«Католический мир, том 16 (октябрь 1872 — март 1873)»

Молчание святого Павла в отношении святого Петра в его Послании к Римлянам не только бесполезно для наших противников, но и само Послание содержит материал для веского аргумента в пользу того, что святой Петр постоянно находился в Риме и, по сути, основал там Церковь.

Во-первых, что касается молчания святого Павла в отношении святого Петра. Принятым каноном критики является то, что молчание авторов не влияет на существование факта, когда этот факт доказан документами веса; и это тем более, когда нельзя выдвинуть никакой веской причины, чтобы показать, что автор или авторы должны были упомянуть рассматриваемый факт. Теперь, это именно тот случай, что касается молчания святого Павла о святом Петре. У нас есть документальные и монументальные свидетельства, как мы увидим далее, что святой Петр действительно приходил в Рим, в то время как не было никакой практической причины, по которой святой Павел должен был упоминать святого Петра: — не ради того, чтобы хвалить его, ибо это не подобало, так как святой Петр был главой апостольской коллегии, ни необходимо, так как дела святого Петра несли на себе печать божественной санкции; не с целью просить разрешения трудиться в Риме, так как апостолы были равны в служении и объединены узами совершенной гармонии и взаимного понимания, хотя и с подчинением центру единства, святому Петру, без, однако, различий различных прав и обязанностей, впоследствии введенных церковным обычаем; не с целью приветствия, ибо он не мог обращаться к святому Петру как к главе Церкви в тоне авторитетного наставления; и приветствия, если, вопреки тому, что обычно считается, Петр был в Риме в то время, когда было написано письмо, могли быть сделаны в частном порядке посланником, который нес письмо, и таким образом долг вежливости или милосердия, единственный, который мог потребовать прямого упоминания святого Петра, мог быть выполнен. Фактически, само приличие требовало этого последнего способа приветствия, чтобы не сказали, что святой Павел, вместо того чтобы прямо обратиться к святому Петру, публично приветствовал его через тех, кому он писал — христиан Рима, духовных подданных святого Петра. Молчание, таким образом, святого Павла не имеет веса, чтобы доказать, что святой Петр никогда не был в Риме.

Аргумент молчания, следовательно, рассыпается.

Мы сказали, что Послание к Римлянам содержит материал, показывающий, что святой Петр был в Риме и основал там Церковь.

Давайте помнить, кем был святой Петр — Апостолом язычников. Почему он не отправился сразу в центр языческого мира? Можно ли было принять более мощные средства для распространения христианства? Там была сосредоточена цивилизация известного мира; там эфиоп встречал скифа, смуглые люди с берегов Ганга были лицом к лицу с теми, кто впервые увидел свет у вод Тахо, а нумидийский всадник и германский воин прогуливались по Форуму, любуясь храмами богов Рима. Нигде не было большей уверенности в успехе в распространении новизны любого рода, чем в этом Вавилоне, принимающем в свои обширные пределы людей всех народов, над которыми он правил, и отправляющем их снова, наполненных удивлением от того, что они видели, и стремящихся передать своим менее удачливым соотечественникам то, что они узнали во время своего пребывания в великом городе. Туда, однако, святой Петр не пошел, и почему? Потому что кто-то был там уже — кто-то, обладающий силой и властью; кто-то, чьи труды были увенчаны успехом, и кто построил Церковь, вера которой в то время, когда было написано это послание, была известна во всем мире. Святой Петр сам говорит нам, что он желал пойти к римлянам, чтобы передать им нечто от духовной благодати для их укрепления, то есть утешиться среди них «верою общею, вашею и моею». Способ выражения святого Павла в этом месте, ст. 11 и 12, заслуживает внимания. Он говорит римлянам, что жаждет увидеть их, чтобы укрепить их, и, как будто его могут неправильно понять, он немедленно добавляет: «то есть, что я могу утешиться вместе с вами». Очевидно, он говорит здесь как тот, кто осторожен, чтобы не показаться узурпирующим место другого или присваивающим право учить с авторитетом, который принадлежал другому. Он не хотел бы, чтобы римляне думали, что он считает, что тот, кто правит ими, ниже его самого или нуждается в его поддержке. В стихе 18 он говорит: «Не хочу, братия, оставить вас в неведении, что я часто намеревался прийти к вам (но встречал препятствия даже доныне), чтобы иметь некий плод и у вас, как и у прочих народов». Очевидно здесь, что обязанности святого Павла перед греками удерживали его от поездки в Рим, и это, как мы сказали ранее, потому что, поскольку римляне уже были обеспечены тем, кто мог учить их, не было той острой потребности в нем, которая заставила бы его оставить тех, у кого не было никого, кто проповедовал бы им. Святой Павел затем продолжает: «Когда я отправлюсь в Испанию, надеюсь, что, проходя, увижу вас и что вы проводите меня туда, как скоро наслажусь общением с вами, хотя бы отчасти». Из этого следует, во-первых, что святой Павел не имел намерения оставаться в Риме; и, во-вторых, что то, чего он желал, — это насладиться, встретившись с римлянами, утешением от созерцания их веры и разделения с ними духовных даров, которые он сам получил, что должно было послужить тому, чтобы сделать их еще более стойкими в их верности Евангелию, точно так же, как, чтобы привести пример, проповедь того же учения, которое они слышали от своего собственного епископа, епископом, который является его гостем, укрепляет верных в их религиозной вере.

То, что мы сказали относительно тона первой главы Послания, подтверждается словами апостола в главе xv. 19-26. Здесь святой Павел говорит, почему он не поехал в Рим — потому что он проповедовал тем, у кого не было никого, кто проповедовал бы им. Если бы у римлян не было апостола, проповедующего им, это не было бы причиной, которую стоило бы выдвигать, потому что превосходство апостола над любым другим проповедником слова было таково, что устраняло необходимость в каком-либо сравнении и делало всех в высшей степени желающими видеть и слышать избранных людей, звук голоса которых должен был быть услышан во всем мире.

Факт, таким образом, остается фактом, что процветающая Церковь существовала в Риме в то время, когда святой Павел писал свое Послание, и это еще более подтверждается приветствиями в последней главе. Кто основал ее? История молчит относительно кого-либо, кроме святого Петра. Как Александрия претендует на святого Петра и святого Марка; как Эфес — на святого Иоанна; как бесчисленные другие города и страны — на своих соответствующих апостолов, так и Рим претендует на святого Петра как на своего первого евангелизатора. Было бы абсурдно говорить, что все эти другие города и народы могли сохранить память о том, кто первым проповедовал им слово Божье, а Рим — величайший из всех, где такой известный факт, как проповедь Иисуса Христа, не мог пройти незамеченным, особенно когда его последствия были столь ярко заметны, как говорит нам святой Павел, — этот Рим должен был в одиночку неблагодарно забыть своего лучшего благодетеля. Вещь абсурдна сама по себе. Но история молчит о каком-либо другом основателе, кроме святого Петра; поэтому мы оправданы в заключении, что святой Петр, и только святой Петр, был первоначальным основателем Церкви в Риме, и что Рим прав, придерживаясь своего предания, что так оно и было.

