста Роберта Оуэна таким образом, что епископ Уилберфорс был назван «скептиком в том, что касается религиозного откровения». Ошибка произошла при запирании форм. Несомненно, обе биографии были одобрены их субъектами, но, по-видимому, корректура не читалась после фатального телескопирования двух статей.

Последний пример — это пример терпеливого ожидания, так же как и изобретательности Беса извращенности, но в чистой изобретательности он не имеет себе равных в просто человеческой находчивости. Это, безусловно, был находчивый француз, который перевел «hit or miss» как «frappé ou mademoiselle», и это было вдохновенное невежество со стороны студента-ассистента в библиотеке колледжа, который внес «Sur l'Administration de M. Necker, par Lui Même» под «Même, Lui», как если бы это было имя автора книги, а не французское «сам». Но Бес извращенности целится выше этого. Он не постеснялся в издании Библии, опубликованном в Лондоне в 1631 году, пропустить «не» (not) из одной заповеди, из которой ее отсутствие было бы наиболее заметным. Это было гораздо хуже, чем пропустить всю заповедь, ибо это превратило моральный запрет в аморальную команду. Печатник в этом случае был оштрафован на триста фунтов, или пятьсот долларов за каждую пропущенную букву. Любопытно, что то же самое упущение было сделано в издании Библии, напечатанном в Галле. Вермонтская газета в некрологе человека, который первоначально приехал из Халла, штат Массачусетс, была вынуждена типами заявить, что «тело было доставлено в Ад (Hell), где похоронена остальная часть семьи». В первой английской Библии, напечатанной в Ирландии, «Sin no more» (Греши не больше) появляется как «Sin on more» (Греши еще больше). Однако это была преднамеренная шутка некоторых оксфордских студентов, которая изменила формулировку в брачной службе с «live» (жить) на «like» (нравиться), так что пара, поженившаяся по этой книге, обязана жить вместе только до тех пор, пока они «оба будут хотеть» (both shall like). Оратор, который говорил о «нашей бабушкиной церкви» (grand mother church), был вынужден сказать «наша церковь-бабушка» (grandmother church). Публика Брауновского университета была недавно очень позабавлена местной опечаткой. Президент университета обязан по своему древнему уставу быть «антипедобаптистом»; типы воспроизвели слово как «антипсевдобаптист», слово, которое было бы очень хорошим греческим переводом «hardshell». Экспресс-поезд на полной скорости сбил корову, и в отчете было сказано, что он «разрезал ее на телят». Шестьдесят лет назад «London Globe» заставила генерального регистратора сказать, что город страдает от высокого уровня морали (morality). Изобретательность наших читателей восполнит недостающую букву, как она также восполнит истинное чтение следующего отрывка, который появился в английской газете: «Сэр Роберт Пиль был с группой дьяволов (fiends), стреляющих в крестьян». Это была легкая, но удивительная ошибка, сделанная на немецком языке, в замене «Mädchen» (девушки) на «Mächten» (силы), согласно которой Бисмарк утверждал, что «пытается поддерживать честные и прямые отношения со всеми девушками».

Бес извращенности, когда он спускается в типографию, иногда становится Бесом извращенного. Здесь его достижения не выдержат воспроизведения. Достаточно сказать, что в плане непристойности он проявляет ту же сверхчеловеческую изобретательность, что и в своих более невинных проделках. Его непристойности все, действительно, в печати, но, к счастью, разбросаны, и это была бы низкая натура, которая стремилась бы собрать их; однако отсутствие этой главы из мировой книги юмора означает упущение комической струи, которую ни Аристофан, ни Рабле не превзошли. Даже когда я пишу, газетная опечатка уверяет меня, что наборные машины не являются защитой от Беса извращенного. Возможно, нам простят воспроизведение одной из самых мягких этих шалостей. Французская женщина-романист написала: «Чтобы по-настоящему узнать, что такое любовь, мы должны выйти из себя» (sortir de soi). Добавление одной буквы превратило это в высшей степени респектабельное чувство в кошачье признание: «Чтобы по-настоящему узнать, что такое любовь, мы должны выходить по ночам» (sortir de soir).

