«История последнего суда присяжных по делу об атеизме в Англии»

ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНЕГО СУДА ПРИСЯЖНЫХ ПО ОБВИНЕНИЮ В АТЕИЗМЕ В АНГЛИИ:

Фрагмент автобиографии

Представлено на рассмотрение генерального атторнея Её Величества и британского духовенства.

Джорджа Джейкоба Холиока

Я присутствовал в суде, чтобы стать свидетелем процесса над Джорджем Джейкобом Холиоком. В 1817 году я слышал, как Вуллер и Хоун успешно защищали себя; но я предпочел бы быть признанным виновным вместе с Холиоком, чем быть оправданным на основании доводов Вуллера и Хоуна. — Ричард Карлайл.

ЛОНДОН: ДЖЕЙМС УОТСОН, 3, КУИНС ХЕД ПАССАЖ, ПАТЕРНОСТЕР РОУ. 1850. ПОСВЯЩАЕТСЯ УИЛЬЯМУ ДЖОНУ БЕРЧУ, МАГИСТРУ ИСКУССТВ, ИЗ НЬЮ-ИНН-ХОЛЛА, ОКСФОРД. В ЧЬЕМ ЛИЦЕ СВОБОДНАЯ ДИСКУССИЯ ОБРЕЛА ИСКУСНОГО ЗАЩИТНИКА И ЩЕДРОГО ДРУГА; КТО ПЕРВЫМ ПРИШЕЛ НАМ НА ПОМОЩЬ, КОГДА ДРУГ ДВАЖДЫ ДРУГ, КОГДА МЫ БЫЛИ НЕИЗВЕСТНЫ И ВЕЛИ БОРЬБУ; ЭТА ИСТОРИЯ ШЕСТИМЕСЯЧНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Contents

ПРЕДИСЛОВИЕ. ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНЕГО СУДА ПРИСЯЖНЫХ ПО ОБВИНЕНИЮ В АТЕИЗМЕ.

CHAPTER I.

BEFORE THE IMPRISONMENT

CHAPTER II.

THE TRIAL

CHAPTER III.

AFTER THE SENTENCE

CHAPTER IV.

AFTER THE LIBERATION

ПРЕДИСЛОВИЕ.

События, более половины которых впервые изложены в этой «Истории», воспроизводятся по памяти. Я не претендую на то, что все разговоры происходили с той краткостью, с которой они здесь приведены. За восемь лет многое должно было изгладиться из моей памяти; но то, что я рассказал, я помню отчетливо, и, полагаю, ныне здравствующие участники событий не станут этому противоречить.

Поскольку благодаря похвальному совершенствованию английского законодательства возобновление судебного преследования за (анти)религиозные взгляды может исходить только от генерального атторнея, я рискнул надеяться, что если это повествование попадет в руки данного должностного лица, оно представит ему некоторые доводы в пользу того, чтобы этот «Последний суд присяжных по обвинению в атеизме» стал последним.

В этих фрагментах есть места, над которыми некоторые погрустят вместе со мной. Другие сочтут, что они написаны ради эффекта; таким я отвечу, что они вообще не были написаны ради этого. Эти страницы покинут меня и отправятся в печать с гораздо большим удовольствием, если я смогу поверить, что никто не свяжет их со мной, а прочтет как посмертную запись о минувших событиях. Порой я думал опустить все эмоциональные эпизоды; но я чувствовал, что если я это сделаю, повествование не будет отражать всю (личную) правду об этих процессах — и в том виде, в каком они есть, они могут послужить для некоторых поводом усомниться в правильности часто повторяемого изречения преподобного Роберта Холла о том, что «атеизм — это кровавая и свирепая система, которая не находит ничего над нами, чтобы вызвать благоговение, и ничего вокруг нас, чтобы пробудить нежность».

Достаточны ли это причины для данной цели, я не знаю; но я знаю одно — они истинные. Поскольку я очень не люблю быть объектом жалости, сильно ошибутся те, кто предположит, что это повествование было написано, чтобы ее вызвать. По моим оценкам, тюремное заключение было делом совести. Я не провоцировал преследование и не уклонялся от него; и сейчас я так же далек от желания его получить, как, надеюсь, всегда буду далек от страха перед ним. Я не претендую на то, чтобы презирать общественное одобрение, но считаю, что его следует рассматривать как случайную награду, а не как единственный мотив к действию; ибо тот, кто работает только до тех пор, пока публика (всегда переменчивая в своей памяти) хочет его помнить, движим весьма сомнительным патриотизмом. Как я уже однажды говорил, меня обнадеживает, что другие могут извлечь пользу из любого общественного принципа, который я помогаю поддерживать: но мой интерес к нему также и личный. Даже если никто другой не желал свободы, мне достаточно того, что я ее желаю; и я бы продолжал борьбу за нее, как мог, даже если бы это никого больше не заботило; и, поскольку я сам решаю совершить эту покупку, я не торгуюсь о цене. У тирании есть свои солдаты, почему бы им не быть у Свободы? В то время как тысячи ежедневно гибнут у алтаря страстей, что значит боль от редкой жертвы ради общественного принципа или личной свободы?

Дж. Дж. Х.

ИСТОРИЯ ПОСЛЕДНЕГО СУДА ПРИСЯЖНЫХ ПО ОБВИНЕНИЮ В АТЕИЗМЕ.

ГЛАВА I. ДО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Тот день застыл в моей памяти, когда я впервые отправился в Челтнем. Это было в декабре 1840 года. Снег лежал на земле, скованный морозом, уже две недели. Нас было трое: миссис Холиок, Мадлен (наш первый ребенок) и я. Я жил в Вустере, который был первым местом, куда меня назначили социальным миссионером. Моего жалованья (16 шиллингов в неделю) едва хватало, чтобы поддерживать жизнь летом. Зимой только врожденное упрямство заставляло нас верить, что мы существуем. Я до сих пор чувствую яростный порыв ветра, врывавшийся в окна поезда с «полей Тьюксбери» в тот день, когда мы ехали из Вустера в Челтнем. Сильный холод окутал нас, словно ледяной плащ.

