«Интимные письма Эстер Пиоцци и Пенелопы Пеннингтон, 1788–1821»

ИНТИМНЫЕ ПИСЬМА ЭСТЕР ПИОЦЦИ И ПЕНЕЛОПЫ ПЕННИНГТОН 1788-1821

ТОГО ЖЕ АВТОРА: ИСТОРИЯ ЛЮБВИ ХУДОЖНИКА

Г-жа Эстер Линч Пиоцци.

Гравюра Г. Мейера,

с оригинального рисунка Дж. Джексона.

ИНТИМНЫЕ ПИСЬМА ЭСТЕР ПИОЦЦИ И ПЕНЕЛОПЫ ПЕННИНГТОН 1788-1821

ПОД РЕДАКЦИЕЙ ОСВАЛЬДА Г. КНАППА

С ТРИДЦАТЬЮ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

ЛОНДОН: ДЖОН ЛЕЙН, THE BODLEY HEAD. НЬЮ-ЙОРК: JOHN LANE COMPANY. ТОРОНТО: BELL & COCKBURN. MCMXIV

Отпечатано в Ballantyne, Hanson & Co. в издательстве Ballantyne Press, Эдинбург

ПОСВЯЩАЕТСЯ

МОЕЙ ЖЕНЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Письма, вошедшие в этот том, напечатаны без изменений, за исключением того, что некоторые избыточные заглавные буквы г-жи Пиоцци были опущены, а ее несколько беспорядочная пунктуация в определенной степени систематизирована. Ее орфография, за исключением исправления очевидных опечаток, которые встречаются крайне редко, не подвергалась изменениям. Опущенные фрагменты, отмеченные везде, где они встречаются, в основном состоят из формальных «комплиментов» в начале или конце писем, к которым она была весьма склонна, неприятных медицинских подробностей или случайных упоминаний незначительных лиц и тривиальных событий, не представляющих интереса сами по себе и не имеющих прямого отношения к истории ее жизни.

Что касается очерка ее карьеры до второго замужества, я должен выразить признательность предыдущим авторам, в частности Хейворду и Мангину, а также более поздним работам г-на Сили и гг. Бродли и Секомба; не забывая о незаменимом «Национальном биографическом словаре» для идентификации многих лиц, упомянутых вскользь. Я также должен выразить благодарность мисс Трейл из Кройдона за интересную информацию о ее семье; и прежде всего г-ну А. М. Бродли не только за его великодушное разрешение использовать неопубликованную «Записную книжку» г-жи Пиоцци, находящуюся ныне в его владении, но и за то, что он позволил мне свободно пользоваться его непревзойденной коллекцией гравюр и т. д., относящихся к этому периоду, из которой была взята большая часть иллюстраций.

Инвуд, Паркстоун,

Июль 1913 г.

CONTENTS

CHAPTER I

PAGE

Introductory—Mrs. Piozzi and the blue-stockings—Penelope Weston—The Salusbury family—Early years and education—Marriage to Thrale, 1763—Widowhood—Marriage to Piozzi, 1784—Foreign travel—Return to England, 1788 1

CHAPTER II

The Piozzis in Hanover Square—Scotch tour, 1789—Visit to Wales—Return to Streatham Park, 1790—Harriet Lee's romance—Nuneham and Mrs. Siddons, 1791—French Revolution—Cecilia's admirers—Apprehensions for Cecilia—The September massacres—Miss Weston's engagement 18

CHAPTER III

Miss Weston marries Wm. Pennington, 1792—Execution of Louis XVI—Reconciliation of Mrs. Piozzi and her daughters, 1793—Irish Rebellion—British Synonymy—Fleming's prophecies—Cecilia's flirtations—Residence at Denbigh, 1794—Building of Brynbella 73

CHAPTER IV

Cecilia's engagement and marriage to Mostyn, 1795—Her dangerous illness—Friction with the Mostyns—Disturbances in Italy and Ireland—Death of Maria Siddons—Visit to Bath, 1798 121

CHAPTER V

Adoption of John Salusbury Piozzi—The Canterbury Tales—Bath Riots, 1800—Chancery suit with Miss Thrale—Bach-y-graig restored—Retrospection published, 1801—The Blagdon controversy—Political epigram 169

CHAPTER VI

Attacks by reviewers—The Peace, 1801—Visit to London—South Wales—Mrs. Pennington's troubles—Bath again—Breach with Mrs. Pennington, 1804 218

CHAPTER VII

Renewal of friendship, 1819—Weston-super-Mare—W. A. Conway—Birthday fête, 1820—Conway's love affair—Penzance—The Queen's trial—More law—Land's End—Return to Clifton and death, 1821—Mrs. Pennington's obituary notice—Her relations with the daughters and the executors—Epitaph 270

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Mrs. Piozzi (Photogravure) Frontispiece

By Meyer, after Jackson, 1811, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

TO FACE PAGE

Catherine of Berain 7

By W. Bond, after J. Allen, 1798.

Sir Richard Clough 8

By Basire, after M. Griffith.

Dr. Johnson's Biographers (Mrs. Piozzi, Carey?, and Boswell) 16

From a caricature, 1786, in the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Streatham Park 28

By J. Landseer, after S. Prout, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Anna Seward 34

By W. Ridley, after Romney, 1797, from a print in the British Museum.

Helen Maria Williams 44

From an engraving by J. Singleton, in the British Museum.

Mrs. Thrale at the Age of Forty 58

From the original picture by Sir Joshua Reynolds, about 1781.

Mrs. Siddons 70

By R. J. Lane, after Sir Thos. Lawrence.

Maria Siddons 80

By G. Clent, after Sir Thos. Lawrence.

Sarah Martha Siddons 89

By R. J. Lane, after Sir Thos. Lawrence.

Mrs. Piozzi 95

From an engraving by Dance, 1793, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Arthur Murphy 107

From a print in the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Cecilia Mostyn 126

From the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Eliza (Farren) Countess of Derby, 1797 141

From a print in the British Museum.

Cecilia Siddons 144

By R. J. Lane, after Sir Thos. Lawrence.

Joseph George Holman 150

By W. Angus, after Dodd, 1784, from a print in the British Museum.

Sophia Lee 160

By Ridley, after Sir Thomas Lawrence, 1809, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Mrs. Piozzi (about 1800) 180

By M. Bovi, after P. Violet, 1800, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Bach-y-graig House in 1776 199

By Godfrey, after J. Hooper, 1776.

Hannah More 228

By Scriven, after Slater, 1813, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Mrs. Piozzi (about 1808) 250

By J. Bate, after a medallion by Henning, 1808, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

William Augustus Conway as Henry V 280

By Rivers, after De Wilde, 1814, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

The Lower (Kingston) Rooms, Bath 296

By W. J. White, after H. O. Neill, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Programme of Mrs. Piozzi's Concert, 1820, with MS. Notes. 299

By Mrs. Pennington and Maria Brown

Miss Fellowes as Herb Strewer at the Coronation of Geo. IV, 1821 314

By M. Gauci, after Mrs. Baker, from the Collection of A. M. Broadley, Esq.

"Frying Sprats" and "Toasting Muffins" 342

From a caricature by Gillray, 1791, in the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Ticket for Mrs. Piozzi's Fête 355

The Burning of the Kingston Rooms 355

From a ball ticket, 1821, in the Collection of A. M. Broadley, Esq.

Thomas Sedgwick Whalley, D.D. 376

By J. Brown, after Sir Joshua Reynolds, from a print in the Collection of A. M. Broadley, Esq.