Это предание о том, что святой Петр был в Риме, основал там Церковь и умер там, придает силу выводу, который Писание помогло нам сформировать. Для любого, кто хоть сколько-нибудь знаком с Римом, всегда должно было казаться очень примечательным фактом, что открытия, сделанные рвением ее археологов, как правило, подтверждали предания, существующие среди народа как в отношении местностей, так и фактов. Казалось бы, Провидение в эти дни широко распространенного скептицизма откапывает давно скрытые памятники прошлого, чтобы привести в замешательство тех, кто охотно рассматривал бы историю ранних веков как миф. Памятники смотрят им прямо в лицо, в то время как их ценность понимают люди со здравым практическим смыслом. Это причина реакции, которая происходит против скептического стиля написания истории, который Нибур и доктор Арнольд приняли и сделали до некоторой степени модным. Слова хорошо информированного писателя, чьи работы были заслуженно хорошо приняты — мистера Дайера, — являются отличным ответом авторам такого толка, основанным, как они есть, на здравом смысле и опыте человечества — самых безопасных проводниках, которым мы только можем следовать; ибо глупо думать, что те, кто был до нас, слепо принимали все, что им говорили. Что бы ни случилось в отношении отдельных лиц, такого, безусловно, никогда не было в отношении всех. С таким же успехом мы могли бы сказать, что, поскольку некоторые писатели сегодня говорят в духе скептицизма, все писатели принимают тот же стиль. Люди в целом никогда не были скептиками и никогда не будут; они будут использовать свои чувства и свой интеллект и судить о вещах по их достоинствам, а не согласно экстравагантным идеям кого-либо, каким бы блестящим он ни был. Мистер Дайер, хотя и говоря о древней римской истории, делает замечания, которые применимы в нашем случае. Он говорит во Введении к «Истории города Рима», стр. xvi.: «Было бы, конечно, невозможно обсудить в рамках этого Введения общий вопрос о достоверности ранней римской истории. Мы можем только изложить причины, которые заставили нас усомниться в нескольких выводах современных критиков о некоторых из наиболее заметных фактов этой истории, и о существовании или ценности источников, на которых она претендует быть основанной. Если можно показать, что попытки устранить или обесценить некоторые из этих источников вряд ли могут рассматриваться как успешные, и что общий дух современной критики был неоправданно скептическим и чрезмерно придирчивым по отношению к главному римскому историку, тогда автор по крайней мере установит то, что, во всяком случае, может служить оправданием курса, которому он следовал». И на странице lxii.: «Мало мотивов фальсифицировать происхождение и даты общественных зданий; и, действительно, их фальсификация была бы гораздо труднее, чем событий, передаваемых устным преданием или даже записанных в письменном виде. Фактически, мы считаем остатки некоторых памятников Царского и Республиканского периодов лучшими доказательствами фундаментальной истинности ранней римской истории». Если этот автор мог справедливо говорить таким образом о периоде, относительно которого, безусловно, существует немало неясности, что мы должны сказать, когда мы говорим о столь хорошо известной эпохе, как эпоха Римской империи при Клавдии и Нероне, и о факте столь ярком, как факт основания христианства в столице мира? Достоверность преданий, касающихся этого факта, несомненно, приобретает силу пропорционально большую, и это тем более, что у нас есть памятники, вокруг которых сосредоточены эти предания, и существование этих памятников во II веке засвидетельствовано римским священником Каем, пишущим против Прокла, apud Eusebium, Hist. Eccl., c. xxv.: «Я могу, — пишет он, — показать вам трофеи (tropæa) апостолов. Ибо, отправитесь ли вы в Ватикан или на Остийскую дорогу, трофеи тех, кто основал Церковь, предстанут перед вашим взором». Эти памятники — место заключения святого Петра, место его распятия, место мученичества святого Павла, место их погребения, то, в котором их останки были помещены на время, и их окончательное место покоя, над которым величайший храм земли возвышается в своем величии — свидетель веры всех веков.

Предание о том, что святой Петр основал Церковь в Риме, получает дополнительную силу от того факта, что прошло лишь короткое время, прежде чем писатели, чьи подлинные работы дошли до нас, записали их и, таким образом, передали их нам. Не говоря уже о святом Клименте Римском, о святом Игнатии Антиохийском, о Папии, мы берем слова святого Иринея, епископа Лионского, который принял мученическую смерть в 202 году христианской эры. Мы опускаем упоминание других Отцов, не потому, что считаем их свидетельство не имеющим большой ценности, ибо, по нашему суждению, невозможно для любого, кто берет их работы с непредвзятым умом и читает их в связи с более поздними и более точными писателями по этому предмету, не почувствовать, что они относятся к делу, столь повсеместно и тщательно известному, что не нуждается в каком-либо дальнейшем изложении, чем факт, хорошо известный корреспонденту, требовал бы деталей от человека, который пишет ему письмо. Святой Ириней, мы сказали, умер в 202 году. Он был долгое время епископом Лионским, откуда писал святому Виктору, Папе, по вопросу о споре относительно празднования Пасхи, отговаривая его от суровых мер в отношении христиан Востока. Святой Виктор был Папой с 193 по 202 год и наследовал Елевферию, который стал папой в 177 году. К последнему Ириней был послан духовенством Лиона по делу о монтанистской ереси, будучи принятым и рукоположенным в священники епархии Лиона епископом Фотином, и именно во время понтификата того же папы он написал свою знаменитую работу против ересей. Он был в это время не молодым человеком, и мы не ошибемся, если отнесем его рождение на несколько лет до середины второго века, и это тем более, что он сам в вышеупомянутой книге говорит о своих ранних занятиях как о прошедших. Согласно лучшим авторитетам, святому Иоанну Апостолу было девяносто лет, когда он был брошен в котел с кипящим маслом при Домициане в Риме. Он прожил еще несколько лет на Патмосе и в Эфесе, где умер в 101 году, во время правления Траяна. Таким образом, у нас есть период от тридцати до сорока лет между смертью святого Иоанна — свидетеля того, что делали святые Петр и Павел, и который был полностью знаком со всем, что произошло в Риме, — и Иринеем. Независимо от средств информации, которые дала ему эта близость к апостолам, как потому, что в юности он должен был знать многих, кто в своей собственной юности видел и слышал святого Петра, так и потому, что он сам посещал Рим, интервал между ним и святым Иоанном заполнен звеном, которое объединяет их в непрерывном предании, знаменитым мучеником и епископом Смирнским, святым Поликарпом, учеником святого Иоанна и учителем святого Иринея. Мы просим читателя сказать со всей откровенностью, не является ли это звено всем, что можно желать для обеспечения веры в свидетельство, переданное через него от апостолов, особенно в отношении такой вещи, как главный театр жизни, трудов и смерти главы апостольской коллегии. Ожидая благоприятного ответа, мы переходим к приведению слов святого Иринея — несомненной подлинности. В своей работе, Contra Hæreses, l. iii. c. i., он пишет: «Матфей среди евреев составил свое Евангелие на их языке, в то время как Петр и Павел евангелизировали в Риме и основывали Церковь. После их кончины Марк, ученик и толкователь Петра, предал письму то, что было проповедано Петром». В той же книге, c. iii. § 3, святой Ириней говорит: «Но поскольку слишком долго перечислять в томе такого рода преемства всех церквей, указывая на предание величайшей, древнейшей и повсеместно известной, основанной и устроенной в Риме двумя славнейшими Апостолами Петром и Павлом, на то, что она имеет от апостолов, и на веру, возвещенную людям через преемство епископов, доходящее до нашего времени, мы приводим в замешательство всех, кто каким-либо образом, по своей собственной воле, или из тщеславия, или из слепоты, или из злобы, собирает иначе, чем следует. Ибо к этой Церкви, по причине ее более могущественного главенства (principalitatem), должна приходить каждая церковь, то есть верные повсюду, в которой (in qua) всегда сохранялось людьми всякого региона предание, которое от апостолов». Он продолжает говорить: «Святые апостолы, основывая и созидая Церковь, передали Лину епископство управления Церковью. Павел упоминает этого Лина в своих письмах к Тимофею. Ему наследовал Анаклет; после него, на третьем месте от апостолов, Климент (который также видел апостолов и совещался с ними) получил епископство, в то время как он еще имел проповедь апостолов, звучащую в его ушах, и предание перед глазами; не он один, ибо было много тогда живущих, кто был научен апостолами. При этом Клименте, следовательно, когда возникло немалое разногласие среди братьев, которые были в Коринфе, Церковь, которая в Риме, написала очень сильное письмо и т. д.... Этому Клименту наследовал Эварист, и Эваристу Александр, и впоследствии шестым от апостолов был Сикст, и после него Телесфор, который также славно принял мученическую смерть; а затем Гигин, следующий Пий, после которого Аникет. Когда Сотер наследовал Аникету, теперь Елевферий имеет епископство на двенадцатом месте от апостолов. Этим порядком и преемством то предание, которое от апостолов в Церкви, и возвещение истины дошли до нас. И это самое полное доказательство того, что одна и та же есть животворящая вера, которая со времени апостолов до настоящего времени сохранялась и передавалась в истине. И Поликарп, не только наученный апостолами и общавшийся со многими из тех, кто видел нашего Господа, но также поставленный апостолами епископом в Азии, в Церкви, которая в Смирне, которого мы также видели в нашей ранней юности, учил всегда тому, чему научился от апостолов, что также он передал Церкви и что является единственно истинным. Этим вещам свидетельствуют все церкви, которые в Азии, и те, кто до сегодняшнего дня наследовал Поликарпу». И в своем письме к Флорину святой Ириней говорит более ясно, что он был учеником Поликарпа, что у него было самое яркое воспоминание о своем учителе, о его путях и словах, которые он хранил больше в своем сердце, чем в своей памяти. Евсевий в Chronicon говорит, что Поликарп принял мученическую смерть в 169 году, седьмом году Луция Вера.