Огни магазинов бросали красный отблеск на занесенную снегом землю, когда мы въезжали в город Челтнем, и никто, кроме нас, не двигался по пустынным улицам, за исключением снежных наносов. Когда мы наконец нашли огонь, нам пришлось подождать, чтобы оттаять, прежде чем мы смогли заговорить. После чаепития нас проводили в дом, где мы должны были остановиться на ночь. Мне сказали, что это «дом друга». Челтнем — модный город, курортное место, куда приезжают гости, где все чопорно и скудно. Как гостиные некоторых благоразумных домохозяек содержатся для показа, а не для того, чтобы в них сидеть, так и в Челтнеме множество домов содержатся «для сдачи», а не для жизни. Люди, которые принадлежат к этим апартаментам, похожи на статистов на сцене: их работа заключается в том, чтобы ходить по ним. Их одежда прилична, но нельзя сказать, что они ее носят: они носят ее с собой (конечно, на своих спинах, потому что так удобнее), но просто чтобы показать, что у них есть такие вещи. Точно так же еда и питье — это отчасти пантомима, а не принятая реальность. Таким домом, как я описал, был «дом друга», куда нас привели, пока не найдутся квартиры. Нас попросили посидеть у кухонного очага на «скамье в углу», и там мы просидели с восьми до часа ночи, не будучи приглашенными хоть что-нибудь съесть. Мадлен, лишенная привычного отдыха, продолжала сосать грудь, пока ее мать буквально не лишилась сил говорить. Соседнее празднество удерживало моих «друзей» в ту ночь до двух часов — до этого времени мы не видели никаких перспектив на постель или ужин. Когда мы вошли в дом, Элеонора, с женской прозорливостью, сказала: «Джордж, тебе лучше пойти и купить еды». «Купить еды», — ответил я по простоте душевной, — «люди в этом прекрасном доме будут возмущены, увидев, что я приношу еду». Возмездие было не за горами. В ту ночь я раскаялся в своей доверчивости. Когда я наконец ясно понял, что нам не дадут ничего поесть, я решил взять дело в свои руки и, будучи слишком хорошо уверенным в бесчувственности моего хозяина, сделал это так, как, по моему мнению, соответствовало его способностям, и начал следующим образом:

«Мы всю ночь говорили о социальном прогрессе, и если вы не возражаете, мы добьемся некоторого. И если еда, — добавил я, — не является чем-то из ряда вон выходящим в вашем доме, мы поужинаем».

«Мне очень жаль говорить, — ответил он, — но нам нечего вам предложить».

«Включите в счет постель и стол, пока мы у вас, — возразил я, — но давайте нам и то, и другое. У вас есть хлеб, я полагаю?»

«У нас есть рисовый хлеб».

«Может быть, вы поджарите его?» «Хотите, чтобы его поджарили?»

«Да. Не могли бы вы сделать кофе?»

«У нас нет кофе».

«Чаю?»

«У нас нет чая». «Есть вода?»

«Нет горячей воды».

«Масло есть?»

«Да, у нас есть соленое масло».

«Тогда намажьте его на хлеб», — добавил я, ибо он даже не предложил этого сделать. Мне пришлось оспаривать у него каждый дюйм гостеприимства. Мой «друг», мистер В., был примером того неуместного человека, о котором Платон говорит в своем «Государстве». Какой из него получился бы капиталистический консерватор! Никаких инноваций — даже в его собственной буханке! Мне пришлось взять инициативу в отношении «соленого» масла на себя.

Увидев, что хлеб поджарен, и намазав его сам, чтобы убедиться, что он намазан, я надел шляпу и вышел на улицу в поисках материала, из которого можно было бы изготовить какой-нибудь напиток, ибо прошло уже восемь часов с тех пор, как Элеонора принимала пищу, а запас холодной воды моего доброго хозяина не казался вполне достаточным, чтобы привести ее в чувство.

Когда я вышел на темные улицы, где я был совершенно чужим, не зная, где стою на скользкой земле, ставшей такой из-за замерзшего дождя на снежной подстилке, я прошел (или, скорее, проскользил) недалеко, прежде чем окончательно заблудился. Подобно смыслу в любовном письме в духе Руссо, я не знал ни откуда пришел, ни куда иду, и когда я справился со своим поручением, это было последнее место, где я хотел бы оказаться.

Во время моего отсутствия тот сладострастный поставщик, «мой хозяин», которого я оставил позади — чей двойник, должно быть, стоял перед Магинном, когда он рисовал портрет «Кварантотти» — успел вскипятить немного воды. Вечер закончился без противоречий, и постель соответствовала ужину.

На следующий день я снял жилье, где, ничего не ожидая, я больше не был разочарован. Но в этот раз, воспользовавшись опытом предыдущей ночи, я пришел с небольшим запасом буханок и шоколада. Мое пребывание в Челтнеме было более приятным, чем можно было ожидать после такого знакомства; но я помню, что мне пришлось оплачивать свои расходы обратно, и хотя они составили всего 12 шиллингов, я долгое время после этого ощущал их нехватку. Тем не менее, в Челтнеме были щедрые сторонники, но, как это часто бывает на начальном этапе формирования мнений, в то время они принадлежали к тому классу, у которого было меньше всего средств. Описанный здесь опыт был образцом того, что часто повторялось, но не совсем того рода, на котором взращивается тщеславие, как подумает читатель, возвращаясь (от речи, которую предстоит прочесть) к этим инцидентам. Тот, кто дочитает до этого места, оправдает меня в каком-либо предумышленном нарушении спокойствия религиозных жителей Челтнема, ибо это, безусловно, последний город, который я выбрал бы местом такого события, как то, которое мне предстоит описать.

Моим следующим местом работы стал северный промышленный город, где со мной обращались как с его железными изделиями — закаляли. Мое жалованье там в 30 шиллингов в неделю было предметом частых дискуссий среди членов отделения. За эту сумму я преподавал в дневной школе и читал лекции по воскресеньям. И поскольку тот, кто всю неделю живет жизнью ребенка (как должен делать тот, кто учит детей с какой-либо целью), с трудом может жить жизнью взрослого в воскресенье, мои обязанности были утомительными и запутанными. Те, кто жалел моего жалованья, не делали достаточной скидки на то усердие, которое требовалось для выполнения моих обязанностей — усердие, которое часто начиналось задолго до того, как они вставали утром, и продолжалось долго после того, как их механическая работа заканчивалась вечером. Не понимая в то время сам, что те, кто работает ради улучшения других, не должны рассчитывать на их признательность как на поощрение, а только как на результат, я был брошен в то неприятное состояние, в котором моя гордость побуждала меня остановиться, а долг — идти дальше. Только после возвращения из Глазго, четыре года спустя, я решил проблему, возникшую таким образом, которую многие пытались решить и были разорены. Хотя я был антиклерикалом, со мной обращались как со священником. Моя паства, как это бывает с большинством свободомыслящих, возражала против оплаты священника, когда истинный спор был с заблуждением, а не с оплатой: ибо если человек обладает истиной, хорошо, чтобы он был заинтересован в ее сохранении. Но диссентерство, возражая против оплаты других, само осталось без оплаты — отсюда его апостолы были вынуждены вести низшие битвы за животные потребности, когда должны были сражаться за истину. Диссентерство слишком часто делало своим сторонникам плохой комплимент, полагая, что, если их поставить в условия достатка, они либо впадут в праздность, либо в лицемерие. Оно действовало практически исходя из гипотезы, что единственный возможный способ обеспечить их рвение и искренность — это морить их голодом — политика, которая оставляет прогресс на милость случая. Долгое время действие этой политики охлаждало меня. Мое приобщение к делам прогресса проходило в компании людей, которые ценили превыше всех других добродетелей добродетель, работающую бесплатно. Они осуждали патриотизм того человека, который принимал шиллинг за произнесение речи, хотя ему стоило больше составить ее, чем те, кто ее слышал, вероятно, дали бы на спасение своей страны. Девять десятых лучших общественных деятелей, которых я знал, повернули назад в этой точке. Не какое-то новое убеждение — не какая-то взятка врага, а естественный, хотя и неразумный бунт против того, чтобы считаться нищими, заставил их вернуться к апатии, безразличию или даже в ряды угнетателей. Правда, я чувствовал, что тот, кто трудится своим умом, достоин своей платы так же, как и тот, кто трудится своими руками. Как часто я читал книгу или слушал лекцию, которые проливали новый свет на пути жизни, я обнаруживал, что это не только избавляло меня от господства невежества, но и придавало мне силу интеллекта. Я чувствовал себя обязанным автору и оратору, ибо обнаружил, что знание — это не только сила, но и собственность. Я знал все это, но прошли мучительные годы, прежде чем я набрался смелости предложить то обучение, которое мог дать, как предмет коммерческой ценности. Те, кто столкнулся с таким опытом, знают, что чувство, которое он порождает, — это безразличие, и что необычная речь возникла бы из холодного чувства долга, а не из распущенности или порочности. Столь многого будет достаточно, чтобы сообщить читателю обстоятельства, при которых я произнес предполагаемое богохульство в Челтнеме.

