«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда. Том 2»

Мистер Чьют нашел для вас очень красивый девиз: он намекает на козлов в вашем гербе и немало на вас самих: per ardua stabiles. Все ваши друзья одобряют его, и он уже гравируется. Вы все ничуть не больше в неведении относительно войны, чем мы здесь: Макнамара уже некоторое время вернулся в Брест со своим флотом, оставив транспорты на съедение Боскавену, в чем мы не сомневаемся. Во всех портах Англии и Франции продолжают вестись большие вооружения, и, поскольку в следующем месяце мы ожидаем известий о крупных попытках, предпринятых нашими колониями, мы считаем войну неизбежной, несмотря на то, что обе нации против нее. Французы, безусловно, перегнули палку; мы взяли более высокий тон, чем они ожидали, или чем было принято у нас. Дух и быстрота, с которыми мы снарядили столь великолепный флот, удивили их и делают величайшую честь моему лорду Ансону, который вдохнул новую жизнь в наши дела. Сам министр сохранил мало или вовсе не сохранил трусости своего брата и своей собственной; и поскольку герцог(578) вошел в Регентство, вы можете себе представить, что наш сухопутный дух тоже не останется без оживления. Такова наша ситуация; реальных новостей нет. Все, что мы слышим из Франции, это то, что там царит новое безумие, такое же сильное, как то, что было с пантинами. Это la fureur des cabriolets; в единственном числе — одноконные кресла, мода, введенная мистером Чайлдом(579): они не только повсеместно ездят в них, но и носят их; то есть все должно быть en cabriolet; мужчины рисуют их на своих жилетах и вышивают на чулках; а женщины, которые всю зиму ходили с непокрытыми головами, теперь закутаны в огромные чепцы с круглыми полями, по форме и размером почти с колеса карет! Прощайте, мой дорогой сэр.

(577) Графиня Орфорд.

(578) Герцог Камберленд.

(579) Джозайя Чайлд, брат графа Тилни.

257 Письмо 137 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 5 июля 1755 г.

Вы меня чрезвычайно досаждаете. Умоляю, если еще не поздно, не присылайте мне эти два новых карьера гранита; я лучше заплачу первоначальную цену и оставлю их там, где они есть, чем буду обременен ими. Мой дом уже стал мастерской каменотеса, и я не знаю, что делать с тем, что уже получил. Но не это меня досаждает, а ваше желание, чтобы я торговался с Картером, и то, что вы все еще открыты для любого прожектерского проекта! Неужели вы думаете, что я могу стать брокером и фактором, и... я не знаю кем еще? И в вашем возрасте вы надеетесь составить состояние, став торговцем гранитом? Должен быть большой спрос на товар, который стоит гинею за фут и требует месяца на полировку дюйма! Вы не присылаете мне рисунков, за которые, как вы знаете, я был бы бесконечно благодарен, и охотитесь за всем, за что я был бы благодарен, если бы вы оставили это в покое. Короче говоря, мой дорогой сэр, я решил никогда не быть прожектером и не иметь дела с проектами. Если вы все еще преследуете их, я должен просить вас не только не привлекать меня к ним, но даже не сообщать мне, что вы привлекаете кого-то другого. Если вы не хотите довольствоваться моим простым, рациональным способом помочь вам, я не могу сделать больше, и не могу шутить по этому поводу. Я могу бороться с любыми трудностями ради вашего блага, кроме тех, что создаете вы сами. Чтобы больше не говорить резко и предотвратить, если смогу, в будущем любые подобные объяснения, я должен прямо сказать вам, что, что касается моих собственных обстоятельств, я обычно считаю каждую пенни и у меня нет лишних денег для мечтаний. Я делаю и делаю все, что могу для вас; и позвольте мне попросить вас раз и навсегда не присылать мне больше никаких людей или вещей, не спросив моего согласия, и подождать, пока вы его получите. Я не могу не добавить к главе жалоб...

Это, мой дорогой сэр, те неосмотрительные трудности, в которые вы меня втягиваете и которые почти отбивают у меня охоту заниматься вашими делами. Если вы предвосхищаете свои доходы, даже находясь в Джерси, и строите воздушные замки, прежде чем переправились через море, могу ли я ожидать, что вы будете лучше распоряжаться своим состоянием или своей осмотрительностью здесь? Прошу вас сохранить это письмо, каким бы неприятным оно ни было, потому что я надеюсь, что оно послужит предотвращению написания мною еще подобных писем.

Теперь о мистере Мюнце; до сих пор он оправдывает все, что вы обещали и клялись за него: он очень скромен, смирен и разумен; и видел так много и знает так много о странах и языках, что я вряд ли скоро устану от него. Его рисунки очень милы: он сделал два вида Строберри-Хилл, которые мне чрезвычайно нравятся; его пейзажи и деревья гораздо лучше, чем я ожидал. Его следующая работа — большая картина по вашему эскизу для мистера Чьюта, который очень доволен им: через две или три недели он отправляется в Вайн. Мы вернулись оттуда позавчера. Я составил опись всего, что предлагаю ему сделать там; расчет немного превышает пять тысяч фунтов; но он работает не так быстро, как требует мое нетерпение: он такой разумный и все думает о смерти, о подагре и о двадцати неприятных вещах, которые нужно сделать и иметь, что не находит радости в посадках и будущих видах, а расстраивает всю мою стремительность планов. На прошлой неделе мы были у моей сестры в Чафонте в Бакингемшире, чтобы посмотреть, что можно сделать с ним; но там так много всего не хватает и потребовалось бы гораздо больше, чем опись на пять тысяч фунтов, что мы ничего не решили, кроме того, что мистер Чьют спроектировал для них самый прелестный дом в мире. Мы ездили смотреть достопримечательности по соседству, Болстрод и Латимерс. Первый — печальный памятник голландского великолепия: однако там есть отличная галерея старых картин и часовня с двумя прекрасными окнами из современного расписного стекла. Потолок был ранее украшен вознесением, или, скорее, самомнением канцлера Джеффриса, которому он принадлежал; но очень рассудительный пожар поспешно отправил его куда-то еще; Латимерс принадлежит миссис Кавендиш. Я жил там раньше с мистером Конвеем, но с тех пор он стал намного лучше; однако река останавливается в ста ярдах прямо под вашим взглядом, а дом подвергся дисциплине Бэтти Лэнгли: половина украшений — его бастардная готика, а половина — монгольский китайский стиль Халлета. Я хочу написать над дверями большинства современных зданий: «Отремонтировано и украшено; церковные старосты Лэнгли и Халлет». Большая столовая оклеена обоями моей лестницы, но не заштрихована должным образом, как у меня. Я был гораздо больше очарован недавним визитом к Кардиганам в Блэкхит. Поверите ли вы, что я никогда не был в Гринвич-парке? Никогда не был, и я в восторге! Даже слава Ричмонда и Туикенема скрывает свои уменьшенные лучи. И все же ничто не сравнится с модой этой деревни: мистер Мюнц говорит, что у нас больше карет, чем во всей Франции. Миссис Причард купила «Замок лохмотьев», о котором не смог договориться мой лорд Личфилд. Мы будем так же знамениты, как Байя или Тиволи; и если у нас нет таких звучных имен, как они, у нас есть очень известные люди: Клайв и Причард, актрисы; Скотт и Хадсон, художники; моя леди Саффолк, знаменитая в свое время; мистер Х**, наглый адвокат, против которого писал Том Херви; Уайтхед, поэт — и Кембридж, мастер на все руки. Прощайте, мой дорогой сэр — я не знаю ни одного слога новостей.

