«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 1»

Сэр, Московита (190) не красавица, и поет она плохо; вот и все.

Мой дорогой Гарри, теперь я должен немного рассказать тебе о себе и ответить на твои вопросы. Как мне нравится неодушевленная часть Рима, ты скоро поймешь по моему прибытию в Англию; я глубоко увяз в медалях, лампах, идолах, гравюрах и т. д. и всех мелких товарах, к покупке которых могу приобщиться; я бы купил Колизей, если бы мог: суди сам. Мои утра проходят самым приятным образом; вечера — довольно плохо. Римские беседы — ужасные вещи! Такие нескладные дуры, как принцессы! А принцы еще хуже. К тому же весь город завален французскими и немецкими аббатами, которые составляют мрачный контраст с местными жителями. Конклав далек от того, чтобы оживить нас; его секреты не просачиваются. Я мог бы назвать тебе имена этого кардинала и того, о которых говорят, но каждое опровергается в следующий час. Я был там на днях, чтобы навестить одного из них, и одного из самых приятных, Александра Альбани. У меня была возможность увидеть, как два кардинала совершают свой вход: по этому случаю ворота отпирают, и их высокопреосвященства приходят поговорить со своими знакомыми через порог. Я получил большое любезное отношение от того, кого назвал тебе, и хотел бы, чтобы он вышел, чтобы я мог получить большее: друг его оказывает ему почести Рима; но ты знаешь, что неприятно посещать через посредника. Кардинал Делей, объект фракции Корсини, умирает; жаркая погода, вероятно, прикончит еще полдюжины. Не то чтобы было жарко сейчас; я пишу тебе у своего камина.

Гарри, ты видел лорда Дескфорда (191) в Женеве; он тебе не нравится? Он очень разумный человек. Мало у кого из молодых людей такое хорошее понимание. Он очень серьезен, как и ты; но вы оба можете быть приятными, когда захотите. Действительно, можно заставить тебя быть приятным, но его торжественная шотландскость немного пугает: перед тобой я могу валять дурака с утра до ночи, мужественно. Спокойной ночи. У меня есть другие письма, которые нужно написать, и я должен закончить это. Всегда твой.

(188) Джон Селвин, старший брат Джорджа Огастеса Селвина. Он умер около 1750 года.

(189) Уильям, маркиз Хартингтон. Он наследовал своему отцу как четвертый герцог Девонширский в 1755 году. — Э.

(190) Несмотря на то, что она страдала от таких недостатков — а отсутствие красоты и отсутствие таланта — серьезные вещи для певицы, — из письма Уолпола Манну от 5 ноября 1741 года видно, что Московита по прибытии сюда получила шестьсот гиней за сезон вместо четырехсот, жалованья, ранее выдававшегося «второй женщине»; и стала, кроме того, любовницей лорда Мидлсекса, директора оперы. — Э.

(191) Сын графа Финдлейтера и Сифилда, который наследовал своему отцу в 1764 году и умер в 1770 году. — Э.

152 Письмо 22 Ричарду Уэсту, эсквайру. Рим, 7 мая 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, было бы совсем грубо и непростительно не поздравить тебя с великими завоеваниями, которые вы все совершаете по всему миру. Мы услышали вчера вечером новости из Неаполя, что адмирал Хэддок (192) встретил испанский конвой, направлявшийся на Майорку, и захватил его весь, весь; три тысячи человек, три полковника и испанский гранд. Мы заключаем, что это правда, ибо неаполитанское Величество упомянул об этом за обедом. Мы собираемся туда примерно через неделю, чтобы поздравить его с этим тоже. Мы едем с некоторыми опасениями, что в промежутке выберут папу: это было бы жестоко, ты знаешь. Но, слава богу, большой вероятности этого нет. Вражда и раздоры среди высокопреосвященств велики. Примечательный случай произошел на этой неделе. Кардинал Зинцендорф и двое других отдали свои голоса за генерала капуцинов: он из семьи Барберини, не кардинал, но достойный человек. Не добившись ничего, Зинцендорф проголосовал за Кошиа и публично объявил об этом. Кардинал Петра сделал ему замечание; но немец ответил, что считает Кошиа таким же подходящим кандидатом в папы, как и любого из них. По-видимому, его обида на весь корпус заключается в том, что они отказали в ежедневном допуске свиньи в конклав для нужд его высокопреосвященства, который, сильно страдая от подагры, получил предписание от своей матери каждое утро купать ногу в свиной крови.

Кто должен был иметь голос на днях, как не кардиналино Толедский! Будь он постарше, королева Испании могла бы, возможно, добыть для него больше одного, хотя вряд ли достаточно.

Ну, но мы не будем говорить о политике: поговорим о древностях? Грей и я недавно обнаружили значительную диковинку. В малопосещаемой части сада Колонна лежат два огромных фрагмента мрамора, ранее бывших частью фриза какого-то здания; неизвестно какого. Они из паросского мрамора: что может дать некоторое представление о великолепии остальной части здания, ибо эти куски были на самой вершине. По наведении справок нам сказали, что их измерил архитектор, который заявил, что они больше, чем любая деталь собора Святого Петра. Длина одного из кусков более шестнадцати футов. Ранее они были проданы каменотесу за пять тысяч крон, но Климент XI не позволил их распиливать, аннулировал сделку и наложил штраф в двенадцать тысяч крон на семью, если они расстанутся с ними. Думаю, это было правильно рассужденное дело. Разве не удивительно, что о столь огромном сооружении ничего не известно или что оно было так полностью разрушено? Но, правда, в Риме это обычное удивление; ибо по остаткам, которые видишь от римского величия в их сооружениях, очевидно, что должно было быть приложено больше усилий для разрушения этих груд, чем для их возведения. Они разрушены больше, чем могло бы сделать любое время или случай. Я убежден, что через сто лет Рим не будет стоить того, чтобы его видеть; сейчас он менее стоит этого, чем можно было бы поверить. Все публичные картины разрушены или разрушаются; немногие руины не могут долго продержаться; а статуи и частные коллекции должны быть проданы из-за большой бедности семей. Сейчас продается не менее трех главных коллекций: Барберини, Саккетти и Оттобони: последняя принадлежала кардиналу, который умер на конклаве. Я должен привести тебе пример его великодушия, или, скорее, хвастовства. Когда лорд Карлайл был здесь в прошлом году, который является большим вирту, он попросил разрешения осмотреть коллекцию камей и инталий кардинала. Оттобони дал разрешение и приказал человеку, который их показывал, заметить, чем мой лорд восхищался больше всего. Мой лорд восхищался многими: все они были присланы ему на следующее утро. Он отослал кардиналу прекрасные золотые часы с репетиром; тот вернул ему агатовую табакерку и еще больше камей в десять раз дороже. Voila qui est fini! Если бы мой лорд прислал больше золотых репетиров, это было бы выпрашиванием еще большего количества камей. Прощай, мой дорогой Уэст! Ты видишь, я пишу часто и много, как ты и просил. Ответь хоть раз время от времени, с каким-нибудь маленьким делом, которое делается в Англии. Спокойной ночи. Всегда твой.

(192) Это сообщение, которое оказалось необоснованным, было основано на том факте, что 18 апреля корабли Его Величества «Ленокс», «Кент» и «Орфорд» под командованием капитанов Мэйна, Дюрелла и лорда Огастеса Фицроя, часть эскадры адмирала Балчена, находясь в крейсерстве примерно в сорока лигах к западу от мыса Финистерре, встретили «Принцессу», считавшуюся лучшим военным кораблем испанского флота, и захватили ее после пятичасового боя. — Э.