Ничего более ясного, более явного или большей ценности, чем предание с такими звеньями, как святой Иоанн Евангелист, святой Поликарп и святой Ириней, нельзя было бы пожелать, чтобы установить вне всякого сомнения, что святой Петр пришел в Рим и основал там Церковь.

После того как было показано, что этот факт покоится на твердом основании, нам теперь нужно сказать слово относительно времени, когда святой Петр пришел в Рим. По этому пункту существует разница во мнениях; но сама эта разница во мнениях относительно эпохи является новым доказательством факта. Наиболее вероятное мнение, то, которое, кажется, нашло наибольшее одобрение, относит его к 42 году христианской эры, второму году Клавдия. Это то, что святой Иероним, следуя Евсевию, записывает. Ученый иезуит Заккария относит его к 41 году, к месяцу апрелю, 25-е число которого соблюдалось как праздник во времена святого Льва Великого в честь святого Петра. Этот писатель свидетельствует о весьма примечательном единодушии среди Отцов в отношении двадцатипятилетней продолжительности понтификата святого Петра в Риме, что, согласно святому Иерониму, определило бы дату его смерти как четырнадцатый год Нерона, 67-й год нынешней эры. Слова святого Иеронима таковы: «Симон Петр отправился в Рим, чтобы низвергнуть Симона Волхва, и имел там свою священническую кафедру в течение двадцати пяти лет, до последнего года Нерона, то есть четырнадцатого; которым он также был увенчан мученичеством, будучи пригвожденным к кресту». Святой Иероним, мы знаем, был хорошо сведущ в истории Церкви, долгое время жил в Риме и, следовательно, можно предположить, был превосходно информирован относительно общего убеждения и предания народа Рима. Образ смерти обоих апостолов упоминается Тертуллианом в его книге De Præscriptionibus, c. 126, где, после того как он призывает тех, к кому обращается, прибегать к апостольским церквям, он говорит: «Если вы близки к Италии, у вас есть Рим, откуда и мы имеем авторитет. Как счастлива эта Церковь, для которой апостолы излили все свое учение своей кровью, где Петр уподобляется Страстям своего Господа, где Павел увенчивается концом Иоанна (Крестителя), где Апостол Иоанн, не потерпев никакого вреда от своего погружения в огненное масло, изгоняется на остров». Ориген также говорит: «Петр, как полагают, проповедовал иудеям по всему Понту, Галатии, Вифинии, Каппадокии и Азии; который, когда пришел в Рим, был наконец пригвожден к кресту головой вниз».

Прежде чем завершить то, что мы взялись сказать по поводу прибытия святого Петра в Рим, мы хотим обратить внимание на возражение против этого факта и продолжительности его понтификата, которое для тех, кто недостаточно знаком с античностью, естественно должно казаться весьма весомым. Как мог святой Петр занимать первенство в Риме, когда Деяния постоянно представляют его в Иудее, среди тех из его народа, к которым он имел, как говорит святой Павел, особое призвание — апостольство среди обрезанных? Мы отвечаем, во-первых: апостольство святого Петра среди иудеев не исключало его трудов среди язычников; более того, мы знаем из Деяний, что святому Петру было видение, которое побудило его работать для последних, и за этим видением последовало принятие святым Петром сотника Корнилия. Кроме того, хорошо известно, что иудеи были рассеяны по всему миру, и, как мы показали, святой Петр, по преданию, посещал их — в Понте и других странах Малой Азии; также их было много и в Риме. Таким образом, долг как перед иудеями, так и перед язычниками мог привести и привел святого Петра в Рим.

Мы говорим, во-вторых: нет никакой сложности в том, что святой Петр часто бывал в Иудее. Апостолы в силу самого своего поручения были обязаны много путешествовать; и звук их голоса был слышен в каждой стране. Как повествуется о них, они разделили между собой народы; и, горя огнем ревности, ниспосланным на них в день Пятидесятницы, они ходили повсюду, зажигая в других пламя, которое горело в них самих. Что касается трудностей или удобств путешествий, особенно в случае со святым Петром, мы не можем сделать ничего лучше, чем процитировать слова ученого каноника Фабиани в его «Дискуссии с теми, кто оспаривал прибытие святого Петра в Рим». В подлинном отчете об этой дискуссии, на странице 52, он говорит: «Сколько дней требовалось для путешествия из Кесарии в Рим? Чуть более пятнадцати дней... Недавно весьма ученые люди среди протестантов, и в то же время люди, глубоко сведущие в мореходном искусстве, Смит и Пенроуз, рассчитали по самому путешествию святого Павла и по повествованиям в Деяниях время, которое требовалось судам, чтобы дойти из Кесарии в Рим. Они шли со скоростью семь узлов в час, так что путь из Кесарии в Поццуоли занимал сто семьдесят семь часов, или семь с третью суток; и сам Плиний уверяет нас, что суда доходили из Александрии в Поццуоли за девять дней, из Александрии в Египте за девять дней, а из Александрии в Мессину за семь дней. Кесария и Иерусалим, как вы знаете, мало отличаются по расстоянию до Рима от Александрии в Египте. Путь из Мессины и Поццуоли в Рим занимал около двух или трех дней, так что все время, необходимое для того, чтобы добраться из Рима в Иерусалим, составляло не более половины месяца». Легко, таким образом, понять, как святой Петр мог часто бывать в Иудее, хотя и установил свое постоянное местопребывание в Риме.