259 Письмо 138 сэру Горацию Манну. Строберри-Хилл, 16 июля 1755 г.

Наша переписка оживится: война началась. Я не могу отослать вас к «Газетт», ибо она настолько благоразумна и так боится, что Европа скажет, будто мы начали первыми (а если «Газетт» не скажет, откуда Европе знать?), что не сообщает ровным счетом ничего. Дело было так: капитан Хоу и капитан Эндрюс стояли в густом тумане, который длился почти пятьдесят часов, в пределах слышимости трех французских кораблей и в пределах видимости еще девяти. Командующий спросил, война это или мир? Хоу ответил, что должен ждать сигнала своего адмирала, но посоветовал французу готовиться к войне. Боскавен немедленно дал сигнал, и Хоу атаковал. Французы, потерявшие сто тридцать человек против наших тринадцати, вскоре спустили флаг; мы захватили один большой корабль, один незначительный и семь тысяч фунтов: третий корабль скрылся в тумане. Боскавен задержал курьера на десять дней в надежде на больший успех; но остальные наши новые враги благополучно добрались до реки Луисбург. Это большое разочарование! Мы ожидаем объявления войны с первым попутным ветром. Извлекайте максимум из своей дружбы с графом Лоренци(580), пока можете.

Я получил груз писем и приношу вам большую благодарность; но не видел мистера Брэнда; будучи в деревне, пока он был в городе.

Ваш брат получил и отправил вам дюжину двойных гравюр моего орла, которые я заказал. Я не мог ожидать, что какой-либо рисунок сможет дать вам полное представление о благородном духе головы или мастерском взъерошивании перьев: но я думаю, в целом пластины сделаны неплохо. Позвольте мне попросить доктора Кокки принять по одной каждой пластины; остальное, мой дорогой сэр, вы раздадите, как пожелаете.

Мистер Чьют такой ленивый негодяй, что вы не удивитесь, что я его секретарь по поручению. В Вайне есть самая божественная часовня(581) в мире; ей не хватает только нескольких картин, чтобы придать ей истинно католический вид — мы настолько осознаем добродетельность нашего протестантизма, что нам все равно, как выглядят вещи. Если вы сможете подобрать нам сносную «Тайную вечерю» или заказать ее копию сносно и очень дешево, мы отслужим много месс за упокой ваших головных болей. Размеры: три фута одиннадцать и три четверти дюйма на два фута восемь с половиной дюймов в высоту. Обратите внимание на два существенных ингредиента; она должна быть дешевой, а раскраска должна быть очень светлой, ибо она будет висеть прямо под окном.

Умоляю вас, берегите себя, чтобы набраться сил; подумайте, какими немецкими генералами и английскими коммодорами вам снова предстоит управлять! С моей стороны, ни один Претендент

не высадится, и ни одного мятежа не будет совершено, чтобы вы не получили своевременного уведомления. Прощайте!

(580) Флорентиец, но министр Франции при Великом герцоге.

(581) В поместье мистера Чьюта Вайн в Гэмпшире есть часовня, построенная лордом Сэндисом из Вайна, лордом-камергером Генриха VIII. В окнах из расписного стекла, которые были взяты в Булони в то царствование, находятся портреты Франциска I, его королевы и сестры.

260 Письмо 139 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1755 г.

Конечно, война — это ужасное бедствие и т. д.! Но зато это очень удобный товар для написания писем и истории; и поскольку никто не способствовал ее развязыванию, почему бы не получить немного удовольствия, наблюдая за ней; и если можно удержать Претендента по ту сторону Дерби, а Арлингтон-стрит и Строберри-Хилл — от перевозки в Париж, я не знаю никого, кто сделал бы больше для содействия миру или кто перенес бы его отсутствие с большей грацией, чем я. Если я не посылаю вам в этом письме фактического объявления войны, по крайней мере, вы понимаете, что я его предвестник. Вчера утром пришло известие, что Боскавен упустил французский флот, который добрался до Кейп-Бретона; но два его капитана(582) атаковали три корабля их эскадры и захватили два, почти без потерь. Это уже третий раз, когда один из французских капитанов попадает в плен к Боскавену.

Мистер Конвей прибыл из Ирландии, где торжествующая партия — это то, чем обычно бывают партии в такой ситуации: неразумны и самонадеянны. Они не пойдут ни на какие условия без оговорки, что примас(583) не будет в Регентстве. Это горькая пилюля, которую нужно проглотить, но разве ее не нужно проглотить? Есть ли у нас головы, чтобы справиться с французской войной и ирландской гражданской войной тоже?

Мало внутренних новостей. Если вы настаиваете на каких-нибудь, ну, я думаю, я мог бы убедить кого-нибудь повеситься; но это вряд ли новость, достаточно необычная, чтобы посылать ее через море. Например, богатый ****, чей брат умер от оспы год назад и оставил ему четыреста тысяч фунтов, на прошлой неделе получил приступ подагры и застрелился. Я только начинаю бояться, что здесь станет так же необходимо стреляться, как идти в армию во Франции. Сэр Роберт Браун потерял свою последнюю дочь, которой мог бы дать восемь тысяч фунтов в год. Когда я рассказываю эти богатства и безумства мистеру Мюнцу, он так таращится, что я иногда боюсь, что он думает, будто я хочу его обмануть. Жестоко по отношению к человеку, который собирает глупости века для сведения потомков, если в твоей правдивости сомневаются; именно их истинность делает их достойными внимания. Чарльз Таунсенд женится на великой вдове Далкит(584); его способности и самомнение колоссальны. Ему не хватало только независимости, чтобы дать ему волю: я ожидаю от него большого развлечения; и теперь, возможно, времена это позволят. Снова могут быть такие вещи, как партии — случаются странные эволюции. Баллада, которую я собираюсь переписать для вас, — очень хороший комментарий к столь банальному тексту. Мой лорд Бат, которого привели сюда рассказы леди Херви и Билли Бристоу о прелестях этого места, сочинил следующие строфы на старый мотив, который вы помните из баллады Роу о миссис Строубридж из Доддингтона: —

«Одни говорят о Ганнерсбери, Другие — о Сионе; И говорят, что с Чизик-хаусом Никакая вилла не сравнится; Но все франты Миддлсекса, Кто хорошо знает страну, Говорят, что Строберри-Хилл, что Строберри Забирает приз».

«Хотя Суррей хвастается своим Оутлендсом, И Клэрмонт, что так хорош; И хотя говорят о Сауткотсе, Это лишь причуда; Ибо спросите галантного Бристоу, Который превосходит во вкусе, Не забирает ли приз Строберри-Хилл, не забирает ли Строберри».

Может ли быть более странная революция вещей, чем то, что печатник «Craftsman»(585) живет в моем доме, а автор «Craftsman» пишет панегирик моему дому?

