«Собрание сочинений Уильяма Хэзлитта, том 2: Мемуары Томаса Холкрофта»

I am, Sir, &c.

Oct. 28.

To Mr Freeman.

Bath.

Для сердца, подобного моему, склонного, как по принципу, так и по конституции, к пылким эмоциям дружбы, филантропия и теплота чувств, столь заметные в ваших письмах, и особенно в вашем последнем, очень приемлемы. И хотя у меня нет досуга отвечать вам так полно, как я желаю, ни возможности вернуть те многие любезности, которые вы делаете мне, все же быть полностью молчаливым было бы неблагодарно. Позвольте мне поэтому вернуть вам мою самую искреннюю благодарность за все ваши одолжения, особенно за те, что сделаны моему отцу: поверьте мне, сэр, они никогда не будут забыты. Вам угодно называть себя моим другом, и я горжусь этим наименованием: дружба добрых людей не может быть получена на легких и тривиальных условиях: они знают не только свою собственную ценность, но и то, что достоинства или недостатки тех, к кому они применяют это серьезное и уважительное слово, в значительной степени отражаются обратно на них самих; и это делает их осторожными. Что касается меня, сэр, как бы мало ни было мое значение в этом мире, ничто, кроме полного убеждения в доброте сердца человека, не могло бы заставить меня принять его своим другом. Я убежден, что вы думаете в этом как я, и я ценю вашу дружбу, сэр, и дружбу людей, подобных вам, слишком высоко, чтобы когда-либо намеренно сделать себя недостойным ее. Люди, которые чувствуют достоинство добродетели, слишком горды, чтобы быть порочными. Извините это, сэр, я только хочу заверить вас, что я буду стараться соответствовать хорошему мнению, которое вам угодно иметь обо мне, а не писать свой собственный панегирик.

To Mr Freeman.

Дорогой сэр, я получил ваше от 25-го в должном порядке и воздерживался от ответа до сих пор, потому что у меня не было денег, чтобы оплатить какую-либо часть счета раньше; как только я выйду сегодня, я заплачу десять фунтов в счет мистеру Эллису и надеюсь заплатить столько же еще через несколько недель; если вы сочтете это слишком медленным, будьте добры намекнуть на это, и я постараюсь ускорить свои движения. Если бы у меня были какие-либо средства доставки, я бы послал вам книгу, только что опубликованную (мною) на французском и английском языках, очень любопытную — «Memoires de Voltaire écrits par lui-même». Если вы будете так добры в своем следующем письме сообщить мне, кто в Лондоне посылает вам посылки чаще всего, я могу время от времени пользоваться случаем, чтобы посылать вам такие пустяки, к которым я имею какое-либо отношение. Мы жалуемся в Лондоне на литературную зависть среди литераторов, и часто с основанием; но наши люди литературы далеко позади тех из Франции в этом отношении; партии там так же высоки среди ученых, как здесь среди политиков. Их страсти внезапны, их остроумие остро, а языки неосторожны; все это должно иметь упражнение, и так как они не смеют, как мы, говорить об обезглавливании премьер-министров, говорить королям, что они дураки, и регулировать дела наций; они все судьи остроумия, вкуса, поэзии и изящной словесности; и почти в той же пропорции, что и мы политики: то есть, есть тысяча тех, кто утверждает и догматизирует, на одного, кто различает и судит с умеренностью и вкусом. Их авторы нынешнего века, которые были знамениты, большинство из них мертвы или стары, и они сами говорят, что имеют мало надежд от любого из подрастающего поколения: но это общее место жалоб всех веков, и я не сомневаюсь, что оно без основания сейчас, как и прежде. Несмотря на их всеобщие претензии спорить и решать в работах остроумия и вкуса, простые люди очень невежественны и плохо образованы, до такой степени, что вы увидите, на лучших улицах Парижа, надписи на вывесках часто с ошибками; что является предметом удивления для англичанина, который редко видит такую вещь даже на вывеске деревенской лавки. Я написал вышеуказанный набросок в послушание желанию, выраженному в вашем последнем; он поспешен и легок, ибо я стеснен в настоящее время временем, как, действительно, я обычно стеснен. Мой отец в настоящее время в Манчестере; но он снял коттедж в Чешире, куда он и его жена отправляются через несколько дней. В своем последнем он просил меня передать его самую добрую любовь и искреннюю благодарность вам и вашей семье за всю вашу доброту и благость к нему; он также желает знать, кто является преемником мистера Ф——, и необходимо ли ему приехать в Бат по истечении срока его аренды. Несколько строк, когда у вас будет досуг, сэр, будут очень приемлемы для вашего искреннего друга и обязанного покорного слуги,

T. H.

To Mr Professor Dugald Stewart.

Дорогой сэр, мне стыдно за себя, я отнесся к вам с кажущимся неуважением, пренебрегая ответом на ваше письмо. Это вещь, которой я должен был бы стыдиться с любым человеком, и особенно с тем, кто, как я верю, заслуживает лучшего уважения лучших людей. Услышьте, что я могу привести в смягчение, и я надеюсь получить ваше прощение. Ваше письмо прибыло как раз в тот момент, когда моя опера «Благородный крестьянин» была на репетиции; и я был чрезвычайно тороплив и замучен, не только посещением каждый день театра, но и изменениями, написанием новых песен, новых сцен, деланием сокращений и т. д. и т. д., чтобы соответствовать обстоятельствам введения этого исполнителя, исключения того, и так далее; по чему вы легко догадаетесь, что я не бездельничал: добавьте к этому необходимость снабжения печатников копией Les Veillêes du Chateau, которую я перевожу. Я даже начал это письмо вчера, но был прерван на слове «замучен» в последнем абзаце, par un impertinent, и был вынужден отложить предмет до этого утра. Моя защита закончена, в которой я даже признаю себя виновным, но надеюсь, что вы найдете снисходительность не плохо потраченной. Мистер де Бонневиль был несколько месяцев в Эвре. Я писал письмо за письмом и не получал ответа, пока, наконец, не стал очень серьезно беспокоиться. Мои письма лежали в Париже для него; он вернулся, написал, и я оправился от своих страхов. Я верю, сэр, вы знаете, как глубоко я заинтересован во всем, что касается месье де Бонневиля. В настоящее время, или, скорее, в момент, когда он писал, он был сильно мучим зубной болью; но это, хотя и ужасное зло, пока длится, не является, я надеюсь, длительным злом. Я перепишу ваши добрые выражения относительно него в своем следующем, за что позвольте мне поблагодарить вас: уверяю вас, они доставили мне удовольствие, да, сэр, большое удовольствие. Моя задержка имела один хороший эффект; если бы я написал раньше, я не мог бы сказать вам, где он был или был ли где-нибудь вообще. Я получил его письмо в прошлый четверг, напишу через несколько дней и посоветовал бы вам, сэр, сделать то же самое: ваше письмо обязательно дойдет до него, если вы направите его ему: «Chez Monsieur Barrois le jeune Libraire Rue Hurepaix à Paris». Вы достаточно добры, чтобы сказать, сэр, что вы навестите меня, когда приедете в Лондон. У меня есть дом и стол, сэр; и такие, какие они есть, если вы окажете мне честь сделать их своими, пока вы остаетесь, будь то коротко или долго, я буду помнить одолжение: это сказано в простой и искренней искренности, а не в качестве комплимента. Если вы увидите мистера Робертсона-младшего, пожалуйста, передайте мои добрые пожелания.