Иногда Спрайт Ошибок намеренно противопоставляет себя автору, корректору и всем их союзникам. Книги, напечатанные Альдом, славятся своей правильностью, однако в них прокралось несколько ошибок, к такому отвращению великого печатника, что он сказал, что с радостью отдал бы золотую корону за каждую, чтобы избавиться от них. Знаменитая Оксфордская университетская типография, как говорят, вывесила первый лист одной из своих Библий с предложением гинеи за каждую опечатку, которую можно было бы найти в нем. Ни одной не было найдено — пока книга не была напечатана. Джеймс Ленокс, американский коллекционер, гордился правильностью своего переиздания автограф-рукописи «Прощального послания Вашингтона», которую он приобрел. Показывая книгу Генри Стивенсу, книготорговцу, последний, взглянув на страницу, спросил: «Почему pap a r вместо pap e r?» Г-н Ленокс был подавлен унижением; но Стивенс послал за искусным переплетчиком, который удалил нежелательную «а» и с помощью кисточки из верблюжьей шерсти заменил ее на «е», так что демон был побежден в конце концов, но только через большие трудности. Как могло бы показаться возможным переиздать печатную книгу, скопировать ее точно и все же сделать ужасную ошибку? Дух Шрифта способен даже на этот подвиг. Книга была математической, полной формул. Она не была воспроизведена страница за страницей, поэтому было совершенно легко знаку сигнатуры напечататься и появиться посреди страницы, смешавшись с уравнением, к замешательству американской математической науки. Более трагичными были опечатки в работе итальянского поэта Гвиди, которые, как говорят, ускорили его смерть. В интересном томе Генри Б. Уитли о «Литературных ошибках» Трикстер Пак Прессы отомстил автору за его нападки, протащив ряд опечаток, среди них одну, которую он должен был вдохновить в уме автора, правописание «Bride of Lammermuir», которое не имеет оправдания в самом романе Скотта. В той же книге есть ссылка на Шекспира, которую тщательный поиск не подтверждает. Таким образом, никакие знания или навыки не помогают против Кобольда Набора. Самое сбивающее с толку устройство беса — вызвать новую ошибку в процессе исправления старой. Эта остаточная опечатка — та, против которой нет полной защиты. Когда генерал Пиллоу вернулся из Мексики, он был встречен южным редактором как «боевой ветеран» (battle-scarred). На следующий день ветеран вызвал его, чтобы потребовать извинений за эпитет, фактически напечатанный, «battle-scared» (напуганный битвой). Каков был ужас редактора на следующий день, когда он увидел, что выражение появилось в его извинениях как «bottle-scarred» (со шрамами от бутылки)!

Иногда, однако, создатель озорства берет на себя идею улучшить копию, представленную перед ним. Мир никогда не узнает, как часто это случалось, ибо авторы так же охотно берут на себя заслугу за достоинства, не принадлежащие им, как и возлагают на печатника вину за свои собственные упущения. В одной из статей Артемуса Уорда он говорил о голодающем заключенном, умоляющем о чем-нибудь поесть. Корректура превратила это в «что-нибудь почитать». Юморист принял замену как дополнительную абсурдность. Французский поэт Малерб однажды приветствовал опечатку как улучшение того, что он написал. Нет сомнений, что если бы не было опечаток в кварто и фолио Шекспира, половина занятий шекспироведения отсутствовала бы. Иногда оригинальная рукопись всплывает — к сожалению, не в случае с Шекспиром — чтобы опровергнуть некоторые или все изобретательные редакторы. Ученый профессор изменил слово «unbodied» (бестелесный) в «Жаворонке» Шелли на «embodied» (воплощенный), и некоторые критики одобрили изменение; но рукопись поэта в библиотеке Гарвардского университета делает прежнее чтение ясным вне всякого сомнения. Можно сказать, что в этих случаях Бес извращенности сажает себя как фатальный микроб в мозг несчастного редактора. Когда та блестящая работа, «Принципы успеха в литературе» Джорджа Генри Льюиса, появилась в «Fortnightly Review», выражение «tilt stones from a cart» (использованное для описания небрежного письма) было напечатано с «l» в качестве первой буквы. Когда главы были переизданы в Америке, корректор, предупрежденный наличием многочисленных других грубых опечаток, естественно исправил бессмысленное «lilt» на очевидное и естественное «tilt». Это изменение поначалу ускользнуло от внимания американского редактора, который во втором издании настаивал на восстановлении оригинальной опечатки и даже защищал свое неверное суждение в примечании. Стоит добавить, что Оксфордский словарь английского языка принимает опечатку как слишком очевидную для комментария и цитирует отрывок под «tilt».