(193) Генри, четвертый граф Карлайл, дед нынешнего графа. В 1742 году он женился на Изабелле, дочери Уильяма, четвертого лорда Байрона, и умер в 1758 году. — Э.

(194) Кардинал Оттобони, декан Священной коллегии, умерший в 1740 году: он был возведен в сан кардинала в 1689 году. — Э.

153 Письмо 23 Ричарду Уэсту, эсквайру. Неаполь, 14 июня 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, ненавидишь писать описания, которые можно найти в каждой книге путешествий; но мы видели сегодня кое-что, о чем, я уверен, ты никогда не читал и, возможно, никогда не слышал. Ты когда-нибудь слышал о подземном городе? целый римский город, со всеми его зданиями, остающийся под землей? Не воображай, что жители похоронили его там, чтобы спасти от готов: они были похоронены вместе с ним сами; что является предосторожностью, о которой нам не говорят, что они когда-либо принимали. Ты помнишь, во времена Тита было несколько городов, разрушенных извержением Везувия, сопровождавшимся землетрясением. Ну, это был один из них, не очень значительный, и тогда называвшийся Геркуланум (195). Над ним с тех пор был построен Портичи, примерно в трех милях от Неаполя, где у короля есть вилла. Этот подземный город — пожалуй, одна из самых благородных диковинок, которые когда-либо были обнаружены. Его нашли случайно, около полутора лет назад. Они начали копать, нашли статуи; копали дальше, нашли еще. С тех пор они добились весьма значительного прогресса и находят постоянно. Ты можешь пройти в окружности милю; но из-за несчастья, что современный город находится наверху, они вынуждены действовать с большой осторожностью, чтобы не разрушить и то, и другое. По этому случаю путь очень узкий, как раз достаточно широкий и высокий, чтобы один человек мог пройти прямо. Они прокладывали путь, как им было легче работать, и вели свои улицы не совсем там, где были древние, а иногда перед домами, иногда через них. Ты бы вообразил, что все строения раздавлены вместе; напротив, за исключением некоторых колонн, они нашли все здания стоящими прямо в своем надлежащем положении. Есть одна внутренняя часть храма, совершенно совершенная, со средней аркой, двумя колоннами и двумя пилястрами. Он построен из кирпича, оштукатурен и расписан архитектурой; почти все внутренние части домов в таком же духе; и, что очень примечательно, общий фон всей росписи — красный. Помимо этого храма, они очень отчетливо различают амфитеатр: лестницы из белого мрамора и сиденья очень совершенны; внутренняя часть была расписана в тот же цвет, что и частные дома, и большая часть облицована белым мрамором. Они нашли среди прочего несколько прекрасных статуй, несколько человеческих костей, немного риса, медали и несколько картин, чрезвычайно прекрасных. Последние предпочитаются всем древним картинам, которые когда-либо были обнаружены. Мы их еще не видели, так как они хранятся в королевских апартаментах, куда перенесены все эти диковинки; и трудно их увидеть — но мы увидим. Я забыл сказать тебе, что в нескольких местах балки домов остаются, но обугленные до состояния древесного угля; настолько мало поврежденные, что они заметно сохраняют текстуру дерева, но при прикосновении рассыпаются в пепел. Что примечательно, нет никаких других следов или признаков огня, кроме тех, что видны на этих балках.

Безусловно, можно было бы почерпнуть большие знания из этого резервуара древностей, если бы человек ученый имел надзор за ним; если бы он направлял работу и вел журнал открытий. Но я полагаю, что нет разумного выбора директоров. В мире нет ничего подобного; я имею в виду целый римский город той эпохи, который не был испорчен современными ремонтами (196). Помимо тщательного изучения этого, я был бы склонен искать остатки других городов, которые были партнерами этого в общей гибели. Безусловно, преимущество для ученого мира в том, что это было отложено так надолго. Большинство открытий в Риме были сделаны в варварскую эпоху, когда они только грабили руины в поисках сокровищ и не обращали внимания на форму и бытие здания; или на любые обстоятельства, которые могли бы пролить свет на его использование и историю. Я закончу этот длинный отчет отрывком, который Грей заметил у Стация и который точно описывает этот скрытый город:—

Haec ego Chalcidicis ad te, Marcelle, sonabam Littoribus, fractas ubi Vestius egerit iras, Emula Trinacriis volvens incendia flammis. Mira fides! credetne viram ventura propago, Cum segetes iterum, cum jam haec deserta virebunt, Infra urbes populosque premi? Sylv. lib. iv. epist. 4.

Прощай, мой дорогой Уэст! И верь мне, всегда твой.

(195) Некоторые раскопки были произведены в Геркулануме в 1709 году принцем д'Эльбефом; но прошло тридцать лет после того, как принцу было запрещено копать дальше, прежде чем на них снова обратили внимание. В декабре 1738 года король обеих Сицилий был в Портичи и отдал приказы о продолжении этих подземных работ. Были раскопки во времена римлян; и другие совсем недавно, в 1689 году. В письме Грея к матери он описывает их посещения Геркуланума; но, не упоминая его по имени, Мейсон предположил, что тогда еще не было обнаружено, что это тот самый город. Из этого наблюдения Уолпола очевидно, что мнение Мейсона было необоснованным. — Э.

(196) Помпеи тогда еще не были открыты.

155 Письмо 24 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Ре ди Кофано, в просторечии Радикофани, 5 июля 1740 г., н. ст.

Ты удивишься, мой дорогой Хэл, застав меня в дороге из Рима: почему, намеревался я остаться до нового папства, но старые высокопреосвященства упрямы и несговорчивы и не хотят выбирать того, кого Святой Дух не знает когда. Есть ужасная вещь под названием малярия, которая приходит в Рим каждое лето и убивает, а я не хотел быть убитым так далеко от христианского погребения. Нас трясло до смерти; мои слуги позволили нам ехать без рессор в карете, и мы износились до нитки: в довершение наших бед я растянул лодыжку и вез ее с собой, положив на маленький ящик с безделушками, которые я купил в подарок в Англии. Возможно, я выберу тебе там какую-нибудь мелочь, но не рассчитывай на это; ты неприятное создание, и, может быть, я не буду заботиться о тебе. Хотя я так устал в этом чертовом месте, все же мне пришло в голову, что оно похоже на Гамильтонс-Бан (197), и я должен написать тебе. Это вершина черной бесплодной горы, мерзкий маленький городок у подножия старой цитадели: однако это, знай, было резиденцией одного из трех королей, которые отправились на день рождения Христа; его имя было Алабастер, Абарассер или что-то в этом роде; двое других были королями, один с Востока, другой из Кельна. Это тот самый из Кофано, который был изображен на древней картине, найденной на Палатинском холме, ныне находящейся во владении доктора Мида; он был коронован Августом. Ну, а насчет письма — как ты думаешь, чем я пишу? Да, пером; во всей округе не нашлось ни одного, кроме одного, и то во владении губернатора, и использовалось испокон веков для написания пароля: я был вынужден послать одолжить его. Его прислали мне под конвоем сержанта и двух швейцарцев с просьбой вернуть, когда я закончу. Это диковинка, достойная того, чтобы быть положенной вместе с реликвиями, которые мы только что видели — в маленькой лачуге капуцинов на склоне холма, и которые все были привезены Его Величеством из Иерусалима. Среди прочих вещей великой святости есть набор скрежета зубов, коренные зубы очень целые; кусочек червя, который никогда не умирает, сохраненный в спирте; крик петуха святого Петра, очень полезный перед Пасхой; завивка и кудри, фризирование и нахмуривание Марии Магдалины, которые она отрезала, став благочестивой. Добрый человек, который показывал нам все эти товары, вошел в такой раж, называя их благословенным тем и благословенным этим, что в конце концов показал нам кусочек благословенной смоковницы, которую проклял Христос.