Коллега-миссионер, мистер Чарльз Саутуэлл, совместно с мистером Чилтоном и мистером Филдом основал в Бристоле атеистическое периодическое издание под названием «Оракул разума», которое власти пытались насильственно закрыть, за что мистер Саутуэлл был приговорен к двенадцати месяцам тюремного заключения в Бристольской тюрьме. Навещая его, я прошел девяносто миль от Бирмингема до Бристоля, и так как мой путь лежал через Челтнем, я остановился на ночь в этом городе, чтобы прочитать лекцию на тему «Домашняя колонизация как средство замены законов о бедных и эмиграции». В конце лекции я проинструктировал председателя сделать объявление, которое я до сих пор делаю после своих лекций, а именно: что любой из аудитории может задать соответствующие вопросы или предложить возражения, которые сочтет полезными — после чего встал человек по имени Мейтленд, трезвенник и своего рода местный проповедник, и пожаловался, что «хотя я рассказал им об их долге перед человеком, я не рассказал им об их долге перед Богом», и поинтересовался, «будут ли у нас церкви и часовни в общине?»

Я ответил так: «Я не желаю, чтобы религия была смешана с экономическим и светским предметом, но поскольку мистер Мейтленд затронул вопросы, касающиеся религии, я отвечу ему откровенно. Наш государственный долг уже висит жерновом на шее бедняка, а наша национальная церковь и общие религиозные институты обходятся нам, по аккредитованным расчетам, примерно в двадцать миллионов ежегодно. Поскольку богослужение столь дорого, я взываю к вашим головам и вашим карманам: не слишком ли мы бедны, чтобы иметь Бога? Если бы бедняки обходились государству так же дорого, их бы перевели, как офицеров, на половинное жалованье, и пока длится наше бедствие, я думаю, было бы мудро сделать то же самое с божеством. До сих пор я возражаю, как вопрос политической экономии, против строительства часовен в общинах. Если другие хотят их, пусть радуют себя сами, но я, не будучи религиозным, не могу их предлагать. Мораль я уважаю, но я не верю, что существует такая вещь, как Бог.* Кафедра говорит: «Исследуйте Писания», и те, кто таким образом пойман, попадают в Бристольскую тюрьму, как мой друг мистер Саутуэлл. Что касается меня, я бегу от Библии, как от гадюки, и испытываю отвращение при прикосновении к христианину».

Возможно, этот ответ был непристойным, но не более того, и, поскольку он был произнесен в тоне разговорной свободы, он вызвал лишь тихое веселье на собрании. На следующий день я продолжил свой путь в Бристоль. Через день или два я получил «Челтнем кроникл», обычно называемую газетой преподобного Фрэнсиса Клоуза, поскольку она была органом его партии, в которой я прочел следующий абзац — написанный с той преувеличенной яростью, которую архидиакон Хэр впоследствии осудил как бич религиозной журналистики, но которая в то время считалась святым украшением:—

* Я не помню, чтобы использовал эту фразу, но, поскольку свидетели сообщили об этом, возможно, так оно и было; но я все еще склоняюсь к мнению, что это было выражение, к которому они прибегли, излагая свои впечатления от встречи своим работодателям, и, работая в одном офисе, они сошлись на одной истории, либо по неосторожности, либо из предосторожности.

Атеизм и богохульство. — В прошлый вторник вечером некий человек по имени Холиок из Манчестера (?) прочитал лекцию о социализме (или, как его более уместно назвали, дьяволизме) в Институте механики. После того как он в течение значительного времени нападал на Церковь Англии и религию в целом, он сказал, что открыт для любого вопроса, который может быть ему задан. Тогда встал трезвенник по имени Мейтленд и сказал, что лектор много говорил о нашем долге перед человеком, но упустил из виду наш долг перед Богом, и он был бы рад узнать, есть ли в общине какие-либо часовни? Социалист тогда ответил, что он вообще не исповедует никакой религии и считает, что они слишком бедны, чтобы иметь какую-либо. Он не верил, что существует такое существо, как Бог, и нечестиво заметил, что если бы он существовал*, он бы заставил божество служить так же, как правительство обращалось с субалтернами, переведя его на половинное жалованье. С множеством подобных богохульных и ужасных замечаний, которые мы не можем осквернять наши колонки повторением, бедный заблудший несчастный продолжал обращаться к аудитории. К их вечному стыду, будь то сказано, значительная часть компании аплодировала нечестивцу в то время, когда он высказывал эти кощунственные мнения.

У нас на службе есть три человека, которые готовы подтвердить под присягой правильность вышеуказанных утверждений. Поэтому мы надеемся, что власть имущие не позволят делу остаться на этом, но что будут немедленно предприняты некоторые шаги, чтобы предотвратить дальнейшую огласку таких дьявольских настроений. — Ред. «Челтнем кроникл».*

* Это вставка.

Некоторые осуждали откровенность моего ответа мистеру Мейтленду как нецелесообразную. Невозможно не оправдать его на этом основании, но у меня есть отвращение делать это. Целесообразность не имеет ничего общего с тем, что человек должен сказать. Целесообразность может закрыть рот, но она не имеет власти над речью, если рот однажды открылся. Человек может хранить молчание, если хочет, но если он говорит, у него нет альтернативы, кроме как говорить то, что откровенно и истинно. Но в то время были политические причины, по которым я не должен был уклоняться от заданного мне вопроса. «Одд Феллоу» мистера Хетерингтона (под редакцией У. Дж. Линтона) незадолго до этого содержал способную статью, начинавшуюся так:—

Миру не нужно сильно пугаться нынешнего поколения социалистов. Как бы гнусны ни казались их доктрины, не нужно бояться, они не будут действовать в слишком тесном соответствии с ними. Что касается нас самих, бывая среди них в разное время, мы до сих пор не смогли обнаружить никаких определенных признаков, будь то манеры, мнения или поведение, по которым можно было бы отличить их от массы исповедующих христиан. Как бы ни были еретичны их сокровенные чувства, они обычно поддерживают столь приличное проявление соответствия обычаям, какое только могли бы пожелать самые мирские и ортодоксальные.