I am, &c.

T. H.

To Madame de Genlis.

Я получил ваше одолжение, мадам, и счастлив обнаружить, что книги благополучно дошли до рук. Что касается сокращений, которые вам угодно заметить, я не буду претендовать на оправдание ни моей собственной ложной деликатности, ни деликатности моей нации; но я могу подтвердить, что, будь она ложной или истинной, она существует,

и что для английского читателя я оказал книге услугу, а не нанес вред. Человеку вашего дарования, сударыня, нет нужды взывать к одобрению журналистов (я говорю в общем); впрочем, если бы это могло послужить утешением, я могу точно так же сослаться на их поддержку в этом самом вопросе, в чем вы убедитесь, если соблаговолите прочесть «Критический обзор» за февраль прошлого года; но я предпочел бы доставить удовлетворение вам, сударыня, нежели пятидесяти рецензентам. Вы можете легко представить, сударыня, что я действовал на благо произведения, сообразуясь с моим лучшим суждением, но я ни в коем случае не стану притязать на непогрешимость этого суждения. Позвольте мне, сударыня, рассказать короткую историю. Один молодой дворянин славился изяществом своего наряда, соразмерностью фигуры и утонченностью манер. Пожилые дамы восхищались им, молодые дамы любили его, и даже самые красивые из мужчин завидовали ему. Он был главным изобретателем мод, предводителем щеголей и арбитром вкуса и портных: превыше всего он славился прекрасной шевелюрой. Гордый своей властью и сознающий свои способности, он был ненасытен в своем честолюбии. Однажды, ожидая своего парикмахера, он по какой-то странной случайности листал фолиант, в котором увидел гравюры с восточными костюмами, — и разразился смехом. Какие странные фигуры! — воскликнул он. — Как мало они понимают в грации и изяществе! Будь я среди них, я бы вскоре научил их лучшему. Полный этой идеи и побуждаемый жаждой еще более высокой славы, он решил предпринять путешествие в Китай, чтобы начать с того, что окультурит и обратит эту огромную империю к принципам хорошего вкуса. Прибыв в Пекин и будучи мастером своего дела, он первым делом попытался завоевать расположение прекрасного пола: чтобы достичь этого, он атаковал и надеялся пленить дочь мандарина, признанную величайшей красавицей во всем Пекине, а, как ежедневно клялись ее поклонники, и во всем мире. Многое зависело от первого впечатления, и он это знал: поэтому он подстриг ногти, напудрил волосы, а некоторые добавляют (возможно, злонамеренно), что накрасил щеки. Полный воспоминаний о былой славе и окрыленный сознанием своего нынешнего совершенства, он подошел к зеркалу, полюбовался отраженным в нем образом и с походкой, исполненной легкости и самодовольства, позвал свой паланкин и отправился с визитом. Будучи в таком настроении, мне нет нужды описывать его удивление и досаду, когда вместо того, чтобы встретить одобрение, которое он считал столь несомненным, он услышал, как прекрасная китаянка, хотя и пораженная его статной фигурой (ибо пропорции должны нравиться всегда), нашла недостатки в этом европейском искусстве — в том вкусе, который он считал неотразимым: щегольской короткий покрой его одежды вызвал тысячу нелепых сравнений, а его завитые и напудренные волосы, такие пышные и густые, вызвали бесконечный смех. Подробности излишни. Европеец, увидев китайцев в их собственной стране и в большом количестве, не нашел их моду столь абсурдной, как думал о ней, глядя на гравюру. Он отчаянно влюбился в дочь мандарина, вскоре согласился остричь свои прекрасные волосы, оставив лишь один локон, отрастить ногти и носить длинную одежду; ибо без такой уступки он счел невозможным завоевать привязанность своей возлюбленной — то есть он перевел себя на китайский язык. Истина и природа одинаковы во всех странах, но способ украшения варьируется в каждой. Надеюсь, сударыня, это послужит достаточным извинением за любые случайные вольности, которые я мог позволить себе в отношении вашего весьма достойного труда; и о котором, тем не менее, я полагаю, мало кто думает с таким уважением, как я, ибо немногие изучали его многочисленные достоинства с таким пристальным вниманием. Сейчас в печати находится новое издание, и я ежедневно проливаю слезы над корректурными оттисками, когда читаю их. Я приму в дар ваш «Театр образования» с тем уважением и благодарностью, которых заслуживает такой подарок, исходящий от такой особы.

I am, Madam, &c.

T. H.

To Fulke Greville, Esq.

Дорогой сэр, когда я вернулся из Блэкхита, я нашел вашу любезную записку, в которой вы говорите в том мягком и истинном духе философии, который достоин просвещенного и философского ума. Доказательств относительно обсуждаемого предмета (инстинкта) получить невозможно. Мне трудности кажутся меньшими, если предположить, что действия всех животных являются следствием размышления, нежели если считать их слепым импульсом. Мне ни на грош не важно, правильное мое мнение или ошибочное; но пока это мое мнение, каким бы слабым или нелепым оно ни было, я никогда не буду притворяться, что убежден в том, чего не чувствую: и в этом я уверен, что встречу ваше одобрение, ибо противоположное поведение было бы презренным. Курица, у которой есть цыплята, разгребает ячменное зерно на навозной куче и стоит, кудахча над ним, пока ее выводок не соберется вокруг нее. Я с таким же успехом мог бы предположить, что это действие инстинкта, то есть действие без намерения, ибо именно это я понимаю под словом «инстинкт»; повторяю, я с таким же успехом мог бы предположить, что курица действовала инстинктивно, без какой-либо мысли, проходящей в ее уме, как и при виде того, как синица несет мох в дупло дерева ради безопасности своей и своих птенцов: действие в одном случае гораздо сложнее, чем в другом, но я не вижу, чтобы это давало мне право заключать, что синица действует без всякого намерения. Мой ум восстает против идеи птицы, выбирающей дупло, достаточно просторное, чтобы в него пролезть, замечающей, на каком дереве это дупло находится, улетающей и осматривающейся в поисках материалов для гнезда, размещающей эти материалы в определенной форме, оставляющей свою пару сторожить и подавать сигнал, если приближается враг, и проходящей через рациональную и хорошо связанную систему без рациональности и без смысла. Мне кажется гораздо менее трудным предположить, что птица обладает большими способностями, чем я привык приписывать птицам, или что она учится делать эти вещи, видя, как другие особи того же вида, с которыми она живет в обществе, делают то же самое. Умоляю вас, сэр, окажите мне справедливость, поверив, что я намерен представить все это лишь как мнение и что я выше догматизма. Факт, который вы упоминаете о белке, может, как вы говорите, сэр, если я не ошибаюсь, дать выводы для обеих сторон вопроса. Первое, что я хотел бы выяснить, это то, не была ли белка в компании других белок, у которых были подобные привычки; и если бы это было доказано против меня, я бы затем спросил, стала ли молодая белка, которая никогда не была в компании никакой другой белки, в самый первый раз, когда ей дали орехи, искать угол, чтобы спрятать их, и если бы даже эта необычайная вещь произошла, я все равно был бы гораздо более склонен приписать это страхам и хитрости животного, чем предполагать, что оно ходило туда-сюда и ничего не знало об этом деле; ибо именно это, я думаю, подразумевает действие по инстинкту или без намерения. Ваши лошади в Уилбери, сэр, безусловно, на моей стороне в этом вопросе и являются моими очень добрыми друзьями в этом случае, иначе я снова грубо обманут. Они не только предпочитают уходить от жары и укрываться в тени, но, более того, выбирают ту часть тени, которая им больше всего подходит, то есть там, где их меньше всего беспокоят мухи. Точно так же перегревшаяся кухарка уходит за свой экран у огня, и если ей случается сесть на неудобный стул, она пересаживается на другой и отдает предпочтение самому удобному. Люди играют на клавесине и разговаривают, как люди ходят и разговаривают; то есть вещь настолько привычна, что занимает лишь часть их внимания; но дайте им музыку, которая слишком сложна для них, то есть которая занимает все их внимание, и я по опыту отвечу за их молчание. Уважение, причитающееся вашему дружескому способу спорить, заставило меня сделать то, к чему я питаю большое отвращение, — написать длинное письмо. Но как бы вы ни были убеждены в ошибочности моих аргументов, я надеюсь, что никогда не дам вам повода усомниться в искренности и дружбе, с которыми я остаюсь и всегда останусь...