Флоренция, 9 июля.

Мой дорогой Гарри, мы приехали сюда, и я получил еще одно письмо от тебя с «Призраком Хозиера». Твое последнее письмо заставило меня побеспокоиться за тебя, когда ты говорил о поездке в Ирландию; но теперь, когда я узнал, что твой брат и сестра едут с тобой, я не очень обеспокоен. Должен ли я быть? Тебе стоит только сказать, ибо мои чувства в полном твоем распоряжении, распоряжайся ими как хочешь. Давай посмотрим: ты должен вернуться, чтобы баллотироваться от какого-то места; это будет около апреля. Это своего рода вещь, которую я тоже должен был бы сделать; и тогда мы бы увиделись, и это было бы очаровательно; но это вещь, которую я не хочу делать; и тогда мы не увидимся, если только ты не приедешь сюда — но этого ты не можешь сделать: нет, я бы не хотел, чтобы ты приехал, ибо тогда я уже уеду. Так! Есть много вещей, которые просто ничего не значат. Вернуться я должен раньше, чем мне бы хотелось. Я здесь счастлив до крайности. Расскажу тебе о своем положении. Я остановился у мистера Манна (198), лучшего из существ. У меня есть terreno только для себя, с открытой галереей на Арно, где я сейчас пишу тебе. Напротив меня знаменитая Галерея; а по обе стороны — два прекрасных моста. Разве это не очаровательно и прохладно? Воздух такой безмятежный и такой безопасный, что спишь со всеми окнами и дверями, распахнутыми к реке, и лишь прикрытыми легкой марлей, чтобы отгонять комаров. У леди Помфрет (199) очаровательные беседы раз в неделю. Она сняла огромный дворец и огромный сад, что весьма commode, особенно для чичисбейской части человечества, которые имеют свободное право бродить парами по беседкам. Ты знаешь ее дочерей: леди София (200) все еще, нет, она должна быть той красавицей, которой была: леди Шарлотта (201) значительно похорошела и самая умная девушка в мире; говорит на чистейшем тосканском, как любой флорентиец. У принцессы Краон (202) постоянный фараон и ужин каждый вечер, где чувствуешь себя совершенно непринужденно. Я собираюсь в деревню с ней и принцем на некоторое время, на виллу Великого герцога. Люди здесь добродушные и легкие; и что меня радует в них, так это то, что они довольны мной. Любишь находить людей, которые заботятся о тебе, когда у них нет в этом никакого умысла.

Ты видишь, как я рад иметь причины не возвращаться; хотел бы я, чтобы у меня не было лучших.

Что касается «Призрака Хозиера» (203), я нахожу его очень легким и, следовательно, милым; но по легкости никогда бы не догадался, что это Гловера. Я в восторге от твоего: «патриоты кричат о нем, а придворные кричат против него, и разносчики кричат о нем и против него», и твоей лаконичной истории о короле и сэре Роберте, о поездке в Ганновер и увольнении герцога Аргайла. Эпиграмма, которую ты прислал мне по тому же случаю, тоже очаровательна.

Если я не пришлю тебе новости, которые ты и другие присылаете мне, я не могу прислать никаких. Я оставил конклав, который является единственной волнующей вещью в этой части света, за исключением ребенка, которого королева Неаполя должна родить в августе. Нет вероятности, что конклав закончится, если только не подействуют послания, которые, как говорят, имперский и французский министры отправили своим дворам за разрешением покинуть фракцию Корсини ради фракции Альбани: иначе папы никогда не будет. Корсини потерял единственного, кого мог рискнуть сделать папой, и его он и наметил; это был Ченчи, родственник любовницы Корсини. В последнее утро Корсини заставил его встать, запихнул в него блюдо шоколада и хотел повести на голосование. Бедный старик пошел, вернулся и умер. Мне жаль, что я потерял зрелище коронации папы, но я мог бы ждать, чтобы увидеть ее, пока сам не стал бы достаточно стар, чтобы быть папой.

Гарри, как везет канцлеру! Во-первых, конечно, быть самому таким великим человеком; но потом в случайностях: он становится главным судьей и пэром, когда Тальбот становится канцлером и пэром (204): Тальбот умирает через год и оставляет ему печати в возрасте, когда другие едва становятся солиситорами (205) — затем женит своего сына в одной из первых семей Британии (206), получает патент на маркизат и восемь тысяч фунтов в год после смерти герцога Кентского: герцог умирает через две недели и оставляет им все! Люди говорят о колесе Фортуны, которое всегда вращается: мой лорд Хардвик обогнал ее колесо и покатился вместе с ним. Я вижу, мисс Дженни (207) не рискнула бы поехать в Ирландию и не ушла бы так далеко от Лондона; я рад, что всегда буду знать, где найти ее в пределах шестидесяти миль. Я должен сказать слово моему лорду, которое, Гарри, смотри не читай. [«Мой дорогой лорд, я не люблю беспокоить вас письмами, потому что знаю, что вы не любите беспокойство отвечать на них; не то чтобы я настаивал на этой церемонии, но я ненавижу обременять чью-либо совесть. Ваш брат говорит мне, что собирается баллотироваться в парламент: не говоря мне об этом, я уверен, что он обязан этим вам. Я уверен, что вы не пожалеете, что выдвинули его; и он не будет неблагодарен брату, который заслуживает так многого и чья наименьшая заслуга — знание того, как распорядиться столь огромным состоянием»].

Вот, Гарри, — я закончил. Не подозревай меня: я не сказал ничего плохого о тебе за твоей спиной. Передай мои лучшие комплименты мисс Конуэй (208).

Я думал, что закончил, и вот, я забыл сказать тебе, что, как ты думаешь, кто здесь? — Даже мистер Мор! Наш Реймсский мистер Мор! Фортификационный, горнверковый, равелинный, бастионный мистер Мор! Что, конечно, очень приятно. В конце восьмой страницы, я думаю, мне не нужно извиняться за то, что я заканчиваю; но я собираюсь написать Селвину и леди с горы, от которой я получил очень любезное письмо. Она наконец получила Шантийскую латунь. Спокойной ночи: пиши мне с одного конца света на другой. Всегда твой.

(197) Большой старый дом, в двух милях от поместья сэра Артура Эчесона, недалеко от Маркет-хилла, место действия юмористической поэмы Свифта «Великий вопрос: следует ли превратить Гамильтонс-Бан в казарму или солодовню». — Э.

(198) Впоследствии сэр Гораций Манн. В это время он был резидентом во Флоренции от Георга II.

(199) Генриетта Луиза, жена Томаса, графа Помфрета. [Она была дочерью Джона, лорда Джеффриса, барона Уэма. Леди Помфрет, которая была другом и корреспондентом Фрэнсис, герцогини Сомерсет, удалилась от двора после смерти королевы Каролины в 1737 году.]