ИНТИМНЫЕ ПИСЬМА ЭСТЕР ПИОЦЦИ И ПЕНЕЛОПЫ ПЕННИНГТОН

ГЛАВА I

Введение — Г-жа Пиоцци и «Синие чулки» — Пенелопа Уэстон — Семья Солсбери — Ранние годы и образование — Замужество за Трейлом, 1763 г. — Вдовство — Замужество за Пиоцци, 1784 г. — Заграничные путешествия — Возвращение в Англию, 1788 г.

За последние сто лет горизонт женской деятельности и интересов расширился настолько широко и в столь многих направлениях — религиозном, образовательном, политическом, экономическом и социальном, — что «Синие чулки» XVIII века кажутся нам уже почти такими же далекими, как «Смешные жеманницы» Мольера. Исследователь того периода отмечает их как продукт социального и интеллектуального движения, характерного для своего времени; а широкому читателю известны имена лишь немногих из них, да и то главным образом как спутников, вращающихся вокруг более крупных светил той эпохи: но их труды по большей части не читаются и забыты. Это, пожалуй, не вызывает удивления, учитывая, что они не были глубокими или оригинальными мыслителями, и даже их художественные произведения слишком чопорны и многословны для нашего нетерпеливого века. Действительно, их современники, вероятно, были менее впечатлены ученостью даже лидеров этого движения, чем их блестящим даром беседы, в котором, возможно, их никто никогда не превосходил; хотя это вопрос, по которому, в силу обстоятельств, у нас по большей части нет достаточных материалов для формирования суждения.

Если и есть исключение, то оно обнаруживается в случае с автором следующих писем. В литературном обществе, в котором она вращалась, она была признанной королевой, которая на своем поле едва ли уступала первенство самой г-же Монтегю. Действительно, Раксолл был того мнения, что она обладала «по меньшей мере такими же познаниями, столь же развитым умом и даже большей блестящестью интеллекта»; в то время как мадам д'Арбле считала, что ее беседа была «более мягкой и радостной», чем у г-жи Монтегю или г-жи Веси. «Слушать вас, — писал Босуэлл (до их великой ссоры), — значит слушать Мудрость, видеть вас — значит видеть Добродетель». Можно сказать, что это была лишь предвзятость дружбы или пример взаимного восхищения, довольно характерного для этой котерии. Но Анна Сьюард, которая прямо осуждала ее литературный стиль, заявляла, что ее беседа была «ярким вином интеллекта, в котором нет осадка»; и сам великий Лексикограф, не склонный к чрезмерным похвалам, однажды удостоил ее признанием, что у нее «столько же остроумия и больше таланта», чем у любой другой женщины, которую он знал. И что еще более примечательно, ее дар нравиться сохранялся, почти не ослабевая, до конца ее долгой жизни. Сэр Уильям Пепис, знавший ее много лет, писал после ее смерти, что «никогда не встречал человека, который обладал бы талантом беседы в такой степени».

И прелесть ее беседы можно уловить из ее писем легче, чем в случае с большинством ее современников. К ним, по-видимому, столь же точно применима критика Фанни Берни, как и к записям о ее итальянском путешествии, о которых она была написана изначально: «Как похоже на нее, как характерна каждая строка! Дикая, занимательная, легкомысленная, непоследовательная и умная!» Спонтанность и свежесть ее стиля тем более примечательны, если вспомнить вкусы круга, в котором она вращалась, и сравнить ее письма с вымученными и формальными произведениями ее подруги Анны Сьюард, столь почитаемого «Личфилдского лебедя», и особенно если вспомнить ее близкие отношения с Джонсоном на протяжении почти двадцати лет. Дело в том, что он застал ее ум уже сформировавшимся, и хотя он был на время «поглощен и потерян», как она говорит, в его обширном интеллекте, он не был ассимилирован, а проявился позже, действительно окрепшим и прояснившимся, но с почти не изменившимися первоначальными характеристиками.

Многие из ее писем уже увидели свет. Те, что были написаны д-ру Джонсону, она сама опубликовала после его смерти. Ее друг, преподобный Эдвард Мангин, включил около тридцати писем, написанных по большей части ему самому, в свою «Piozziana»; в то время как Хейворд в так называемой «Автобиографии» приводит около ста сорока писем, из которых несколько были написаны братьям Лайсонс, а почти все остальные — сэру Джеймсу Феллоусу. Но они отличаются в некоторых важных отношениях от тех, что представлены в настоящем томе. Почти все они были написаны мужчинам, и хотя они, возможно, несколько более блестящи и выказывают больше учености, они едва ли столь же откровенны и непринужденны и не раскрывают личность автора так ясно, как те, что она писала близкой подруге своего пола; в случае с которой у нее не было искушения позировать, даже бессознательно, или какой-либо скрытой мысли о необходимости поддерживать репутацию остроумной дамы.

Их адресат прекрасно осознавала их важность и в письме из коллекции г-на Бродли, датированном 1821 годом, цитирует ее слова о том, что у нее была «более обширная и, возможно, лучшая коллекция писем дорогой г-жи Пиоцци, чем у любого другого корреспондента». И она подкрепляет свое мнение мнением д-ра Уолли, который, вероятно, видел большинство из них, о том, что «если бы планировалась какая-либо публикация, они стали бы богатейшим и ценнейшим дополнением и в целом составили бы собрание писем, более востребованное и более приятное для широкой публики, чем любые из когда-либо опубликованных».

Упомянутые письма, числом около двухсот, начинаются в 1788 году, вскоре после второго замужества г-жи Пиоцци, и продолжаются (хотя и с перерывом в пятнадцать лет) почти до самой ее смерти в 1821 году. Подруга, которой они были написаны, впервые появляется на сцене как Пенелопа София Уэстон, подруга г-жи Сиддонс, Хелен Уильямс и Анны Сьюард, чьи опубликованные письма содержат множество адресованных «грациозной и элегантной мисс Уэстон», которая тогда была душой «кружка изобретательных и очаровательных женщин в Ладлоу в Шропшире», где Анна нанесла ей визит в 1787 году. Она жила тогда со своей овдовевшей матерью, у которой было мало общего с литературными наклонностями дочери. В 1782 году она пишет: «Моя мать — очень добрая женщина, но наши умы, к сожалению, отлиты в такие разные формы — наши занятия и идеи по любому поводу также таковы, — что нет почти никакого смысла в том, что мы говорим на одном языке. Действительно, я вижу ее очень редко; ибо она либо занята домашними делами, молится, занимается садом или сплетничает большую часть дня; в то время как я сижу, хандря у огня с книгой или пером в руке, не двигаясь (если погода неблагоприятная) неделями напролет... Вспомни меня перед твоей очаровательной г-жой Сиддонс». Этот отрывок появляется в опубликованной переписке ее «дорогого кузена Тома», преподобного Т. С. Уолли, доктора богословия, который, строго говоря, вовсе не был ее родственником, но был женат на ее двоюродной сестре, мисс Джонс из Лонгфорда. Поскольку у него был дом в Бате, он, возможно, и был тем, кто познакомил ее с г-жой Пиоцци.

В задачи этой работы не входит подробное описание жизни г-жи Пиоцци: это было сделано, хотя и несколько фрагментарно, А. Хейвордом [1] и, совсем недавно, г-ном Г. Б. Сили [2]. Но для лучшего понимания писем необходимо дать краткий очерк ее карьеры до даты, с которой они начинаются; и этому вполне может предшествовать рассказ о ее семье — предмете, которым она живо интересовалась и к которому часто возвращается в своей переписке.