Самый дерзкий подвиг типографского Ангела Странного — принять другое выражение По — это создание того, что профессор Скит назвал «словами-призраками», то есть слов, которые кажутся существующими, но не существуют. Опечатка в «Монастыре» Скотта «morse» вместо «nurse» была принята без вопросов читателями и серьезно объяснена учеными. Некоторые из этих слов, которых десятки, связаны с неправильным прочтением неразборчивых рукописей, но немало возникло в типографии. Следует помнить, что они пробивают себе путь в словари. Для другого примера пусть читатель откроет словарь Вустера на слове phantomnation. Он увидит, что оно определено как «иллюзия» и отнесено к Поупу. В словаре Вебстера, однако, он узнает его истинный характер как слова-призрака, образованного путем слияния двух слов phantom nation.

Печать поэзии включает в себя все возможные ошибки, свойственные прозе, и, из-за формы поэзии, некоторые новые. Так, в издании Мильтона Пикеринга «Aldine», два слова одной строки в «Самсоне-борце» опущены в следующую, делая две строки неравной длины и очень сильно вредя акценту. Трехтомное переиздание этого издания послушно копирует опечатку. В стандартном издании «Сочинений» д-ра Холмса, напечатанном в Riverside Press, в необычном случае, когда поэма в строфах разбита на диалог, конец одной речи, перенесенный на следующую страницу, был приписан следующему говорящему, тем самым портя и смысл, и метр. Самый необычный пример, который когда-либо попадался мне на глаза, встречается в специальном издании «Поэм» Джона Хэя, выпущенном как призовой том колледжа и очень элегантно напечатанном в известной типографии. Одна поэма исчезла полностью, кроме одной строфы, которая была прикреплена к другой поэме, с которой она не имеет связи, даже не согласуясь с ней по метру.

Список опечаток, публичное признание вины печатником, довольно редок в современных книгах, но это объясняется в равной степени безразличием публики и лучшей корректурой. Когда «Свет Азии» Эдвина Арнольда взял читающий мир штурмом, было выпущено нью-йоркское переиздание, которое мы рекомендуем любому, кто ищет классические примеры опечатанных книг. В среднем, пожалуй, грубая опечатка на каждой странице. Возможно, крайняя спешка обойти бостонское издание на рынке могла подсказать отказ от корректора. Конечно, издатель, который мог так предать своих клиентов, никогда не предложил бы им даже частичного возмещения в виде списка опечаток. Иногда ошибки обнаруживаются, пока книга еще в печати, и в этом случае список опечаток может быть напечатан как расширение текста; иногда лучшее, что можно сделать, — это напечатать его на отдельном листке или листе и либо вставить в книгу, либо предоставить покупателям. Оба эти случая произошли с той ранней американской книгой, «Magnalia» Мэзера. Свободный список опечаток был напечатан на двух внутренних страницах одного сгиба размером с книгу. За двести лет, которые прошли, большинство этих сложенных листов были потеряны, с финансовым результатом, что экземпляр книги с ними принесет в два раза больше, чем один без них, эти два листа весят на весах торговли столько же, сколько остальные четыреста. Иногда опечатка устанавливает приоритет экземпляра, ошибка была молча исправлена, пока листы проходили через пресс, и, таким образом, добавляет к его ценности в глазах коллекционера. Степень этих древних списков опечаток ошеломляет воображение. Кардинал Беллармин был вынужден выпустить октавный том из восьмидесяти восьми страниц, чтобы исправить опечатки в своих опубликованных работах, и есть запись о еще более огромном списке опечаток, простирающемся до ста одиннадцати страниц кварто.

Но мы не должны полагать, что опечатки начались с изобретением книгопечатания. Название началось, но не названная вещь. В более ранние времена именно переписчик делал ошибки и нес вину. Легко увидеть, как в Греции и Риме, когда один чтец читал вслух книгу, которую, возможно, воспроизводили сто переписчиков, большое количество ошибок могло прокрасться в копии, и как многие из них возникли бы из путаницы в слушании. Каждая копия была тогда изданием сама по себе и возможным источником ошибки, требующим, следовательно, своей собственной корректуры. Поэтому неудивительно, что исправление классических текстов продолжается до сих пор. Если бы Чосер, который писал более чем за сто лет до того, как книгопечатание было введено в Англию, смог прочитать раз и навсегда корректуру своих поэм, ему не пришлось бы писать то прочувствованное обращение к своему переписчику, или писцу, с которым мы можем подобающим образом попрощаться с нашей темой.

Adam scryveyne, if ever it thee byfalle,

Boece or Troylus for to wryten nuwe,

Under thy long lokkes thowe most have the scalle,

But affter my makyng thowe wryte more truwe;

So offt a daye I mot thy werk renuwe,

It to corect, and eke to rubbe and scrape,

And al is thorugh thy necglygence and rape.