Your very respectful,

Humble servant,

T. H.

P.S. Я послал вам журнал и том рукописи Харли, очень редкую, любопытную и дорогую книгу, и надеюсь, что она даст что-то, что вас развлечет. У меня нет другой книги: «Очерки о человеке» лорда Кеймса — вот ее название.

To the Hon. Horace Walpole.

Сэр, любезность, с которой я был принят во время моего случайного визита в Строберри-Хилл в компании г-на Мерсье, и удовольствие, которое я испытал, не только осматривая столь редкую коллекцию произведений искусства, но и от самого доброго обращения, с которым они были показаны, не будут легко забыты. В качестве небольшого свидетельства правдивости этого я тогда задумал, а получив их от переплетчиков, теперь беру на себя смелость послать вам экземпляры тех моих драматических произведений, которые уже были поставлены и опубликованы, и прошу вас принять их не как навязанную вам задачу прочитать их, и не в ожидании похвалы, а как выражение такой благодарности, какую я смею выразить. Я также приложил копию рукописной комедии, для чего не могу привести лучшей причины, чем та, что, хотя всякий мотив деликатности заставил бы меня избегать наложения на вас малейшего ограничения, все же может случиться, что ее прочтение доставит вам час развлечения, что является лучшим ответом, который я в настоящее время могу дать за внимание, с которым вы изволили отнестись ко мне, и приглашение, которое вы сделали мне посетить Строберри-Хилл в более благоприятное время года.

I am, Sir,

Your very respectful,

Humble servant,

T. H.

ANSWER.

To Mr Holcroft.

Berkley Square, Nov. 28th, 1788.

Любезности, сэр, которые, как вы изволили сказать, вы получили от меня в Строберри-Хилл, были не более чем причитались любому джентльмену и, конечно, не заслуживали такого признания, какое вы сделали; и мне было бы стыдно, что вы так сильно благодарите меня, если бы приятный способ, которым вы значительно переплатили за них подарком ваших работ, не заставил меня легко проглотить мой стыд, хотя это и не освобождает меня от заверения вас в том, насколько я вам обязан. Я прочту их с удовольствием, как только устроюсь в городе. В настоящее время я живу между городом и деревней и не буду иметь досуга, кроме как читать их урывками. Именно по этой причине, если вы не спешите, я попрошу разрешения оставить вашу рукописную комедию у себя, пока не смогу прочесть ее с должным вниманием. Если она понадобится вам в скором времени, я верну ее и попрошу снова, ибо было бы несправедливо по отношению к достоинствам ваших работ просматривать их слишком быстро.

I am, Sir,

Your obliged, and

Obedient humble servant,

H. Walpole.

To Mr Holcroft, sen.

Aug. 31st, 1791.

Мой дорогой отец, я получил оба ваших любезных письма и надеюсь, что вы извините меня за то, что не ответил раньше, так как моя задержка была вызвана напряженной работой, которую я сейчас пишу. Полагаю, она будет напечатана к Рождеству, и вы получите ранний экземпляр. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем слышать о вашем хорошем здоровье. Я убежден в эффективности морских купаний и рад, что вы достаточно близко к морю, чтобы пользоваться его пользой. Помните, мой дорогой отец, то, что я повторял вам, когда в последний раз имел счастье быть в вашей компании. Держите свой ум живым; упражняйте каждую часть своего тела, пальцы, суставы и мышцы; старайтесь вдохнуть в них дух и бодрость, и будьте уверены, что вы будете удивлены эффектами, которые будут произведены. Мы умираем по частям, впадая в привычки апатии и небрежности; и полагая, что слабость и бездеятельность являются неизбежными последствиями возраста. Ум устает от действия; он теряет свои желания, и тело погружается в вялость, паралич и всеобщий распад. Я убежден, что это ошибка ложного предположения, что смерть неизбежна. Не то чтобы я хотел, чтобы вы поняли, что я сам думаю, что не умру: но я очень искренне думаю, что когда я умру, это будет от невежества и от болезни, которую я только что упомянул; если не считать несчастных случаев.

Вы спрашиваете, дорогой сэр, женился ли я снова. Я не могу сказать, какие чудеса могут произойти в мире; но я действительно думаю, что с меня хватит брака для одного человека. Женщину, которую я мог бы по-настоящему уважать, найти нелегко; и если бы это открытие было сделано, было бы странно, если бы она была полностью свободна. Ваши внуки все в добром здравии и очень ласково спрашивают о вас. Миссис Коллес и семья здоровы, она обедала с нами в позапрошлое воскресенье. Что касается дел, мне жаль ради вас, мой дорогой отец, что я не так богат, как хотелось бы. Единственное средство — строгая экономия и тяжелый труд; обоим этим условиям я вынужден сурово следовать: но, далеко не будучи недовольным; быть в состоянии следовать им, избавиться от ложных представлений, которые связывают счастье с наслаждением излишними пустяками, в которых никто из нас не нуждается, и иметь ум трудолюбивый, активный и любящий созидать, эти вещи для меня — счастье, которое можно почти назвать высшим. В течение нескольких месяцев у меня будет очень мало денег; но вы, тем не менее, будете получать от меня известия в обычное время. Пожалуйста, передайте мой добрый привет миссис Холкрофт и будьте уверены, что я всегда останусь...

Your dutiful and

Affectionate Son,

T. H.

From Mr Shield.

Turin, September 22nd, 1791.