(200) Впоследствии вышла замуж за Джона, лорда Картерета, который стал графом Гранвилем после смерти своей матери в 1744 году.

(201) Леди Шарлотта Фермор вышла замуж в августе 1746 года за Уильяма Финча, брата Дэниела, седьмого графа Уинчелси, от которого у нее был сын Джордж, который после смерти своего дяди в 1769 году унаследовал графский титул. Ее светлость была гувернанткой детей Георга III и высоко ценилась им и его королевской супругой. — Э.

(202) Принцесса Краон была любимой любовницей Леопольда, последнего герцога Лотарингского, который выдал ее замуж за М. де Бово и убедил императора сделать его принцем империи. В это время они проживали во Флоренции, где принц Краон возглавлял регентский совет.

(203) Это была партийная баллада (написанная Гловером, хотя некоторыми в то время приписывалась лорду Бату) о взятии Порто-Белло адмиралом Верноном. «Дело Хозиера», — говорит епископ Перси в своих замечательных «Реликвиях», т. II, с. 382, где сохранена песня, — «Дело Хозиера, которое здесь так патетически представлено, было вкратце таково. В апреле 1726 года этот командир был отправлен с сильным флотом в испанскую Вест-Индию, чтобы заблокировать галеоны в порту этой страны или, если они осмелятся выйти, захватить и доставить их в Англию: он соответственно прибыл в Бастиментос, недалеко от Порто-Белло; но, будучи нанят скорее для устрашения, чем для нападения на испанцев, с которыми, вероятно, не в наших интересах было воевать, он долго оставался бездеятельным на этой станции. Впоследствии он перебрался в Картахену и оставался в крейсерстве в тех морях, пока большая часть его людей не погибла прискорбным образом от болезней этого нездорового климата. Этот храбрый человек, видя, как его лучшие офицеры и люди ежедневно уносятся прочь, его корабли подвергаются неизбежному разрушению, а он сам становится посмешищем врага, как говорят, умер от разбитого сердца». — Э.

(204) Филипп Йорк, лорд Хардвик, был сыном адвоката в Дувре и был представлен герцогом Ньюкаслом сэру Роберту Уолполу. Он был генеральным атторнеем, и когда Тальбот, генеральный солиситор, был предпочтен ему в борьбе за пост канцлера, сэр Роберт сделал его главным судьей пожизненно с увеличенным жалованьем. Он был объектом неприязни Горация Уолпола, который в своих «Мемуарах» говорит нам: «В Палате лордов над ним смеялись, в кабинете презирали». На что очень правильно замечает благородный редактор этих мемуаров, лорд Холланд: «Тем не менее, в ходе работы Уолпол сетует на влияние лорда Хардвика в кабинете, где он хотел бы заставить нас поверить, что его презирали, и признает, что он осуществлял почти абсолютное господство над той палатой парламента, которая, как он хотел бы убедить своих читателей, смеялась над ним. Истина в том, что везде, где упоминается этот великий магистрат, негодование лорда Орфорда ослепляет его суждение и искажает его повествование». — Э.

(205) Чарльз Тальбот, барон Тальбот, 29 ноября 1733 года был назначен лордом-канцлером и возведен в баронское достоинство; и, умерев в феврале 1737 года, был сменен лордом Хардвиком. Существует ходячая история, что сэр Роберт Уолпол, обнаружив, что трудно убедить Йорка оставить пожизненную должность ради более высокой, но более ненадежной должности канцлера, сыграл на его ревности и сказал, что если он будет упорствовать в отказе от печатей, он должен предложить их Фазакерли. «Фазакерли!» — воскликнул Йорк, — «невозможно! Он, безусловно, тори, возможно, якобит». — «Все это очень верно», — ответил сэр Роберт, вынимая часы, — «но если к часу дня вы не примете мое предложение, Фазакерли к двум часам станет лордом-хранителем большой печати и одним из самых стойких вигов во всей Англии!» Йорк принял печати и пэрство. — Э.

(206) То есть Грея, герцога Кентского, см. выше. — Э.

(207) Мисс Джейн Конуэй, сводная сестра Генри Сеймура Конуэя. Она умерла незамужней в 1749 году.

(208) Впоследствии вышла замуж за Джона Харриса, эсквайра из Хейна в Девоншире.

159 Письмо 25 Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 31 июля 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, я посоветовался с самыми известными антиквариями этого города о значении Thur gut Luetis. Я не могу получить удовлетворительного толкования. По моему собственному мнению, это валлийский. Я не люблю предлагать догадки о языке, в котором я до сих пор мало преуспел, но я доверю тебе свое объяснение. Ты знаешь, знаменитая Аглахлан, мать Кадвалладора, была известна своими супружескими добродетелями и скорбью по смерти своего королевского супруга. Я заключаю, что эта медаль была отчеканена в ее регентство, по ее прямому приказу, в память о ее лорде, и что надпись Thur gut Luetis означает не что иное, как ее дорогой Льюис или Ллевеллин.

В обмен на твои монеты я посылаю тебе две или три другого рода. Первая — монета одного из королей Неаполя; изображение — лошадь; девиз — Equitas regni. Этот любопытный каламбур на монете из коллекции Великого герцога, и по большой случайности я встретил вторую. Другая — сатирическая медаль, отчеканенная на Людовика XIV; это бомба, покрытая лилиями, взрывающаяся; девиз — Se ipsissimo. Последняя, и почти единственная, которую я когда-либо видел с хорошо примененным текстом, — это немецкая медаль с мятежным городом, осажденным и заблокированным; надпись — Этот род не изгоняется иначе как постом. Теперь, когда я упоминаю медали, отчеканили ли они уже намеченную по поводу взятия Порто-Белло? Адмирал Вернон будет блистать в нашей медальной истории. Мы только что получили новости о бомбардировке Картахены и взятии Чагре (209). Мы в большом ожидании какой-то важной победы, одержанной эскадрой под командованием сэра Джона Норриса. Нам говорят, что герцог должен быть в экспедиции; правда ли это? (210) Все письма также говорят о том, что Франция внезапно объявляет войну; надеюсь, они отложат это на сезон, иначе придется возвращаться через Германию.

Конклав все еще существует, и разногласия все еще растут; он был очень близок к разделению на прошлой неделе, но путем раскола на двух пап; они были на заре схизмы. Альдовранди имел тридцать три голоса в течение трех дней, но не смог получить требуемые два еще; камерленго вовлек свою фракцию в подписание протеста против него, и каждая сторона была склонна выбирать. Не знаю, стоит ли желать схизмы или нет; это могло бы, вероятно, разжечь рвение к церкви в державах Европы, которое так сильно угасало. В среду мы ожидаем третьего женского метеора. К тем ученым светилам, леди Помфрет и Уолпол, должна присоединиться леди Мэри Уортли Монтегю. Ты не был свидетелем рапсодии мистической чепухи, которую эти две красавицы обсуждают непрестанно, и, следовательно, не можешь представить, каков будет исход этого тройного союза: у нас есть некоторое представление об этом. Только представь коалицию жеманства, разврата, сентиментальности, истории, греческого, латыни, французского, итальянского и метафизики; все, кроме второго, понято наполовину, на четверть или вовсе не понято. Ты получишь журналы этой примечательной академии. Прощай, мой дорогой Уэст! Всегда твой,

Гор. Уолпол.