Я обедал вчера в Уонстеде; много лет прошло с тех пор, как я видел его. Расположение дома и вид лучше, чем я ожидал, и очень хороши: сад, который, как вам говорят, стоил столько же, сколько дом, то есть 100 000 фунтов (не говорите мистеру Мюнцу), ужасен; мебель хорошая, но совершенно безвкусная: такие воздержания и невоздержания Сципиона и Александра, не знаю кем сделанные! Такие огненные боги и богини, работы Кента! Такие семейные портреты, работы — я полагаю, самого покойного графа, ибо они так же уродливы, как дети, которых он действительно породил! Вся большая квартира из дуба, тонко вырезана, не окрашена и имеет очаровательный эффект(586). Нынешний граф — самое щедрое существо в мире: в первой комнате, в которую я вошел, он предложил мне четыре мраморных стола, которые лежали в ящиках по комнате: я договорился, после сорока отказов от всего, что я хвалил, унести только оленью ногу: я полагаю, у него давно не было такого дешевого визита. Я хвалю себя, как и должен: ибо, конечно, там было двадцать эбеновых стульев, и кушетка, и стол, и зеркало, которые испытали бы добродетель философа вдвое большего размера, чем я! После обеда мы прочесали пруд с золотыми рыбками(587) для моей леди Фицрой и лорда С. Я не мог не сказать лорду Тилни, что они наверняка сожгут бедную рыбу ради золота, как старое кружево. Прибыл маркиз Сен-Симон из Парижа, который понимает по-английски и который видел вашу книгу эскизов к одам Грея: он был очень рад встрече со мной, которому принадлежала та самая кошка(588), и вы можете судить, был ли я рад ему. Прощайте, мой дорогой сэр.

(582) Двумя капитанами были достопочтенный капитан Ричард Хоу с «Дюнкерка» и капитан Эндрюс с «Дефайенса», которые 10 июня у мыса Рейс, самой южной части Ньюфаундленда, столкнулись с тремя военными кораблями, частью французского флота под командованием М. Буа де ла Мотта; и после очень тяжелого пятичасового боя преуспели в захвате 64-пушечного «Альсида» и 64-пушечного «Лиса». — Ред.

(583) Доктор Стоун.

(584) Старшая дочь и сонаследница великого герцога Аргайла и вдова графа Далкита. — Ред.

(585) Франклин, который занимал коттедж в ограде, которую мистер Уолпол впоследствии назвал Цветочным садом в Строберри-Хилл. Когда он купил землю, на которой стояло это жилье, он позволил Франклину продолжать занимать его в течение жизни.

(586) Артур Янг в своем «Шестинедельном туре» дает следующее описание Уонстеда: «Это один из самых благородных домов в Англии. Великолепие четырех парадных спален с полными апартаментами к ним и бальный зал превосходят все подобное в Хоутоне, Холкхэме, Бленхейме и Уилтоне: но каждый из этих домов превосходит этот в других деталях; и чтобы сформировать полный дворец, нужно взять что-то от всех». — Ред.

(587) Эвелин, посетивший Уонстед 16 марта 1682-3 года, говорит: «Я пошел посмотреть на колоссальные расходы сэра Джозайи Чайлда на посадку грецких орехов вокруг своего поместья и создание рыбных прудов во многих милях в округе, в Эппингском лесу, на бесплодном месте, как часто эти внезапно разбогатевшие люди по большей части селятся. Он, будучи учеником купца и управляющим капиталом Ост-Индской компании, достиг состояния (говорят) в 200 000 фунтов и недавно выдал свою дочь за старшего сына герцога Бофорта, покойного маркиза Вустера, с 50 000 фунтов приданого и различными ожиданиями».

(588) Любимая кошка Уолпола Селима, на смерть которой, упав в фарфоровую чашу с золотыми рыбками, Грей написал оду. После смерти поэта Уолпол поместил фарфоровую вазу на пьедестал в Строберри-Хилл с несколькими строками из оды, написанными в качестве надписи. — Ред.

263 Письмо 140 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 17 июля 1755 г.

Покончив со строительством и посадками, я занялся фермерством; первые плоды моего мастерства в этой науке я предлагаю вам и взял на себя смелость послать вам пару сыров. Если вы потрудитесь навести справки в Брэкли о карете, которая отправилась сегодня утром, вы получите коробку и рулон бумаги. Последний не содержит сыра, только рецепт их приготовления. Мы захватили так мало французского флота, что я боюсь, что ничего из него не достанется мне, иначе я бы послал вам часть добычи. Мне больше нечего вам послать, кроме новой баллады, которую мой лорд Бат сочинил об этом месте; вы помните старое бремя ее, а последние строки намекают на то, что Билли Бристоу влюбился в него.

Мне немного приятно послать вам это, чтобы показать, что летом мы немного милы, хотя вы никогда не посмотрите на нас, кроме как в нашем уродстве. Мои лучшие комплименты мисс Монтегю и мой поклон любому баронету, который завтракает с вами негусом. Слышали ли вы, что бедная леди Браун настолько несчастна, что потеряла свою последнюю дочь; и что миссис Барнетт настолько удачлива, что потеряла свою свекровь и является баронессой Дакр Южной? Я встретил великого К. на днях, и он спросил меня, слышал ли я когда-нибудь от вас; что он никогда не слышал: я сказал ему, что я тоже нет; разве я не сказал правду?

263 Письмо 141 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строберри-Хилл, 26 июля 1755 г.

Кто бы не стал фермером, когда их самый первый опыт приносит такой хороший результат? Серьезно, я вполне доволен успехом тайны и бесконечно обязан вам за добрые слова, которые вы говорите о моей картине. Вы должны поблагодарить и миссис Уитенхолл за ее предубеждение относительно моих сыров: боюсь, настоящий производитель молока в Строберри-Хилл не подошел бы так хорошо, как наши старые товары — краска и медные пластины.

Я счастлив выздоровлению мисс Монтегю и спокойствию, которое вы должны чувствовать после столь ужасного сезона опасений. Передайте ей мои комплименты, и если вы можете быть честны в столь деликатной теме, скажите ей, что она всегда будет в опасности, пока вы запираете ее в Нортгемптоншире, и что с ее хрупким телосложением она должна жить ближе к друзьям и помощи; и я не знаю места более здорового или удобного для обоих, чем графство Туикс.

Чарльз Таунсенд женится в следующем месяце: поскольку у леди был очень плохой муж раньше, она выбрала благоразумно и обосновалась в семье самого лучшего сорта людей в мире, которые не будут думать ни о чем, кроме того, чтобы сделать ее счастливой. Я не знаю, не побоится ли жених заводить с ней еще детей, чтобы это не повредило тем, что у нее уже есть! Они удивительная группа людей для добродушных соображений!

Вы, конечно, знаете, что мистер Хамберстон(589) умер, и ваш соседний Брэкли, вероятно, вернется под власть своих старых хозяев. Леди Дайсарт(590) тоже умерла.

Мистер Чьют в Вайне. Ваш бедный Кликетис все еще изгнанник. У меня есть план, как вернуть его, но я не могу добиться от миссис Тизифоны никаких условий, и без того, чтобы связать ее от втягивания его в новые долги, бесполезно восстанавливать его.

Я полагаю, объявление войны было остановлено на таможне, ибо о нем ничего не слышно. Вы видите, что я очень параграфичен и на самом деле мне нечего сказать; так что спокойной ночи! Ваш навсегда.

(589) Член парламента от Брэкли. — Ред.

(590) Дочь графа Грэнвилла.

264 Письмо 142 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 4 августа 1755 г., между 11 и 12 ночи.