Подводя итог сказанному, нельзя привести ни одного довода из молчания Писания, чтобы доказать, что святой Петр никогда не был в Риме, поскольку Деяния и Послание к Римлянам не охватывают всю эпоху апостольства святого Петра. Более того, молчание Писания не доказывает, что святой Петр не управлял Римской церковью двадцать пять лет, потому что, как мы показали, не было причин, по которым Деяния или Послание к Римлянам должны были говорить о прибытии святого Петра в Рим и его пребывании там. То, что мы здесь утверждаем, тем более верно, что у нас есть положительные свидетельства не только относительно прибытия святого Петра в Рим, но и относительно даты его прибытия, периода его управления церковью там, времени и образа его смерти там, и потому, что у нас есть памятники, хранящие память об апостолах Петре и Павле, «трофеи апостолов», как называет их Гай, tropæa apostolorum, которые существуют по сей день, окруженные знаками почитания и благочестивыми преданиями народа Рима. Против всех этих доказательств трудности истории и хронологии бессильны; ибо, во-первых, сами трудности и дискуссии лишь служат подтверждением факта, особенно учитывая, что эти трудности и дискуссии длились пятнадцать столетий, не приведя к отвержению основного факта; во-вторых, мы знаем, что существует много хорошо установленных фактов, относительно которых есть трудности, требующие прояснения, и это нигде не проявляется так сильно, как в истории прошлого. Когда мы доказали одним твердым, неопровержимым аргументом какой-либо факт, нам не следует слишком беспокоиться о том, что может быть выдвинуто против него. Разъяснение запутанных вопросов может радовать нас и вознаграждать труды эрудитов; для обычного практического использования дело решено; и всякий, кто выступает против него, не должен удивляться, если на него будут смотреть как на человека либо недостаточно информированного, либо, по меньшей мере, эксцентричного.

Изречения.

«Не радуйся богатству или другим преходящим дарам, ибо ты будешь лишен их, подобно актеру, который, закончив свою роль, откладывает свой костюм», — святой Иоанн Златоуст.

«Бог вложил в нас совесть, и этим Он действует более любящим образом, чем наш земной отец; ибо последний, после того как предупредил своего сына десять и сто раз, изгоняет его из дома; но Бог не перестает предупреждать нас через совесть даже до последнего вздоха». — Там же.

«Укрощение гнева уподобляет человека его Творцу». — Там же.

«Человек, который прощает своего врага, подобен Богу». — Святой Августин.

«Истинный христианин тот, кто несет в себе всю веру Христову, кто действует добродетельно через дух Христов и кто умирает для греха через следование за Христом». — Святой Фома Аквинский.

«Никто не теряется, не зная об этом; и никто не бывает обманут, не желая быть обманутым». — Святой Фома Аквинский.

[pg 358]

Прогрессисты.

С немецкого Конрада фон Боландена.

Глава VII. Сын-ультрамонтан.

Грейфман и Герлах доехали до железнодорожной станции. Экспресс прогрохотал мимо. Когда двери вагонов распахнулись, Серафим вглядывался в них глазами, полными нетерпеливой радости. Он больше не думал о судьбе, которая угрожала ему как следствие приезда отца; его юное сердце ликовало исключительно в предвкушении встречи. Высокий, широкоплечий джентльмен с суровыми чертами лица и загорелой кожей вышел из купе. Это был господин Конрад Герлах. Серафим бросился отцу на шею и поцеловал его. Банкир отвесил вежливый поклон богатейшему землевладельцу страны, в ответ на что господин Конрад одарил его сердечным рукопожатием.

«Ваш отец вернулся?»

«Он никак не может добраться домой раньше сентября», — ответил банкир. Путешественник на минуту зашел в багажное отделение. Затем джентльмены уехали во дворец Грейфмана. Во время поездки разговор был не очень оживленным. Краткая, серьезная манера Конрада и проницательный взгляд, свидетельствующий об уме, который всегда напряженно работает, навязывали сдержанность и быстро охладили искренний порыв радости его сына. Серафим бросил испытующий взгляд на это суровое лицо, не увидел никаких перемен в его строгом выражении власти, и его сердце упало перед пугающей альтернативой: либо принести в жертву счастье своей жизни ради любимого проекта отца, либо противостоять его воле и бросить вызов последствиям такой дерзости. И все же он колебался лишь мгновение в решимости, к которой его подтолкнула необходимость и которой, как было ясно по линиям его лица, у него хватило мужества придерживаться.

Господин Конрад сохранял свою сдержанность и задавал лишь несколько вопросов. Даже Карл, обычно многословный, старался быть кратким в своих ответах, так как знал по опыту, что Герлах-старший был необычайно неприязнен к многословию.

«Как дела в бизнесе?»

«Очень вяло, сэр; времена тяжелые».

«Понесли ли вы какие-либо убытки из-за банкротств, которые недавно произошли в городе?»

«Ни гроша. У нас было несколько тысяч у Венделя, но, к счастью, мы вывели их до того, как он обанкротился».

«Очень предусмотрительно. Завел ли ваш отец какие-либо новые связи во время своих путешествий?»

«Несколько, которые обещают быть выгодными».

«Луиза здорова?»

«Ее здоровье настолько хорошее, насколько можно пожелать».

«Значит, всеобщее процветание, я вижу, ибо вы оба выглядите бодрыми, а Серафим цветет, как клеверное поле».

«Как поживает дорогая мама?» [pg 359] «Совершенно здорова. Она скучает по своему единственному ребенку. Она передает много любви».

Экипаж остановился у ворот. Молодая леди ждала миллионера внизу ступенек. Пока они обменивались приветствиями, на холодных чертах лица землевладельца можно было заметить легкий оттенок тепла. Улыбка появилась вокруг его рта, его пронзительные глаза на мгновение взглянули на Серафима, и тут же улыбка была затенена облаком нежеланного открытия.

«Я направляюсь на промышленную выставку, — сказал он, — и подумал, что нанесу вам визит по пути. Я не хочу, чтобы вы доставляли себе какие-либо неудобства, моя дорогая Луиза. Вы будете так любезны, что приготовите мне немного чая сегодня вечером, который мы выпьем вместе».

«Я вне себя от радости из-за вашего визита, и все же мне также жаль».

«Жаль! Почему так?»

«Потому что вы так спешите».

«Ничего не поделаешь, дитя мое. Я перегружен работой. Началась жатва; не менее шестисот рук в полях, и я обязан ехать на выставку. Я должен увидеть и испытать некоторые новые машины, которые, как говорят, обладают удивительной мощностью».

«Ну, тогда вы, по крайней мере, уделите нам несколько дней на обратном пути?»

«Несколько дней! Вы, городские жители, не цените время. Мы, деревенские, экономим секунды. Бездумно вы растрачиваете в праздности то, что невозможно вернуть».

«Вы больший ригорист, чем когда-либо», — упрекнула она, улыбаясь.