Хотя я совершенно недостоин вести столь учено-политическую переписку, я занят тем, что пачкаю страницу в 7 с половиной дюймов в высоту и столько же в ширину; и сообщаю вам, что мы во Флоренции, городе в Италии, столице Тосканы: широту я точно назвать не могу, но управляет им принц, именуемый Великим герцогом; отличное место, чтобы занять все свои животные чувства, но совершенно не подходящее для разумных способностей. Я выбил медаль в свою честь: на ней изображено 0, а девиз — «Nihilissimo» («Ничтожнейший»), что, как я полагаю, в самой краткой форме содержит полный отчет о моей особе, чувствах, занятиях и недавних славных успехах. Если вы тоже желаете аннигилироваться, то не найдете способа лучше, чем предпринять это путешествие. Здесь вы будете вставать в двенадцать часов, завтракать до трех, обедать до пяти, спать до шести, пить прохладительные напитки до восьми, ходить на мост до десяти, ужинать до двух и так далее, до двенадцати.

Наконец мы пришли к нашему очагу, И отдыхаем на желанной постели; Это единственное, что есть после стольких трудов. О, что может быть блаженнее, чем освободиться от забот?

Мы никогда не вернемся домой; всеобщая война вот-вот разразится; все выходы будут перекрыты. Я буду в безопасности в своем ничтожестве, в то время как вы, столь нелепые, что продолжаете существовать, будете мне завидовать. Вы не пишете, каких успехов достигли в благородной науке обороны. Вы все еще вздрагиваете при звуке выстрела? Научились ли вы говорить «ха-ха!» и облечена ли ваша шея громом? Достаточной ли длины ваши усы? И напились ли вы уже бренди с порохом? Прощайте, благородный капитан! Т. ГРЕЙ.

(209) 24 марта 1740 года испанцы вывесили белый флаг, и город был сдан по капитуляции адмиралу Вернону. — Ред.

(210) Герцог Камберлендский решил сопровождать сэра Джона Норриса в качестве добровольца и отплыл с ним из Сент-Хеленс 10 июня; но 17-го числа поднявшийся шторм загнал их в Торбей, где сэр Джон оставался до 29-го, когда снова вышел в море; однако ветер опять стал встречным и дул очень сильно, так что он был вынужден вернуться в Спитхед, а на следующий день его королевское высочество вернулся в Лондон. — Ред.

161 Письмо 26 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Флоренция, 25 сентября 1740 г., н. ст.

Мой дорогой Хэл, я начинаю отвечать на твое письмо, как только прочел его, потому что ты просил меня; но я становлюсь настолько непригодным для переписки с кем-либо в Англии, что почти забросил ее. Так давно я был там и настолько стал чужим всему, что там происходит, что вынужден говорить в глубоком неведении с теми, кому пишу; а поскольку я, можно сказать, обосновался здесь, где не может быть никаких новостей, я лишен всякого материала для заполнения письма. Поскольку из-за отсутствия Великого герцога Флоренция стала почти провинциальным городком, ТЫ можешь представить, что у нас не обходится без раздоров; но для провинциального города, я полагаю, никогда не было более мирных людей, столь чуждых сплетням. Это семейство любви, где все разбиты на пары и ходят вместе так же постоянно, как попугаи. Здесь никто не вешается и не топится; они не готовы перерезать друг другу глотки из-за выборов или партий; не думают, что остроумие заключается в высказывании дерзких истин, а юмор — в том, чтобы напиться. Но я не буду больше описывать их характеры, потому что мне не повезло думать, что их похвала состоит в том, чтобы быть противоположностью англичан, которые в целом либо безумны, либо способны свести с ума других. Сказав тебе так откровенно о своих чувствах, ты можешь поверить, мой дорогой Гарри, что я предпочел бы видеть тебя здесь, а не в Англии. Это дурное пожелание для тебя, ведь ты не должен затеряться в таком безвестном месте, как это. Я не буду говорить тебе комплиментов, иначе здесь есть очаровательная возможность сказать то, что я о тебе думаю. Поскольку я убежден, что ты любишь меня, и сознаю, что у тебя есть ОДНА веская причина для этого, я признаюсь тебе, что ради собственного спокойствия тебе следовало бы пожелать, чтобы я остался здесь. Я чувствую себя настолько хорошо внутри и снаружи, что ты едва ли узнал бы меня: я моложе, чем когда-либо, ни о чем не думаю, кроме как о развлечениях, и живу в круговороте удовольствий. У нас оперы, концерты и балы, утром и вечером. Я не смею рассказывать тебе о всей своей праздности: ты выглядел бы таким серьезным и сенаторским, услышав, что я встаю в одиннадцать утра, иду в оперу в девять вечера, на ужин в час и ложусь в три! Но буквально здесь вечера и ночи настолько очаровательны и теплы, что их невозможно избежать.

Говорил ли я тебе, что леди Мэри Уортли здесь? Она смеется над леди Уолпол, бранит леди Помфрет, и над ней смеется весь город. (211) Ее наряд, ее скупость и ее наглость должны поразить любого, кто никогда не слышал ее имени. Она носит грязный чепец, который не прикрывает ее сальные черные локоны, висящие свободно, никогда не расчесанные и не завитые; старый темно-синий халат, который распахнут и обнаруживает холщовую нижнюю юбку. Ее лицо сильно опухло с одной стороны от остатков чего-то, частично покрыто пластырем, а частично белилами, которые из экономии она купила настолько грубыми, что ими не стали бы белить даже дымоход. В трех словах я дам тебе ее портрет (212), как мы нарисовали его в Sortes Virgilianae — Insanam vatem aspicies.

Даю тебе слово, мы не выбирали это; но мистер Грей, мистер Кук (213), сэр Фрэнсис Дэшвуд (214), я и несколько других честно вытянули жребий из тысячи для разных людей, большинство из которых, как ты можешь себе представить, не подошли: те, что подошли, я назову.

Для нашего самого религиозного и милостивого — Dii, talem terris avertite pestem.

Для того, кто хотел бы быть нашим самым религиозным и милостивым. Purpureus veluti cum flos succisus aratro Languescit moriens, lassove papavera collo Demisere caput, pluvia cum forte gravantur.

Для его сына. Regis Romani: primus qui legibus urbem Fundabit, Curibus parvis et paupere terra, Missus in imperium magnum.

Для сэра Роберта. Res dura et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines custode tueri.

Я покажу тебе остальное, когда увижусь с тобой.

(211) В письме из Флоренции, написанном леди Мэри мистеру Уортли 11 августа, она говорит: «Лорд и леди Помфрет стараются сделать это место приятным для меня, и меня посетила большая часть знатных людей». См. издание ее сочинений под редакцией лорда Уорнклиффа, том II, стр. 325. — Ред.

(212) Следующий благоприятный «портрет» леди Мэри принадлежит Спенсу, который встретил ее в Риме в следующем январе: «Она — одна из самых блистательных личностей в мире, но сияет как комета; она вся — беспорядочность и вечное странствие; самая мудрая, самая неосмотрительная; самая прекрасная, самая неприятная; самая добродушная, самая жестокая женщина в мире; «все понемногу, и ничего подолгу»». — Ред.

(213) Джордж Кук, эсквайр, впоследствии член парламента от Трегони и главный протонотариус в Суде общих тяжб. После возвращения мистера Питта на должность в 1766 году он был назначен совместным генеральным казначеем и умер в 1768 году. См. «Переписку Чатема», том II, стр. 338. — Ред.