СЕКРЕТ ЛИЧНОЙ СИЛЫ

Большая эффективность — лозунг часа. Страницы каждого технического и даже образовательного журнала пестрят им. Человека тянет задаться вопросом, не требует ли принцип, чтобы в каждой типографии слово «эффективность» было стереотипировано, чтобы сэкономить стоимость набора. Нам рассказывают, как один менеджер маслозавода сэкономил ежегодно сумму своей собственной зарплаты компании, имея вмятины в банках для поставок, выбитые, и таким образом получая больше молока от фермеров. Но хотя пределы, до которых доводится настойчивость на эффективности, могут иногда вызвать улыбку, у нас нет склонности пренебрегать ею; мы осознаем, что эффективность имеет гораздо больше, чем просто денежную ценность для общества; скорее, наша цель в настоящей статье — спросить, думал ли когда-нибудь человек эффективности направить свой прожектор на самого себя и обнаружить, нет ли у него скрытых и неожиданных сил, которые могут быть вызваны к значительному увеличению его собственной эффективности.

Мы не предлагаем ничего исторически нового, хотя принцип, о котором пойдет речь, практически неизвестен или, по крайней мере, не используется. Это великий, управляющий принцип Предвидения, применение которого гораздо шире, чем сама мысль; он распространяется на все функции души и даже влияет на физическую энергию и здоровье. Действие Предвидения основано на том факте, что в нас самих скрыто больше, чем мы осознаем. Мы, как правило, не помним свои прошлые жизни, однако в момент высшего кризиса, например, при падении с высоты, вся прошлая жизнь человека может мгновенно пронестись перед ним. В условиях внезапного стресса человек может проявить способности к лидерству или решительность, которые никто не мог предвидеть и которые он сам не может объяснить. Мы сами, какими мы себя знаем, — это, так сказать, лишь верхний слой нашей целостной натуры. Каждая сознательная личность подобна ферме в нефтеносном районе. Под ней скрыто нереализованное богатство, которое, возможно, никогда не будет обнаружено. Какой-нибудь случай может открыть это сокровище, но если владелец подозревает о его существовании, он может начать бурение. Показать, как это бурение может быть осуществлено, — одна из целей настоящей статьи. Но давайте сначала еще раз убедимся в существовании этого скрытого фонда энергии.

Если бы в начале пятидесятых годов прошлого века было проведено голосование по поводу двух людей в Америке, которые десять лет спустя возвысятся над своими соотечественниками по положению и признанным способностям, вероятно, ни одного голоса не было бы отдано за неряшливого фермера из Миссури или за поношенного адвоката из Иллинойса, особенно за первого. Грант и Линкольн сами не ожидали бы ни одного голоса. И все же их силы существовали тогда, не осознаваемые их владельцами, и нуждались лишь в надлежащем стимуле, чтобы проявиться. Этим стимулом стала ответственность; и, какими бы великими ни были их достижения под воздействием этого стимула, ни один из них, по-видимому, не достиг своего предела; у каждого, очевидно, оставался еще запас сил, который мог бы быть использован в еще более значительных случаях, если бы они представились. Это не означает, что все люди обладают равным запасом нераскрытых способностей. Опыт великой борьбы, из которой Линкольн и Грант вышли победителями, сам по себе достаточен, чтобы показать, насколько неравны дарования людей. Макклеллан доказывает, что он непревзойденный организатор, но не боец; Бернсайд проявляет заметные способности в руководстве пятнадцатью или двадцатью тысячами человек, но сверх этого числа он терпит катастрофические неудачи. Ни Предвидение, ни какое-либо другое средство не могут создать способности. Галлоновая канистра вместит только галлон, как бы тщательно ни были закруглены ее бока. Но в случае с любым конкретным человеком никто не знает его возможностей, пока у него не появится шанс их проявить. Его натура может вмещать лишь пинту, или, как у людей, которые справлялись с великими событиями, обладая еще не исчерпанными силами, она может казаться подобной рогу, который бог Тор пытался осушить, но не смог, ибо его основание было соединено с самим океаном. Не каждый человек может надеяться, что его призовут к ответственности, которая раскроет его скрытые силы; большинству из нас, если мы когда-нибудь и получим такой призыв, сначала придется проявить способности.