Я приехал из Лондона сегодня и только что вернулся после ужина у миссис Клайв, чтобы написать вам у камина. Мы были чрезвычайно обеспокоены некоторое время диабетом святого Свитина и не имеем сухой нитки ни на одной прогулке вокруг нас. Я не склонен жаловаться на этот недуг, да и не жалуюсь: он сохраняет нас зелеными в настоящее время и сделает наши тени очень густыми, когда нам будет за восемьдесят и мы будем готовы наслаждаться ими. Я привез с собой два ваших письма от 30 июля и 1 августа; зрелище, которое я давно не видел! Но, мой дорогой сэр, вы были задеты моими последними письмами. Позвольте мне сказать так много в оправдание себя. Вы знаете, как я ценю и какое реальное и большое удовлетворение я нахожу в ваших рисунках. Вместо того чтобы радовать меня с такими небольшими усилиями для себя, вы думаете, что не было никакого унижения получать все, кроме ваших рисунков? находить вас полным проектов, и, я не скажу, с некоторыми неосмотрительностями? Но я закончил на эту тему — моя дружба всегда будет такой же для вас; она будет действовать только с большей или меньшей веселостью, в зависимости от того, используете ли вы свой здравый смысл или свою склонность к химерическим схемам и небрежности. Чтобы дать вам все нынешнее удовлетворение в моей власти, я скажу вам...

Я думаю, ваша доброта хочет упрекнуть меня в том, что я намекнул на нахождение развлечения в созерцании войны. Когда не хочешь ничего делать, чтобы способствовать ей, когда хочешь сделать все, чтобы положить ей конец, когда ты слишком незначителен, чтобы способствовать тому или другому, я должен признать, что не вижу вины в том, чтобы считать активный век более приятным для жизни, чем сонный. Но, о мой дорогой сэр, я должен принять ваш патриотизм — разве не похвально возрождаться с возрождением британской славы? Могу ли я быть равнодушным зрителем триумфов моей страны? Могу ли я не чувствовать татуировку в своем сердце, когда герцог Ньюкасл делает такую же фигуру в истории, как Берли или Годольфин — нет, как сама королева Бесс! Она не выигрывала сражений лично; она была лишь действующим гением. Вы, кажется, слышали о провозглашении войны, о котором мы не слышали; и не пришли к знанию о взятии Бо-Сежура(591) полковником Монктоном. Короче говоря, французы и мы, кажется, скрестились и фигурировали в политике(592). Мирепуа жаловался горько, что герцог Ньюкасл перехитрил его — но его следует простить в таком хорошем деле! Это первый человек, которого он когда-либо обманул! Я готовлю новое фолио для голов героев, которые должны расцвести в меццо-тинто от этой войны. В настоящее время мое главное изучение — история Вест-Индии. Вы бы не подумали, что я очень недобрый, если бы знали все, что я чувствую при жестокости и злодействе европейских поселенцев: но именно сегодня утром я обнаружил, что частью покупки Мэриленда у диких владельцев (ибо мы не устраиваем резню, мы такие хорошие христиане, что только обманываем) было количество киновари и посылка варганов! Действительно, если бы я хотел, я мог бы иметь другое изучение; это моя вина, если я не комментатор и корректор прессы. Маркиз де Сен-Симон, которого я упоминал вам, при самом первом визите предложил мне просмотреть перевод, который он сделал «Сказки бочки»: предложение вскоре последовало за фолио и письмом из трех сторон, чтобы серьезно просить меня пересмотреть его. Вы будете судить о компетентности моего ученика. Он переводит L'Estrange, Dryden и других, l'etrange Dryden и т. д.(593). Затем в описании портного как идола и его гуся как символа; он говорит в примечании, что гусь означает голубя и является скрытой сатирой на Святого Духа. Это напомнило мне датчанина, который, говоря об орденах французу, сказал: «Notre St. Esprit, est un elephant».

Не думайте, потому что я предпочитаю ваши рисунки всему на свете, что я такой грубиян, чтобы отказаться от куропаток миссис Бентли: я буду очень благодарен ей за них. Вы должны простить меня, если я достаточно тщеславен, чтобы быть настолько убежденным в своем собственном вкусе, что все пренебрежение, которое было брошено на ваши проекты, не может заставить меня думать, что я переоценил их. Я должен думать, что штаты Джерси, которые исполняют ваш таунхаус, имеют гораздо больше суждения, чем все наши знатоки. Когда я каждый день вижу греческую, и римскую, и итальянскую, и китайскую, и готическую архитектуру, вышитую и инкрустированную друг на друге, или называемую именами друг друга, я не могу не думать, что грация и простота и правда вашего вкуса, в чем бы вы ни брались, — это реальный вкус. Я иду дальше: я хочу, чтобы вы знали, в чем вы преуспеваете, и не охотились за двадцатью вещами, недостойными вашего гения. Если лесть — это мой поворот, верьте, что это так.

Мистер Мюнц в Вайне и был там некоторое время. Я хочу знать больше об этой истории немца: я уверяю вас, что мне нравятся и его живопись, и поведение; но если какая-либо история любого рода должна сопровождать его, я буду очень рад расстаться с ним. Как бы я ни развлекал себя как зритель ссор, поверьте мне, я совершенно сыт по горло тем, чтобы иметь что-то общее с какими-либо. Те на соседнем острове, вероятно, утихнут — и, вопреки обычаю, сам священник(594) должен стать жертвой.

Я заключил своего рода близость с Гарриком, который является моим соседом. Он делает вид, что изучает мой вкус: я все сваливаю на вас — он восхищается вами. Он строит благодарный храм Шекспиру: я предложил ему этот девиз: «Quod spiro et placeo, si placeo tuum est!» Не удивляйтесь, если услышите обо мне как о джентльмене, вышедшем на сцену следующей зимой для своего развлечения. Правда в том, что я извлекаю максимум из этого знакомства, чтобы защитить моего бедного соседа в Кливдене — вы понимаете каламбур, логово Клайв.

Прощайте, мой дорогой сэр! Нужно ли мне повторять заверения? Если нужно, верьте, что ничто, что может способствовать вашему выздоровлению, не было и не будет проигнорировано мной. Вы можете доверять мне до предела моих возможностей: за пределами этого, что я могу сделать? Еще раз, прощайте!

(591) В июне 1755 года французский форт Бо-Сежур в заливе Фанди сдался полковнику Монктону, и два небольших форта, Гасперо и Венанго, также капитулировали. Это были первые завоевания британского оружия в Америке во время той войны. Он дал имя Форт Камберленд Бо-Сежуру. — Ред.

(592) Это намек на то, что Англия и Франция не находятся в состоянии открытой войны, хотя постоянно совершают агрессивные действия друг против друга. Захват этих фортов стал первым пунктом обвинений против Англии во французской декларации войны в июне 1756 года. — Прим. ред.

(593) Маркиз де Сен-Симон действительно опубликовал в 1771 году перевод «Опыта о человеке» Поупа. — Прим. ред.

(594) Примас Ирландии.

266 Письмо 143 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 15 августа 1755 г.