(214) Сэр Фрэнсис Дэшвуд, который после смерти Джона, графа Уэстморленда, унаследовал баронство Ле Деспенсер как единственный сын Мэри, старшей сестры упомянутого графа, что было подтверждено за ним 19 апреля 1763 года. — Ред.

163 Письмо 27 Сэру Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 2 октября 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, на днях, когда мы (ты знаешь, кто мы) гуляли по очаровательному мосту, как раз перед тем, как отправиться на свадебную ассамблею, мы сказали: «Господи, хотел бы я, чтобы, как только мы войдем в комнату, нас позвали и сказали: «Уэст прибыл!» Мы бы заставили его немедленно переодеться и вернули бы на праздник. Как бы он таращился и удивлялся тысяче вещей, которые нас больше не поражают!» Разве не так? Мы сошлись на том, что тебе следует прибыть прямо морем из Дувра и высадиться в Ливорно, не ступая ногой ни в какой другой иностранный город, и так предстать перед нами во всем своем первоначальном изумлении; ибо ты должен знать, что удивление быстро стирается; мы не кричали «Господи!» и наполовину так сильно в Риме, как в Кале, который я до сих пор считаю одним из самых удивительных городов во вселенной. Мой дорогой друг, что, если бы ты совершил эту маленькую морскую прогулку? Можно было бы порекомендовать тебе конвой сэра Джона Норриса, но сейчас над тобой посмеялись бы, предположив, что он когда-нибудь отплывет дальше Торбея (215). Итальянцы принимают Торбей за английский город в руках испанцев, по образцу Гибралтара, и воображают, что это удивительно укрепленное место, раз наш флот так часто отступал от него и так часто возвращался. Мы ходили на эту свадьбу, о которой я тебе говорил; это был очаровательный праздник: большой дворец, прекрасно освещенный; там были все красавицы, все драгоценности и все сладости Флоренции. Слуги, нагруженные огромными подносами с конфетами, заваливают ими столы, женщины набрасываются обеими руками и набивают ими карманы и все складки и углы своих нарядов. Ты был бы так же поражен нами, как и всем остальным: вместо того чтобы глубоко погрузиться в искусства и каждое утро бывать в Галерее, как я, конечно, собирался, мы пребываем во всей праздности и развлечениях города. Что касается меня, я стал таким ленивым и так устал от осмотра достопримечательностей, что, хотя я во Флоренции уже шесть месяцев, я не видел Ливорно, Пизы, Лукки или Пистойи; более того, даже ни одной из вилл Великого герцога. У меня развилось такое отвращение к почтовым каретам и я так совершенно потерял всякое любопытство, что, кроме городов на прямой дороге в Великобританию, я вряд ли увижу еще хоть что-то в чужой стране; и поверь мне, когда я вернусь, я не буду посещать валлийские горы, как мистер Уильямс. После Мон-Сени, Боккетто, Джого, Радикофани и Аппиевой дороги у тебя остается очень мало аппетита к путешествиям. Я буду очень склонен бросить якорь у угла Гайд-парка: владелец кабака там, у «Столпов Геркулеса» (216), определенно вернулся из своих путешествий по заграничным краям.

Теперь я отвечу на твои вопросы.

Я не сделал никаких открытий в древних или современных искусствах. Мистер Аддисон путешествовал по поэтам, а не по Италии; ибо все его идеи заимствованы из описаний, а не из реальности. Он видел места такими, какими они были, а не такими, какие они есть. Я очень хорошо знаком с доктором Кокки (217); он скорее хороший человек, чем великий; он простое честное создание с тихими знаниями, но я готов поспорить, все англичане говорили тебе, что у него очень своеобразный ум: я действительно не верю, что они хотели тебя обмануть, ибо они сами так думали. Что касается Бондельмонти, то он гораздо меньше; он низкопробный мимик; самый яркий полет его способностей достигает сочинения сонета: он рассуждает о безбожии с английскими юнцами, о чувствах — с моей сестрой (218), и на плохом французском — с любым, кто готов его слушать. Я перепишу тебе маленькую песенку, которую он сочинил на днях; она довольно мила; Грей перевел ее на латынь, а я — на английский; ты окажешь ему большую честь, переложив ее на французский, а Эштон — на греческий. Вот она: Spesso Amor sotto la forma D'amista ride, e s'asconde; Poi si mischia, e si confonde Con lo sdegno e col rancor.

In pietade ei si trasforma, Per trastullo e par dispetto; ma nel suo diverso aspetto, Sempre egli a l'istesso Amor.

Risit amicitiae interdum velatus amictu, Et bene composita veste fefellit Amor: Mox irae assumpsit cultus faciemque minantem, Inque odium versus, versus et in lacrymas: Ludentem fuge, nec lacrymanti aut furenti; Idem est dissimili semper in ore Deus.

Любовь часто под благовидным обликом Дружбы любит показываться; Вскоре она снова меняет свой наряд И надевает лицо презрения и злобы.

Затем она превращается в нежную жалость — Она блуждает через капризы и обиды;

Но в каком бы обличье она ни двигалась, Она остается собой, и это все та же Любовь.

Смотри, как мы бездельничаем! Но нельзя проводить свою молодость слишком скучно, ибо нужно стареть, и притом в Англии; два самых серьезных обстоятельства, каждое из которых делает людей седыми в мгновение ока; ибо знай, что нет на земле страны, где было бы так много старых дураков и так мало молодых.

Теперь я продолжаю свои ответы.

Я сделал лишь небольшие коллекции и купил только несколько бронзовых изделий и медалей, несколько бюстов и две-три картины: один из моих бюстов заслуживает упоминания; это знаменитый Веспасиан из пробирного камня, считающийся лучшим в Риме, за исключением Каракаллы из Фарнезе — я отдал за него всего двадцать два фунта на распродаже кардинала Оттобони. Одна из моих медалей — такая же большая редкость; это медаль Александра Севера с амфитеатром из латуни; этот реверс встречается на его медалях, но моя — это medagliuncino, или маленький медальон, и ЕДИНСТВЕННЫЙ в мире с таким реверсом: он был найден крестьянином, пока я был в Риме, и продан им за шесть пенсов антиквару, которому я заплатил за него семь с половиной гиней: но для знатоков он стоит любой СУММЫ.

Что касается музыкальных сочинений Тартини (219), спроси Грея; я мало что понимаю в музыке.

Но что касается Академии, я не состою в ней, но часто бываю в ее компании: она вся разваливается. Мадам ***, которая, хотя и является ученой дамой, не потеряла своей скромности и репутации, крайне возмущена двумя другими дамами, особенно Молл Уортлесс, которая не знает границ. Она соперничает с леди У. из-за некоего мистера ***, которого ты, возможно, знал в Оксфорде. Если нет, я скажу тебе: он серьезный молодой человек по темпераменту и богатый по происхождению; поверхностное создание по натуре, но остроумец по милости наших здешних дам, с которыми он обходится так же, как в старину с оксфордскими тостами. Он впал в сентиментальность с леди У. и был счастлив поймать ее на платонической любви; но поскольку она редко останавливается на этом, бедняга будет до смерти напуган, когда она откроет ему свои намерения; ибо он никогда не мечтал, что ее цели настолько порочны. Леди Мэри зашла так далеко, что, чтобы увести его из-под носа своей соперницы, она буквально вытащила его танцевать контрдансы вчера вечером на официальном балу, где никто не стеснялся смеяться над ее старой, грязной, безвкусной, накрашенной, заштукатуренной особой. Она играла в фараон два или три раза у принцессы Краон, где она жульничает напропалую. Она действительно забавна: я читал ее работы, которые она дает почитать в рукописи, но они слишком женственны: мне нравятся немногие из ее произведений. Я забыл рассказать тебе хороший ответ леди Помфрет мистеру У.***, который спросил ее, не одобряет ли она платоническую любовь. «Господи, сэр, — говорит она, — я уверена, что любой, кто знает меня, никогда не слышал, чтобы у меня была какая-либо любовь, кроме одной, и вот сидят два доказательства этого», — указывая на своих двух дочерей.