«Потому что, дитя мое, я становлюсь старше. Серафим, я хочу поговорить с тобой перед чаем».

Они вдвоем удалились в апартаменты, которые господин Конрад привык занимать в течение многих лет, когда бывал во дворце Грейфмана.

«Старик все еще сохраняет свою характерную энергию, — сказала Луиза. — Его лицо во все времена подобно арифметической задаче, и вместо сердца он носит точный расчет урожайности своих ферм. У него холодная, отталкивающая натура».

«Но строго честная и жадная до наживы, — добавил Карл. — Еще через десять лет он завершит свой третий миллион. Я рад, что он приехал; брачный проект продвигается к окончательному соглашению. Он сейчас беседует с Серафимом; завтра, как вы увидите, застенчивый молодой джентльмен, повинуясь приказу своего отца, явится, чтобы предложить вам свое сердце и попросить вашего в ответ».

«Свободное сердце за порабощенное, — сказала она шутливо. — Если бы не было надежды облагородить это сердце, освободить его от абсурдов, которыми оно покрыто, я торжественно заявляю, что не приняла бы его и за три миллиона. Но Серафим способен к совершенствованию. Его глаз не закроется перед современным просвещением. Рабство совести и пагубный страх Божий не могли полностью погасить его чувство свободы».

«Я никогда не придавал большого значения смелости и моральной силе религиозных людей, — заявил Грейфман. — Они трусливая компания, которые благочестивы только потому, что боятся ада. Когда страсть овладевает ими, бессилие их религиозного неистовства сразу становится очевидным. Они становятся легкой добычей импульсов природы, и сверхъестественное не приходит на помощь. Тщетно было бы Серафиму пытаться отказаться от неверующей Луизы, которую его строгая вера обязывает избегать. Он пал жертвой вашего очарования; все Евангелие иудея из Назарета, вместе со всеми таинствами и помазаниями церкви, не смогли бы ослабить путы, которыми вы его окружили».

В таком презрительном тоне говорил Карл Грейфман о героизме добродетели и энергии веры, подобно слепому, рассуждающему о цветах. Он и не подозревал, что именно сила религии создает характеры и что именно по этой причине в безрелигиозную эпоху характеры благородного типа встречаются так редко; тепло веры в них отсутствует.

«Господин Швефель желает поговорить с вами», — сказал слуга, появившийся в дверях.

Банкир кивнул в знак согласия.

«Прошу прощения за беспокойство в столь неурочный час, — начал лидер, несколько раз низко поклонившись. — Вопрос срочный и должен быть решен без промедления. Но, кстати, я должен сначала сообщить вам хорошие новости: господин Шунд избран подавляющим большинством голосов, и Прогресс торжествует в каждом округе».

«Это то, чего я ожидал, — ответил банкир с видом удовлетворения. — Я говорил вам: все, что прикажут Цезарь, Антоний и Лепид, должно быть исполнено».

«Я только что с собрания, на котором были предложены и приняты некоторые важные резолюции, — продолжил лидер. — Самая сильная опора ультрамонтанства — это нынешняя система воспитания молодежи. Поэтому образование должно быть изъято из рук священников. Но перемены должны быть осуществлены постепенно и с осторожностью. Мы решили начать с введения народных школ. По этому вопросу должно быть проведено всенародное голосование, и в последний день голосования будет устроен грандиозный праздник, чтобы отпраздновать наш триумф над проклятым рабством религиозных символов. Место, выбранное магистратом для празднования, — это луг возле Красной Башни, но пространство недостаточно велико, и нам понадобится ваш луг, прилегающий к нему, чтобы разместить толпу. Я уполномочен магистратом просить вас открыть луг для этого случая».

Банкир, полагая, что эта просьба наносит ущерб его частным интересам, выглядел не слишком воодушевленным. Луиза, которая была занята чайником, слышала каждое слово разговора, и новая образовательная схема получила ее полное одобрение. Видя, что ее брат колеблется, она бросилась на помощь:

«Мы готовы и счастливы принести любую жертву в интересах образования и прогресса».

«Я не уверен, что в моей компетенции в данном случае давать желаемое разрешение, — ответил Грейфман. — Трава будет уничтожена, а дерн, возможно, испорчен на годы. Мой отец в отъезде, и я не хотел бы брать на себя ответственность за выполнение желания его чести».

«Город возьмет на себя ответственность за все убытки», — сказал Швефель.

«Ни в коем случае! — поспешно вмешалась молодая леди. — Пользуйтесь лугом, не выплачивая убытков. Если мой брат отказывается взять на себя ответственность, я возьму ее на себя. Вырывая образование у духовенства, которое лишь калечит интеллект молодежи, прогресс наносит смертельный удар по умственной деградации. Это славное дело, полное неоценимых результатов, которое вы, джентльмены, начинаете во имя человечества против невежества и суеверий. Мой отец так сердечно соглашается с каждым начинанием, которое отвечает требованиям времени, что я не только чувствую себя вправе взять на себя ответственность за эту уступку, но даже уверена, что он рассердился бы, если бы мы отказали. Не стесняйтесь пользоваться лугом и из его цветов сплетите гирлянды вокруг висков богини свободы!»

Лидер почтительно поклонился прекрасной защитнице прогресса.

«В этом случае мне не остается ничего другого, как подтвердить решение моей сестры, — сказал Грейфман. — Когда должно состояться празднование?»

«10 августа, в день выборов депутатов. Оно намеренно назначено на этот день, чтобы показать делегатам, насколько подлинны и правильны настроения нашего народа».

«Очень хорошо», — одобрил Грейфман.

«От имени магистрата я благодарю вас за подношение, которое вы так щедро возложили на алтарь человечества, и я поспешу сообщить джентльменам перед тем, как они разойдутся, что вы удовлетворили нашу просьбу». И Швефель удалился из роскошно обставленных апартаментов.

Тем временем между Серафимом и его отцом шла жаркая борьба. Он вкратце рассказал о своем опыте во дворце Грейфмана; даже признался в своем предпочтении к Луизе и впервые в жизни вызвал недовольство отца, упомянув о пари. И когда он закончил, заявив, что не может жениться на Луизе, сдержанный гнев Конрада вырвался наружу.

«Ты лишился рассудка, глупый мальчик? Этот брак задумывался годами; он был хладнокровно взвешен и рассчитан. Во всей округе это единственный возможный равный союз. Приданое Луизы составляет один миллион флоринов, что в точности равно стоимости благородного поместья Хацфурт, прилегающего к нашим владениям. Вы, молодые люди, можете занять замок, я добавлю еще сто акров земли, вместе с полным комплектом сельскохозяйственного инвентаря, и тогда у вас будет такой старт, каким не могут похвастаться и десять землевладельцев в Германии».

Серафим знал своего отца. Все мысли и усилия старого джентльмена были сосредоточены на управлении его обширными владениями. Для других тем не было места в голове и сердце землевладельца. Он едва выполнял свои религиозные обязанности. Правда, по воскресеньям господин Конрад посещал церковь, но неизменно в окружении пестрой толпы мирских забот и спекуляций, связанных с фермерством. На Пасху он приступал к таинствам, но обычно одним из последних и после неоднократных напоминаний со стороны жены. Он не интересовался прогрессом, человечеством, ультрамонтанством и другими вопросами, которые волнуют век, потому что беспокойство о них помешало бы его главной цели. Он знал только свои поля и леса — и Бога, постольку, поскольку Его провидение благословляло его обильными урожаями.