Это была характеристика, с которой не могла жить ни одна прогрессивная партия, и поскольку лицемерие, в котором нас здесь обвиняли, было общепринятым, и не совсем без причины, стало необходимым либо отказаться от партии, либо опровергнуть обвинение. Нападки на друзей мистера Оуэна со стороны епископа Эксетерского в Палате лордов были обойдены, а не встречены, и благородная возможность, которую фанатизм редко предоставляет растущей партии, была упущена без использования. Враг торжествовал. В этом самом городе Челтнеме молодой поэт по имени Сперри, который проявил свободомыслящие наклонности, был призван к отречению. Он сделал это, а затем был встречен с презрением теми, кто запугал его. Они сначала разрушили его моральное влияние, а затем презирали его. Поэтому у меня были достаточные общественные причины не искушать подобную судьбу. Если бы я отказался отвечать, сказали бы, что я придерживаюсь мнений, слишком ужасных, чтобы их признать. Если бы я уклонился от ответа, меня сочли бы приспособленцем, а если бы я ответил откровенно, в перспективе были бы юридические последствия. Я не был очень искушен в политике, но знал одно: когда человек не может позаботиться о последствиях, он должен позаботиться о кредите своего дела. Немного предвосхищая эту историю, я могу сказать, что целесообразность курса, который я выбрал, если целесообразность должна быть защищена, проявилась в измененном тоне властей, как в Челтнеме, так и в Глостере, после моего суда. Вместо того презрения, с которым относятся к лицам, придерживающимся социалистических взглядов, появилось несколько уважительное признание их. Как бы ни считалась грубой моя защита моих взглядов, от меня не ускользнуло ничего, что можно было бы исказить как готовность избежать каких-либо страданий за счет моей приверженности принципам, которые я принял. Многие люди, которые раньше не заговорили бы со мной, приходили и выражали сожаление по поводу случившегося, и я встретил много примеров уважения со стороны лиц, которые ранее презирали тех, с кем я действовал.

Я был обязан «Одд-Феллоу» от 23 июля, редактируемому тогда Эбеном Джонсом, автором «Исследований ощущений и событий», за самое справедливое изложение моего поведения и обсуждаемого вопроса, которое дала пресса. Оно было выражено так:—

Мы не можем удержаться от того, чтобы не сказать, что при данных обстоятельствах мистер Холиок (предполагая, что его неверие в Бога искренне) не мог сказать иначе, чем он сказал, и при этом оставаться честным. Это правда, его не спрашивали: «Верите ли вы в Бога?», но ему был задан вопрос, который предполагал его веру в Бога, и если бы он не засвидетельствовал сразу свое неверие, он бы санкционировал ложное предположение: и если не лжецом, то по крайней мере был бы потворщиком лжи; между которыми нет различия, признаваемого честным человеком. Рассуждая так, мы не хотим выражать никакого сочувствия атеизму мистера Холиока, мы лишь обеспокоены тем, чтобы показать, что это было не только право мистера Холиока, но абсолютно его долг — сказать, что «он не верит в Бога». Это был его долг, если долг человека — быть честным; он не мог говорить иначе, если бы не «солгал против своего сердца» и не солгал человечеству.

Следующий номер вышеупомянутой «Челтнем кроникл» принес мне это дальнейшее уведомление:—

Холиок, богохульный социалистический лектор. — В отношении абзаца, который появился в последней «Кроникл» относительно этого монстра, магистраты прочли упомянутую статью и выразили свое мнение, что это ясный случай богохульства. Чтобы остановить дальнейшее распространение его пагубных доктрин, суперинтенданту полиции было приказано приложить все усилия, чтобы привлечь его к правосудию.

Прочитав этот абзац, я не терял времени даром и отправился в Челтнем, чтобы провести публичное собрание и оправдаться перед городом. С больными ногами и уставший — ибо путь был более тридцати миль, а день очень жарким — я достиг Челтнема 1 июня и проследовал так приватно, как только мог «монстр», к моим друзьям Адамсам. На следующую ночь я проскользнул, как сон, на собрание, чтобы полиция не помешала мне выступить перед ним. Председательствовал мистер Лич, ведущий чартист, а перед собранием выступили мистеры Паркер-мл., Джордж Адамс, У. Билсон и Дж. Б. Лир. Чартисты Челтнема в то время владели Институтом механики, и им угрожали потерей его, если они позволят мне выступать в нем еще. Но поскольку он был нужен мне для самообороны, они великодушно проигнорировали угрозу и позволили мне использовать его. Мои друзья в далеком городе Ньюкасл-апон-Тайн впоследствии изящно признали эту доброту, сделав сбор для миссис Холберри, жены шеффилдского чартиста, который погиб в тюрьме. Не успел я долго пробыть на собрании, как вошел суперинтендант Рассел с дюжиной человек, которые были расставлены по обе стороны двери, и их блестящие шляпы образовали яркий, но сомнительный фон для собрания по свободной дискуссии. Я говорил час после того, как они вошли. Столь редкую аудиторию нельзя было упустить, и я подумал, что мы могли бы обратить некоторых из них. В заключение суперинтендант Рассел, который имел вежливость подождать, пока мы закончим, намекнул, что у него есть инструкции арестовать меня. Я попросил его ордер. Он сказал, что у него его нет. Напрасно я протестовал против незаконности этого действия. Он ответил, что его инструкции были для него обязательными — и после этого было решено, что я должен дойти до участка с мистером Холлисом, известным оружейником из Челтнема, и там, за собранием, мы прибыли процессией между одиннадцатью и двенадцатью часами.

По правде говоря, это не является большим доказательством a posteriori экстравагантности человека, что он должен быть вовлечен в судебные разбирательства в Челтнеме из-за свободы слова. Из-за священнических и конвенциональных влияний этот город предоставит присяжных, которые под руководством признают любого человека виновным в богохульстве, если он вскипятит свой чайник в воскресенье. Незадолго до времени, о котором сейчас идет речь, мормонский проповедник, выступавший там, случайно сказал, что Элементы Евклида так же истинны, как Библия: и за это он был обвинен в богохульстве и был спасен от тюрьмы только тем, что большой суд присяжных (у которого, должно быть, были неверующие наклонности) отклонил обвинительный акт.

На следующее утро после моего задержания меня доставили к преподобному доктору Ньюэллу, Р. Капперу и Дж. Овербери, эсквайрам, магистратам Челтнема. Преподобный доктор Ньюэлл должен был иметь гордость, если не порядочность, чтобы держаться подальше.

«Челтнем кроникл» сообщила, что «Джордж Джейкоб Холиок, который был описан как социалистический лектор и как редактор «Оракула разума», был обвинен в высказывании атеистических и богохульных настроений в Институте механики вечером 24 мая. Заключенный был задержан прошлой ночью после чтения другой лекции в том же месте. Это дело, по-видимому, вызвало большой резонанс, и несколько человек присутствовали в офисе, желая услышать допрос. Среди них были некоторые лица, которые, не краснея от стыда, признавали себя друзьями обвиняемого».