Дорогой Холкрофт, * * * * * * Мое здоровье, с тех пор как я покинул Англию, за исключением одного дня, было чрезвычайно хорошим; но переход через Альпы тем способом, которым я это сделал, был для меня слишком тяжелым. Я думал, что это слишком унижает человеческий род — позволить двум из них нести меня в седане через эту огромную гору: в результате чего у нас были мулы; и проехав около мили, размышление подсказало мне, что я сокращаю жизнь животного, заставляя его нести меня вверх и вниз по стольким обрывам; и так как я видел, как женщины ходят по ним, я решил сделать то же самое, ибо тогда я был в настроении животного, которое вел, и не хотел уступать мольбам моих попутчиков снова сесть верхом. Я был так изможден, когда прибыл в Лансбург, что бросился на кровать: вскоре после этого в той же комнате подали обед; но аппетит полностью покинул меня из-за усталости: сердце мое было бодрым, но силы подвели меня. Однако, после двухчасового ожидания какого-то очень посредственного чая, он немного взбодрил меня, и я сел в карету и полностью восстановился к тому времени, как мы достигли Турина. Человеку нужно немало того бесценного качества, которым вы так выдающимся образом обладаете (стойкости), чтобы путешествовать по Югу Франции и Савойе, зная всего дюжину слов языка. Я думал, что смена обстановки станет для меня лучшим лекарством, и, кажется, я был прав в своих прогнозах, ибо я чувствую себя в полном владении своими способностями и полон решимости проявить себя в своей профессии. Очень образованный русский — мой главный спутник. Но самый большой оригинал в нашей компании — китаец, небольшого роста, но с вместительной памятью: он говорит на французском, итальянском, испанском, немецком, голландском, русском и латинском языках, так что изумляет туземцев и студентов вышеупомянутых. Его характер настолько необычен, что, если бы вы нарисовали его для английской сцены, он должен был бы жить в Лондоне, прежде чем публика признала бы ваш персонаж естественным: большинству людей он нравится, ибо единственное унижение, с которым он пока столкнулся, — это то, что его приняли за моего камердинера из-за его внимания ко мне.

Your’s truly,

Wm. Shield.

P.S. Я не могу созерцать прекрасные сцены, которые в настоящее время окружают меня, не вспоминая штрихи карандаша Мильтона в его возвышенной картине «Потерянного рая».

To Mr Shield.

London, Oct. 11, 1791.

Дорогой Шилд, вы не можете легко представить, какое удовольствие доставило мне ваше письмо. Страсти, надежды и тревоги сердца неизбежно возбуждаются от имени тех, к кому оно питает привязанность, расстоянием и неведением о хорошем или плохом здоровье, счастье или несчастье тех, кого оно любит. Я слышал о вас в Лионе и на мгновение был удовлетворен. Я знал по количеству людей, пересекающих Альпы, что не будет никакой или почти никакой опасности в преодолении огромной горы Мон-Сени; все же я с нетерпением желал услышать, что вы прошли ее в безопасности. Я сопровождал вас в воображении и смотрел с ее вершины на окружающие народы. Фанни предполагает, что, находясь там, глаз имеет обзор, так сказать, всей Европы, хотя в действительности его силы слишком слабы, чтобы видеть отчетливо и точно на расстоянии нескольких ярдов; но воображение любит эти обманы, и пейзаж не может быть иным, как возвышенным и изумительным. Вы в настоящее время находитесь в том, что, возможно, больше, чем любое другое, можно по праву назвать страной противоречий. Благородные произведения искусства, скульптуры, живописи и памятники архитектуры, которые можно встретить почти в каждом городе Италии, образуют удивительный контраст с невежеством, бедностью, ленью и нынешней испорченностью ее жителей. Люди, которые под пагубным влиянием священства и плохого правительства стали почти самыми низшими из человечества. Погруженные в невежество, лишенные энергии, лишенные всякого благородного соревнования, мы с изумлением спрашиваем, как мог такой народ создать столь великолепные произведения; или возвыситься, как они это сделали, над остальным человечеством? Вы понимаете, дорогой Шилд, я сейчас говорю о них как о нации; нет сомнения, среди них есть индивидуумы, которые все еще обладают теми силами и тем гением, которых лишена толпа их сограждан. Они лишь ждут более счастливого момента и возвращения более удачных времен, чтобы стать всем тем, чем они были, и, надеюсь, многим больше. Мне не нужно говорить вам, какое бесконечное удовольствие доставило бы мне, если бы я мог в этот момент перенестись во дворец, в котором вы остановились, ибо такой он, без сомнения, и сопровождать вас во всех ваших странствиях: у меня есть очень сильное желание увидеть Рим, эту королеву городов, и осмотреть все ее сокровища, которые, как мне говорят, настолько огромны и многообразны, что мгновенно насыщают самый любознательный ум.

Не забудьте, дорогой Шилд, обратить свое внимание на различные работы Микеланджело: в живописи, скульптуре и архитектуре, я убежден, он был первым из современных художников. И Рафаэль не должен ускользнуть от вашего внимания. Рим, как мне говорят, единственное место на земле, где можно увидеть его картины, ибо все лучшие из них находятся там. Я задам вам тысячу вопросов о них по вашему возвращению и о том эффекте, который они произвели на вас. Остатки древней архитектуры: Пантеон, Колонна Траяна, Замок Святого Ангела и т. д. вы, конечно, не забудете. Я бы действительно предпочел сосредоточить свое внимание на нескольких избранных величайших объектах, чем делить его на слишком много частей и тем самым делать его безрезультатным. Ни один отрывок в вашем письме не доставил мне столько удовольствия, как тот, в котором вы говорите мне, что вы в полном владении своими способностями, которые вы полны решимости проявить. Решимость вполне достойна такого ума, как ваш, Шилд, обладать которым и не использовать его, на мой взгляд, есть истинный грех против Святого Духа; он непростителен. Будучи знакомым в настоящее время с гармонией и наполненным музыкальными идеями, что может быть столь желанным для мира или столь восхитительным для вас самих, как упорядочить эти запасы, излить их и добыть золото из горы, где, пока оно лежит погребенным, оно бесполезно. Не то чтобы какое-либо обвинение такого рода могло быть предъявлено вам, все же, Шилд, расстояние уполномочит дружбу сказать правду, которую ложная скромность несправедливо запрещает нам повторять устно. Ваши работы уже являются честью для вашей нации и вашего искусства; и если бы вы не находились под злобным влиянием абсурдных предрассудков, они были бы бесконечно более почетными. Мы в настоящее время все, более или менее, находимся под подобным влиянием и вынуждены подчиняться диктату необходимости. Надеюсь, однако, что вы будете менее таковыми в будущем, чем прежде; и цель моих нынешних очень суровых трудов — освободиться от них, если это возможно. Не требовалось никакой осторожности в отношении газет; я верю, что вы слишком всеобще любимы, чтобы быть в опасности нападения; но если нелиберальность или зависть покажут свои клыки, будьте уверены, вы не останетесь без защитника. Простите меня, дорогой Шилд, за то, что я не переписал это письмо сам; мой мозг чрезвычайно занят и немало утомлен; вы увидите, над чем, когда вернетесь в Англию. Я вынужден использовать каждый момент в том суровом труде, который необходим для формирования последовательного, эффективного и превосходного целого; будет ли работа, которую я пишу, таковой, должно быть оставлено на проверку, но такой, по крайней мере, я должен стараться ее сделать, и я надеюсь, что мои усилия не будут безуспешными. Все благо, все счастье, все удовольствие, будь с вами, куда бы вы ни пошли.

T. H.

To Mr Godwin.

July 20th, 1797.