[1] Autobiography, Letters, and Literary Remains of Mrs. Piozzi, 2 vols., 1861.

[2] «Г-жа Пиоцци: очерк ее жизни и отрывки из ее дневников, писем и т. д.», 1891 г.

Г-жа Пиоцци была последней представительницей старинного рыцарского валлийского рода, валлийского по долгому проживанию, если не по крови, который в ранних записях назывался Salbri или Salsbri, на английский манер — Salesbury или Salisbury, а в более поздние времена — Salusbury. Он породил немало воинов, ученых и священнослужителей; последние — главным образом в младшей ветви, обосновавшейся в Руге в Мерионете в XVI веке. Среди них были Уильям Сейлсбери, «лучший ученый среди валлийцев», составивший валлийский словарь и сделавший первый перевод Нового Завета на этот язык; Генри Сейлсбери, известный врач и грамматик, и Джон Сейлсбери, иезуит, настоятель английской провинции. В том же веке старшая, или Ллевеннийская, линия гордилась Джоном Сейлсбери, монахом-бенедиктинцем, который нарушил обеты и женился, но был возведен королевой Елизаветой в сан епископа Содора и Мэна; Фулком Сейлсбери, первым деканом собора Св. Асафа, и Томасом Сейлсбери, казненным за участие в заговоре Бабингтона.

На протяжении веков с ранними поколениями связывалось немало романтических легенд, особенно в связи с их гербами, в которые г-жа Пиоцци была страстно верующей. Еще в XVI веке Сейлсбери претендовали на то, что их эпонимным предком был некий Адам, считавшийся младшим сыном Александра, герцога Баварского, отсюда известный как Адам де Зальцбург, который пробрался в Англию и был назначен Генрихом II капитаном замка Денби. Другая, менее вероятная версия истории, которой отдавала предпочтение г-жа Пиоцци, делает его последователем Вильгельма Завоевателя и дает ему прекрасное поместье в Ланкашире, на котором он построил резиденцию под названием Солсбери-Корт. О своем происхождении от этого Адама она говорит: «Я показала выписку герольдам в Зальцбурге, когда была там, и они признали меня истинным потомком их дома, предложив мне все возможные почести, к триумфальному восторгу дорогого Пиоцци, для развлечения которого я и вытащила этот список». Это может быть удовлетворительным доказательством существования Адама, но, конечно, герольдам пришлось принять происхождение на веру. По-видимому, дело обстоит так, что Адам из Ллевенни был англичанином, поселившимся в Уэльсе после его завоевания в конце XIII века, и был членом семьи Сейлсбери из Сейлсбери, графство Ланкашир. Потомок Адама, сэр Генри Сейлсбери «Черный», «взяв в первом крестовом походе трех благородных сарацинов собственной рукой, был посвящен Ричардом Львиное Сердце в рыцари на поле боя, и к старому баварскому льву, украшавшему его щит, добавил три полумесяца». Предполагается, что этот Генри построил Ллевенни-Холл. Имя другого Генри, сражавшегося в Войнах Алой и Белой розы, «было записано на маленьком обелиске, или, скорее, киппусе, у дороги в Барнете... так долго, что я помню, как отец высадил меня из кареты, чтобы прочитать его, когда я была совсем ребенком. Он проявил милосердие к врагу в том случае, который, взглянув на его девиз... бросился к его ногам со словами: “SAT EST PROSTRASSE LEONI”. Наша семья использует эту легенду в качестве девиза на гербе с тех пор». Герб нынешней семьи Пиоцци-Солсбери: червленый, лев восстающий серебряный, в короне золотой, между тремя полумесяцами того же металла, в кантоне горностаевый, с девизом, как указано выше.

Мы стоим на более твердой почве, когда доходим до сэра Джона Сейлсбери из Ллевенни, рыцаря, члена парламента от Денби в XVI веке, и его семьи из четырнадцати детей, из которых старший и младший сыновья были предками г-жи Пиоцци по материнской и отцовской линиям соответственно. Джон, старший, женился на Екатерине из Берайна, даме, заслуживающей отдельного абзаца. Их внук, сэр Генри Солсбери из Ллевенни, был возведен в достоинство баронета Яковом I, но эта линия пресеклась на его внучке Эстер, которая вышла замуж за сэра Роберта Коттона из аббатства Комбермир, графство Честер, баронета, предка лорда Комбермира. Их внучка, Эстер Мария Коттон, была матерью г-жи Пиоцци.

ЕКАТЕРИНА ИЗ БЕРАЙНА

By W. Bond after J. Allen, 1798

Вышеупомянутая Екатерина из Берайна, называемая по своим многочисленным потомкам Mam y Cymry, или Mam Gwalia, «Мать Уэльса», была правнучкой Фьяна Тюдора из Берайна, персоны, которую г-жа Пиоцци считала — хотя генеалоги этого не признавали — младшим сыном сэра Оуэна Тюдора, рыцаря, от королевы Екатерины, вдовы Генриха V. О том, что Мать Уэльса (которая, согласно этой гипотезе, была бы кузиной королевы Елизаветы) была дамой, обладавшей огромной привлекательностью как внешне, так и финансово, можно судить по истории ее четырех брачных авантюр, которую лучше всего рассказать словами Пеннанта, историка и натуралиста, который сам был одним из ее потомков. «Предание гласит, что на похоронах своего возлюбленного супруга (сэра Джона Сейлсбери) она была ведома в церковь сэром Ричардом (Клафом), а из церкви — Моррисом Уинном из Гвидира, который прошептал ей о своем желании стать ее вторым мужем. Она отказала ему с большой вежливостью, сообщив, что приняла предложение сэра Ричарда по пути в церковь; но заверила его — и сдержала свое слово, — что в случае, если она исполнит тот же печальный долг, который тогда собиралась исполнить по отношению к рыцарю, он может рассчитывать стать ее третьим мужем. Как только она успокоила этого джентльмена, чтобы показать, что у нее нет суеверий по поводу числа три, она закончила Эдвардом Телуоллом из Плас-и-Уорда, эсквайром, скончалась 27 августа и была погребена в Лланивидде 1 сентября 1591 года».

Для отцовской родословной г-жи Пиоцци мы должны вернуться к Роджеру, младшему сыну сэра Джона Сейлсбери, члена парламента. Он женился на Анне, одной из дочерей Екатерины из Берайна от ее второго мужа, сэра Ричарда Клафа, рыцаря, еще одной колоритной фигуры, заслуживающей отдельного упоминания. Он был младшим сыном денбийского перчаточника, ставшим процветающим купцом, и был партнером сэра Томаса Грешема, которому помогал основать Королевскую биржу и чьи континентальные дела он курировал. Это потребовало проживания в Антверпене, где он также действовал как своего рода неофициальный агент английского правительства. Его коммерческие занятия, однако, не были настолько поглощающими, чтобы он не мог совершить паломничество в Иерусалим, где он был посвящен в рыцари Гроба Господня и с тех пор носил пять иерусалимских крестов на своем гербе. Во время одного из своих кратких визитов в Англию, около 1567 года, он женился, как мы видели, на Екатерине из Берайна, тогда вдове сэра Джона Сейлсбери из Ллевенни, и начал строить два особняка, один под названием Плас-Клаф, а другой — Бах-и-грайг, оба во Флинтшире и оба в голландском стиле, возможно, силами привезенных рабочих. Первый был унаследован его сыном Ричардом от первой жены, антверпенской дамы по фамилии Ван Милдурт, чьи потомки владеют им до сих пор. Второй он завещал Анне Сейлсбери, одной из своих дочерей от Екатерины из Берайна. Таким образом, он стал резиденцией младшей ветви семьи вплоть до времен Джона Солсбери, отца г-жи Пиоцци, и перешел к ней после смерти ее родителей.