Мой дорогой сэр, хотя я писал Вам совсем недавно и мне, безусловно, нечего Вам сообщить, я не могу удержаться, чтобы не набросать Вам пару строк сегодня вечером, поскольку я уезжаю на неделю или десять дней к мистеру Ригби и прежде должен поблагодарить Вас за три картины. Одна из них меня очаровывает — «Мон-Оргёй», она совершенно прекрасна; море и тени на нем мастерски переданы. Две другие я не считаю — или, по крайней мере, не хочу считать — законченными. Если позволите, «Элизабет-Касл» будет считаться работой мистера Мюнца: право же, я не вижу в ней Вашей руки. Я узнаю Вас в «Геркулесе и Нессе», но в обеих картинах Ваши цвета грязноваты, небрежно грязноваты; в изображении дальних холмов Вы добились прогресса, и они не выглядят жесткими. Фигуры слишком крупные — я не имею в виду «Элизабет-Касл», там они изящны; но кентавр, хотя он умирает так же хорошо, как это сделал бы Гаррик, выглядит возмутительно. Геркулес и Деянира совсем не таковы: он сентиментален, а она изображена совершенно неуместно скорбящей. Тем не менее, я достаточно доволен, чтобы просить Вас продолжать. Как только мистер Мюнц вернется из Вайна, Вы получите запас красок. А пока почему бы не оставить старое доброе ремесло рисования? Разве у Вас нет туши, сажи, нюхательного табака, луковой шелухи или сока какого-нибудь растения? Если Вы любите меня, рисуйте: Вы бы делали это, если бы знали, какое истинное удовольствие можете мне доставить. Я изучал все Ваши рисунки; и, помимо архитектуры и деревьев, я решил, что ни в чем Вы не преуспеваете лучше, чем в изображении животных. Теперь, когда (как пишут в газетах) покойный изобретательный мистер Сеймур скончался, я бы порекомендовал Вам лошадей и борзых. Я считаю Вас способным на пейзаж-другой с восхитительными архитектурными деталями. Я видел, как Вы исполняли свет факела или фонаря настолько хорошо, что если бы это назвали работой Схалкена, то экономка в Хэмптон-корте или Виндзоре, или Кэтрин в Строберри-Хилл показали бы это и сказали, что картина стоит десять тысяч фунтов. Более того, если бы я мог поверить, что Вы когда-нибудь исполните еще какие-нибудь эскизы, которые я Вам предлагал, я бы дал Вам идею для картины, которая поразила меня на днях в «Жизни Генриха IV» Перефикса (595). Он пишет, что короля часто видели лежащим на обычной соломенной подстилке среди солдат, с куском черного хлеба в одной руке и кусочком угля в другой, чтобы нарисовать лагерь или город, который он осаждал. Если это не характер и не картина, то я не знаю, что это такое.

Сегодня я обедал у Гаррика: там были герцог Графтон, лорд и леди Рочфорд, леди Холдернесс, кривобокий Мостин и Дабреу, испанский посланник; два регента, один из которых лорд-камергер, а другой — обер-гофмейстер; и жена государственного секретаря. Это значит быть «sur un assez bon ton» для актера! Не хотите ли спросить меня, как он мне нравится? Захотите, и я Вам скажу. Она мне нравится чрезвычайно; ее поведение — сплошной здравый смысл и такая же любезность. Не знаю почему, но он не производит на меня такого быстрого впечатления: в нем много таланта, живости и разнообразия, но также много подражания и бурлеска. Я очень неблагодарен, ибо он льстит мне безмерно; но, к несчастью, я это знаю. Я был достаточно приучен к этому, когда мой отец был первым министром: после его падения я лишился этого в одночасье; а с тех пор я жил с мистером Чутом, который весь — порыв; с мистером Фоксом, который весь — спор; с сэром Чарльзом Уильямсом, у которого нет времени ни на что, кроме самолюбования; с Греем, который не прочь найти во мне недостатки; с мистером Конвеем, который весь — искренность; и с Вами и мистером Ригби, которые всегда добродушно посмеивались надо мной. Не знаю как, но, кажется, мне все это нравится не меньше — прошу прощения, мистер Рафтор мне льстит; но я был бы проглотом в отношении похвал, если бы мог проглотить их целиком, как он мне их преподносит.

Сэр Уильям Йонг, который так долго пребывал в небытии, наконец скончался, и война, начавшаяся с таким всплеском живости, по-моему, затихла. Генерал Брэддок еще не прислал требование на право именоваться «Американусом». Но зачем мне утруждать себя, показывая Вам, сколькими способами я ничего не знаю? — Зачем; я могу сказать Вам это одним словом — ну, мистер Кембридж ничего не знает! — Желаю Вам доброй ночи! Всегда Ваш.

(595) «История короля Генриха Великого» Ардуэна де Перефикса вышла в 1661 году. Редактор «Всеобщей биографии» называет его лучшим историком этого монарха, и труд был переведен на многие языки. В 1644 году он был назначен наставником Людовика XIV, а в 1662 году — архиепископом Парижским. Скончался в 1670 году. — Прим. ред.

268 Письмо 144 Сэру Горацию Манну. Мистли, 21 августа 1755 г.

Я буду смеяться над Вами за то, что Вы так серьезно восприняли то, что я сказал Вам о моей леди Орфорд. Неужели Вы думаете, мой дорогой сэр, что в это время мне нужно узнавать о Вашем рвении к нам? Или Вы можете вообразить, что я не одобрял ради Вашего же блага поддержание Вами приличных отношений с графиней? Если я не сильно ошибаюсь, я даже рекомендовал Вам это — но давайте больше не будем говорить о ней; она заняла в наших письмах больше места, чем того заслуживает.

Я обещал Вам скорую войну: мы сделали свою часть, но могу ли я помочь, если французы не хотят ее объявлять? Если они медлительны, осторожны и боязливы; если они боятся слишком сильно спровоцировать такую великую державу, как Англия, которая угрожает свободам Европы? Я смеюсь, но как не смеяться над таким миром, как этот! Помните ли Вы язык прошлой войны? Каковы были наши опасения? Более того, по заключении мира не было иного правила, кроме невозможности нашего участия в новой войне; что наш государственный долг достиг своего «ne plus ultra»; и что при первом же споре Франция нас поглотит! Теперь мы все дерзки, бодры и торжествуем: более того, французы говорят только о том, как защититься от нашего пиратства, и ездят по Европе, чтобы поднять тревогу против такой властной силы, как мы. На их побережьях они встревожены — я имею в виду простой народ; я едва ли верю, что те, кто хоть что-то знает, всерьез боятся нашего вторжения! Какова бы ни была причина, они не объявляют войну: некоторые думают, что они ждут прибытия своего флота с Мартиники. Вы спросите, почему бы нам не атаковать и его? Мне говорят, что если бы мы начали военные действия в Европе, Испания присоединилась бы к французам. Некоторые полагают, что последние не готовы: несомненно, Мирпуа не дал им ни предупреждения, ни повода для подозрений в нашей легкомысленности; и он сейчас в опале — признаться, это сильно разуверило меня в одном пункте: я принимал его за официального министра; но и подумать не мог, что у них нет какого-нибудь тайного агента поумнее, какого-нибудь священника, шотландского или ирландского паписта — или, возможно, английского протестанта, чтобы давать им лучшие сведения. Но не начинаете ли Вы терять терпение в ожидании событий всех наших вест-индских экспедиций? Герцог (596), который сейчас является душой Регентства и который, как все признают, играет там большую роль, весьма недоволен медлительностью генерала Брэддока, который движется совсем не так, будто ему не терпится быть снятым со скальпа. В его оправдание говорят, что у него были плохие проводники, что дороги чрезвычайно трудны и что было необходимо тащить за собой столько артиллерии, сколько он тащит. Это не первый раз, как свидетельствует Хоули (597), когда герцог обнаруживает, что жестокость не обязательно делает человека генералом. Я люблю давать Вам представление о наших персонажах по мере их появления на сцене истории. Брэддок по натуре — настоящий ирокез. У него была сестра, которая, проиграв в Бате все свое небольшое состояние, повесилась (598) с истинно английским хладнокровием, оставив на столе лишь записку со строками: «Смерть — это причал на тихом берегу» и т. д. Когда Брэддоку сказали об этом, он лишь ответил: «Бедная Фанни! Я всегда думал, что она будет играть, пока не будет вынуждена удавиться!» Но еще более нелепая история о нем, записанная в героическом стиле Филдингом в его «Ковент-Гарденской трагедии», — это любовная история, которая у него была ранее с миссис Аптон, содержавшей его. Он дошел до предела в тратах ее карманных денег и все продолжал клянчить. Однажды, когда он был особенно настойчив, она достала кошелек и показала ему, что у нее осталось всего двенадцать или четырнадцать шиллингов; он вырвал его у нее: «Дай-ка посмотреть». В другом конце кошелька он нашел пять гиней; он забрал их, швырнул пустой кошелек ей в лицо со словами: «Ты хотела меня обмануть?» — и больше никогда к ней не приближался: теперь Вы знакомы с генералом Брэддоком.