У меня было намерение написать, ибо я чувствую своего рода пустоту в сердце, когда лишен общения с моими привычными друзьями; но так как я не могу написать им всем, и так как у нас много общих друзей, я думаю, есть немногие, кого вы можете безопасно заверить от моего имени, что они имеют свою очередь в моих мыслях. Я отложил этот приятный долг, однако, до тех пор, пока не увидел вашу мать, которую я счел правильным и уважительным посетить. Мой приезд вызвал некоторую небольшую тревогу; майор, миссис Харвуд и Фанни сопровождали меня; нас видели из окон, когда мы подходили к воротам. У меня были очки, и ваша невестка побежала сообщить вашей матери, что прибыли вы и миссис Годвин. Старая леди стояла в портике; молодые дамы подошли; в их лицах было тревожное любопытство, и ваша сестра сказала, обращаясь ко мне: «Мне кажется, я знаю вас, сэр». Я едва знал, что ответить: воображение перенесло ее и меня в Лондон, где, я полагал, несколько лет назад я мог видеть ее на вашей квартире; принимая как должное, что она родственница: но так как я не ответил, майор Харвуд избавил нас от смущения, объявив мое имя. Изменение выражения лица, возможно, не могло полностью убедить ее, что мое лицо было действительно вашим, все же она, казалось, больше доверяла своим надеждам, чем своим воспоминаниям; и когда они были разочарованы, немедленная пустота овладела ее чертами, и нарастающая радость была подавлена. Ваша мать, однако, очень любезно пригласила нас войти и дала нам все хорошие вещи, которые у нее были, которые могли способствовать нашим непосредственным удовольствиям. Ожидания, которые майор Харвуд вызвал своим описанием вашей матери, не были полностью оправданы. Она была не такой бодрой, не такой властной и не такой оживленной, как описывали он и Энн. Я думаю, она очень быстро идет на спад: оставив свой фермерский бизнес, я не сомневаюсь, что ее способности будут ухудшаться гораздо быстрее, чем если бы она продолжала ими заниматься. Ее память хороша, ее концепции, говоря сравнительно, ясны, и ее сила значительна. Я видел больше графства Норфолк, чем его жителей; о котором графстве я замечу, что, насколько я помню, оно содержит больше церквей, больше кремней, больше индеек, больше репы, больше пшеницы, больше возделывания, больше общинных земель, больше перекрестков и, по этому признаку, вероятно, больше жителей, чем любое графство, которое я когда-либо посещал. У него есть еще одна отличительная и парадоксальная черта, если то, что я слышу, правда: говорят, что оно более неграмотно, чем любые другие части Англии, и все же я сомневаюсь, чтобы какое-либо графство подобного размера произвело равное количество знаменитых людей. Это, однако, лишь предположение, сделанное не из исследования, а по памяти. Так как мне необходимо купаться, я немедленно отправлюсь в Ярмут и проеду через Норидж, который я еще не видел. Если вы, или миссис Годвин, или оба, можете только убедить себя или самих вынести усталость от написания мне, я надеюсь, мне не нужно использовать много слов, чтобы убедить вас в удовольствии, которое это доставит мне: и пусть будет понято, что это письмо адресовано вам обоим, что бы ни утверждал адрес на обороте в противоположность. Профессии почти неуместны, и все же я почти искушен признаться вам, насколько искренне и серьезно я заинтересован в вашем счастье, но так как я уверен, что мои слова плохо описали бы мои мысли, я воздержусь. Пожалуйста, сообщите мне, милая леди, в каком состоянии ваш роман? И над чем, любезный сэр, вы работаете? Хотя я сам бездельничаю, я не могу вынести, чтобы кто-то другой был таковым. Пишите мне на почту, Ярмут.

To Mr Holcroft.

December 11th, 1794.

Сэр, если бы я не писал мистеру Холкрофту, я бы счел нужным извиниться за мое резкое самопредставление вам в Лондоне и свободу, которую я теперь беру, обращаясь к вам: но я верю, что вы не сочтете меня дерзким и не будете ожидать никаких заверений, чтобы убедить вас в уважении и восхищении, которые я питаю к вашему характеру. Эти чувства побудили меня посетить вас в вашем недавнем несправедливом заключении, беспокоиться о вашей безопасности и искренне радоваться, что вы теперь восстановлены для ваших друзей и вашего широкого круга полезности. Вы, возможно, помните схему, о которой я дал вам неполный набросок; я очень желал вашего мнения и совета по этому вопросу; но ваш ум был тогда сильно занят его особым положением, я воздержался от вторжения в этот вопрос. Надеясь, что вы теперь можете быть счастливо устроены в своем законном доме, и веря, что вы были бы счастливы помочь мне советом, а также подкрепить наставлением любое добродетельное намерение, я бы направил ваши мысли к нашему проектируемому плану установления подлинной системы собственности. Америка представляет много преимуществ для осуществления этой схемы — легкая ставка, по которой может быть куплена земля, не является наименее важной: все же мы не решили об эмиграции. Принцип, а не план, является нашей целью. Друг предположил, что план осуществим в некоторых невозделанных частях Уэльса. Я помню, как вы выражали желание, чтобы мы могли сформировать такое общество, не покидая королевства. Так как мы хотим проконсультироваться со всеми, кто может сделать наши усилия более полезными для дела истины и добродетели, мы были бы счастливы, если бы в какой-то незанятый час вы рассмотрели этот вопрос и сообщили нам любое возражение, которое может возникнуть, специфичное для схемы эмиграции. Из сочинений Уильяма Годвина и ваших наши умы были освещены, мы хотим, чтобы наши действия направлялись теми же превосходными способностями; возможно, когда вместе, вы можете уделить некоторые мысли в нашу пользу. Ему и вашему другу Николсону я бы попросил передать воспоминание поклонника. Долго пусть они продолжают наставлять и исправлять человечество! Если бы мы могли практиковать нашу схему в этом королевстве, это сэкономило бы много расходов, возможно, опасности, и в то же время было бы более приятным для наших личных склонностей; но вероятность быть неприятными правительству и подлежать десятинам, по нашему мнению, являются серьезными возражениями. Я воздерживаюсь от каких-либо замечаний по поводу недавних судебных процессов или формально поздравлять вас с оправданием. Я надеюсь, что дух исследования будет возбужден с выгодой; возможно, вы предпочли бы, чтобы ваш процесс продолжался; хотя авторитет суда предотвратил ваше выступление, они не могут предотвратить вас от печатания вашего ущемленного дела. Я с нетерпением жду возможности увидеть ваше обращение по этому вопросу.

Когда вы обращаетесь к своей очаровательной дочери (миссис К. из Эксетера), которую я видел с вами, будьте добры передать мое воспоминание. Я не удивляюсь, что вы нарисовали очаровательный характер Анны Сент-Ив, имея столь прекрасный оригинал.

Robert Lovell.

№ 14, Олд-Маркет, Бристоль, 1794.

From Mr Dermody.

London, June 15th, 1796.