Сама г-жа Пиоцци родилась 16 января 1740 года (по старому стилю) или 27 января 1741 года (по новому стилю) в Бодвеле, близ Пуллхели, и была крещена Эстер Линч, имена были даны в честь ее матери, Эстер Марии Коттон (внучки Эстер Солсбери, последней из старшей линии), и ее бабушки по материнской линии, Филадельфии, дочери сэра Томаса Линча. Ее отец, Джон Солсбери из Бах-и-грайга, оставшийся сиротой в четыре года, был энергичным и привлекательным, но беспечным и расточительным, и еще до женитьбы успел сильно обременить свое имущество. Состояние его жены в 10 000 фунтов стерлингов едва хватило на то, чтобы оплатить его долги и обеспечить скромный коттедж, с которого можно было начать хозяйство. Вскоре она и ее единственный ребенок нашли более комфортное пристанище в Ллевенни-Холле у ее старшего брата, сэра Роберта Солсбери Коттона, который очень полюбил маленькую Эстер и, будучи сам бездетным, обещал обеспечить ее; но его внезапная смерть до того, как он успел осуществить свое намерение, оставила их в большом затруднении. Джон Солсбери был отправлен лордом Галифаксом помогать в повторном заселении колонии Новая Шотландия, но это не было прибыльным занятием, и его жена искала дом для своего ребенка сначала в Ист-Хайде, Бедфордшир, у своей собственной матери, Филадельфии, тогда вдовы капитана Кинга, а затем в Оффли-Холле, Хартфордшир, резиденции ее зятя, сэра Томаса Солсбери, судьи Адмиралтейского суда.

СЭР РИЧАРД КЛАФ

Гравюра Базира по рисунку М. Гриффита

До этого времени образование Эстер было весьма беспорядочным, хотя родители с самого раннего возраста хорошо обучили ее французскому языку. В Ист-Хайде она научилась любить лошадей и управляться с ними, поражая и несколько шокируя свою бабушку тем, что правила двумя «вздыбленными боевыми конями», которые везли семейную карету вокруг двора. Но первое систематическое обучение она получила в Оффли, где выучила итальянский и испанский языки, по-видимому, от жены своего дяди, Анны, дочери сэра Генри Пенриса, а также «латынь, логику, риторику и т. д.» от доктора Кольера, к которому питала теплые чувства и который, по ее мнению, сделал для формирования ее ума больше, чем кто-либо, с кем она впоследствии сталкивалась, не исключая Джонсона. Греческому языку она у него не училась, ибо спустя несколько лет сетовала на свое незнание его, когда во время итальянского путешествия не смогла прочитать надпись на этом языке, которую ей показали. Так что Мангин, несомненно, бессознательно преувеличивал, когда писал, что она «более шестидесяти лет... изучала Священное Писание... на языках оригинала». Но кажется вполне достоверным, что она приобрела некоторые знания греческого, а возможно, и иврита в более позднем возрасте, хотя и не выставляла свои познания напоказ. Отдельные слова на этих языках, встречающиеся в ее письмах, не являются убедительным доказательством, так как они могли быть просто скопированы из какой-то работы, которую она читала. Но в ее «Записной книжке», находящейся ныне во владении г-на А. М. Бродли и написанной исключительно для собственного развлечения, встречаются несколько греческих фраз и довольно длинная эпиграмма с переводом, по-видимому, ее собственного сочинения. И примечательно, что греческий текст написан с придыханиями и ударениями, четким, твердым почерком человека, хорошо привыкшего к письму, совсем не похожего на робкие попытки начинающего.

К этому времени начали появляться претенденты на руку будущей наследницы, среди которых был Генри Трейл, владелец прибыльной пивоварни в Саутуарке, который рекомендовал себя дяде как «заядлый спортсмен», а матери — своими настойчивыми знаками внимания к ней самой. Но он, по-видимому, не утруждал себя тем, чтобы быть более чем просто вежливым с невестой, которая, естественно, возмущалась его отношением и от всей души не желала этого брака. Она обратилась к отцу, который к тому времени вернулся из Америки, не имея ни способностей, ни склонности к колониальной карьере, и который сочувствовал ее чувствам, но его внезапная смерть в 1762 году положила конец всякой надежде на вмешательство с его стороны. Ее мать и дядя настаивали на том, что считали желательной партией, и 11 октября 1763 года она вышла замуж за Трейла.

В этот период, во всяком случае, Генри Трейл отнюдь не был тем скучным, тяжелым, потакающим своим слабостям существом, каким его могут представить некоторые описания в более поздние годы. Его отец, Ральф Трейл, проницательный человек, сделавший себя сам, использовал состояние, накопленное на пивоварне Old Anchor, чтобы дать сыну лучшее образование, какое только могла предложить эпоха. Большую часть своего отрочества он провел в Стоу в Бакингемшире, где его товарищи принадлежали к группе великих семейств графства; ибо кузина Ральфа Трейла, Энн Хэлси, вышла замуж за сэра Ричарда Темпла из Стоу, виконта Кобэма, чьи сестры породнились с семьями Гренвилл и Литтлтон. Поскольку некоторые из них были обязаны отцу, мотивы политики могли иметь некоторое отношение к их дружбе с сыном. В возрасте пятнадцати лет он был отправлен в Оксфорд, который покинул, не получив степени, хотя впоследствии ему была присвоена степень доктора гражданского права. Затем он был отправлен в гран-тур с пособием в 1000 фунтов стерлингов в год вместе с Уильямом Генри Литтлтоном, впоследствии лордом Уэсткотом и Литтлтоном, чьи расходы также оплачивал старший Трейл, и ко времени своей женитьбы он был законченным «светским человеком». Его художественные и литературные вкусы обозначены галереей портретов работы Рейнольдса, которую он создал в Стретем-парке, и литературным обществом, которое он любил там принимать, начиная с Джонсона. Последний отзывался о нем как о «настоящем ученом» и говорил, что «если бы он больше говорил, его манеры были бы вполне манерами совершенного джентльмена»; и он обладал тем, чего Джонсону совершенно не хватало, — тонким пониманием красоты природы. Можно было ожидать, что его религиозные и моральные принципы будут такими же, как у его окружения, которое ко времени его женитьбы, за исключением одного католика, казалось его жене сплошь исповедующим безбожие. Но его внешнее поведение было, по крайней мере, пристойным, и она отмечает, что его беседа была полностью свободна от всякой брани, сквернословия и богохульства. В 1779 году она записала в «Thraliana» (своем личном дневнике): «Мало кто живет в таком состоянии подготовки к вечности, я думаю, как мой дорогой Хозяин с тех пор, как я с ним связана: постоянен в своих общественных и частных молитвах, постоянен в причастии, умерен в своих аппетитах, сдержан в своих страстях — ему меньше стоит опасаться внезапного призыва, чем любому другому человеку, которого я знала, будучи молодым, веселым и находясь в расцвете здоровья и состояния».