У нас в Германии идут некие королевские переговоры, которые вряд ли доставят Парламенту следующей зимой столько же удовлетворения, сколько наши французские триумфы доставляют Сити, где нет ничего популярнее герцога Ньюкасла. Существует некий Гессенский договор, как говорят, на восемнадцать лет, который прибыл в Казначейство; Легг категорически отказался его подписывать — Вы не ожидали патриотизма с той стороны? Это не сделает его популярным: в Англии сейчас нет толпы, способной стать жертвой патриотизма; покойная группа лиц этого толка действительно настолько дискредитировала его, что министру пришлось бы зайти очень далеко, прежде чем народ стал бы бояться его хотя бы наполовину так сильно, как патриота! Напротив, я полагаю, ничто не сделало бы человека столь популярным или не снискало бы столько привязанности к его министерству, как заверение народа в том, что он никогда не любил и никогда не будет притворяться, что любит свою страну. Герцог Ньюкасл косится на Легга с тех пор, как сам сделал его канцлером казначейства, и его бы давно выгнали, если бы сэр Джордж Ли согласился на этот пост. Мне жаль, что как раз тогда, когда Тоскана воюет с Алжиром, Ваши соотечественники тоже оказались под подозрением в пиратстве; это даст Рикуру возможность говорить Вам очень резкие вещи! Наш дей Барбаросса еще не вернулся — мы боимся, что он собирается устроить своего внука (599) в серале; и поскольку мы, среди прочих магометанских обычаев, не переняли использование тетивы для подавления излишеств королевских отпрысков, мы будем просто переполнены юными султанами! Прощайте!

(596) Герцог Камберленд.

(597) Генерал Хоули, который вел себя с большой жестокостью и грубостью во время шотландского восстания, что, однако, не помешало ему быть разбитым повстанцами. — Прим. ред.

(598) История этой несчастной молодой леди рассказана Голдсмитом в его занимательной «Жизни Бо Нэша», включенной в новое и значительно дополненное издание его «Разных сочинений», опубликованное мистером Мюрреем в 1837 году в четырех томах октаво. См. том III, стр. 294. По словам поэта, строки, написанные на одном из оконных стекол, были следующими:

«О Смерть! Ты сладостный конец земных скорбей! Ты жизни исцеленье! Ты благо всех людей! Пусть трус и раб бегут тебя в испуге, Лишь храбрым даришь ты покой в своем досуге». — Прим. ред.

(599) Король хотел выдать принца Уэльского за принцессу Брауншвейгскую.

270 Письмо 145 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 августа 1755 г.

Мое последнее письмо к Вам не могло покинуть Англию до того, как я мог бы добавить к нему печальное дополнение. Из Америки пришли известия о полном поражении Брэддока и его сил; суть в том, что генерал, прибыв в нескольких милях от форта Дюкен (надеюсь, Вы безупречны в американской географии?), отправил передовой отряд под командованием брата лорда Гейджа: по ним открыли невидимый огонь, когда они вошли в лес; Брэддок услышал выстрелы и послал другой отряд на поддержку первому; но первый в замешательстве отступил на второй, а второй — на основные силы. Все пришло в беспорядок, и говорят, что сам генерал, хотя и был чрезвычайно храбр, не сохранил всего необходимого хладнокровия. Солдаты в целом бежали; офицеры стояли героически и были перебиты: наши индейцы не были застигнуты врасплох и вели себя доблестно. Под генералом было убито пять лошадей — неплохой признак его мужества, — и в конце концов его вынесли двое американцев, так как никто из англичан не осмелился, хотя капитан Орм (600), его адъютант, который тоже ранен и наделал здесь шума своей любовной интригой, предлагал шестьдесят гиней за его вынос. Мы потеряли двадцать шесть офицеров, не считая многих раненых, и десять артиллерийских орудий. Брэддок прожил четыре дня в страшных мучениях (601). Что делает разгром еще более позорным, так это то, что вместо преследования и варварской резни со стороны индейцев, чего всегда следует опасаться в таких стычках, ни одна черная или белая душа не последовала за нашими войсками, и у нас было два дня, чтобы забрать наших мертвых. Короче говоря, наши американские лавры странным образом увяли! Мы собирались сильно тревожиться за Каролину и Вирджинию, но малое число наших врагов свело это дело к панике. Мы делаем вид, что утешаемся тем, что французы покинули форт Сент-Джон, и надеждами, которые возлагаем на две другие экспедиции, ведущиеся в той части света, — но это большой удар по английскому героизму. Мне жаль Вас, представляющего самый цвет британской храбрости, привитой на брауншвейгский подвой!

Я уже дал Вам некоторое представление о Брэддоке; я могу завершить историю этого бедняги еще несколькими словами: однажды у него была дуэль с полковником Гэмли, братом леди Бат (602), который был его большим другом: когда они собирались начать, Гэмли, обладавший добрым нравом и остроумием (Брэддок обладал последним), сказал: «Брэддок, ты бедняга! Возьми мой кошелек; если ты убьешь меня, тебе придется бежать, и тогда у тебя не будет ни шиллинга на пропитание». Брэддок отказался от кошелька, настоял на дуэли, был обезоружен и даже не попросил пощады. Однако, при всей своей грубости, он недавно был губернатором Гибралтара, где его обожали и где до него едва ли терпели хоть одного губернатора. Прощайте! Умоляю, не позволяйте никакому отряду из «Паннони» (603) быть отправленным против нас — мы бы разбежались!

(600) Он женился на сестре Джорджа, лорда Таунсенда, без согласия ее семьи.

(601) Уолпол в своих «Мемуарах» пишет, что «он продиктовал похвалу своим офицерам и испустил дух». — Прим. ред.

(602) Элизабет Гэмли, жена Уильяма Палтни, графа Бата.

(603) Кофейня «Паннони» — место сбора флорентийской знати, в последнее время не славящейся своей храбростью.

271 Письмо 146 Ричарду Бентли, эсквайру. Арлингтон-стрит, 28 августа 1755 г.