Сэр, благодаря всеобщей известности ваших талантов и либеральному духу, который дышит во всех ваших произведениях, я, хотя и незнакомец, осмеливаюсь просить вашего превосходного руководства на путях литературы. Очень мало привыкший к авторству как к торговле, неопытный в политике книготорговцев и даже незнакомый с самим городом, это было бы, полагаю, не бесчестным занятием — направить блуждающую музу, и вы один, сэр, являетесь тем лицом, которое я считаю (из общего благожелательства) наиболее приспособленным к этой задаче как по любезности, так и по опыту. Без этих двух квалификаций вы не могли бы написать «Алвина», который, после работы Филдинга, содержит самые волнующие и спортивные сцены, которые когда-либо украшали то (о чем вы дали столь прекрасное определение), роман. Я недавно носил комиссию в армии и в настоящее время нахожусь под покровительством самого ученого и любезного дворянина: однако, будучи ранее научен верить, что у меня есть некоторые таланты, неприятно быть безработным со всеми способностями, напряженными для усилия. По желанию этого дворянина я оставил большую поэму «Ретроспектива» у принтера с известностью на Пэлл-Мэлл; но был очень удивлен, узнав вчера, что он отправился в Италию, и рукопись была заперта. У меня есть только очень грубой черновик ее сейчас, пока он не вернется. Ваша очень большая драматическая известность могла бы быть самой существенной выгодой, указав шаги, правильные для принятия в линии, в которой я всегда был влюблен. Если вы соизволите направить короткий ответ на это странное вторжение, я буду иметь честь представить несколько пьес поэзии (которые, к счастью, правильно скопированы) на ваш суд — тем временем...

I am, Sir, with great respect,

Your obedient Servant,

Thomas Dermody.

No. 30, Oxendon-Street, Haymarket.

From the Marquis Dampierre.

Liege, 6 Xbre l’an 1r de la Républic.

Дорогой Холкрофт, я поручаю моему дорогому другу, молодому Мерже, моему контрмену, сказать вам, что я никогда не забывал нашу старую дружбу, он расскажет вам мое исповедание веры о Революции. Он принесет вам рассказ о победах французов, и вы увидите мою роль в этом. Я имею честь вести парней свободы на путь к победе.

Прощайте, дороже среди дорогих,

H. Dampierre.[18]

Maj. G. of the French Republic.

From Madame de Genlis.[19]

Сэр, с удовольствием, а также с благодарностью я подтверждаю получение перевода, который вы изволили прислать мне, который попал в руки до вашего письма и, следовательно, до того, как я мог хорошо пойти, чтобы заявить о своем требовании. У меня еще не было времени прочитать его, но по предисловию я удивлен, обнаружив, что вы опустили некоторые инциденты в сказках «Эглантина» и «Памела», которые в этой стране создали всеобщий интерес. Даже журналисты, от которых у меня было мало причин ожидать милосердия, из-за суровости, с которой они рассматриваются в моих работах, единодушно хвалили исключенные отрывки. Я упоминаю об этом вам с меньшей сдержанностью, потому что эти самые отрывки не являются моим собственным изобретением, что можно увидеть, обратившись к примечаниям, относящимся к ним. Я, кроме того, дал место жительства мадам Буска; ряд лиц были, чтобы увидеть ее, и убедились в правдивости моего заявления. Горе ложной деликатности, которая не способна вынести рассказ, почетный для человечества, когда сделан с призывом к чувствам, достаточно мощным, чтобы вызвать слезы! Однако, сэр, будьте убеждены, что я питаю живое чувство очень большого внимания, которое вы иначе проявили ко мне, а также красивых и, безусловно, слишком лестных похвал, которые вы прошли на мои слабые произведения. Мои мотивы чисты, и у меня достаточно мужества, чтобы сказать правду, которая, вероятно, окажется полезной: — мои писания никого не испортят; — это единственная заслуга, на которую я стремлюсь претендовать для себя; и действительно, в наши дни она достаточно редка, чтобы удовлетворить своего обладателя.

Сейчас в печати находится новое издание «Театра образования», к которому я добавила еще один том, состоящий из пьес, взятых из Священного Писания. Это новое издание появится в течение мая следующего года, и я прошу вашего разрешения, сэр, переслать вам экземпляр, как небольшой знак моей благодарности и чувств, с которыми я имею честь быть, сэр, вашей очень покорной и очень послушной слугой,

Ducrest Genlis.

Belle Chassee, 22nd Feb. 1785.

FINIS

LIBER AMORIS ИЛИ НОВЫЙ ПИГМАЛИОН

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА

Эта книга была опубликована в томе 12mo из 192 страниц в 1823 году. Титульный лист гласил следующее: «Liber Amoris; или, Новый Пигмалион. Лондон: Напечатано для Джона Ханта, 22. Олд-Бонд-стрит, Ч. Х. Рейнеллом, 45. Брод-стрит, Голден-сквер, 1823», и содержал виньетку (гравированную С. У. Рейнольдсом) картины, упомянутой в первом разговоре. Первое издание было перепечатано дословно, с факсимиле титульного листа, в Bibliotheca Curiosa (8vo, 1884?), и снова в 1893 году (8vo) Элкином Мэтьюсом и Джоном Лейном, с введением Ричарда Ле Галлиенна. В следующем году (1894) другое издание (малый 4to, «частно напечатанное») было опубликовано со следующим названием: «Liber Amoris или Новый Пигмалион Уильяма Хэзлитта с дополнительным материалом, теперь напечатанным впервые из оригинальных рукописей, с введением Ричарда Ле Галлиенна». Первое издание (1823) перепечатано здесь.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Обстоятельства, набросок которых дан на этих страницах, произошли очень короткое время назад с уроженцем Северной Британии, который покинул свою страну рано в жизни, вследствие политических антагонизмов и необдуманной связи в браке. Прошло несколько лет после того, как он сформировал роковую привязанность, которая является предметом следующего повествования. Все было переписано очень тщательно его собственной рукой, немного до того, как он отправился на Континент в надежде получить пользу от смены обстановки, но он умер вскоре после этого в Нидерландах — предполагается, от разочарования, терзающего болезненное тело и болезненное состояние ума. Это было его желание, чтобы то, что было его самым сильным чувством при жизни, было сохранено в этой форме, когда его больше не стало. — Другу, в чьи руки была доверена рукопись, было предложено, что многие вещи (особенно в разговорах в первой части), либо детские, либо избыточные, могли быть опущены; но было дано обещание, что ни одно слово не должно быть изменено, и залог был сохранен священным. Имена и обстоятельства замаскированы настолько, предполагается, чтобы предотвратить любые последствия, вытекающие из публикации, далее, чем развлечение или сочувствие читателя.

LIBER AMORIS

ЧАСТЬ I

КАРТИНА

Х. О! это ты? У меня было что-то, чтобы показать тебе — у меня есть картина здесь. Ты знаешь кого-нибудь, на кого она похожа?

С. Нет, сэр.

Х. Ты не думаешь, что она похожа на тебя?

С. Нет: она намного красивее, чем я могу претендовать быть.

Х. Это потому, что ты не видишь себя теми же глазами, что другие. Я не думаю, что она красивее, и выражение едва ли такое прекрасное, как твое иногда бывает.

С. Теперь ты льстишь мне. Кроме того, цвет лица светлый, а мой темный.

Х. Твой бледный и красивый, любовь моя, не темный! Но если бы твой цвет был немного усилен, и ты носила то же платье, и твои волосы были распущены по плечам, как здесь, ее можно было бы принять за твою картину. Посмотри сюда, только посмотри, как она похожа. Лоб похож, с тем маленьким упрямым выступом посередине; брови похожи, и глаза точно как твои, когда ты смотришь вверх и говоришь — «Нет — никогда!»