Как человек может использовать неизвестные ресурсы своего подсознательного «я», велики они или малы? Предлагаемый здесь метод обладает, по крайней мере, достоинством большой простоты. Я назвал его Предвидением; его, пожалуй, можно было бы так же точно назвать Предволением. Суть в том, что эта бессознательная часть человеческой натуры не находится вне его контроля; он может посылать ей сигналы и направлять ее, даже если ему приходится делать это с помощью своего рода беспроводного телеграфа. Как бы загадочно это ни звучало, в этом нет ничего мистического, это не что-то расплывчатое и неопределенное, а практика, применяемая к реальным делам. Предположим, деловой человек пытается получить важный контракт и завтра у него интервью, которое решит этот вопрос. Пусть он перед сном обдумает все обстоятельства, четко представит себе задачу, которую нужно выполнить, и конкретные трудности, которые предстоит преодолеть, и пусть он даст себе волевую установку преодолеть эти трудности, добиться своего. Пусть он даст установку, что в это время он будет бодрым и энергичным; и, дав эти инструкции своему подсознательному «я» — которое, возможно, годами ждало именно этого шанса внести свой вклад в общее дело, — пусть он отбросит все мысли об этом из своего сознания и уснет. Проснувшись утром, пусть он снова обдумает это дело и опять отложит его в сторону до наступления нужного момента. Если он будет делать это добросовестно, он, возможно, не добьется успеха с первого раза, но он определенно почувствует значительный прилив сил и в конечном итоге, если будет упорно делать свое подсознательное «я» активным партнером в своей жизни, обнаружит, что стал гораздо успешнее, чем мог бы быть, полагаясь только на одну сторону своей натуры. Тот же принцип, конечно, будет действовать в мириадах случаев: если нам завтра или даже позже предстоит защищать дело, произнести застольную речь, написать отчет или статью, выучить урок, развлечь гостей, справиться со сложным случаем дисциплинарного взыскания, нам нужно лишь воспользоваться этим советом нашей подушки, подкрепить его нашей первой утренней мыслью, и мы обнаружим, что устанавливаем новый рекорд успеха.

Очевидно, что столь эффективный принцип не может ограничиваться только активной или интеллектуальной жизнью. Если у человека есть недостаток, навязчивая слабость или грех, вот способ избавиться от него. Как долго плохая привычка выдержит такой натиск, как вечерняя и утренняя практика Предвидения? Человек действительно почувствует внутри себя новую силу, подобную гироскопическому стабилизатору, удерживающему его на заранее намеченном курсе. В применении этого принципа в моральном аспекте для человечества буквально открывается целый мир надежд. Но задача нашей статьи — рассмотреть другие применения, и мы должны ограничиться лишь упоминанием этого, самого великого из всех.

Если кто-то сомневается, верен этот принцип или нет, лучший ответ — предложить ему проверить его на практике. Хотя он верен повсеместно, некоторые люди могут нелегко применить его, а у некоторых может не хватить терпения подвергнуть себя такой дисциплине. Но у большинства не возникнет трудностей, и многие преуспеют настолько, что это вдохновит их продолжать. Некоторые, конечно, скажут, и совершенно справедливо, что в этом учении нет ничего нового, что они давно знали и применяли его. Принцип, несомненно, был известен тысячи лет, но он, безусловно, не получил широкого распространения среди нашей расы, которая проявляет любопытную внешнюю направленность в своих представлениях о самообразовании и самоконтроле. Один американский писатель, покойный Чарльз Годфри Лиланд, человек самых разнообразных способностей и достижений, писал в защиту этого метода и делился своим опытом: после семидесяти лет он смог выполнять больший объем литературной работы и с меньшей усталостью, чем когда-либо прежде, просто призывая на помощь свое подсознательное «я». Если бы кто-то стал читать биографии и труды выдающихся людей с этим принципом Предвидения в уме, он нашел бы бесчисленные примеры его более или менее бессознательного применения. Лучший ученик в моем собственном классе, например, применял его к своим занятиям. Кто-нибудь полагает, что привычка старого пуританина подслащивать свой ум небольшим количеством Кальвина перед сном не влияла на его преданность кальвинизму? Эразм, остроумнейший из ученых, почти четыреста лет назад в письме к своему близкому другу, Кристиану из Любека, рекомендует практику как вечернего наставления, так и утреннего повторения как нечто, чему он сам следовал с детства; и мы не можем сомневаться, что в этом он раскрывает один из секретов своего всемирного влияния. Он говорит своему юному другу: «Незадолго до того, как лечь спать, прочти что-нибудь избранное и достойное запоминания, и обдумывай это, пока не уснешь. Когда проснешься утром, заставь себя дать отчет об этом». Хотя это явно применение принципа к учебе и укреплению памяти, эксперимент покажет, что сила Предвидения не ограничивается памятью или интеллектом в целом, а относится ко всей человеческой натуре и в равной степени к самым малым и самым великим ее заботам.