Наши пиратские лавры, которыми нас так упрекали французы, были изрядно подрезаны! Брэддок разбит и убит горсткой индейцев и низостью собственных войск, которые принесли в жертву его и его доблестных офицеров. Действительно, есть подозрение, что мотивом была не трусость, а негодование из-за того, что их перевели из ирландских полков. Если бы такое дезертирство было всеобщим, можно ли было бы не похвалить его? Можно ли было бы винить людей, которые отказались бы сложить головы за шесть пенсов в день ради выгоды и достоинства нескольких честолюбцев? Но в данном случае жаль храбрых молодых офицеров, которые не могут так легко освободиться от предрассудков славы! Наше разочарование больше, чем наша потеря; убито двадцать шесть офицеров, которые, полагаю, не оставили после себя великого множества сирот и вдов, как сказала мне сегодня с великим сокрушением одна старуха. У министерства на руках гораздо более серьезное дело — лорд Линкольн и лорд Энсон ужасно поссорились! Coquus teterrima belli causa! Когда лорд Маунтфорд застрелился, лорд Линкольн сказал: «Что ж, мне очень жаль беднягу Маунтфорда! Но дело мудрого человека — извлечь лучшее из любого несчастья — теперь у меня будет лучший повар в Англии». Это было произнесено в присутствии лорда Энсона. Жорас (604), который является человеком крайней щепетильности, как и подобает поварам и офицерам, не хотел наниматься, пока не узнает, удержит ли его этот лорд Маунтфорд. Когда было решено, что нет, лорд Линкольн предложил нанять Жораса. Энсон уже нанял его. Такой разрыв дружбы вскоре последовал за объяснением (ревность к расположению герцога Ньюкасла уже тлела под углями): короче говоря, граф-племянник назвал графа-фаворита такими грубыми словами, что хорошо, что они министры! иначе, как говорит Минсинг: «Клянусь, я верю, что они бы подрались». Публика, то есть полдюжины прихлебателей, питает большие надежды, что нынешнее неблагоприятное положение дел в Америке будет способствовать сглаживанию этого разрыва и что мы все объединимся рука об руку против общего врага.

Я вернулся позавчера из своего странствия. Очень досадно для меня, что мученический венец не полагается за рвение к древностям; я был бы мучеником первой категории. После посещения новых соляных ванн в Харвиче (которые, наряду со скачками, становятся самым модным прибежищем для людей, желающих выбраться из города и любящих сельскую местность и уединение!), я отправился посмотреть замок Орфорд и замок лорда Хартфорда в Садборне. Первый — руина, а второй должен бы ею стать. Возвращаясь в одноконной коляске через дикую обширную пустошь, я свернул с дороги, чтобы увидеть остатки аббатства Баттли; чего, однако, не смог сделать; ибо, как ключи от замка Орфорд были в Садборне, так ключи от Баттли были в Орфорде! К этому времени уже стемнело; мы сбились с пути, более двух часов провели под проливным дождем и только на следующее утро, въезжая в Ипсуич, нашли дорогу, чтобы перевернуться в грязь. После этого я отправился посмотреть старый дом, построенный секретарем Нонтоном (605). Его потомок, странное, замкнутое существо, не хотел показывать его нам; но мы посмотрели, и внутри мало что стоит того, чтобы смотреть. Дом никогда не был изысканным, а сейчас обветшал; в нем есть кровать со столбиками из слоновой кости и свободными кольцами, подаренная секретарю каким-то немецким принцем или немецким художником; и небольшая галерея посредственных портретов, среди которых едва ли есть хоть один, заслуживающий внимания, кроме портрета графа Нортумберленда, возлюбленного Анны Болейн, и сэра Энтони Уингфилда, который, как сказала нам экономка, держал руку за поясом, потому что Генрих VIII отрубил ему пальцы. Но Генрих VIII не был человеком, который останавливается на таких мелочах!

Пока мы ждали разрешения осмотреть дом, я прогулялся по церковному кладбищу и был поражен маленькой дверью, открытой в алтарь, через арку которой я обнаружил рыцарей со скрещенными ногами и расписные гробницы! Короче говоря, там не менее восьми значительных памятников, очень хорошо сохранившихся, Уингфилдов, Нонтонов и сэра Джона Бойнета с женой, времен Ричарда II. Но что очаровало меня еще больше, так это две фигуры отца и матери секретаря Нонтона в окне из расписного стекла, высотой почти в два фута, и, безусловно, самая прекрасная роспись по стеклу, которую я когда-либо видел. Его фигура в пышном дублете, бриджах, берете и плаще алого и желтого цвета совершенно идеальна: ее плечо повреждено. Эта церковь, которая едва ли больше большой часовни, очень разрушена, хотя и содержит такие сокровища! Кроме того, на полу есть латунные пластины с последовательностью всех тех удивительных головных уборов, которые наши простые добродетельные бабушки изобрели, чтобы искушать наших грубых и простодушных предков. — Не знаю, какими были наши дворяне, но я уверен, что модистки триста или четыреста лет назад должны были быть более искусны в искусствах, как называет их Принн, завивки, укладки, гофрирования и оборок, чем все парикмахерши Вавилона, современного Парижа или современного Пэлл-Мэлла. Дама Уинифред Бойнет, которую я упоминал выше, облачена в прическу, называемую «острые рога», которые, если бы были какие-то вывески в Лотбери и Истчипе, должны были бы странно задевать их, когда их светлости ехали верхом за своими джентльменами-ушами! Прощайте!

(604) Имя повара, о котором идет речь.

(605) Сэр Роберт Нонтон, мастер суда по опеке. Он написал «Анекдоты о королеве Елизавете и ее фаворитах».

273 Письмо 147 Преподобному Генри Ито (606). Вултертон, 10 сентября 1755 г.

Дорогой Ито, я больше не могу медлить с тем, чтобы поблагодарить Вас за многие любезности, оказанные мне в последнее время; Ваше последнее письмо было от 8-го числа этого месяца. Скорое прибытие Его Величества к своим британским подданным весьма желательно и необходимо, каков бы ни был главный мотив его спешки. Что касается Испании, то я с самого начала говорил своим друзьям, когда они спрашивали, как в городе, так и в деревне, что я вовсе не опасаюсь, что Испания присоединится к Франции против нас; по той простой причине, что это никак не может быть в интересах испанцев, ибо если бы планы французов осуществились в создании линии фортов от Миссисипи до Канады и в овладении всей этой территорией, Перу, Мексика и Флорида оказались бы в большей опасности от них, чем британские поселения в Америке.

Мистер Фоул навестил меня на несколько дней и передал мне два Ваших сочинения, касающиеся моего брата и лорда Болингброка, и я думаю, что Вы отдаете должное им обоим в их весьма различных и противоположных характерах; но позвольте мне добавить в отношении лорда Орфорда, что там есть несколько ошибок и неверных сведений, в чем, я убежден, я мог бы убедить Вас в беседе, но мои наблюдения не подходят для письма. Об этом подробнее, когда увижусь с Вами, но когда это будет, я пока сказать не могу. Всегда искренне Ваш и т. д.

(606) Преподобный Генри Ито из Пемброк-холла, Кембридж. Он получил образование среди диссентеров, а архиепископ Секер и доктор Берч были в числе его соучеников. Благодаря интересу сэра Роберта Уолпола он был представлен к приходу Терфилд в Хартфордшире, где и скончался на семидесятом году жизни в августе 1757 года. — Прим. ред.

273 Письмо 148 Ричарду Бентли, эсквайру. Строберри-Хилл, 18 сентября 1755 г.