«Какая польза от миллионов, отец, если отсутствуют самые фундаментальные условия супружеского мира?»

«Какие фундаментальные условия?»

«Луиза не верит ни в Бога, ни в откровение. Она неверующая».

«А ты фанатик — фанатик из-за своего одностороннего воспитания. Твоя мать воспитывала тебя так, как воспитывают священников и монахов. В детстве благочестие было очень полезно; оно служило опорой для молодого дерева, заставляя его расти прямо и развиваться в крепкий ствол. Но ты теперь взрослый, и жизнь предъявляет к мужчине иные требования, чем к мальчику; долой, следовательно, твой фанатизм».

«До смертного часа я буду благодарить мать за ту заботу, которую она проявила к ребенку, мальчику и юноше. Если ее благочестивый дух направил мою карьеру в нужное русло и верно следил за моими шагами, то незапятнанная репутация сына не может не радовать сердце отца — репутация, которая является несомненным продуктом религиозного воспитания».

«Ты хороший сын, и я горжусь тобой, — согласился господин Конрад с откровенностью. — Твоя мать тоже женщина, равной которой не найти. Все это очень хорошо. Но если городские манеры Луизы и ее свободный образ мыслей шокируют тебя, то ты просто ограничен. Я наблюдаю за ней годами и научился ценить ее трудолюбие и домашние добродетели. В ней нет ни капли расточительности; напротив, у нее явная склонность к экономии и бережливости. Она будет безупречной женой. Неужели ты думаешь, сын мой, что мой выбор мог быть слепым, когда я остановился на Луизе, чтобы разделить собственность, которую годами тяжкого труда я накопил неустанной энергией?»

«Я не отрицаю, что леди обладает качествами, которые вы упоминаете, мой дорогой отец».

«Более того, она миллионерша, и красива, очень красива, и ты влюблен в нее — чего же ты еще хочешь?»

«Самого важного из всего, отец. Отсутствует сама душа супружеского счастья, а именно единство веры в сверхъестественную истину. То, что я обожаю, Луиза отрицает; то, что я почитаю, она ненавидит; то, что я практикую, она презирает. Луиза никогда не молится, никогда не ходит в церковь, никогда не приступает к таинствам, одним словом, в ней нет ни искры религии».

«Все это наладится, — ответил господин Конрад. — Луиза научится молиться. Ты не должен, простак, ожидать, что дочь банкира будет вечно перебирать четки, как монахиня. Поверь мне на слово, груз супружеских обязанностей сделает ее достаточно серьезной».

«Серьезной, возможно, но не религиозной, ибо она полностью лишена веры».

«Довольно; ты все равно женишься на ней, — прервал отец. — Это мое желание, чтобы ты женился на ней. Я не потерплю сопротивления».

На мгновение молодой человек замолчал, мучительно борясь с силой собственных чувств.

«Отец, — сказал он тогда, — вы приказываете то, что я не могу выполнить, потому что это идет против моей совести. Умоляю вас, не насилуйте мою совесть; насилие противно вашим и моим христианским принципам. Атеист или прогрессист, который не признает высшего морального порядка, мог бы настаивать на том, чтобы его сын женился на неверующей ради миллиона. Но вы не можете так поступить, ибо не миллионы денег мы с вами считаем высшим благом. Не препятствуйте, поэтому, дорогой отец, моей моральной свободе; не принуждайте меня к союзу, который запрещает моя религия».

«Что это значит?» — И темная хмурость собралась на лбу старого джентльмена. — «Вызов, замаскированный под религиозную болтовню? Открытый бунт? Это ли тот способ, которым мой сын исполняет долг сыновнего послушания?»

«Простите меня, отец, — сказал юноша с почтительной твердостью, — нет божественного закона, обязывающего отца выбирать жену для своего сына. Следовательно, и долг послушания в этом вопросе не лежит на сыне. Если бы я, обманутый страстью или движимый безрассудством, пожелал жениться на существе, чья порочность поставила бы под угрозу мое земное и вечное благополучие, ваш долг, как отца, был бы противостоять моей опрометчивости, а мой долг, как сына, был бы повиноваться вам. Луиза — именно такое существо; она хитро плетет интриги против моих религиозных принципов, против моей верности Богу и церкви. Она поставила себе задачу увести меня из тьмы суеверий к свету современного прогресса. Я подслушал, как она сказала своему брату: «Если бы я хоть на мгновение усомнилась, что Серафима можно исправить от суеверий, я бы отказалась от союза с ним, я бы отказалась от всех благ богатства, настолько я ненавижу глупую доверчивость». Следовательно, мне пришлось бы ожидать, что меня постоянно будет раздражать фанатичная враждебность моей жены к моей религии. Никогда не было бы конца раздорам и ссорам. И каких детей воспитала бы такая мать? Она развратила бы малышей, влила бы в их невинные души яд своего безбожия и сделала бы меня самым несчастным из отцов. По этим причинам мисс Грейфман не станет моей женой — нет, никогда! Я умоляю вас, дорогой отец, не требуйте от меня того, чего не позволит моя совесть и на что я ни при каких условиях не соглашусь», — заключил молодой человек с тоном решимости.

Господин Конрад хранил торжественное молчание, подобно человеку, который внезапно видит перед собой неожиданный феномен. Слова Серафима произвели, так сказать, вспышку яркого света в его сознании, рассеяв бесчисленные схемы и спекуляции, которые гнездились в каждом уголке и глубине. Эффект этого внезапного озарения стал заметен сразу, ибо господин Герлах потерял точки зрения, которые неизменно приводили перед его взор миллион Грейфманов, и он начал чувствовать растущее уважение к позиции, занятой его сыном.

«Твои слова звучат невероятно», — сказал он.

«Вот, отец, мой дневник. В нем вы найдете подробный отчет о том, что я вкратце изложил».

Герлах взял книгу и сунул ее в нагрудный карман своего пальто. В одно мгновение, однако, его воображение нарисовало ему картину великолепного поместья графа Хацфурта, и он продолжал холодно и обдуманно: «Слушай меня, Серафим! Твой брак с Луизой — любимый проект, на который я возлагал немалые ожидания. Замечания, которые ты сделал, не заставят меня отказаться от этого проекта безоговорочно, ибо ты мог ошибаться. Я сам буду делать заметки и проверю это дело. Если твой взгляд подтвердится, наш проект окажется воздушным замком. Тебя оставят в полном покое в твоих убеждениях».

Серафим обнял отца.

«Давай без сцен; выслушай меня до конца. Если, с другой стороны, окажется, что твое суждение ошибочно, если Луиза не принадлежит к той сумасшедшей прогрессистской толпе, которая стремится свергнуть Бога и подорвать порядок общества, если ее ненависть к религии — лишь глупое следование модному нечестию века, которое добрые влияния могут исправить, — тогда я буду настаивать на том, чтобы ты женился на ней. Тем временем я хочу, чтобы ты сохранял строгий нейтралитет — ни шагу назад, ни шагу вперед. А теперь к чаю, и пусть твое лицо не выдаст ничего из того, что произошло». Он притянул сына к груди и запечатлел поцелуй на его лбу.