С. Что тогда, я всегда говорю — «Нет — никогда!», когда смотрю вверх?

Х. Я не знаю об этом — я никогда не слышал, чтобы ты говорила так, кроме одного раза; но это был один раз слишком часто для моего покоя. Это было, когда ты сказала мне: «ты никогда не сможешь быть моим». Ах! если ты никогда не сможешь быть моей, я недолго буду собой. Я не могу продолжать, как я есть. Мои способности покидают меня: я ни о чем не думаю, у меня нет чувств ни к чему, кроме тебя: твой милый образ овладел мной, преследует меня и сведет меня с ума. Все же я почти хотел бы сойти с ума ради тебя: ибо тогда я мог бы вообразить, что у меня есть твоя любовь в ответ, без которой я не могу жить!

С. Не говори, я прошу, в этой манере, но скажи мне, что это за картина.

Х. Я едва знаю; но это очень маленькая и деликатная копия (написанная маслом на золотом фоне) какой-то прекрасной старой итальянской картины, Гвидо или Рафаэля, но я думаю, Рафаэля. Некоторые говорят, что это Мадонна; другие называют ее Магдалиной и говорят, что можно различить слезу на щеке, хотя слезы там нет. Но мне она кажется больше похожей на Святую Цецилию Рафаэля, «с взорами, общающимися с небесами», чем на что-либо другое. — Смотри, Сара, как она прекрасна! Ах! дорогая девушка, это идеи, которые я лелеял в своем сердце и в своем мозгу; и я никогда не находил ничего, чтобы реализовать их на земле, пока не встретил тебя, любовь моя! Пока ты казалась чувствительной к моей доброте, я был более чем счастлив: но теперь ты жестоко отвергла меня.

С. У тебя нет причин так говорить: ты такой же для меня, как всегда.

Х. То есть, ничто. Ты для меня все, а я для тебя ничто. Разве это не слишком верно?

С. Нет.

Х. Тогда поцелуй меня, моя самая сладкая. О! если бы ты могла видеть свое лицо сейчас — твой рот, полный подавленной чувствительности, твои опущенные глаза, мягкий румянец на этой щеке, ты бы не сказала, что картина не похожа, потому что она слишком красива, или потому что тебе не хватает цвета лица. Ты небесно-прекрасна, любовь моя — как та, с которой была взята картина — идол сердца художника, как ты — моего! Должен ли я сделать рисунок с нее, немного изменив платье, чтобы показать тебе, как она похожа?

С. Как хочешь. —

ПРИГЛАШЕНИЕ

Х. Но я боюсь, что утомляю тебя этим прозаическим описанием французского характера и оскорблением англичан? Ты знаешь, есть только одна тема, о которой я всегда хотел бы говорить, если бы ты позволила мне.

С. Я должна сказать, у тебя не очень высокое мнение об этой стране.

Х. Да, это место, которое дало тебе рождение.

С. Тебе нравятся французские женщины больше, чем английские?

Х. Нет: хотя у них более красивые глаза, они лучше говорят и лучше сложены. Но никто из них не выглядит как ты. Мне нравятся итальянские женщины, которых я видел, гораздо больше, чем французские: у них более темные глаза, более темные волосы, и акценты их родного языка гораздо богаче и мелодичнее. Но я дам тебе лучший отчет о них, когда вернусь из Италии, если ты захочешь услышать его.

С. Я бы очень хотела. Именно для этого у меня иногда было желание путешествовать за границу, чтобы понять что-то о манерах и характерах разных людей.

Х. Моя милая девушка! Я дам тебе лучший отчет, какой смогу — если только ты не предпочла бы поехать и судить сама.

С. Я не могу.

Х. Да, ты поедешь со мной, и ты поедешь с честью — ты знаешь, что я имею в виду.

С. Ты знаешь, что не в твоей власти взять меня так.

Х. Но это скоро может быть: и если бы ты согласилась составить мне компанию, я бы поклялся никогда не думать об итальянской женщине, пока я за границей, ни об английской после того, как вернусь домой. Ты для меня больше, чем весь твой пол.

С. Я не требую таких жертв.

Х. Это то, что ты думала, я имел в виду под жертвами прошлой ночью? Но жертвы — это не жертвы, когда они вознаграждаются в тысячу раз.

С. У меня нет способа сделать это.

Х. У тебя нет воли. —

С. Я должна идти сейчас.

Х. Останься и послушай меня немного. Я скоро буду там, где больше не смогу слышать твой голос, далеко от той, которую я люблю, чтобы увидеть, что смена климата и яркие небеса сделают для печального сердца. Я, возможно, больше не увижу тебя, но я все равно буду думать о тебе так же, как всегда — я буду говорить себе: «Где она сейчас? — что она делает?» Но я едва ли буду желать, чтобы ты думала обо мне, если только ты не смогла бы делать это более благоприятно, чем я боюсь, ты будешь. Ах! самое дорогое создание, я буду «далеко от тебя», как ты однажды сказала о другом, но ты не будешь думать обо мне, как о нем, «с самой искренней привязанностью». Малейшая доля твоей нежности сделала бы меня счастливым; но если бы ты когда-нибудь могла полюбить меня так, как ты любила его, я чувствовал бы себя как Бог! Мое лицо изменилось бы к другому выражению: вся моя форма претерпела бы изменения. Я поправлялся, я молодел в сладких доказательствах твоей дружбы: ты видишь, как я чахну и увядаю под твоим неудовольствием! Ты божественна, любовь моя, и можешь сделать меня либо больше, либо меньше, чем смертным. Действительно, я твое создание, твой раб — я только хочу жить ради тебя — я бы с радостью умер за тебя —

С. Это не доставило бы мне удовольствия. Но действительно, ты сильно переоцениваешь мою власть.

Х. Твоя власть надо мной — это власть суверенной грации и красоты. Когда я рядом с тобой, ничто не может причинить мне вреда. Ты ангел света, осеняющий меня своей мягкостью. Но когда я отпускаю твою руку, я шатаюсь на обрыве: вне твоего вида мир для меня темен и неуютен. Нет дыхания вне этого дома: воздух Италии задушит меня. Поезжай со мной и облегчи его. Я не могу знать удовольствия вдали от тебя —

‘But I will come again, my love,

An’ it were ten thousand mile!’

СООБЩЕНИЕ

С. Миссис Э. заходила за книгой, сэр.

Х. О! она там. Пусть подождет минуту или две. Я вижу, это занятой день у тебя. Как красиво выглядят твои руки в этих коротких рукавах!

С. Я не люблю их носить.

Х. Тогда это потому, что ты милосердна и пощадила бы слабых смертных, которые могли бы умереть, глядя.

С. У меня нет власти убивать.

Х. Есть, есть — Твои чары неотразимы, как твоя воля неумолима. Я хотел бы видеть тебя всегда такой. Но я не хотел бы, чтобы кто-то еще видел тебя такой. Я ревнив ко всем глазам, кроме своих собственных. Я почти хотел бы, чтобы ты носила вуаль и была закутана с головы до ног; но даже если бы ты была, и ни проблеска тебя нельзя было бы увидеть, это было бы бесполезно — тебе нужно было бы только двигаться, и тобой восхищались бы как самым грациозным созданием в мире. Ты улыбаешься — Ну, если бы тебя можно было завоевать красивыми речами —

С. Ты мог бы их предоставить!