Мистер Бабб, местный солиситор, особенно грубый и яростный человек, тогда сказал: «Я присутствую, чтобы предъявить обвинение в богохульстве, и я буду стоять на общем неписаном праве страны. Было принято множество статутов для наказания за богохульство, но эти статуты никоим образом не вмешиваются в общее неписаное право. (Мистер Каппер кивнул в знак согласия.)* Любой человек, который отрицает существование или провидение Бога, виновен в богохульстве, и закон приложил к этому правонарушению тюремное заключение, телесные наказания и штраф. Я представлю доказательства фактов и попрошу, чтобы он был предан суду или обязан найти залог для своей явки. Правонарушение значительно усугубляется тем, что он выпустил плакат, объявляющий лекцию на предмет совершенно невинный, и, собрав вместе ряд лиц, высказал те настроения, которые являются оскорблением для Бога и человека».

* Мистер Бабб стоял на общем праве, потому что его целью было сделать это делом сессий и вывести его из статутного права, которое (9 и 10 Вильгельма 3, гл. 32) потребовало бы, чтобы информация о произнесенных словах была подана мировому судье в течение четырех дней с момента их произнесения, и также подразумевало бы суд на выездной сессии.

Утверждение, что я использовал двуличие при выборе темы, было совершенно необоснованным. Обращаясь к скамье, я спросил, законно ли в этих случаях задерживать лиц без полномочий ордера?

Мистер Каппер ответил: «Любой человек на собрании был бы оправдан, задержав вас без полномочий ордера», что показало, что скамья лучше читала фанатизм, чем Блэкстона. Я сказал, что в других городах, где фанатизм существовал в большей степени, чем там, было принято подавать информацию и вручать регулярное уведомление.

Мистер Каппер сказал: «Мы отказываемся вести спор с человеком, исповедующим отвратительный принцип отрицания существования верховного Существа». Это был не очень законный способ избавиться от моих возражений, но он сработал в Челтнеме.

Два свидетеля, Джеймс Бартрам и Уильям Генри Пирс, оба из офиса «Кроникл», были привлечены, чтобы сообщить слова, которые сформировали основание обвинительного акта. Ни один из них не мог вспомнить ничего, кроме возразительных слов, сообщенных в их собственной газете, и в них они не клялись положительно, а только «в меру своего убеждения». Мистер Пирс не был представлен на суде на выездной сессии, так как он не имел местной репутации, кроме как собаковода и бойца, что не делало его достойным доверия авторитетом в вопросах, касающихся религии. Сестра Бартрама была социалисткой, и она пришла ко мне несколько лет спустя в Манчестере, чтобы извиниться за позор, навлеченный на ее семью слабостью или невежеством ее брата.

Мистер Овербери сказал, что считает дело удовлетворительно доказанным, и добавил: «Являетесь ли вы нерелигиозным, имеет очень мало значения для нас, но ваша попытка распространять позорное мнение, что Бога нет, рассчитана на то, чтобы вызвать беспорядок и путаницу, и является нарушением мира». Это было замечание плохо информированного политика, а не христианина.

Поскольку требовалось внести мои собственные обязательства в 100 фунтов стерлингов и найти двух поручителей по 50 фунтов стерлингов каждый, мистер Партридж стал одним, а мистер Генри Фрай, редактор «Образовательного циркуляра», предложил себя в качестве другого. Но преподобный доктор Ньюэлл возразил против залога мистера Фрая на том основании, что он не поклялся положительно, что стоит 50 фунтов стерлингов, когда все его долги были выплачены. Он поклялся только, что «в меру своего убеждения он таков». Я напомнил скамье, что они приняли доказательства свидетелей против меня на том же основании, а именно «в меру их убеждения». На это преподобный доктор Ньюэлл с видом оскорбленной морали воскликнул: «Полно, полно! Мы не будем заниматься крючкотворством».

Я ответил, что не предлагал крючкотворствовать, ибо если бы это было по моему вкусу, я мог бы избежать стояния там в тот момент. Мистер Бабб тогда вставил, что он потребует двадцатичетырехчасового уведомления о залоге. Другой джентльмен тогда предложил себя, которого я попросил сесть и позволить скамье идти своим путем. Это безразличие по отношению к скамье очень разозлило их.

Мистер Каппер сказал: «Даже язычники признавали существование Божества. Если вы придерживаетесь того же пагубного мнения на смертном одре, вы будете действительно смелым человеком. Но вами движет только любовь к известности». Я только ответил: «Почему вы обращаетесь ко мне так, раз вы не позволяете мне ответить?» и я отвернулся, повторяя про себя слова сэра Томаса Брауна: «Есть чернь среди джентльменов, так же как и среди простолюдинов; своего рода плебейские головы, чья фантазия движется с тем же колесом, что и эти: люди на том же уровне с механиками, хотя их состояния несколько позолотят их немощи, а их кошельки компенсируют их глупости».

Но я должен сказать, что во время этих разбирательств люди в суде, обладающие более справедливым чувством, чем магистраты, часто выражали свое неодобрение речам, обращенным ко мне.

Утверждение мистера Каппера, что мной движет только любовь к известности, были как раз теми словами, которые причинили мне вред. Уважаемые люди поблизости и интеллигентные люди на расстоянии поверили бы магистрату и не поверили бы скептику, у которого не было друзей, чтобы опровергнуть это обвинение. Вульгарное поведение этого жестокого старика долго оставалось в моей памяти как самое отчетливое из этих разбирательств. Я бы подумал об этом меньше, если бы это не исходило от старика. Пожилые люди всегда внушают мне благоговение в своих добрых аспектах. Они — звенья, которые природа увековечивает между старым временем и нашим временем — человеческие летописцы опыта, который молодые никогда не смогут узнать. Они следовали за катафалком старого мира и являются наследниками Времени, которое завещало им свои секреты и свои завоевания, которые они, в свою очередь, распределяют нам. Живя в Ислингтоне в 1848 году, я часто проходил, но не без грусти, а иногда и не без слез, мимо старика, который стоял возле «Пещеры Мерлина», чтобы просить милостыню. Он напоминал того, кого я не могу назвать. Я мог видеть на его челе свежие следы борьбы, все еще продолжающейся между достоинством и нищетой. И я часто давал ему цену печенья, предназначенного для моего обеда, в тайной надежде, которую мы все имеем в добром поступке, что кто-то другой может повторить это тем, кого мы любим; и я предавался надежде, что другие могут подойти с теми же уважительными чувствами к тому, о ком я упомянул, если когда-нибудь, с неукротимой гордостью и разбитым сердцем, он будет стоять в своих сединах на большой дороге, чтобы просить — чего я боялся на протяжении стольких лет.

Когда меня отвели обратно в полицейский участок, капитан Лефрой, который был во главе полиции, представил меня мистеру Пинчингу, хирургу того же корпуса. Капитан по-джентльменски поинтересовался, позволю ли я мистеру Пинчингу рассуждать со мной о моих мнениях? Я сказал: «Конечно». Мистер Пинчинг задал мне неуместный вопрос: «Верил ли я в Иисуса Христа?» и начал сухой, исторический аргумент, чтобы доказать, что существуют те же доказательства существования Иисуса Христа, что и Генриха Четвертого. Я сказал: «Аргумент излишен со мной. Я не хочу спорить, существовал он или нет. Мой вопрос не в том, жил ли он, а в том, что он сказал». Следующая речь мистера Пинчинга была произнесена с видом резкого авторитета, и он начал обращаться ко мне довольно грубо.