Миллионеры сидели вокруг чайного стола. Господин Конрад игриво похвалил талант Луизы к кулинарии. По-видимому, без всякого умысла он перевел разговор на выборы и, к полному изумлению Серафима, восхвалял благотворную силу либеральных доктрин.

«Наш век, — сказал он, — больше не может терпеть стесняющие понятия прошлого. В материальном мире пар и машины привели к изменениям, которые требуют соответствующих изменений в мире интеллекта. Великие революции уже начались. Во Франции Ренан написал «Жизнь Иисуса», а в нашей собственной стране протестантские конвокации провозглашают исторического Христа, который был не Богом, а лишь необыкновенным человеком. Вам вряд ли нужно уверять, что я тоже принимаю глубокое участие в интеллектуальных битвах моих соотечественников, но избыток дел не позволяет мне следить за ними пристально. Я вынужден довольствоваться такими отчетами, какие предоставляют газеты. Я хотел бы прочитать работу Ренана, которая, кажется, произвела большую сенсацию. Говорят, она удивительно подходит нашему времени».

Брат и сестра были немало удивлены необычной общительностью старого джентльмена.

«Это великолепная книга, — воскликнула Луиза, — очаровательная по стилю и удивительно либеральная и внимательная к почитателям Христа».

«Так мне везде говорили», — сказал господин Конрад.

«Вы читали эту книгу, Луиза?»

«Не менее четырех раз, три раза на французском и один раз на немецком».

«Как вы думаете, мог бы фермер, чьи минуты дороги как золото, простить себе чтение книги Ренана ввиду множества его неотложных занятий?» — спросил он, улыбаясь.

«Чтение книги, которая порождает новую интеллектуальную эру, — это тоже серьезное занятие», — настаивала прекрасная леди.

«Очень верно; однако я опасаюсь, что попытка Ренана опровергнуть мне божественность Христа осталась бы безуспешной, и это лишь стоило бы мне потери нескольких часов драгоценного времени».

«Прочитайте ее, господин Герлах, обязательно прочитайте. Аргументы Ренана неопровержимы».

«Значит, вы были убеждены, Луиза?»

«Да, действительно, вполне».

«Ну что ж, Ренан — живой автор, он лев дня, и нет ничего естественнее, чем то, что прекрасный пол должен приходить в восторг от него. Но, конечно, на своей следующей исповеди вы скорбно заявите и отречетесь от своей веры в Ренана».

Молодая леди бросила быстрый взгляд на Серафима, и край ее чайной чашки скрыл гордую, торжествующую улыбку.

«Наш город собирается сделать смелый шаг, — сказал Карл, нарушая тишину. — У нас будут народные школы, чтобы изъять образование из-под контроля духовенства». И он продолжил рассказывать то, о чем доложил Швефель.

«Когда состоится праздник?» — поинтересовался господин Конрад.

«10 августа».

«Возможно, у меня будет время посетить эту демонстрацию, — сказал Герлах. — Сердца раскрываются на таких празднествах. Получаешь ясное представление об уме толпы. Вы, Луиза, обязали прогресс тем, что так радостно пошли ему навстречу».

После этих слов землевладелец встал и ушел в свою комнату. На следующее утро он отправился в путь, взяв с собой дневник Серафима. Самого автора он оставил во дворце Грейфмана в тревожной неизвестности относительно будущих событий.

[pg 365]

Глава VIII. Вера и наука прогресса.

Серафим обычно совершал ранние прогулки верхом с Карлом. Банкир был вне себя от радости из-за пари, в выигрыше которого он теперь был абсолютно уверен. Он выразил уверенность, что вскоре будет иметь удовольствие проехать по дороге на спине лучшего скакуна в стране. «Благородных животных, — сказал он, — не будут везти по железной дороге; это может повредить им. Я пошлю своего конюха за ними в замок Халльберг. Он может проехать это расстояние за два дня».

Серафим не мог удержаться от улыбки при виде заботы своего друга о лошадях.

«Не продавай шкуру медведя, не убив его, — ответил он. — Я могу не потерять лошадей, а, напротив, приобрести приятное право на двадцать тысяч флоринов».

«Это вне всякой возможности, — ответил банкир. — Ганс Шунд теперь главный магистрат, выдвинут в законодательное собрание и через несколько дней будет избран. Господин Ганс предстанет как сияющий свет завтра, когда он изложит свое политическое кредо в речи перед своими избирателями. Конечно, мы с вами пойдем послушать его. Затем последуют его выборы, потом мой конюх поспешит в замок Халльберг за лошадьми. Вы жалеете, что заключили пари?»

«Нисколько! Я очень сожалел бы, если бы потерял свою пару гнедых. Тем не менее, пари принесет мне неоценимую пользу. Я узнал о людях и нравах то, о чем иначе никогда не мог бы и мечтать. В любом случае, полученный опыт будет мне очень полезен в жизни».

«Я чрезвычайно рад это знать, мой дорогой друг, — заверил Грейфман. — Ваше знакомство с настоящим было очень поверхностным. Вы многому научились за несколько дней, и приятно слышать, что вы признаете этот факт».

Банкир, однако, не уловил смысла слов Герлаха.

Если бы не пари, Серафим не познакомился бы с интеллектуальной позицией Луизы. Он, вероятно, женился бы на ней из-за ее красоты, обнаружил бы свою ошибку, когда ее уже нельзя было исправить, и оказался бы осужденным провести жизнь с женщиной, чьи принципы и характер могли бы только раздражать и причинять ему боль. Как бы то ни было, его терзал страх, что отец может не согласиться с его мнением о молодой леди. Что, если старый джентльмен расценит ее враждебность к религии как просто модную манию, не подкрепленную внутренним убеждением, девичий каприз, изменчивый как ветер, который при небольшом усилии можно повернуть в сторону самой безупречной ортодоксии? Он не произнес ни слова, осуждающего увлечение Луизы Ренаном. При прощании он расстался с ней дружелюбно, почти сердечно, что является достаточным доказательством того, что сомнительные высказывания молодой леди за чаем не обманули его.

Вернувшись домой, Герлах сидел в своей комнате, задумчиво уставившись на светящийся квадрат, отброшенный солнцем на пол. Вполне естественно, его мысли вращались вокруг брака и перспективы необходимости отстаивать свою свободу в тяжелой борьбе с непреклонным родителем. Он был непоколебим в своем решении не соглашаться на проектируемый союз, и когда морально строгая воля принимает решения такого рода, они обычно выдерживают самые суровые испытания. Настолько поглощен он был своими размышлениями, что не услышал, как Джон объявляет о посетителе. Он механически кивнул в ответ на слова, которые, казалось, доносились издалека, и слуга исчез.

Вскоре после этого в дверях комнаты появилась деревенская девушка. В обеих руках она несла небольшую корзинку из очищенной ивы, совсем новую. Корзинка была накрыта белоснежной салфеткой. Платье девушки было опрятным, фигура стройной и грациозной. Ее волосы, уложенные вокруг головы тяжелыми косами, были золотистыми и окружали ее лоб, словно нимб. Ее черты лица были тонкими и красивыми, и она смотрела на молодого джентльмена парой глубоких синих глаз. Так стояла она мгновение в дверях апартаментов. На ее губах была улыбка, а на щеках — легкий румянец.

«Доброе утро, господин Серафим!» — произнес сладкий голос.