Х. Это, однако, не смешное дело для меня; твоя красота убивает меня ежедневно, и я не буду думать ни о чем, кроме твоих чар, пока последнее слово не задрожит на моем языке, и это будет твое имя, любовь моя — имя моей Infelice! Ты будешь жить под этим именем, плутовка, пятьдесят лет после того, как умрешь. Ты не благодаришь меня за это?

С. У меня нет такой амбиции, сэр. Но миссис Э. ждет.

Х. Она не влюблена, как я. Ты выглядишь так красиво сегодня, я не могу отпустить тебя. У тебя появился цвет.

С. Но ты говоришь, что я выгляжу лучше всего, когда я бледная.

Х. Когда ты бледная, я так думаю; но когда у тебя есть цвет, я тогда считаю тебя еще более красивой. Это тобой я восхищаюсь; и что бы ты ни была, мне нравится больше всего. Мне нравишься ты как мисс Л., я бы любил тебя еще больше как миссис —. Я однажды думал, что ты наполовину склонна быть ханжой, и я восхищался тобой как «задумчивой монахиней, набожной и чистой». Теперь я думаю, что ты больше чем наполовину кокетка, и мне нравится твое плутовство. Правда в том, что я влюблен в тебя, мой ангел; и что бы ты ни была, для меня это совершенство твоего пола. Мне не важно, что ты такое, пока ты все еще сама. Улыбнись только так, и преврати мое сердце в какую форму хочешь!

С. Я боюсь, сэр, миссис Э. подумает, что вы забыли ее.

Х. Я забыл, моя прелесть. Но иди и сделай ей сладкое извинение, вся грациозная, как ты есть. Один поцелуй! Ах! разве я не должен считать себя самым счастливым из людей?

ФЛАЖОЛЕТ

Х. Где ты была, любовь моя!

С. Я ходила навестить свою тетушку, сэр.

Х. Надеюсь, она дала тебе хороший совет.

С. Я ходила не за тем, чтобы спрашивать ее мнения о чем-либо.

Х. И все же ты кажешься встревоженной и взволнованной. Ты выглядишь бледной и подавленной, словно твой отказ мне отозвался жалостью в твоем собственном сердце. Жестокая девушка! В этот миг ты выглядишь такой неземной, святой или напоминаешь изящную мраморную статую в бледном лунном свете! Печаль лишь подчеркивает элегантность твоих черт. Как мне спастись от тебя, когда каждый новый случай, даже твоя жестокость и презрение, открывают во мне новое очарование. Да, твой отказ мне, то, как ты это делаешь, — лишь новое звено, добавленное к моей цепи. Подними эти опущенные глаза, склонись, словно ангел, и поцелуй меня... Ах! очаровательная маленькая дрожащая душа! Если такова твоя сладость там, где ты не любишь, то какова же была бы твоя любовь? Не могу представить, как какой-либо мужчина, имеющий сердце, мог уйти и оставить это.

С. Никто и не уходил, насколько я знаю.

Х. Да, ты сама сказала мне, что он оставил тебя (хотя ты ему нравилась, и хотя он знал — о, милосердный Боже! — что ты любила его), он оставил тебя, потому что «гордость происхождения не позволяла заключить союз». Что касается меня, я бы оставил трон, чтобы взойти на небеса твоих прелестей. Я живу только ради тебя здесь — я лишь хочу снова жить, чтобы провести всю вечность с тобой. Но даже в ином мире, полагаю, ты отвернулась бы от меня, чтобы искать того, кто презирал тебя здесь.

С. Если гордые презирают нас здесь, то там мы все будем равны.

Х. Не смотри так — не говори так, — если только не хочешь свести меня с ума. Я мог бы поклоняться тебе в этот миг. Могу ли я видеть такое совершенство и вынести мысль, что потерял тебя навсегда? О, дай мне надежду! Ты видишь, что можешь лепить из меня, что хочешь. Ты можешь вести меня за руку, как маленького ребенка; и с тобой мой путь был бы как путь ребенка: ты могла бы усыпать цветами мой путь и влить в меня новую жизнь и надежду. Я бы тогда действительно встретил возвращение весны с радостью, если бы мог питать хоть слабую надежду — если бы ты только позволила мне попытаться угодить тебе!

С. Ничто не может изменить мое решение, сэр.

Х. Ты уйдешь и оставишь меня так?

С. Поздно, и мой отец будет терять терпение из-за того, что я так долго задерживаюсь.

Х. Ты знаешь, ему нечего бояться за тебя — это бедный я один в опасности. Но я хотел спросить насчет покупки тебе флажолета. Могу я увидеть тот, что у тебя есть? Если он красивый, то вряд ли стоит беспокоиться; но если нет, я думал заказать для тебя из слоновой кости. Не можешь ли ты принести свой, чтобы показать мне?

С. Не сегодня вечером, сэр.

Х. Жаль, что ты не можешь.

С. Я не могу, но принесу утром.

Х. Что бы ты ни решила, я должен подчиниться. Доброй ночи, и да благословит тебя Бог!

[На следующее утро С. принесла чайник, как обычно; и, глядя на чайный поднос, она сказала: «О! Вижу, моя сестра забыла чайник». Его там действительно не было; и, сбежав вниз по лестнице, она через минуту вернулась с чайником в одной руке и флажолетом в другой, сбалансированными так мило и грациозно. Было бы неловко приносить флажолет на чайном подносе, а спускаться снова специально за ним она не могла. Поэтому что-то должно было быть опущено в качестве предлога. Изысканная колдунья! Но разве я люблю ее от этого хоть немного меньше? Не могу.]

ПРИЗНАНИЕ

Х. Ты говоришь, что не можешь любить. Нет ли здесь прежней привязанности? Был ли кто-то еще, кто тебе нравился?

С. Да, был другой.

Х. Ах! Я так и думал. Это было давно?

С. Прошло два года, сэр.

Х. И время не принесло никаких перемен? Или ты все еще видишься с ним иногда?

С. Нет, сэр! Но он тот, к кому я питаю самую искреннюю привязанность, и всегда буду, хотя он далеко.

Х. И отвечал ли он тебе взаимностью?

С. У меня были все основания так думать.

Х. Что же тогда прервало вашу близость?

С. Это была гордость происхождения, сэр, которая не позволяла ему думать о союзе.

Х. Значит, он был молодым человеком знатного происхождения?

С. Его связи были высокими.

Х. И он никогда не пытался убедить тебя на какой-то другой шаг?

С. Нет, он слишком сильно меня уважал.

Х. Скажи мне, мой ангел, как это было? Был ли он очень красив? Или дело было в изысканности его манер?

С. Скорее в его манерах: но я не могу сказать, как это вышло. В основном это была моя вина. Я была глупа, полагая, что он может когда-либо серьезно думать обо мне. Но он часто заставлял меня читать вместе с ним — и я часто бывала с ним, хотя и не так уж часто — и я обнаружила, что мои чувства запутались, прежде чем я это осознала.