Их обычным местом жительства был приятный загородный дом, известный как Стретем-парк, стоящий на территории около ста акров, но зимой она должна была жить в его деловых помещениях в Дедманс-Лейн, Саутуарк, — условие, которое положило конец нескольким предыдущим брачным переговорам Трейла. Она считала, что ее согласие на это стало решающим фактором в его окончательном выборе жены. Он также владел охотничьим домиком близ Кройдона, где держал свору гончих, и домом на Вест-стрит в Брайтоне. Но при всем комфорте и даже роскоши своего окружения она не пользовалась доверием и не находила особого сочувствия у своего мужа. Ему требовалась жена, чтобы принимать гостей за его столом и рожать ему детей; другие формы деятельности не одобрялись или запрещались. Езда на охоту была слишком мужским занятием, чтобы ее терпеть; ей не позволялось иметь никакого права голоса в управлении своим хозяйством, и она даже не знала, что будет на обед, пока он не появлялся на столе. Ей не разрешалось ничего знать о его деловых делах, пока не наступил серьезный кризис, когда она спасла положение своей оперативностью, собрав около 20 000 фунтов стерлингов у родственников и друзей для удовлетворения неотложных требований. Это, а также ее энергичная агитация в Саутуарке, когда Трейл баллотировался в парламент, по-видимому, убедили ее мужа в ее способностях и породили в нем определенное уважение, если не привязанность.

Сфера ее деятельности была таким образом ограничена, и, не имея вкуса к шумному обществу, она была вынуждена занять себя книгами и детьми, которых у нее было двенадцать, хотя только четверо пережили детство. Еще будучи подростком, она анонимно публиковала стихи в «St. James' Chronicle», но в этот период у нее, вероятно, было мало возможностей и никакой поддержки для занятий сочинительством. Трейл, однако, интересовался литераторами, и знакомство Джонсона со Стретем-парком в 1764 году помогло сделать его местом встреч для многих литературных и художественных знаменитостей, таких как Мерфи, Рейнольдс, Берни, Сьюарды и другие. Джонсона самого стали считать членом семьи, имея для него зарезервированную комнату в Стретеме и Саутуарке, и он, как нечто само собой разумеющееся, сопровождал их в поездках в Бат и Брайтон, а также в более длительных экспедициях в Уэльс в 1774 году и в Париж в следующем году.

Трейл ушел из парламента в 1780 году и умер 4 апреля 1781 года от апоплексии, во многом ставшей результатом чрезмерного увлечения едой, к которому он пристрастился в последние годы. Оба его сына скончались раньше него: Генри, старший, в 1766 году, и Ральф в 1775 году; и его вдова осталась с пятью дочерьми, все они были несовершеннолетними. Харриет, младшая из них, умерла в школе в 1783 году, незадолго до второго замужества г-жи Трейл; четверо выживших были следующими.

Эстер Мария, родившаяся в 1762 году, известная в детстве как Куини, имя, данное ей д-ром Джонсоном, который руководил ее образованием и у которого она была большой любимицей. Она унаследовала многое от сильного, но холодного и замкнутого характера своего отца и никогда не была в очень нежных или сочувственных отношениях со своей матерью. Она вышла замуж в Рамсгейте 10 января 1808 года за адмирала лорда Кита, кавалера ордена Бани, тогда вдовца, сына десятого лорда Эльфинстона, который был возведен в достоинство виконта Кита в 1814 году. Она умерла на Пикадилли, 110, 31 марта 1857 года, оставив единственную дочь, достопочтенную Августу Генриетту Эльфинстон, которая была замужем дважды, но не оставила потомства.

Сюзанна Арабелла, родившаяся в 1770 году; умерла незамужней в Эшгроуве, Нокхолт, 5 ноября 1858 года и была похоронена в Стретеме.

София, родившаяся 23 июля 1771 года; вышла замуж 13 августа 1807 года за Генри Меррика Хора, сына сэра Ричарда Хора из Барн-Элмса, баронета. Она умерла в Сандгейте 8 ноября 1824 года, не оставив потомства, и была похоронена в Стретеме.

Сесилия Маргаретта, родившаяся в 1777 году. Она вышла замуж в 1795 году за Джона Мередита Мостина из Сегруида, который умер 19 мая 1807 года. Она пережила его на полвека, скончавшись в Силлвуд-хаусе, Брайтон, 1 мая 1857 года. У них было трое сыновей, из которых старший был крещен Джоном Солсбери, но все они умерли холостыми.

Ее вдовство, 1781-1784 годы, было самым бурным периодом жизни г-жи Пиоцци. Ее первой заботой было избавиться от пивоварни, которой ни она, ни душеприказчики не чувствовали себя способными управлять. После некоторых переговоров она была куплена Барклаями за 135 000 фунтов стерлингов, что обеспечило достойное приданое для каждой из девочек. Бах-и-грайг, ее родовое поместье, перешло к ней после смерти матери, а Трейл оставил ей Стретем-парк пожизненно, но одно было в руинах, а другое требовало больших расходов, и из соображений экономии она решила сдать Стретем и жить в Бате. Этот шаг также имел преимущество — по крайней мере, в ее глазах — в том, что отдалял ее несколько дальше от сферы влияния Джонсона. Его эксцентричные привычки и властный характер уже много лет были для нее своего рода испытанием, хотя наслаждение его беседой, восхищение его талантами и уважение к его характеру до сих пор побуждали ее терпеть их с терпением. Она стремилась избежать разрыва с ним, но было более чем вероятно, что он, как старый друг и один из душеприказчиков ее мужа, будет решительно не одобрять второй брак, который она теперь начала обдумывать с синьором Габриэлем Пиоцци, итальянским музыкантом и певцом.

Он был рекомендован ей в 1780 году Фанни Берни как человек, «способный облегчить бремя жизни для нее и как раз человек по ее естественному вкусу»; но записано, что при первой же встрече в компании, когда он играл и пел у д-ра Берни в 1777 году, г-жа Трейл стояла позади него, пока он сидел за пианино, и передразнивала его жесты и манеры, к смешанному веселью и смущению компании. Из этого не обещающего начала выросла дружба, которая постепенно переросла в любовь, и в 1783 году стало очевидно, что Пиоцци серьезно ухаживает за вдовой и что она не питает неприязни к его ухаживаниям. Затем разразилась буря. Г-жа Трейл в каком-либо смысле не была публичной фигурой, но она подверглась яростным нападкам в прессе, которая до этого развлекалась, объявляя о ее помолвке с Кратчли, Сьюардом и даже с самим Джонсоном. Ее друзья были в ужасе и выражали протест, каждый на свой лад. Джонсон в конце концов зашел так далеко, что обвинил ее в том, что она бросила своих детей и свою религию, и что она лишилась как своей славы, так и своей страны. Но, как и следовало ожидать, ее худшими врагами были домашние, и противодействие ее детей, и особенно Эстер, было самым тяжелым, что ей пришлось перенести. Нам, столь далеким от той полемики, довольно трудно понять причину всего этого крика. Но следует помнить, что Пиоцци был папистом, иностранцем и певцом — сочетание, которое для среднего англичанина XVIII века означало ненадежного и презренного фигляра. Ирония ситуации заключалась в том, что Пиоцци встретил подобные возражения со стороны своей собственной семьи, которая была скандализирована его предполагаемым союзом с еретичкой и не могла представить, что вдова пивовара может быть леди или подходящей парой для члена старинного и знатного рода. Спустя годы, когда Сесилия путешествовала по континенту, она познакомилась с Пиоцци и написала, что «они ей нравятся больше всех, если бы только они не были так горды своей семьей». «Разве это не заставило бы рассмеяться за два часа до смерти?» — таков был комментарий ее матери в 1818 году.

Некоторое время она держалась, но в конце концов объединенное противодействие оказалось для нее слишком сильным; Пиоцци был уволен, вернул ей письма и уехал за границу. Но напряжение было слишком велико, ее здоровье пошатнулось, и ее врач, считая ее состояние серьезным, рекомендовал вернуть Пиоцци как единственную надежду на спасение ее жизни. Мисс Трейл неохотно согласилась, и вскоре после этого они поженились в Лондоне по римскому обряду 23 июля и в церкви Св. Иакова в Бате 25 июля 1784 года. С этой даты ее худшие беды остались позади, и она вступила в то, что описывает как двадцать лет «незамутненного счастья». Сделав, как она считала, подходящие приготовления для своих дочерей, предоставив надежную компаньонку для мисс Трейл и поместив младших в школу в Стретеме, она отправилась с мужем в давно задуманное итальянское путешествие. Хейворд говорит, что Сесилия сопровождала их, но это противоречит собственным утверждениям г-жи Пиоцци в «Автобиографии». Они не успели покинуть Англию, как мисс Трейл перевела своих сестер в другую школу, уволила компаньонку и удалилась со старой няней в брайтонский дом, где заперлась и проводила время за изучением иврита и математики. Вскоре после этого, достигнув совершеннолетия, она сняла дом в городе и взяла младших сестер жить с собой.

Тем временем Пиоцци путешествовали через Париж, Лион, Турин и Геную в Милан, где провели зиму, будучи везде хорошо принятыми как итальянскими друзьями, так и английской колонией, включая герцога и герцогиню Камберлендских; факт, который, вероятно, имел большое отношение к отношению общества на родине по их возвращении в Англию. Следующее лето они провели во Флоренции в компании Мерри, Гритхида и других «Делла-Круска», в чей «Флорентийский сборник», опубликованный в 1785 году, она внесла несколько стихов. Ее литературные инстинкты, долго подавляемые, наконец получили поддержку, и, поскольку Джонсон к тому времени умер, она составила в Ливорно в 1786 году свои «Анекдоты о д-ре Джонсоне за последние двадцать лет его жизни»; к большому раздражению Босуэлла, который считал все, что касалось его героя, своей исключительной вотчиной, и возмущался ее отказом добавить свои воспоминания к «Пирамиде Джонсона», как он называл свой собственный великий труд. Книга, за которую она получила 300 фунтов стерлингов, была хорошо принята, весь тираж был распродан за три дня, и в том же году вышло четыре издания; но нападки Босуэлла на ее предполагаемую неточность привели к оживленной полемике «Боззи и Пиоцци» с сопутствующими карикатурами, которые забавляли город и, несомненно, помогали автору оставаться в поле зрения публики. Пиоцци вернулись в Англию через Германию в 1787 году и некоторое время жили на Ганновер-сквер с Сесилией, старшие дочери поначалу держались в стороне, хотя часто встречались в обществе. Но общество простило ее, если дети — нет, и рано или поздно старые друзья, которые протестовали громче всех, воспользовались возможностью помириться.

БИОГРАФЫ Д-РА ДЖОНСОНА (Г-ЖА ПИОЦЦИ, КЭРИ? И БОСУЭЛЛ)

С карикатуры 1786 года из коллекции А. М. Бродли, эсквайра.

Примерно в это время, по-видимому, она познакомилась с мисс Уэстон, которой было около тридцати шести лет, которая переехала с матерью из Ладлоу в Лондон и жила с родственницей на Квин-сквер, Вестминстер, и, следовательно, недалеко от Пиоцци. Письмо, которое она написала д-ру Уолли в 1789 году, показывает, что она тогда была наставницей юной ученицы, с которой у нее было мало общего, так как девочка не интересовалась ничем, кроме нарядов. Она добавляет, что доброта дорогой г-жи Пиоцци к ней по всем поводам выше всяких слов.

ГЛАВА II

Пиоцци на Ганновер-сквер — Шотландское путешествие, 1789 г. — Визит в Уэльс — Возвращение в Стретем-парк, 1790 г. — Роман Харриет Ли — Нанем и г-жа Сиддонс, 1791 г. — Французская революция — Поклонники Сесилии — Опасения за Сесилию — Сентябрьские расправы — Помолвка мисс Уэстон.

В июле 1788 года Пиоцци сняли комнаты в Эксмуте, откуда открывались виды «на море и сушу, прекрасную усадьбу лорда Кортни и красивые земли лорда Лисберна, все обращенные к нам». Но хотя там было «очень милое маленькое уютное общество», г-жа Пиоцци называет его «скучным местом», где «если ты бездельничаешь, ты пропал». Праздность, однако, не была одним из ее недостатков. В начале года она опубликовала свои «Письма к покойному Сэмюэлю Джонсону, доктору права, и от него», которые принесли 500 фунтов стерлингов и имели большой спрос. Некоторые намеки в переписке, более правдивые, чем лестные, на Джозефа Баретти, который одно время был наставником мисс Трейл в Стретеме, побудили его выступить с грубой и яростной атакой на нее в «European Magazine», что причинило ей много боли. Он также высмеял ее в фарсе под названием «Сентиментальная мать», в котором она фигурирует как леди Фантазма Тунскалл, а ее муж — как синьор Скуаличи. Тем не менее она простила его и, когда он умер в следующем году, отправила добрый некролог о нем в «World». В этом же году, как она записывает в своей «Записной книжке», она написала драматическую маску под названием «Фонтаны», которой очень восхищалась мисс Фаррен и которую Шеридан и Кембл «притворялись, что очень любят», но умудрились потерять копию. Она добавляет: «Мне часто приходило в голову опубликовать ее вместе с другими стихами — но лучше оставить это в покое». Примерно в это время она, должно быть, была занята более амбициозной задачей — записью своего континентального путешествия, которая появилась в 1789 году под названием «Путешествие по Франции, Италии и Германии». Она была хорошо принята широкой публикой, хотя некоторые «Синие чулки» возражали против ее разговорного стиля. Анна Сьюард, например, мягко упрекнула «ученицу д-ра Джонсона» за то, что она «загрязняет вульгаризмами неполированной беседы свои оживленные страницы», и написала следующее мисс Уэстон, которая защищала ее: «Вы говорите, что стиль г-жи Пиоцци в беседе в точности такой же, как в ее путешествиях. Наши встречи были всего две; никакая вульгарность идиомы или фразы, никакая неграмматическая неэлегантность не поразили меня тогда, ускользая среди очарования ее остроумия и веселости ее духа; но неточности и неграциозные выражения часто остаются незамеченными в быстром обмене словесного общения, которые очень отвратительны после их преднамеренного прохождения через перо». Критики находили недостатки как в ее содержании, так и в манере изложения, как это сделал Гиффорд в часто цитируемых строках:

"See Thrale's grey widow with a satchel roam,

And bring in pomp laborious nothings home."

Но она не питала к нему злобы и взяла реванш, добившись приглашения в дом, где он обедал, к его очевидному смущению, от которого она избавила его, предложив «бокал вина за их будущее доброе товарищество».

Пока Пиоцци и Уэстоны жили рядом в городе, поводов для писем, естественно, было мало, но они возобновляются в 1789 году, когда София уехала в Бат после болезни. 13 апреля г-жа Пиоцци пишет с Ганновер-сквер после визита в Друри-Лейн: «Я почти не спала с тех пор из-за сильного волнения, в которое Сотерн и Сиддонс привели меня прошлой ночью в «Изабелле»»; в то время как ее муж добавляет постскриптум: «Уверяю вас, я проплакал всю (sic) трагедию». Это, несомненно, была «Роковая свадьба» Сотерна, в которой г-жа Сиддонс играла роль героини Изабеллы, персонажа, в образе которого ее написал Уильям Гамильтон. Г-жа Пиоцци была очень заинтересована в благодарственном молебне по случаю выздоровления Короля после его первой болезни, «самом радостном событии, когда-либо известном в Англии»; для которого она написала оду, напечатанную (с исправлениями, которые ее сильно разозлили) в «Public Advertiser». Для государственного шествия в собор Св. Павла 23 апреля мисс Уэстон обеспечила им места на балконе, «который, если он рухнет под нашим весом, что ж, мы падем в хорошем деле, но я бы хотела, чтобы день поскорее закончился».

Этим летом Пиоцци отправились на север, намереваясь, по-видимому, повторить горное путешествие Джонсона. 11 июля она пишет из Скарборо: «Наше путешествие нам пока очень нравится, но здесь холодно, как в октябре, и в воздухе чувствуется зимняя прохлада; северное лето — это, конечно, холодное развлечение, но Касл-Ховард — прекрасное место, а купание в море в этом городе особенно хорошее. Какая разница между Скарборо и Эксмутом! хотя эта бухта отнюдь не лишена своих красот, но они скорее в чертах, чем в цвете лица». Они добрались на север до Эдинбурга, но от запланированного горного путешествия отказались; биографы говорят, что из-за слабого здоровья Сесилии, но в письме из коллекции г-на Бродли, написанном из Глазго 26 июля, она говорит: «Погода здесь была очень неблагоприятной, а мое собственное здоровье таким капризным, что я боюсь, г-н Пиоцци не рискнет забираться далеко в горы». Первое письмо, представляющее достаточный интерес, чтобы быть процитированным полностью, написано из столицы.

Edinburgh, 10 Jul. 1789.

И так, вы не напишете снова — нет, не напишете, дорогая мисс Уэстон, — со всем вашим притворным смирением! — пока г-жа Пиоцци не ответит на последнее письмо и не попросит еще одно. Ну! так она и делает: я никогда не была мастерицей дуться, когда была девицей; а после того, как прошло пятнадцать лет, следовало бы знать цену жизни лучше, чем дуться хоть часть ее. Напишите мне тогда скорее милое письмо, как хорошая девочка, и расскажите все новости. Чем пустее Лондон, тем больше веса будут иметь небольшие новости, как невысокая женщина лучше смотрится в Ренелаге, когда там не так много компании. Эхо тоже лучше слышно, когда мало людей, чтобы нарушать звук, вы знаете, так пусть дорожные сундуки, шляпные коробки и багаж, которые проходят через Вестминстерский мост каждый день в это время года, не будут оправданием для того, что вы не пишете. У нас было хорошее путешествие, и погода не может быть лучше; северная широта очаровательна в июле, а длинные дни здесь, в Эдинбурге, восхитительны — но никакие дни не бывают достаточно длинными, чтобы полюбоваться его расположением или новыми зданиями, симметричные красоты которых превосходят все мои ожидания, в то время как романтическое величие первых таково, что не дает никакого представления о другом. Так что Шотландия мне очень нравится; и поскольку у нас есть обязательства на каждый день, было бы неблагодарностью не любить и шотландцев. Но к этому мое сердце всегда было одинаково расположено... Я очень польщена тем, что мою книгу здесь читают, и все говорят о «Зелуко», но я надеюсь, никто не говорит больше, чем я, или с более искренним уважением к его автору...

Полное название только что упомянутого произведения — «Зелуко, различные взгляды на человеческую природу, взятые из жизни и нравов, иностранных и отечественных», а его цель состояла в том, чтобы «проследить извилистые пути порока и обрисовать отталкивающие черты злодейства». Его автор, доктор медицины Джон Мур, армейский врач, наставник Дугласа, восьмого герцога Гамильтона, и отец генерала сэра Джона Мура, часто упоминается в письмах. Он находился в Париже во время революционных расправ и опубликовал «Журнал, веденный во время пребывания там в 1793 году».

Пиоцци вернулись на юг через Глазго и Озерный край в Ливерпуль.

Ливерпуль, суббота, 22 августа.

Итак, дорогая мисс Уэстон и ее друзья с Ганновер-сквер разделили все удовольствия, которые может дать вода в эту жаркую погоду, в то время как

"A River or a Sea

Was to us a Dish of Tea," &c.

Между тем, я не скажу вам, что было разумно бежать от озера Лаго-Маджоре к озеру Лох-Ломонд и закончить Камберлендскими озерами, точно так же, как не было бы мудро давать Мильтона в руки начинающему ученику; а когда хороший вкус уже сформирован, положить на стол очаровательные «Времена года» Томсона; а затем завершить обучение вашего воспитанника поэмой Уоллера о Летних островах.

Попросите майора Бэрри помирить меня с его соотечественниками; кто-то сказал мне на днях, что они обиделись на отрывок в «Путешествии по Италии», и мне было бы очень жаль с одной стороны, и очень лестно с другой, что они сочли это стоящим своего внимания...

Мы провели чудесный день в Драмфиллине, недалеко от Глазго, благодаря внимательной доброте доктора Мура, и даже из этого очаровательного места продолжали видеть величественную гору, которая привлекла все мое восхищение и которая до сих пор владеет моим сердцем. Я в последний раз простилась с ней из летнего домика герцога Гамильтона, но с расстояния семидесяти или восьмидесяти миль ее можно разглядеть. Если вы спросите меня, какой единственный объект произвел на меня наибольшее впечатление в этом путешествии длиной в 800 миль вокруг острова, я отвечу: Бен-Ломонд...

Если я обещала вам описание Глазго, то поступила глупо; какое описание можно дать очень красивому, старомодному, правильно построенному городу, похожему на континентальный? — полному жизни, как Неаполь, но торжественному, как Феррара: после Глазго все остальное кажется таким маленьким.

Думаю, мистер Пиоцци должен написать описание этого города, он весь день проводит в доках, а всю ночь в театре; и там, и там полно народу, но везде чисто: улицы украшены яркими магазинами днем и освещены, как Оксфорд-роуд, ночью; гавань, полная кораблей, веселый, богатый, удобный город. Достаточно ли вам для одной дозы? Передадите ли вы все наши комплименты всем нашим друзьям, и будете ли вы любить моего мужа и Сесилию?

Упомянутый выше майор Бэрри, по-видимому, член ирландской семьи, часто упоминается в письмах. В 1790 году он стал полковником и служил адъютантом лорда Роудона (впоследствии маркиза Гастингса) во время Американской войны, в качестве которого он отправил домой «лучшие депеши, когда-либо написанные». Уйдя из армии в 1794 году, он поселился в Бате, где был заметной фигурой в литературных и научных кругах до самой своей смерти, которая произошла вскоре после смерти миссис Пиоцци.

Из Ливерпуля они отправились осматривать валлийские владения миссис Пиоцци, и следующее письмо содержит первый намек на идею строительства дома на них, которая была реализована позже. Возможно, постскриптум едва ли был серьезным, так как никаких шагов в этом направлении в течение нескольких лет не предпринималось, а сама миссис Пиоцци утверждает, что предложение было сделано маркизом Тротти, который не появляется на сцене до 1791 года.

Денби, вторник, 1 сентября.