Юноша вздрогнул от этого приветствия и с удивлением посмотрел на незнакомку. Она как раз стояла на залитом солнцем квадрате, ее волосы сияли как чистейшее золото, и поток света лился на ее юную фигуру. Он не ответил на приветствие. Он смотрел на нее как испуганный, медленно встал и поклонился в молчании.

«Мой отец прислал немного раннего винограда, который он просит вас принять».

Она подошла ближе, и он принял корзинку из ее рук.

«Я очень благодарен! — сказал он. И, приподняв салфетку, восхитительные фрукты улыбнулись ему в лицо. — Это редкость в это время года. Кому я обязан этим дружеским вниманием?»

«Обязательство целиком на нашей стороне, господин Серафим, — ответила она доверчиво щедрому благодетелю своей семьи. — Отец сожалеет, что не может предложить вам что-то получше».

«Ах! Вы дочь Хольта?»

«Да, господин Серафим».

«Вас зовут Иоганна, не так ли?»

«Мехтильда, господин Серафим».

«Не будете ли вы так добры присесть?» — И он указал ей на диван.

Мехтильда, однако, придвинула стул и села.

Он отметил ее поведение и не мог не восхититься грациозным действием, доверчивой простотой и воспитанной уверенностью в себе необыкновенной деревенской девушки. Когда она сидела напротив него, она выглядела такой чистой, такой доверчивой и искренней, что его удивление продолжало расти. Он признался себе, что никогда не видел глаз, выражение которых исходило бы так прямо от сердца — сердца, внутренний мир которого должен быть столь же солнечным и чистым.

«Как поживают ваши добрые родители?»

«Они очень хорошо, господин Серафим. Отец вернулся к работе с обновленной уверенностью. Печальный — ах! — ужасный период прошел. Вы не можете себе представить, господин Серафим, сколько слез вы осушили, сколько страданий вы облегчили!»

Воспоминание о разорении, которое нависло над ее домом, болезненно подействовало на нее; ее глаза заблестели, и слезы покатились по щекам. Но она мгновенно подавила эмоцию и продемонстрировала прекрасную улыбку на лице. Быстрый глаз Серафима заметил как мгновенное чувство, так и то, что она решительно сдержала его, чтобы не раздражать его, затрагивая печальные струны. Эта черта деликатности также вызвала восхищение джентльмена. [pg 367] «Ваш отец не нуждается в работе?» — спросил он с интересом.

«Нет, сэр! Отца очень ищут из-за его знаний в сельском хозяйстве. Люди, у которых есть земля, но нет своей упряжки, нанимают его, чтобы он засевал для них урожай».

«Несомненно, доброму человеку приходится тяжело трудиться?»

«Это правда, сэр; но отец, кажется, любит работать, и мы, дети, стараемся помогать ему, как можем».

«А вы любите работать?»

«Я действительно люблю, господин Серафим. Жизнь была бы бесполезной, если бы человек не трудился. Жизнь человека на земле устроена так, чтобы показать ему, что он должен трудиться. Ничего не делать — отвратительно, а праздность — мать многих пороков».

Еще одна причина для удивления миллионера. Она не разговаривала как необразованная девушка из деревни. Ее точное, почти изысканное использование слов указывало на некоторую культуру, а ее краткие наблюдения обнаруживали как ум, так и размышление. Он почувствовал сильное желание разгадать тайну — бросить взгляд в прошлое Мехтильды.

«Вы всегда жили дома, или вы когда-нибудь уезжали учиться?»

Она, должно быть, уловила что-то смешное в этом вопросе, ибо внезапно в ее приветливой улыбке можно было заметить некоторую лукавость.

«Вы имеете в виду, получила ли я городское образование? Нет, сэр! Отец всегда высоко отзывался о ясности моего ума и думал, что из меня могла бы выйти даже учительница. Но у него не было средств, чтобы дать мне необходимое количество образования. До четырнадцати лет я ходила в школу к монахиням здесь, в городе. Я приходила по утрам и возвращалась вечером. Я усердно училась, и отец с матерью всегда имели удовольствие видеть, как меня награждают призом на экзаменах. Я очень люблю книги и хорошо пользуюсь монастырской библиотекой. По воскресеньям, после вечерни, я жду, пока откроется дверь книжной комнаты. Я до сих пор провожу свое свободное время за чтением, и по воскресеньям и праздникам я не знаю большего удовольствия, чем читать хорошие поучительные книги. За работой я обдумываю то, что прочитала, и продолжаю практиковаться в сочинении согласно указаниям добрых дам монастыря».

— А вы всегда были первой в школе?

— Да, — призналась она, покраснев.

— Вы извлекли огромную пользу из своих возможностей, — одобрительно сказал он. — И желание учиться вас еще не покинуло?

— Эта чрезмерная жажда по-прежнему терзает меня, — откровенно призналась она.

— Чрезмерная — почему же чрезмерная?

— Потому что мое положение и призвание не требуют высокого уровня образованности. Но так приятно знать, и так приятно вести утонченные беседы друг с другом. Семь лет я восхищалась изящными манерами дам в монастыре и усвоила от них немало уроков.

— Сколько вам сейчас лет?

— Семнадцать, мистер Серафин.

— Как жаль, что вы не поступили в какое-нибудь высшее учебное заведение! — сказал он.

Последовала пауза. Он с благоговением смотрел на бесхитростную девушку, которую Бог так щедро одарил и телом, и душой. Мехтильда встала.

— Пожалуйста, примите также мою самую сердечную благодарность за вашу щедрую помощь, — сказала она с волнением. — Всю свою жизнь я буду помнить о вас перед Богом, мистер Серафин. Всемогущий непременно воздаст вам то, чего, увы, не можем мы. [pg 368] Она сделала реверанс, и он проводил ее через все комнаты до самой входной двери. Здесь девушка обернулась, еще раз поклонилась ему и ушла.

Вернувшись в свою комнату, Серафин стоял и разглядывал виноград. Восхитительные плоды сильно искушали его, но он не притронулся ни к одной ягоде. Затем он выдвинул ящик и спрятал подарки, словно это было драгоценное сокровище. Весь остаток дня светлый образ Мехтильды витал рядом с ним, и сладкое очарование ее глаз, полных души, постоянно воздействовало на его воображение. Когда он снова оказался в обществе Луизы, грация и невинность деревенской девушки укрепились в его глазах. По сравнению с прелестной естественностью Мехтильды манеры Луизы казались напускными, испорченными дурным влиянием. Его особенно поразила разница в выражении их глаз. В глазах Луизы порой горел яростный блеск, который возбуждал страсть и будоражил чувства. Глаза Мехтильды не светились и не сверкали; но из их прозрачной глубины исходила такая подлинная доброта и такое безоблачное спокойствие, что Серафин не мог сравнить их ни с чем, кроме двух вестников мира и невинности. Глаза Луизы, думал он, сверкают, как два ночных метеора; глаза Мехтильды сияют, как два кротких солнца в безоблачном весеннем небе. Всякий раз, когда он входил в комнату, где был спрятан виноград, он отпирал ящик, рассматривал ароматные плоды и прикасался к корзинке, которую держали ее руки. Он не мог не улыбнуться этому детскому поступку, и все же в почитании предметов, к которым прикасались чистые руки, и в благоговении перед местами, освященными присутствием добрых людей, проявляется великая деликатность и глубокая искренность.