Он спросил меня, не Роберт Оуэн ли сделал меня атеистом? Я ответил, что мистер Оуэн сам не был атеистом. Что касается меня, я стал им только после заключения мистера Саутуэлла, которое побудило меня исследовать основания религиозного мнения более внимательно, чем я делал раньше, и это закончилось моим полным неверием.

Мистер Пинчинг теперь стал нетерпеливым и оскорбительным, не давая мне возможности ответить, и я сказал: «Стоп! стоп! сэр, вы не должны обращаться со мной как с заключенным, если намерены, чтобы я вас слушал. Если вы не будете разговаривать со мной на равных условиях, я не буду вам отвечать». Лефрой рассмеялся и сказал: «Полно! полно! Пинчинг, я думаю, вы не совсем справедливы». После этого мистер Пинчинг стал более оскорбительным, и я отвернулся — когда он закончил разговор, сказав: «Мне только жаль, что прошли те дни, когда мы могли отправить вас и Оуэна из Ланарка на костер, а не в Глостерскую тюрьму».

Не имея возможности подождать двадцать четыре часа, чтобы увидеть, смогу ли я получить залог, я был вскоре после этого отправлен в Глостер, в девяти милях оттуда, в тот же день, где трудность ведения переговоров о моем освобождении была настолько увеличена, что мне потребовалось две недели, чтобы сделать это.

После моего разговора с мистером Пинчингом меня заперли в очень грязном месте с вшивым человеком. На меня надели наручники с маленькими старыми железками, которые сжимали мои запястья, и я попросил надеть другую пару наручников, что было сделано: затем меня заставили пройти через город Челтнем и пригороды, а затем через город Глостер с наручниками на руках. Поскольку я прошел тридцать миль, чтобы быть задержанным, у них не было причин подозревать меня в побеге; также не было принято надевать наручники на заключенных, перевозимых в Глостер пешком. В моем случае это было сделано, чтобы причинить боль и унизить меня.

Мемориал публичного собрания, отправленный из города Челтнема в Палату общин по этому вопросу, гласил: «Что, несмотря на то, что мистер Холиок не оказывал сопротивления ни одному офицеру или процедуре и был в то же время в очень хрупком здоровье и сильно истощен, тем не менее, было сочтено необходимым запереть обе его руки в железо и заставить его идти в Глостер — расстояние около девяти миль — в самый знойный день, но по пути туда его друзья вмешались и получили разрешение для него ехать, при условии только, что они оплатят его расходы, а также расходы двух полицейских, чтобы сопровождать его». И можно добавить, что хотя я сидел час на станции, ожидая поезда, мои руки не были отперты.

Тот же мемориал также утверждал: «Что поведение магистратов во время разбирательств указывало на предрасположенность наказать мистера Холиока, независимо от любых доказательств, которые он мог представить в защиту своего собственного поведения».

Член парламента от Бата, которому был доверен этот мемориал, уделил ему самое щедрое внимание и немедленно вернул следующий ответ:—

Лондон, 23 июня 1842 г.

Сэр, — Петиция, которую вы прислали мне, носит характер, требующий серьезного расследования, и я подумал, что лучше всего выполню свой долг перед петиционерами и мистером Холиоком, немедленно обратившись к сэру Джеймсу Грэму. Он очень оперативно взялся за расследование, и я не сомневаюсь, что будет свершено существенное правосудие. Если, однако, петиционеры в дальнейшем сочтут, что правосудие не было свершено, я могу представить их петицию после того, как расследование, предпринятое министром внутренних дел, будет закрыто. Я взял на себя эту свободу с петицией под свою ответственность, надеясь, что петиционеры здесь доверятся моему усмотрению, и они на момент доверятся моему суждению. Я напишу вам, как только получу известие от министра внутренних дел, у которого сейчас находится петиция с целью немедленного начала тщательного расследования.

Я, сэр, ваш покорный слуга,

Мистеру Г. Фраю. Дж. А. Робак.

Предание суду, которое полиция имела при себе, было следующего содержания:—

[Глостершир, а именно.] — Всем и каждому из констеблей и других офицеров мира для указанного графства, и хранителю тюрьмы в Глостере в указанном графстве —

Поскольку Джордж Джейкоб Холиок сейчас доставлен перед нами, тремя мировыми судьями Ее Величества в указанном графстве, и обвинен, на основании клятв Джеймса Бертрама и Уильяма Генри Пирса, в том, что он, двадцать четвертого дня мая прошлого года, в приходе Челтнем в указанном графстве, злобно и кощунственно произнес, использовал и провозгласил, в присутствии публичного собрания мужчин, женщин и детей, тогда и там собравшихся, определенные нечестивые и богохульные слова против Бога, и об и касательно христианской религии, а именно: «Что он вообще не исповедует никакой религии» и «что он не верит, что существует такая вещь, как Бог», и «что если бы он мог поступить по-своему, он бы перевел Божество на половинное жалованье, как правительство этой страны сделало с субалтернами», против мира нашей леди Королевы, ее короны и достоинства. И поскольку мы, указанные судьи, потребовали от указанного Джорджа Джейкоба Холиока обязаться в сумме ста фунтов стерлингов и найти двух достаточных поручителей в сумме пятидесяти фунтов стерлингов каждый, обусловленных явкой указанного Джорджа Джейкоба Холиока на следующие квартальные сессии мира, которые должны состояться в Глостере, в и для указанного графства, и тогда и там ответить на любой обвинительный акт, который может быть предъявлен против него за его указанное правонарушение, что он пренебрег сделать.

Поэтому настоящим именем Ее Величества приказываем вам, и каждому из вас, указанным констеблям, немедленно безопасно доставить и передать под стражу хранителя указанной тюрьмы тело указанного Джорджа Джейкоба Холиока.

А вы, указанный хранитель, настоящим требуетесь принять указанного Джорджа Джейкоба Холиока под вашу указанную стражу и безопасно хранить его до указанных следующих общих квартальных сессий мира, которые должны состояться в Глостере, в и для указанного графства, или пока он не обязался и не найдет таких поручителей, как указано выше, или пока он не будет освобожден оттуда надлежащим ходом закона. И за ваше выполнение этого, это будет для вас и каждого из вас достаточным ордером.

Совершено за нашими подписями и печатями в третий день июня, в год Господень тысяча восемьсот сорок второй.

Роберт Каппер, Дж. Б. Ньюэлл, Джозеф Овербери.

Уведомление о внесении залога должно быть подано за двадцать четыре часа.

Настоящим удостоверяю, что вышеизложенное является верной «копией» ордера, на основании которого нижепоименованный Джордж Джейкоб Холиок был взят под стражу 3 июня 1842 года. Свидетельствую своей подписью,

Томас Мур, клерк окружной тюрьмы Глостера.