Итак, я набросал тебе эскиз наших занятий, ответил на твои вопросы и с удовольствием отвечу на столько же других, сколько у тебя накопилось. Прощай! Было ли когда-нибудь такое длинное письмо? Но это ничто по сравнению с тем, что я скажу тебе. Я буду ругать тебя за то, что ты никогда не сообщаешь нам никаких новостей, публичных или частных, никаких смертей, браков или несчастий; никаких отчетов о новых книгах: О, ты отвратителен! Я мог бы возненавидеть ТЕБЯ, если бы не любил так сильно; но мы поссоримся сейчас, чтобы быть лучшими друзьями, когда встретимся: нет ведь никакой опасности, правда? Доброй ночи, друг или враг! Я искренне Твой.

(215) Хотя храбрый, искусный и предприимчивый, сэр Джон не смог снискать славы из-за простых случайностей. С началом войны с Испанией ему было приказано патрулировать Бискайский залив; но из-за штормовой погоды он был вынужден зайти в порт на зиму. По этому случаю ему были адресованы следующие строки:

«Домой, о! держи свой курс; моря суровы; Кто доплыл до Лэндс-Энда, тот наплавался вдоволь». — Ред.

(216) Уолпол называет «Столпы Геркулеса» кабаком. Чем бы это место ни было в период, когда он писал, совершенно точно, что после мира 1762 года это была респектабельная таверна, где маркиз Грэнби и другие высокопоставленные лица, особенно военные, часто устраивали обеды, что тогда было модно. Это была также гостиница, пользовавшаяся большой репутацией среди джентльменов из западных графств, приезжавших в Лондон на несколько недель, которые считали себя счастливчиками, если могли обеспечить размещение своим семьям в «Столпах Геркулеса». Место, где она когда-то стояла, сейчас занимает величественный особняк герцога Веллингтона. — Ред.

(217) Доктор Антонио Кокки, ученый врач, проживавший во Флоренции, который опубликовал сборник греческих авторов по медицине. Он заметно фигурирует в «Анекдотах» Спенса. — Ред.

(218) Маргарет Ролл, жена Роберта Уолпола, старшего сына сэра Роберта Уолпола, получившего титул лорда Уолпола при жизни отца.

(219) Джузеппе Тартини из Падуи, которого Виотти назвал последним великим реформатором игры на скрипке. Несколько сочинений Тартини подробно описаны в том забавном маленьком томике «Скрипка и ее профессора» мистера Дюбура, который записал в причудливых стихах хорошо известную историю о «Сонате дьявола», произведении дьявольщины, результатом которой является то, что по сей день рассказ Тартини заставляет всех скрипачей говорить: «Трудную сонату дьявольски сложно играть!» — Ред.

166 Письмо 28 Ричарду Уэсту, эсквайру. Из Флоренции, нояб. 1740 г.

Дитя мое, я собираюсь показать тебе твое шокирующее поведение по отношению к нам. Совесть моя, я верю, что прошло три месяца с тех пор, как ты писал Грею или мне. Если бы ты был болен, Эштон сказал бы об этом; а если бы ты умер, газеты сообщили бы об этом. Если бы ты был сердит — но это невозможно; как можно ссориться с людьми за три тысячи миль отсюда? Мы не богословы и не комментаторы и, следовательно, не ненавидели тебя на бумаге. Чтобы показать, что мое расположение к тебе не может быть прервано на таком расстоянии, я пишу тебе, хотя мне нечего сказать, ибо это плохое время для мелких новостей; а когда императоры и царицы умирают по всей Европе, нельзя претендовать на то, чтобы рассказать тебе что-то, что происходит в нашей сфере. Не то чтобы у нас не было своих происшествий. Если у вас в Англии был сильный ветер, у нас во Флоренции была большая вода. Мы пытались уехать каждый день и внезапно появиться у вас (220) **** К счастью, что мы остались, ибо я не знаю, что бы с нами стало! Вчера из-за сильных дождей с гор хлынул такой поток, что затопил весь город. Ювелиры на Старом мосту убрали свои товары, и через два часа после этого мост треснул. Поток разрушил набережные и утопил несколько каретных лошадей, которых держат здесь в подземных конюшнях. Мы были заперты в своем доме весь день, который находится недалеко от Арно, и наблюдали жалкие зрелища руин, которые смывало ураганом. Там была телега с двумя волами, не совсем мертвыми, и четырьмя утонувшими людьми: но что было смешно, так это проплывающий мимо жирный стог сена с курицей и ее яйцами, и кошкой. Поток значительно спал; но мы ждем ужасных новостей из сельской местности, особенно из Пизы, которая стоит гораздо ниже и ближе к морю. Здесь есть камень, который, когда вода переливается через него, означает, что Пиза полностью затоплена. Вчера вода поднялась на два локтя выше этого камня. Суди сам!

Последний месяц мы проводили время довольно скучно; все развлечения затихли из-за смерти императора (221), и все разъехались из города. Я не видел ничего, кроме карт и скучных пар чичисбеев. Я буквально видел так много любви и фараона с тех пор, как здесь, что верю, что никогда больше не полюблю ни то, ни другое, пока жив. К тому же я впал в ужасно ленивый утренний образ жизни. Не думаю, что узнал бы семь часов утра, если бы увидел их снова. Но я возвращаюсь в Англию и стану очень серьезным и мудрым! А ты мудр? Дорогой Уэст, сжалься над тем, кто не делал ничего серьезного последние два года, и посмейся иногда. Мы не делаем ничего другого и приобрели такие грозные представления о добрых людях Англии, что уже отращиваем большие черные брови и большие черные бороды, и морщим лица в складки. А что касается обычных разговоров того времени, мы в полном недоумении, как и насчет одежды. Ты бы очень обязал нас, переслав нам протоколы палат, речь короля и журналы; или если бы у тебя была такая вещь, как маленькая книжка под названием «Путеводитель иностранца по городу Лондону и вольностям Вестминстера»; или «Письмо фригольдеру»; или «Политический компаньон»: тогда было бы бесконечным одолжением, если бы ты аккуратно упаковал в коробку куклу, одетую по самой новой темпльской моде, которая сейчас в ходу в обоих театрах. Увы! Мы прибудем как раз в разгар выборов!

Поскольку наш отъезд зависит исключительно от погоды, мы не можем сказать тебе точно, когда скажем: «Дорогой Уэст, как я рад тебя видеть!» и все те многие вопросы и ответы, которыми мы обменяемся. Хотел бы я, чтобы этот день настал! Только представь себе путешествие, которое нам предстоит проделать сначала! Но ты не можешь представить Альпы, Апеннины, итальянские гостиницы и почтовые кареты. Я дрожу при одной мысли о них. Они были еще терпимы, пока были новыми и неизвестными, и когда мы встречали их по пути во Флоренцию, Рим и Неаполь; но они пройдены, а горы остаются! Что ж, пиши мне в промежутке; адресуй мне на имя Monsieur Selwyn, chez Monsieur Alexandre, Rue St. Apolline, a Paris. Если мистера Александра там нет, улица есть, и я полагаю, этого будет достаточно. Прощай, мое дорогое дитя! Твой навсегда.