Дорогая мисс Уэстон, — благодарю вас за приглашение в прелестный Ладлоу и сообщу вам, когда мы, вероятно, прибудем туда, чтобы можно было воспользоваться всеми вашими дружескими советами. Мистер Найт — старый знакомый моего мужа, судя по описанию, которое вы даете его вкусу и элегантной беседе; по крайней мере, было бы странно, если бы существовало два таких человека с любой английской фамилией. Шотландские и валлийские семьи устроены иначе: у нас всего лишь определенное количество фамилий, и все, кто их носит, приходятся друг другу родственниками. Я нахожу большое сходство между двумя народами в сотне маленьких особенностей, и эрский язык звучал так похоже на мой родной, что я жаждала эрудиции, чтобы доказать их изначальное родство.

Французская нация никогда не была моей любимицей, и я вижу мало сделанного для того, чтобы повысить уважение к ним как к нации. Их простой народ очень невежественен, их высшие слои очень самодовольны: вы теперь читаете в каждой газете последствия того, как это самодовольство действует на это невежество. Брожение, однако, после сильной турбулентности, в конце концов произведет чистый дух, хотя, вероятно, он будет грубым. Через дюжину лет они узнают, чего хотят, и я полагаю, что это будет снова абсолютная монархия...

Мистер Пиоцци добавляет P.S.: «Через несколько дней я намерен поехать посмотреть наше маленькое поместье и выбрать место для строительства маленького коттеджа и маленькой комнаты для нашей дорогой подруги мисс Уэстон... Г. П.»

В своих замечаниях о фамилиях миссис Пиоцци не проявляет своей обычной проницательности. Едва ли найдется английская фамилия, о которой можно с уверенностью сказать, что все носящие ее люди приходятся друг другу родственниками, и, безусловно, это не так в случае с фамилией Найт. Она проявляет больше проницательности в своей оценке развития событий во Франции, где уже слышался ропот грядущей бури. Генеральные штаты собрались в мае, в июне общины провозгласили себя Национальным собранием, 14 июля пала Бастилия, а 4 августа дворяне отказались от своих наследственных привилегий. В течение двенадцати лет, которые она постулирует, брюмерский переворот (1799) практически передал верховную власть в руки Бонапарта как Первого консула, хотя императором он был провозглашен только в 1804 году.

Из Северного Уэльса они отправились через Ладлоу в Бат, вероятно, ради здоровья Пиоцци, который уже начал страдать от приступов подагры, оказавшихся в конечном итоге фатальными.

Bath, 2 Nov. 1789.

Дорогая мисс Уэстон, — я должна вам не одно письмо, и не три, и не четыре, а сорок, если бы они могли компенсировать ваши добрые письма в Ладлоу, где любезность мисс Пауэлл сделала время очень приятным, несмотря на дождь, который, как бы он ни раздражал, не мог скрыть красоту его элегантных окрестностей, даже от глаза, ставшего привередливым из-за недавнего вида более богатых и великолепных пейзажей.

Миссис Байрон прочитала мне добрые слова, за которые мистер Пиоцци и я должны вам так многим обязаны: она набирается сил с каждым днем и будет полностью восстановлена, если ее оградить от неприятностей и позволить ей заниматься любимыми упражнениями — верховой ездой и холодными ваннами. У моего мужа и нее часто случаются дружеские перепалки из-за «Bell's Oracle» из-за его жестокого обращения с дорогой Сиддонс, чье нынешнее состояние здоровья требует нежности, в то время как ее общие заслуги должны вызывать уважение. Я сама удивляюсь, какая ярость овладела людьми, которые хотят видеть или находят удовольствие в том, чтобы видеть, как оскорбляют добродетель. Давайте не будем учиться терзать характеры в Англии, как терзают людей во Франции, и пить интеллектуальную жизнь наших соседей теплой, как лимонад.

Майор Бэрри написал мне очаровательное письмо. Обязательно скажите ему, что он найдет мои благодарности в Личфилде; я намереваюсь написать Анне Сьюард по поводу критического спора, который у нас был здесь, в Бате, несколько вечеров назад, касательно двух новых романов, которые, как я обнаружила, противопоставлены друг другу, и люди принимают чью-то сторону. Вы легко догадаетесь, что «Зелуко» и «Молодая вдова» Хейли — конкуренты.

Передайте мой сердечный привет мисс Уильямс, когда увидите ее, и скажите ей, что она одна из тех, с кем я надеюсь много видеться этой зимой.

Мы все идем завтра на «Трагедию молочницы»; боюсь, с большой недоброжелательностью к ее успеху. Ее неблагодарность по отношению к мисс Мор заслуживает сурового порицания, но шиканье на пьесе не исправит ее морали.

Мисс Уоллис будет играть Бельвидеру в следующую субботу. Она едва ли больше женщина, чем Сесилия Трейл, и выглядит так же молодо; очень женственная, впрочем, и воспитанная девушка в обществе. Я в шутку посоветовала Даймонду играть Дугласа в ее леди Рэндольф, как более подходящую роль, чем Бельвидера. Вот и достаточно чепухи для одного пакета. Пора сказать, как сильно я являюсь преданным слугой дорогой мисс Уэстон

Э. Л. П.

Миссис Байрон, чье имя часто встречается в письмах, была дочерью Джона Треванниона, который женился, «pour ses péchés» (за свои грехи), как замечает в другом месте миссис Пиоцци, на адмирале достопочтенном Джоне Байроне, известном на службе как «Джек Непогода», деде поэта.

Нападки на миссис Сиддонс в «Bell's Oracle» были одним из редких исключений из общего хора похвал, которые она обычно вызывала в прессе; это кажется совершенно незаслуженным, и ее репутация была слишком прочно установлена, чтобы ее можно было пошатнуть.

О «Зелуко» уже упоминалось. Его конкурент, «Молодая вдова, или История Корнелии Садли», был работой поэта Уильяма Хейли, о котором Саути сказал: «Все в этом человеке хорошо, кроме его поэзии». Тем не менее, он пришелся по вкусу публике, и ему даже предложили пост поэта-лауреата после Уортона.

Молочница, Анна Мария Йерсли, иначе «Лактилла», была деревенским гением, открытым Ханной Мор, которая выпустила том ее стихов, для которого написала предисловие. Но ее действия по инвестированию доходов в пользу писательницы, не давая последней никакого контроля над деньгами, привели к разрыву между ними, и ссора велась в прессе «до отвратительной крайности», как считали их современники. Помимо пьесы «Граф Годвин», она написала роман под названием «Королевские пленники», который имел некоторый успех, так что она смогла открыть библиотеку для чтения в Хот-Уэллсе, Клифтон.

Мисс Уоллис, чья карьера началась в театре Смок-Элли в Дублине, только что впервые выступила в Англии в Ковент-Гардене, где она с некоторым успехом играла Бельвидеру (в «Спасенной Венеции» Отуэя) и другие ведущие роли. Но, похоже, она нашла провинциальную публику более признательной и в течение пяти лет регулярно играла в Бате и Бристоле.

В 1814 году, через несколько лет после его смерти, миссис Пиоцци пишет в своей записной книжке: «Даймонд, актер из Бата, был, из всех простых смертных, которых я знала, совершенно лучшим. Настолько честным, что не оставил неоплаченных долгов, настолько благоразумным, что никогда не тратил больше своего дохода, благочестивым в своей семье, приятным среди друзей. Умеренным в своих аппетитах и мужественным, чтобы победить страсть, которую никто не мог чувствовать сильнее».