Некоторые мировые судьи характеризовали речь, за которую я был заключен под стражу, как «тяжкое преступление», «нарушение общественного порядка» и т. д., и мне сказали, что мой арест был оформлен по обвинению в «тяжком преступлении». Общественность выступила с серьезными комментариями по этому поводу. Веские критические замечания на эту тему были высказаны «Фило Публиколой» в газете «Уикли диспетч». Однако мировые судьи стали мудрее по мере того, как остывали, и в копии ордера на арест, предоставленной мне впоследствии, обвинение в тяжком преступлении уже не фигурировало.

Здесь стоит упомянуть об одном весьма любопытном обстоятельстве. Поскольку мировые судьи подверглись порицанию в Палате общин за «нарушения» в моем деле (как будет объяснено в моей защите далее), была предпринята попытка возложить вину на г-на Рассела, суперинтенданта полиции. Это побудило меня направить следующее письмо редактору газеты «Челтнем фри пресс»:—

Сэр, — заметив, что в Парламенте достопочтенным Крейвеном Беркли была предпринята попытка возложить вину за мое «суровое обращение» на констеблей вашего города и вовлечь в это суперинтенданта Рассела, я спешу заявить, что после моего ареста я никогда не видел г-на Рассела и ни разу не говорил и не подозревал, что суровость, проявленная по отношению ко мне, пока я формально находился под его стражей, исходила от него. Его любезность по отношению ко мне в ночь моего задержания, о которой я сохранил живое воспоминание, исключает такой вывод.

Буду рад, если вы опубликуете это в следующем номере. Я никогда не смогу согласиться на покупку общественного сочувствия ценой молчания, которое может несправедливо принести в жертву чьи-либо интересы. Я был прав, высказывая свои жалобы, но предпочел бы, чтобы они навсегда остались без удовлетворения, нежели из-за них пострадал бы невиновный человек.

Бирмингем, 30 июля 1842 г. Дж. Джейкоб Холиок.

Вскоре после этого г-н Рассел покинул службу и, по-видимому, был принесен мировыми судьями в жертву за те нарушения, которые они совершили сами.

По прибытии мои карманы были обысканы, и у меня отобрали даже записную книжку и письма. Я воспринял это не только как оскорбление, но и как вероломство. Перед отъездом из Челтнема, общаясь с друзьями, я спрашивал, отберут ли у меня бумаги в Глостере, и офицеры ответили «нет» (хотя они должны были знать, что это не так). Доверившись их ответу, я взял с собой бумаги, которые в противном случае не взял бы. Возможно, я был в лихорадочном состоянии после ходьбы, но камера, в которую меня поместили, дала мне новое ощущение. Бывали времена, когда я мечтал о шестом чувстве, но это было не то чувство, которого я жаждал, ибо это было чувство удушья. Постель была настолько грязной, что я не мог лечь и всю ночь просидел на краю. Когда на следующее утро меня привели в общую комнату, заключенные окружили меня, восклицая: «За что ты попал сюда?». Поскольку я не ответил, другой заметил: «Мы всегда рассказываем друг другу». «О! Богохульство», — ответил я. «Что это такое?» — спросил один. «Ты что, нерелигиозный?» — сказал другой.

Но поскольку эти деревенские жители, к счастью, не были знакомы с догматическим благочестием, они не сказали ничего грубого; и, увидев, что моя буханка хлеба не тронута, а я не могу есть, «На, — сказали четверо или пятеро разом, — хочешь этого чаю, сэр?» — это был мятный чай, награда за какую-то дополнительную работу, и самое лучшее, что они могли предложить.

Когда тюремный капеллан, преподобный Роберт Купер, пришел навестить меня, я сказал ему, что прежде чем я приму от него что-либо для своей души, я хочу получить от него что-то для своей защиты; и я потребовал свою записную книжку и бумаги. Г-н Сэмюэл Джонс, инспектирующий мировой судья, принес мне несколько карандашных заметок, которые я сделал во время допроса в Челтнеме, и некоторые личные бумаги, но он удержал многие другие, касающиеся вопросов убеждений, сказав, что «не считает их необходимыми для моей защиты». У священника есть право вето на все допущенные книги, и из списка, который я ему дал и которые хотел прочитать для подготовки к суду, он разрешил мне только тринадцать. Он сказал, что остальные «носят нехристианский характер», и он не может позволить мне их иметь. Я сказал ему, что не собираюсь строить защиту на ортодоксальных началах. Он не захотел пойти на уступки, поэтому я отказался от какого-либо духовного утешения, и мы жили в весьма натянутых отношениях.

Однажды г-н Брэнсби Купер и г-н Сэмюэл Джонс (только что упомянутый), оба старые мировые судьи, пришли навестить меня. Г-н Джонс, как мне сказали, одно время был проповедником у методистов. Он сказал мне, что будет добр ко мне, но вся его доброта была религиозной добротой — худшая доброта, которую я когда-либо испытывал. Я был тогда единственным обитателем тюремного блока для свидетелей Короны, места, которое я выбрал сам, так как предпочитал быть один. У меня был большой двор и все камеры в моем распоряжении. В этом уединенном месте меня и посещали эти судьи. Долго изводя меня Лесли, г-н Брэнсби Купер заключил: «Ну что! Холиок, вы деист — не так ли?». Я покачал головой. «Вы не можете быть атеистом, — продолжал он, — вы не выглядите как один из них». Он сказал это, полагаю, не увидев у меня на голове рогов, а на локтях глаз, как он ожидал. Я ответил, что очень неприятно осознавать, насколько я в их власти, и поэтому у меня есть основания желать им угодить. Хотя мне жаль говорить то, что может их возмутить или показаться упрямством, но из уважения к собственной совести я должен сказать, что я атеист. После этого они оба пришли в негодование и кричали «дурак! дурак!» так, что крыша дрожала. Капитан Мейсон (начальник тюрьмы), который сопровождал их, отвернулся на несколько шагов с видом человека, не желающего быть свидетелем такой грубости.

* См. отчет о Глостерских сессиях Троицы в местных газетах того периода.

Перед уходом они сказали, что, конечно, я должен нанять адвоката для своей защиты. Я ответил: «Нет, я буду защищать себя сам, насколько смогу. Барристеры не умеют излагать дело совести». Они настаивали, они даже уговаривали меня отказаться от идеи защищать себя; но, обнаружив, что меня не запугать, они пригрозили, что это усугубит мое положение — напоминали мне о Хоне и других, и говорили, что судья пресечет меня и не станет слушать. Эта угроза, как будет видно далее, причинила мне большой вред. Они доложили о моем решении на сессиях Троицы так, будто это было нечто, что следовало предотвратить.

Г-н Брэнсби Купер был братом сэра Эстли Купера. Он был бывшим членом парламента от Глостера, и когда он подозревал, что я недостаточно уважаю его достоинство, он вставлял какое-нибудь замечание о «своем друге» сэре Джеймсе Грэме, который тогда был министром внутренних дел. Брэнсби Купер был в то время старшим мировым судьей — человеком почтенного и внушительного вида, щедрым до крайности в вопросах гуманности, суровым до крайности в вопросах религии. По пути через город старухи подстерегали его, чтобы просить милостыню. Сначала он замахивался на них палкой, затем угрожал отправить их в тюрьму как бродяг — они убегали от него в притворном ужасе, но, зная щедрые чувства этого человека, возвращались снова, и прежде чем он добирался до дома, он раздавал им все содержимое своих карманов. В одну минуту он рычал на меня, как спущенный с цепи тигр, в следующую — произносил слова искреннего сочувствия, каких не слышал ни от кого другого, и в конце моего заключения я расстался с ним с некоторым сожалением. У него был голос Стентора, и хотя поначалу его дикий рев потрясал меня, в конце концов я проникся к нему художественной симпатией, и его голос был настолько величественным, что я пришел к выводу, что он имел естественное право быть грубым. Старик, на свой манер, очень усердно трудился над моим обращением. Его сын Роберт был тюремным капелланом, и если бы я счастливо был обращен, старик приписал бы эту заслугу своему сыну. Мое обращение было, таким образом, своего рода семейной спекуляцией.

Те, кто отправил меня в тюрьму за неимением залога, позаботились о том, чтобы сделать залог невозможным для меня, запугав тех, кто мог бы стать моими поручителями, и после двух недель тревоги я был вынужден принять щедрое предложение двух друзей из Вустера — Джеймса Барнса и Джона Даймонда Стивенсона — приехать из этого города и оформить обязательство о явке в суд за меня, и я был обязан им своим освобождением после шестнадцати дней заключения.

Суд был назначен так скоро после моего освобождения, что мне пришлось вернуться в Глостер через две недели. Одной из больших мечтаний моей юности было увидеть Лондон. Когда я внезапно оказался заперт в тюрьме в ожидании неопределенного срока заключения, который в моем тогдашнем состоянии здоровья мог оказаться фатальным, моим единственным сожалением было то, что я никогда не видел этого города своей мечты. Снова оказавшись на свободе, я совершил короткий визит к своей семье в Бирмингем, а на следующей неделе уже был в Лондоне.

Измученный и печальный, с трепещущим сердцем и нерешительным шагом, кажется, будто это было вчера, когда я шел через Уоберн-Плейс в город, в котором сейчас пишу. Его улицы, его гордость, его великолепие пленили меня, а сама его нищета очаровывала, потому что была ближе к моей судьбе. Сэвидж и Джонсон ходили по этим площадям без крова, почему же не я? Чаттертон погиб на чердаке, и в чердаках было что-то священное. Одинокий в этом двухмиллионном множестве, я был едва ли кому-то известен, но когда я вспоминал, что я в Лондоне, я чувствовал очарованную радость, и во всех превратностях судьбы и нелегкой борьбе с роком я ходил по его волшебным улицам с неугасающей радостью, и для меня он до сих пор остается сказочной страной, чья атмосфера очарования, кажется, никогда меня не покинет.

Как сладко, как благодарно для меня (как слова, которые никогда не читал раньше) прозвучало упоминание в «Уикли диспетч» о моей первой лекции в Лондоне. Всю ночь накануне я просидел с Райаллом, отвечая на корреспонденцию и обдумывая свою защиту. Когда я добрался до Ротонды, было бы уместнее, если бы я нашел там кровать, а не трибуну, ибо, когда я поднялся, чтобы говорить, я был слаб и робок. Преуспеть хоть в чем-то в Лондоне было больше, чем я смел ожидать, и характер отчета в «Уикли диспетч» внушил мне надежду хотя бы на то, что меня будут терпеть.

Я поспешил обратно в Глостер. То ли распоряжение министра внутренних дел, то ли законопроект вступил в силу — я так и не был точно проинформирован, что именно, — перенеся мой суд с сессий на выездную сессию суда, что дало мне беспристрастного судью для решения моего дела. На суде при сессиях стороны, которые добились моего заключения, и мировые судьи, которые показали себя моими личными противниками, сидели бы на скамье судей, чтобы судить меня. Хотя они не смогли продолжить мой суд после того, как заключили меня под стражу, они возложили на меня расходы по вызову моих поручителей из Вустера и взыскали с меня 1 фунт 9 шиллингов за продление моих поручительств.

Мой арест вызвал спрос на атеистические публикации в Челтнеме, который г-н Джордж Адамс, отчасти как сторонник свободной публикации мнений, а отчасти из личной дружбы ко мне, взялся удовлетворить. В этом к нему присоединилась его жена, Гарриет Адамс, очень интересная и мужественная женщина. В понедельник вечером, 13 июня, на публичном собрании, созванном для обсуждения оснований моего ареста, г-н Джордж Адамс был арестован за продажу № 25 «Оракула» и немедленно доставлен в полицейский участок. Как только весть об аресте дошла до ушей миссис Адамс, она отправилась в участок, чтобы увидеть мужа, где ей также вручили ордер за продажу № 4. Миссис Адамс говорит (рассказ нельзя передать лучше, чем ее собственными словами): «Я пошла навестить мужа в участок, где меня задержали; полицейского отправили со мной домой, чтобы забрать моего младенца, а четверых мне пришлось оставить дома в постели. Человек, который сопровождал меня в участок, был грубым парнем; он был совершенно оскорбителен со мной, говоря, что меня запрут отдельно от мужа; говоря, что давно пора положить конец таким вещам. Когда мы прибыли в участок, он запер бы меня в камере с пьяными женщинами, если бы я не села во дворе и не настояла на встрече с суперинтендантом, который затем позволил мне посидеть на кухне, куда всю ночь входили и выходили полицейские. Мой муж был очень обеспокоен из-за меня». Четверо детей были оставлены запертыми в доме одни.

Речь г-на Бабба, когда Адамса привели в суд, является настолько любопытным пережитком провинциального варварства, что я сохраняю ее, иначе те, кому расскажут об этом в будущем, сочтут эту историю какой-то злонамеренной выдумкой. Г-н Бабб начал обвинение с оправдания себя и своих клиентов: «Говорили, что мы преследуем здесь лишь за выражение мнений. Это утверждение я отрицаю. Выражение мнений не противоречит закону, если люди держат их при себе. Если они выходят за рамки и стремятся распространять их, подрывая институты страны, отрицая существование Бога, лишая других «надежд, возложенных на них», не предлагая при этом ни малейшего предлога, долг каждого — предотвратить это. Таково мнение тех джентльменов, которые начали это разбирательство, и никакой шум о преследовании не помешает им делать то, что они считают своим долгом. И если здесь есть кто-либо, склонный заняться этим прискорбным ремеслом, я уверяю их, что до тех пор, пока закон наказывает, а мировые судьи поддерживают закон, до тех пор они будут привлекать правонарушителей к ответственности. Пока люди говорят, что Бога нет, или что религия государства — это фарс и заблуждение, этих джентльменов не остановит никакой шум». Если бы эта угроза была выполнена, мировые судьи на каждой скамье имели бы постоянную работу — особенно если бы они взялись, как, казалось, обещал г-н Бабб, выяснять, есть ли у нас «малейший предлог» для оправдания того курса, который мы выбрали.