(220) Строка рукописи здесь оторвана.

(221) Карл VI, император Германии, после смерти которого 9 октября его старшая дочь Мария-Терезия в силу Прагматической санкции немедленно унаследовала все австрийское наследство. — Ред.

168 Письмо 29 Достопочтенному Джозефу Спенсу (222). Флоренция, 21 февраля 1741 г., н. ст.

Сэр, не имея времени в прошлую почту, я попросил мистера Манна поблагодарить вас за любезный абзац обо мне в вашем письме к нему. Но поскольку я желаю более близкой переписки с вами, чем через третьи руки, я уверяю вас от своего собственного лица, что буду очень рад при нашей встрече в Англии возобновить знакомство, которое я начал с таким удовольствием в Италии (223). Я не буду причислять вас к моим современным друзьям, но к первому пункту вирту: вы дали мне так много новых взглядов на науку, что теплота и свобода, которые будут исходить от моей дружбы, не будут ограничены кругом сурового благоговения. Поскольку я всегда буду внимателен к тому, чтобы доставить вам любое удовлетворение, которое в моих силах, я пользуюсь первой возможностью, чтобы послать вам два маленьких стихотворения, оба рукой, которую, я знаю, вы цените больше всего; если вы их не видели, вы поблагодарите меня за лилии мистера Поупа: если видели, что ж, я этого не знал.

Я не знаю, получил ли лорд Линкольн какие-либо приказы вернуться домой: в прошлую почту я получил письмо от одного из моих братьев, в котором говорилось от сэра Роберта, что он хочет, чтобы я покинул Италию как можно скорее, чтобы меня не заперли врасплох прибытием испанских войск; и что я мог бы провести некоторое время во Франции, если захочу. Признаюсь, я не понимаю, как возможно, чтобы эти войска прибыли, не будучи обнаруженными за некоторое время до этого. А что касается владений Великого герцога, из них всегда можно выбраться за десять часов или меньше. Если лорд Линкольн не получил таких же приказов, я буду верить в то, что думаю сейчас: что я нужен по какой-то другой причине. Прошу передать мой сердечный привет лорду Линкольну, и пусть мистер Спенс верит, что я его искренний покорный слуга ГОР. УОЛПОЛ.

(222) Хорошо известный друг Поупа и автор «Полиметиса», который тогда путешествовал по континенту с Генри, графом Линкольном, впоследствии герцогом Ньюкаслом. См. выше стр. 140 (Письмо 14 и примечание 175). — Ред.

(223) Это знакомство оказалось бесконечно полезным для Уолпола вскоре после даты этого письма, когда он слег с ангиной в Реджо. Спенс так описывает это обстоятельство: «Около трех или четырех часов утра я был удивлен сообщением, что мистеру Уолполу стало намного хуже и он желает видеть меня; я пошел и нашел его едва способным говорить. Я вскоре узнал от его слуг, что он все это время был без врача и лечил себя сам; поэтому я немедленно послал за лучшей помощью, которую могло предложить это место, и отправил гонца к министру во Флоренцию, прося его прислать моего друга доктора Кокки. Примерно через двадцать четыре часа я имел удовольствие обнаружить, что мистеру Уолполу стало лучше: мы оставили его на пути к выздоровлению и надеемся увидеть его на следующей неделе в Венеции. Я получил разрешение лорда Линкольна остаться на несколько дней, если ему станет хуже. Видите, какая удача иногда бывает, когда сходишь со своего пути. Если бы лорд Линкольн не забрел в Реджо, мистер Уолпол (который является одним из самых добродушных и здравомыслящих молодых джентльменов, каких только может предложить Англия) по всей вероятности стал бы жертвой своей болезни». — Ред.

169 Письмо 30 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Флоренция, 25 марта 1741 г., н. ст.

Дорогой Хэл, ты должен судить по тому, что чувствуешь сам, о том, что я чувствую по поводу выздоровления Селвина, с добавлением того, что я выстрадал от почты к почте. Но поскольку я обнаружил, что весь город испытывал те же чувства к нему (хотя я уверен, что немногие — так сильно, как я), я не буду повторять то, что ты слышал так много. Я напишу ему сегодня вечером, хотя он знает без моих слов, как сильно я его люблю. Тебе, мой дорогой Гарри, я бесконечно обязан за три последовательных письма, которые ты написал мне о нем, что доставило мне двойное удовольствие, поскольку они показали твое внимание ко мне в то время, когда ты знаешь, что я должен быть так несчастен; и твою дружбу к нему. Твой рассказ о победе сэра Роберта (224) был изложен настолько чрезвычайно хорошо, что я заставил Грея перевести его на французский и показал всем, кто мог оценить это или был любопытен по этому поводу. Я получил с этой почтой гравюру, которая меня чрезвычайно забавляет: «Движение» (225). Скажи мне, дорогой, теперь, кто сделал дизайн и кто сделал сходство; они восхитительны: строки так же хороши, как те, что видишь по таким случаям. Я писал в прошлую почту сэру Роберту, чтобы поздравить его; надеюсь, он получил мое письмо.

Я должен был выехать в прошлый вторник, но в воскресенье пришла новость о том, что королева Венгрии родила сына (226); по этому случаю здесь будут большие торжества, оперы и маскарады, которые задерживают меня на короткое время.

Я не буду извиняться перед тобой за то, что посылаю следующие строки; у тебя достаточно предубеждения ко мне, чтобы читать с терпением любые МОИ безделья (227).

Мой дорогой Гарри, ты приводишь меня в ярость разговорами о еще одной поездке в Ирландию; это шокирует меня, если я не найду тебя по возвращении: пожалуйста, позаботься и будь в Англии.

Я с некоторым терпением жду выхода «Туллия» доктора Миддлтона, так как прочел большую его часть в рукописи; хотя, конечно, это скорее причина для моего нетерпения прочесть остальное. Если Туллий может получить какую-либо дополнительную честь, доктор Миддлтон наиболее способен ее даровать (228).

Я с большим удовольствием принимаю любые воспоминания от моего лорда и твоих сестер; я жажду увидеть всех вас. Патапан настолько красив, что его назвали «серебряным руном»; и в его честь должен быть учрежден новый рыцарский орден, в противовес золотому. Ищутся прецеденты и составляются планы для этой цели. Я слышал, что туземцы претендуют на то, чтобы быть компаньонами, на основании своих жилеток из собачьей кожи; но совет, который был созван специально для этого, объявил их претензии неуместными. Патапан недавно взял себе жену, такую же уродливую, как он сам изящен, но из очень знатной семьи, будучи прямой наследницей Каниса Скалигера, лорда Вероны: это княжество мы намерены захватить a la Prussienne; то есть, как только убедим республику Венецию, что мы лучшие друзья, которые у них есть на свете. Прощай, дорогое дитя! Твой навсегда.

P. S. Я оставил свои подписки на «Туллия» Миддлтона у мистера Селвина; я не буду беспокоить его, но я хотел бы, чтобы ты позаботился и получил книги, если мистер С. сохранил список.