Мой дорогой сэр, после шестинедельного ожидания я получил Ваше письмо от 23 августа. Я, конечно, не приписывал Вам никакой небрежности; я знал, что это из-за войны; но мистер С. * * * говорит мне, что пакеты теперь будут ходить регулярнее. — Мистер С. * * * говорит мне! — Что, он был в городе или в Строберри? — Нет; но я был в Саутгемптоне: я был в Вайне; и с наступлением нескольких погожих дней, первых, что были у нас этим летом после потопа, мистер Чут убедил меня совершить поездку в Винчестер и аббатство Нетли, последним из которых он по праву очарован. Я был разочарован Винчестером: это жалкий город, и маленький: дом короля Карла II — худшее, что я когда-либо видел из работ сэра Кристофера Рена, смесь ратуши и больницы; не говоря уже о неудачном выборе места в такой местности; там все подъемы, которые должны быть спусками. Я говорю с Вами, предполагая, что Вы никогда не были в Винчестере, хотя подозреваю, что были, ибо вход в собор — это сама идея входа в Мабленд. Мне нравится опрятность собора и обилие красивейших готических гробниц. Гробница кардинала Бофорта выполнена в стиле более свободном и со вкусом, чем все, что я видел в этом роде. Его фигура подтверждает мое мнение о том, что я напал на истинную историю картины, которую купил у Робинсона; и которую я принимаю за брак Генриха VI. Помимо памятников саксонских королей, Луция, Вильгельма Руфуса, его брата и т. д., там есть памятники шести таких великих или значительных людей, как Бофорт, Уильям Уайкхемский, Уэйнфлит, епископы Фокс и Гардинер и мой лорд-казначей Портленд. — Сколько власти и честолюбия под полудюжиной камней! Признаюсь, я начинаю смотреть на гробницы как на вечные обители, вместо того чтобы рассматривать их как любопытные произведения архитектуры! — Въезжая в Саутгемптон, я проезжал Бевисмаунт, где мой лорд Питерборо

«Повесил свои трофеи над садовыми воротами» (607);

но там был генерал Мордант, и мы не смогли его осмотреть. Мы долго гуляли при лунном свете по террасе вдоль пляжа — угадайте, говорили ли мы о Вас и желали ли, чтобы Вы были с нами! Город переполнен; там тоже устроены морские купальни. Но как мне описать Вам Нетли? Я могу лишь сказав Вам, что это то самое место в мире, о котором мечтаем мы с мистером Чутом. Руины огромны и сохраняют фрагменты прекрасных сводов, подвешенных в воздухе, со всем разнообразием готических узоров окон, обвитых плющом — среди стен проросло много деревьев, и им не хватает только кипарисов! Над аббатством возвышается холм, окруженный лесом: форт, в котором мы хотели бы построить башню для жилья, сохранился с двумя небольшими платформами. Этот маленький замок скрыт от аббатства в лесу, в самом центре, на краю холма: с каждой стороны открывается вид на Саутгемптонское море, глубоко-синее, сверкающее серебром и судами; с одной стороны ограниченное Саутгемптоном, с другой — замком Калшот; и остров Уайт, поднимающийся над противоположными холмами. Короче говоря, это не руины Нетли, а руины Рая. — О! Пурпурные аббаты, какое место они выбрали, чтобы упокоиться! Сцена настолько прекрасно спокойна, что кажется, будто они просто удалились от мира (608).

Я ничего не знаю о войне, кроме того, что мы ловим маленькие французские корабли, как раков. Они захватили один из наших с губернатором Литтлтоном (609), направлявшимся в Южную Каролину. Он очень достойный молодой человек, но настолько пропитан старой напыщенностью сэра Джорджа, что я убежден, что в эту минуту он сидит в цитадели Нанта, сравнивая себя с Регулом.

Грей недавно был здесь. Он начал оду (610), которая, если он закончит ее на том же уровне, я думаю, снова вдохновит все Ваше рисование. Она основана на старом предании об Эдуарде I, казнившем валлийских бардов. Никто, кроме Вас, или Сальватора Розы, или Николо Пуссена, не сможет передать ее выразительный ужас и величие. Не думайте, что я хочу Вам льстить; все, что я хочу сказать, это то, что теперь, когда двое последних скончались, Вы по необходимости должны стать художником Грея. Чтобы поддержать Ваш талант, я на следующей неделе пришлю Вам свинцовые белила, кисти, масло и приложенные инструкции от мистера Мюнца, который все еще в Вайне и которого, за неимением Вас, мы усердно пытаемся обучить. Я положу в посылку две или три гравюры моего орла, который, поскольку Вы так и не захотели его нарисовать, выполнен весьма посредственно; и все же рисунок был гораздо лучше гравюры. Я пришлю Вам также пустяковую табакерку, просто как образец нового производства в Баттерси, которое делается с помощью медных пластин. Мистер Чут в Вайне, где, не могу сказать, чтобы какие-то работы продвигались соразмерно моему нетерпению. Я оставил ему опись всего, что хочу там сделать; но полагаю, ее можно переплести вместе с «Веком проектов» того глупого маркиза Вустера, который напечатал каталог названий вещей, к исполнению которых не дал никаких указаний, да и, полагаю, не мог бы (611). Прощайте!

(607) «Наши генералы теперь, удалившись в свои поместья, вешают свои старые трофеи над садовыми воротами». Говорят, что Поуп в этом двустишии намекал на вход в лужайку лорда Питерборо в Бевисмаунте. — Прим. ред.

(608) Грей, посетивший аббатство Нетли в предыдущем месяце, называет его «прекраснейшей руиной в столь же прекрасном месте». — Прим. ред.

(609) Уильям Генри, брат сэра Джорджа, впоследствии лорд Литтлтон. Военный корабль, на котором он направлялся в Южную Каролину, был захвачен французской эскадрой под командованием графа Гэя и отправлен в Нант, но вскоре после этого был возвращен. — Прим. ред.

(610) «Бард» был начат в этом году, но некоторое время оставался незаконченным; однако случай, когда он увидел слепого арфиста (мистера Пэрри), играющего на валлийской арфе, снова привел его оду в движение и в конце концов довел ее до завершения. См. «Сочинения», том I, стр. xxxiii. — Прим. ред.

(611) Том I, письмо 259 к Г. С. Конвею, 29 августа 1748 г.

275 Письмо 149 Достопочтенному Г. С. Конвею. Строберри-Хилл, 23 сентября 1755 г.

Дорогой Гарри, никогда не извиняйся за письмо, которое сообщает мне столько приятных вещей, как Ваше последнее; что Вы благополучно добрались до Дублина (612); что Вы все здоровы и что Вы уладили всю свою политику к своему удовлетворению — и мне позволено сказать, в значительной степени к Вашей чести. Что Вы могли бы рассказать мне такого, что порадовало бы меня больше? Когда я немного предался радости за Ваш успех и честь, естественно рассмотреть обстоятельства, о которых Вы мне рассказали; и Вы легко простите меня, если я не совсем удовлетворен поведением Ваших недавних противников, как я удовлетворен Вашим. Вы успокоили нацию, восстановили честь своего господина и обеспечили мир своей администрации; но что сказать о Спикере, мистере Мэлоуне и других? Разве они не признаются, что зашли слишком далеко и рискнули безопасностью своей страны из-за простой личной обиды? Если они не боролись за прибыль, как наши патриоты (а Вы не пишете мне, что они выдвигали какие-либо корыстные условия), то ясно, что их честолюбие было уязвлено и они возмутились тем, что их власть была ограничена. Но я, который виг до мозга костей, действительно в самом строгом смысле этого слова, чувствую себя уязвленным в более нежном месте, чего Вы, будучи министром, не должны мне позволять: я оскорблен их согласием на адрес, который выражает такое почтение к прерогативе и который должен так глубоко протестовать против того, чтобы нападать на нее. Как бы мятежно это ни звучало при Вашем дворе, мой готический дух уязвлен; я не люблю таких верноподданнических выражений от Парламента. Я не столько считаю, что пишу в Дублинский замок, сколько из замка Строберри, где Вы знаете, как я люблю наслаждаться своей свободой. Я напускаю на себя в своей скорлупке вид старого барона и почти искушен сказать вместе со старым графом Норфолком, который был очень свободным в выражениях, если не был отличным поэтом: