«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда — Том 4»

Письмо 156. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 3 января 1779 г. (стр. 211)

Наконец, спустя десять недель, я смог перебраться сюда в надежде, что смена воздуха и мороз помогут моему выздоровлению; хотя я не из тех древних, кто забывает о реестре и думает, что после каждого приступа болезни будет чувствовать себя как прежде. Пока что я едва могу передвигаться по комнате в середине дня.

Я заставил своего печатника (теперь моего секретаря) переписать остальную часть «Жизни мистера Бейкера»; ибо моя собственная рука едва годится для написания необходимых писем и жалуется даже на них. Если вы знаете кого-то очень надежного, кто едет между Лондоном и Кембриджем, я бы отправил ее вам, но не хотел бы доверять ее дилижансу или какому-нибудь легкомысленному студенту, который приезжает в город посмотреть спектакль; и, кроме того, я намерен вернуть вам ваши собственные заметки. Я не скажу больше, чем сказал в своем извинении перед вами за то, как я написал эту жизнь. Что касается самого мистера Бейкера, я уверен, вы обнаружите, что я отдал полную справедливость его работе и характеру. Я не ожидаю, что вы одобрите выводы, которые я делаю против некоторых других лиц; и все же, если его поведение было достойным, было бы нелегко оправдать тех, кто был активен, делая то, чего он не стал бы делать. Вы не поймете это предложение, пока не увидите «Жизнь».

Надеюсь, буря в утро Нового года не лишила вас черепицы или ограды(340). Я потерял два прекрасных вяза в ряду перед моими окнами здесь, а в городе был разрушен световой люк. Готический дом леди Помфрет на моей улице лишился одной из каменных башен, подобных тем, что в часовне Королевского колледжа, и она была обрушена сквозь крышу. Верхушка нашего креста в Амптхилле также была сброшена, как я слышу сегодня утром от леди Оссори. Помню, мне рассказывали, что епископ Киддер и его жена были убиты в своей постели во дворце в Глостере в 1709 году(341), и все же на его наследников подали в суд за ущерб. Лорд де Феррерс(342), который заслуживает своих древних почестей, собирается отремонтировать замок в Тамворте и польстил мне тем, что будет советоваться со мной. У него неистовая страсть к родословным — и, следовательно, я верю, что он не поставит на кон наследство Феррерсов, Тауншендов и Комптонов за игорным столом. Немного гордости не повредило бы нашей знати, и петуху, и курице. Прощайте, дорогой сэр; пришлите мне добрую весть о себе. Ваш навсегда.

(340) 1 января 1779 года Лондон посетила одна из самых сильных бурь, когда-либо известных. Едва ли не каждое общественное здание в столице пострадало. — Ред.

(341) Памятный шторм, о котором здесь упоминается, произошел в ноябре 1703 года, и епископ Киддер с супругой погибли в своей постели в епископском дворце в Уэллсе из-за падения дымоходной трубы. Они были тайно похоронены в соборе; а одна из его дочерей, умирая незамужней, распорядилась по завещанию воздвигнуть памятник своим родителям. — Ред.

(342) Роберт, шестой граф Феррерс. Он только что вступил в титул после смерти своего брата Вашингтона, вице-адмирала синей эскадры, который начал перестраивать особняк Стэнтон-Гарольд в Лестершире по собственному плану и дожил до того, что увидел его почти законченным. — Ред.

Письмо 157. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 9 января 1779 г. (стр. 212)

Ваш побег в Бат очень удивил бы меня, если бы мистер Черчилль, который, кажется, слышал об этом от Стэнли, не подготовил меня к нему. Раз уж вы развлеклись, я рад, что вы поехали, тем более что вы избежали посвящения в глупости миссис Миллер в Батистоне(343), о чем вы бы упомянули. Она бы наверняка послала какую-нибудь оборванку от Музы, чтобы принудить вас, если бы знала, какие хорошие эпиграммы вы пишете.

Я отправился в Строуберри отчасти из осторожности, отчасти от скуки. Я посчитал лучшим проветриться, прежде чем входить и выходить из жарких комнат здесь, и предварительно тщательно прогревал свой дом в течение недели, а затем лишь переходил из красной комнаты в синюю на том же этаже. Я пробыл там пять дней, и мне не стало ни лучше, ни хуже. Я совершенно устал от того, что у меня не было ни компании, ни книг, ни развлечений любого рода. То ли из-за пустоты в городе, то ли из-за того, что десять недель подагры истощили терпение всех моих знакомых, но я не вижу и трех человек за три дня. Это дает мне лишь неутешительную перспективу на мои последние дни: вполне вероятно, что я могу стать калекой еще через пару приступов, если у меня хватит сил их пережить; а поскольку это будет долгая жизнь, человек переживает своих знакомых. Я не могу заводить новых знакомых или интересоваться молодыми, кроме тех, кто принадлежит мне; да и это не идет дальше содействия их удовольствиям, не имея большого удовлетворения в их разговорах. Но нужно принимать все как есть и извлекать из этого лучшее. У меня была гораздо более счастливая жизнь, чем я заслуживаю, и чем у миллионов тех, кто заслуживает большего. Я был бы очень слаб, если бы не мог вынести неудобств старости, когда могу позволить себе те комфорты, на которые она способна. Сколько бедных стариков не имеют их вовсе! Мне стыдно, когда я становлюсь раздражительным, и вспоминаю, что у меня есть огонь и слуги, чтобы помочь мне.

Я слышу, что адмирал Кеппел в приподнятом настроении от огромного уважения и рвения, выраженного ему. По моему собственному мнению, его конституция не выдержит этой борьбы. Я также очень беспокоюсь за герцога Ричмонда, который находится в Портсмуте и будет не менее взволнован.

Сэр Уильям Мередит написал большой памфлет, и очень хороший. Он показывает, что всякий раз, когда греческие республики облагали налогами своих зависимых, последние сопротивлялись и сбрасывали иго. Он напечатал всего двенадцать экземпляров: герцог Глостерский прислал мне один из них. Там есть анекдот о моем отце, со слов старого Джека Уайта, в котором я сомневаюсь. В нем говорится, что он не стал продолжать акцизную схему, хотя друзья советовали это. Я не могу говорить о конкретном событии, так как был тогда в школе; но на него было больше похоже уступить, вопреки своим чувствам, мистеру Пелэму и его откровенным — или скажем, правдоподобным — и робким друзьям. Я слышал, как он говорил, что никогда не уступал свое мнение таким людям, но всегда раскаивался в этом. Однако анекдот в книге был бы более в его честь. Но какой странный человек сэр Уильям! Полагаю, теперь, когда он написал эту книгу, он изменит свое мнение и снова будет за продолжение войны — или, если он не знает своего собственного ума в течение двух лет подряд, зачем он берет должности, чтобы заставить всех сомневаться в его честности?

(343) См. выше, стр. 125, письмо 86. — Ред.

Письмо 158. Преподобному мистеру Коулу. 15 января 1779 г. (стр. 213)

Я отправил вам через доктора Джейкоба, как вы и просили, мою «Жизнь мистера Бейкера», а вместе с ней и ваши собственные материалы. Я прошу вас никому не сообщать мою рукопись, но если вы считаете, что она стоит вашего труда, я соглашусь на то, чтобы вы ее переписали; но при одном условии, и глупом для меня, кто так же стар, как вы, и разбит на куски, и вряд ли переживу вас; но, если бы такая невероятная вещь случилась, я должен потребовать, чтобы вы хранили свою копию запечатанной, с распоряжениями, написанными на обложке, чтобы ее вернули мне в случае несчастного случая, ибо я, безусловно, очень не хотел бы видеть ее напечатанной без моего согласия. Я бы не думал о том, чтобы вы копировали ее, если бы вы не любили переписывать, а иногда и вещи столь же малой ценности, как моя рукопись. Я буду просить вернуть ее мне с надежным человеком, как только сможете, ибо у меня нет ничего, кроме черновой копии, которую, я полагаю, никто не может прочесть, кроме меня и моего секретаря.

Я сейчас печатаю свое «Оправдание» по поводу Чаттертона, но только двести экземпляров, чтобы раздать; ибо я ненавижу созывать весь город на драку, о которой иначе, вероятно, не услышала бы и тысяча человек. Вы получите экземпляр, как только он будет закончен, что, по словам моего печатника, произойдет через три недели.

Вы знаете, что мой печатник — это и мой секретарь: не воображайте, что я придаю себе вид многочисленного штата слуг. Я буду рад увидеть письмо мистера Бейкера, о котором вы упоминали. Вы заметите две или три заметки в моей рукописи другим почерком, не моим или моего переписчика (все тот же служащий); они были добавлены человеком, которому я ее одолжил, и я стер часть последней.

Я должен закончить, чтобы доктор Джейкоб не зашел, а моя посылка не была готова. Надеюсь, ваша боль в горле прошла; моя подагра снова немного вернулась только от прогулки, но не задержалась — однако я все еще ограничен, и почти готов оставаться таковым, чтобы предотвратить разочарование. Ваш искренне.

Письмо 159. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 28 января 1779 г. (стр. 214)

Я пишу в такой же спешке, как и вы, дорогой сэр, и благодарю вас за мотив вашего письма; мое — предотвратить ваше утомление при копировании моей рукописи, с чем я нисколько не спешу: пожалуйста, держите ее, пока не представится другой безопасный случай. Вы можете перенести подагру, которая, к моему сожалению, летает вокруг вас, на свою руку, утомляя ее.

Как вы можете говорить мне, что я могу быть осторожен со своей рукописью, и в то же время советовать мне напечатать ее? — Нет, я не буду провоцировать осиные гнезда, пока не стану прахом, как и они тоже.

Если я диктовал сказки, будучи больным в постели, я, должно быть, был хуже, чем думал; ибо, поскольку я ничего об этом не знаю, я, должно быть, был в бреду. Мистер Лорт, безусловно, был дезинформирован, хотя, кажется, рассказал вам эту историю любезно, в честь моей философии или духа — но я предпочел бы не иметь никакой славы, чем ту, которую не заслуживаю.

Я бываю раздражительным или подавленным временами при подагре, как и другие слабые старики, и мне меньше чем большинству людей есть чем хвастаться. У меня в ящике есть несколько странных вещей, даже более диких, чем «Замок Отранто», и называются «Иероглифические сказки»; но они были написаны не недавно, не при подагре, и, как бы они ни казались, написаны не тогда, когда я был не в своем уме. Я показал одну или две из них человеку после моего выздоровления, который, возможно, упомянул о них и вызвал дезинформацию мистера Лорта. Я совсем не заметил, чтобы последний выглядел больным; и надеюсь, что он полностью выздоровел. Вы скоро увидите Чаттертона. Прощайте!

Письмо 160. Преподобному мистеру Коулу. 4 февраля 1779 г. (стр. 215)

Я получил рукопись, и хотя вы запрещаете мне больше называть эту тему, я люблю истину, и истину в друге настолько, что должен сказать вам, что, далеко не принимая вашу искренность в штыки, я предпочел бы, чтобы вы действовали со своей природной честной искренностью, чем говорили, что вы довольны моей рукописью. Я всегда старался, насколько это в человеческой природе, избавиться от самолюбия автора; в данном случае у меня было меньше трудностей, чем когда-либо, ибо я никогда не считал свою «Жизнь мистера Бейкера» одной из моих наименее безразличных работ. Вы могли бы, поверьте мне, прислать мне свое длинное письмо; что бы оно ни содержало, оно не создало бы мгновенного облака между нами. Я питаю к вам не только дружбу, но и огромную благодарность за тысячу случаев доброты; и возненавидел бы любое свое писание, которое вызвало бы разрыв с другом, и еще больше, если бы оно могло заставить меня забыть об обязательствах.

Письмо 161. Преподобному мистеру Коулу. 18 февраля 1779 г. (стр. 215)

Я отправил вам свою «Чаттертониаду»(344) на прошлой неделе в надежде, что она подсластит вашу обиду; но я обнаруживаю, что этого не произошло, или она затерялась; ибо вы не подтвердили получение с вашей обычной пунктуальностью.

Вы видели новую «Историю Кента» Хастеда(345)? Я плыву по ней, но каждую минуту останавливаюсь из-за небрежных ошибок. Мне говорят, что у автора хорошие материалы, но он очень небрежен, и так я и вижу. Он даже не дал список памятников в церквях, чего я не припомню ни в одной истории графства; но он богат родословными; хотя я полагаю, что в них тоже много ошибок, так как я нашел некоторые в тех, с которыми знаком. Непростительно быть неточным в работе, в которой не ожидаешь и не требуешь ничего, кроме верности(346).

У нас появляется великий герольд в очень благородном роде, лорд де Феррерс. Надеюсь сделать его и готическим архитектором, ибо он собирается ремонтировать замок Тамворт и льстит мне тем, что я дам ему добрый совет! Я предписываю ему строить зубчатые стены. Прощайте! Ваш навсегда.

(344) «Письмо редактору сборника Томаса Чаттертона». Строуберри-Хилл, 1779, 8vo. — Ред.

(345) «История и топографическое обозрение графства Кент; Эдварда Хастеда», четыре тома, фолио, 1778–1799. Второе и улучшенное издание в двенадцати томах, октаво, появилось в 1797–1801 годах. Мистер Хастед скончался в 1812 году в возрасте восьмидесяти лет. — Ред.

(346) В мемуарах о самом себе, которые он составил для «Джентльменского журнала» для публикации после своей смерти, он говорит: «его кропотливая История Кента заняла у него более сорока лет; в течение всей этой серии он не жалел ни сил, ни средств, чтобы довести ее до зрелости». — Ред.

Письмо 162. Сэру Дэвиду Далримплу(347). Арлингтон-стрит, 12 марта 1779 г. (стр. 216)

Я получил в этот момент от вашего книготорговца, сэр, ценный подарок — второй том ваших «Анналов», и прошу позволения выразить вам мою благодарность за столь приятный дар, от которого я мог лишь мельком взглянуть, чтобы пожалеть, что вы не намерены продолжать работу. Повторяющиеся и тяжелые приступы подагры запрещают мне питать видения о грядущих удовольствиях; но хотя я, возможно, не смогу воспользоваться плодами ваших трудов, сэр, я слишком хорошо желаю потомству, чтобы не сожалеть, что вы останавливаете свою руку.

Лорд Бьюкен оказал мне честь, недавно посоветовавшись со мной о портретах прославленных шотландцев. Я припоминаю, что в Виндзоре есть очень хороший портрет вашего соотечественника Дунса Скота(348), чье имя поразило меня, когда я только что перелистывал ваш том. Несколько лет назад с этой картины была сделана хорошая гравюра, но я полагаю, что она не очень редкая: поскольку не стоит беспокоить его светлость еще одним письмом только ради этого, могу ли я взять на себя смелость, сэр, попросить вас упомянуть об этом его светлости?

(347) Собрано впервые.

(348) Грейнджер считает, что портрет в Виндзоре не является подлинным. О Дунсе Скоте он говорит: «Требуется половина жизни человека, чтобы прочитать труды этого глубокого доктора, и другая, чтобы понять его тонкости. Его печатные труды составляют двенадцать томов в фолио! Его рукописи спят в Мертон-колледже, Оксфорд. Объемные труды часто возникают из невежества и запутанных идей авторов: если бы ангелы, говорит мистер Норрис, были писателями, у нас было бы мало фолиантов. Он был главой секты схоластов, называемых скотистами. Он скончался в 1308 году». — Ред.

Письмо 163. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 28 марта 1779 г. (стр. 216)

Ваше последнее письмо не требовало ответа; и у меня так мало что можно вам рассказать, что я пишу сегодня только для того, чтобы избежать вида нерадивости. Я приехал сюда в пятницу, ибо последняя неделя была слишком жаркой, чтобы оставаться в Лондоне; но март прибыл сегодня утром со своей северо-восточной злобой, и я полагаю, что он заявит свои права по старому стилю на третье апреля. Бедные младенцы-абрикосы станут жертвами этого Ирода альманаха. Я был очень развлечен новыми путешествиями по Испании мистера Суинберна(349) — по крайней мере, Альгамброй, внутренние части которой представлены двумя прекрасными гравюрами. Мавры были самыми утонченными и имели самый лучший вкус из всех народов в готические века; и я ненавижу негодяя Фердинанда и его фанатичную королеву за их уничтожение. Эти новые путешествия просты и рассказывают вам немного больше, чем недавние путешественники, по чьим отчетам можно подумать, что в Испании нет ничего, кроме погонщиков мулов и фанданго. По правде говоря, там, кажется, нет ничего, кроме видов, достойных осмотра; и их, если бы я не был птицей, я бы никогда не посетил, когда условия проживания столь жалки.

Мистер Камберленд дал городу маску под названием «Калипсо»(350), которая является чудом скуки. Поверите ли вы, что такой сентиментальный писатель был бы настолько груб, чтобы сделать шпанскую мушку одним из ингредиентов любовного зелья для влюбления Телемаха? Если вы думаете, что я преувеличиваю, вот эти строки:

«К ним горячая испанская муха заставит его вялый пульс биться сильнее».

Протей и Антиопа — миссионеры Минервы для обеспечения добродетели принца, и в награду они женятся и коронуются королем и королевой!

Я купил на распродаже Хадсона прекрасный проект каминной полки работы Гольбейна для Генриха VIII. Если бы у меня осталась комната, я бы ее воздвиг. Она, конечно, не такая готическая, как та, что в моей комнате Гольбейна; но в этом бастардизированном стиле много вкуса; возможно, она была выполнена в Нонсаче. Я намерен под надзором мистера Эссекса начать свои службы следующей весной. Поздно в мои дни, признаюсь, возвращаться к кирпичу и раствору, но я буду рад усовершенствовать свой план, иначе следующий владелец соединит мой замок с дорической конюшней. В Альгамбре есть перспектива через две или три комнаты, которую можно было бы легко улучшить до готической, хотя между ними, кажется, мало сходства; и их можно было бы отделать внутри голландской плиткой, живописью или кусочками обычного мрамора, так как должна быть позолота. Мозаика, кажется, является их главным украшением для стен, потолков и полов. Фантазия должна играть в мебели, а девизы могли бы быть галантными и очень арабесковыми. Я бы хотел смесь цветов, но со строгим вниманием к гармонии и вкусу; и какой-то один должен преобладать, предполагая, что это любимый цвет дамы, которая была сувереном привязанностей рыцаря, построившего дом. Ковры классически магометанские, и фонтаны — но, увы! наш климат до прошлого лета никогда не был романтичным! Если бы я не был таким старым, я бы по крайней мере построил мавританский роман — ибо вы видите, моя голова повернута на Гранаду — и, взяв самые живописные части магометанской и католической религий, и со смесью африканских и испанских имен, можно было бы сделать что-то очень приятное — по крайней мере, я не дам подсказку мистеру Камберленду. Прощайте! Ваш навсегда.

(349) «Путешествия по Испании в 1775 и 1776 годах; в которых несколько памятников римской и мавританской архитектуры проиллюстрированы точными рисунками, сделанными на месте. Генри Суинберна». Лондон, 1779, 4to. Мистер Суинберн также опубликовал в 1783–1785 годах свои «Путешествия по обеим Сицилиям в течение 1777–1778–1779 и 1780 годов». Этот знаменитый путешественник был младшим сыном сэра Джона Суинберна из Кафетона, Нортумберленд; давно утвердившаяся резиденция этой древней римско-католической семьи. Денежные затруднения, возникшие из-за брака его дочери с Полом Бенфилдом, эсквайром, и последующее вовлечение в несчастья этого авантюриста, побудили его получить должность в недавно уступленном поселении Тринидад, где он скончался в 1803 году. — Ред.

(350) «Калипсо» была поставлена в театре Ковент-Гарден, но шла всего несколько вечеров. Она была неосмотрительно предварена прелюдией, в которой автор обращался с редакторами газет как с кучкой беспринципных парней. — Ред.

Письмо 164. Эдварду Гиббону, эсквайру(351). [1779 г.] (стр. 218)

Проницательность, солидность и вкус, которые сделали вас первым из историков, дорогой сэр, не дают мне удивляться тому, что вы также лучший автор полемических памфлетов(352). Я прочитал вас с большей поспешностью, чем заслуживала такая работа, но я не мог ослушаться вас и задержать ее. И все же даже в этой спешке я мог различить, помимо тысячи красот и острот, неподражаемую восемьдесят третью страницу и сознательное достоинство, которое вы поддерживаете повсюду над своими монашескими антагонистами. Когда вы так превосходите в аргументации, выбор мимолетных отрывков для похвалы выглядел бы как нечувствительность к силе ваших рассуждений; и все же я должен упомянуть один, который порадовал меня особенно, из-за деликатности строгости и из-за его новизны тоже; это, «смелый» — не то слово. Это оперённая стрела Купидона, которая более грозна, чем дубина Геркулеса. Мне не нужно уточнять благодарности, когда я доказываю, как сильно я был доволен. Ваш самый обязанный.

(351) Собрано впервые.

(352) Знаменитая «Апология» Гиббона к пятнадцатой и шестнадцатой главам его «Истории» появилась в начале 1779 года. «Я придерживался, — говорит он в своих мемуарах, — мудрого решения доверить себя и свое писание беспристрастности публики, пока мистер Дэвис из Оксфорда не осмелился атаковать не веру, а верность историка. Моя Апология, выражающая меньше гнева, чем презрения, на мгновение позабавила занятую и праздную столицу; и самая рациональная часть мирян, и даже духовенства, по-видимому, была удовлетворена моей невиновностью и точностью. Я не хотел печатать ее в кварто, чтобы ее не переплели и не сохранили вместе с самой историей. По прошествии двенадцати лет я спокойно подтверждаю свое суждение о Дэвисе, Челсуме и т. д. Победа над такими антагонистами была достаточным унижением. Они, однако, были вознаграждены в этом мире. Бедный Челсум был, действительно, пренебрежен; и я не смею хвастаться тем, что сделал доктора Уотсона епископом: он прелат широкого ума и либерального духа: но я наслаждался удовольствием дать королевскую пенсию мистеру Дэвису и назначить доктора Алторпа на архиепископский приход». — Ред.

Письмо 165. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 12 апреля 1779 г. (стр. 218)

Поскольку ваша подагра была столь краткой, я не буду соболезновать по ее поводу, но мне жаль, что вы подвержены ей, если только вы выходите на воздух. Спасибо, что рассказали мне о продажных диковинках у олдермена. О портрете святого Петра, чтобы повесить его на часы феи, я не буду думать, как потому, что не верю, что он очень похож, так и потому, что он составлен из невидимого письма, для которого мои глаза недостаточно молоды. По правде говоря, я почти перестал делать покупки: у меня нет места для чего-то еще, ни склонности к ним, так как я считаю все очень дорогим, когда у человека так мало времени, чтобы насладиться этим. Однако я не могу сказать, что гравюры Рубенса не искушают меня немного — но, поскольку я не хочу покупать даже Рубенса в мешке, я хотел бы знать, позволил бы мне олдермен посмотреть, если бы это была хотя бы одна. Был бы он убежден? Я бы заплатил за доставку, хотя и не купил бы их.

Лорд де Феррерс будет бесконечно счастлив при виде родословной, и я, безусловно, расскажу ему об этом и о том, как вы добры.

Отчет Страйпа, или скорее Стоу, о внешности Ричарда очень примечателен — но я покончил с попытками достичь истины. Сорняки растут естественнее, чем то, что сажаешь. Я слышу, что ваши кембриджцы все еще непоколебимые чаттертонианцы. Многие люди относятся к лжи как девушки к первому человеку, который начинает за ними ухаживать: более красивый, более богатый или даже более искренний любовник не может искоренить первое впечатление — но более глупый поклонник или более глупая легенда иногда забираются в голову девицы или ученого мужа и вытесняют предшествующую глупость. Царство истины не от мира сего.

Я не знаю, становятся ли наши священнослужители магометанами или нет: они, безусловно, не те, за кого себя выдают — но поскольку вы и я, возможно, не согласились бы в приписывании им одних и тех же недостатков, я не буду входить в тему, которую обещал вам оставить. Все, на что я намекаю сейчас, — это шокирующее убийство мисс Рэй(353) священнослужителем. По моему собственному мнению, мы становимся более пригодными для Бедлама, чем для магометанского рая. Бедный преступник, о котором идет речь, я убежден, сумасшедший — и несчастье в том, что закон не знает, как определить оттенки безумия; и таким образом есть двадцать амбулаторных пациентов Бедлама на одного, который заключен. Вы, дорогой сэр, выбрали более мудрый путь к счастью, полагаясь на себя в развлечениях. Книги и прошлые века не втягивают ни в какие неприятности, и, возможно, лучше не знать много о людях, пока они не мертвы. Желаю вам здоровья — вам больше ничего не нужно. Я, дорогой сэр, ваш искренне.

(353) 7 апреля мисс Рэй, которая была любовницей лорда Сэндвича в течение двадцати лет, от которой у него было много детей, была застрелена при выходе из театра Ковент-Гарден преподобным Джеймсом Хэкманом, который имел приход Уивертон в Норфолке, молодым человеком вдвое моложе ее, который питал к ней неистовую страсть, с которой он впервые встретился в поместье лорда Сэндвича в Хинчинбруке, куда его часто приглашали обедать, когда он командовал вербовочным отрядом в Хантингдоне; до вступления в церковь он был лейтенантом 68-го пехотного полка. Застрелив мисс Рэй, он выстрелил из пистолета в себя; но, будучи лишь раненым, он предстал перед судом в Олд-Бейли, был признан виновным и казнен. — Ред.

Письмо 166. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 20 апреля 1779 г. (стр. 219)

Дорогой сэр, я получил гравюры очень благополучно, но надеюсь, что вы или олдермен(354) не примете в обиду, что я возвращаю их. Они чрезвычайно хорошенькие и необычайно хорошо сохранились; но я уверен, что они не работы Рубенса, и, полагаю, не по его эскизам, ибо я убежден, что они старше его времени. По правде говоря, у меня есть много таких же, и я не желаю больше. Я отправлю их обратно в четверг «Мухой» и буду просить вас навести о них справки; и я верю, что они прибудут так же благополучно, как и к вам. Ваш навсегда.

(354) Олдермен Джон Бойделл, английский гравер; отличившийся как поощритель изящных искусств. В 1790 году он занимал должность лорд-мэра Лондона и скончался в 1804 году. — Ред.

Письмо 167. Преподобному мистеру Коулу. 23 апреля 1779 г. (стр. 220)

Я не должен беспокоить вас так часто, когда вы нездоровы; но это и есть сама причина моего письма сейчас. Вы прервались внезапно из-за недомогания, и поэтому я хочу знать, прошло ли оно. Надеюсь, гравюры благополучно добрались домой. Они хорошенькие, особенно реверсы; но рисунок в целом плохой.

Пожалуйста, скажите мне, что вы имеете в виду под каталогом картин в Хоутоне с ценами. Это печатный каталог? Если да, то где его можно достать? — странные вопросы от меня, и которые я не хотел бы, чтобы упоминались как исходящие от меня. Мне сказали сегодня, что они действительно проданы царице — sic transit! достаточно унизительно, если бы не все было преходящим! мы должны помнить, что наши горести и боли таковы же, как и наши радости и слава; и, балансируя счет, можно извлечь крупицу утешения! Прощайте! Я буду искренне рад получить о вас лучшие известия.

Письмо 168. Миссис Абингтон(355). [1779 г.] (стр. 220)

Мистер Уолпол не может выразить, насколько он огорчен тем, что не может принять любезное приглашение миссис Абингтон, так как он уже пригласил компанию обедать с ним в воскресенье в Строуберри-Хилл; которую он отложил бы, если бы это не были иностранцы, покидающие Англию. Мистер Уолпол надеется, однако, что этот случай не помешает знакомству, которое его восхищение гением миссис Абингтон заставило его давно желать; и которое он надеется развивать в Строуберри-Хилл, когда ее досуг позволит ему побеспокоить ее приглашением.

(355) Собрано впервые.

Письмо 169. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 21 мая 1779 г. (стр. 221)

Поскольку мистер Эссекс сказал мне, что вы все еще продолжаете болеть, я нетерпелив услышать от вас самих, как вы. Пришлите мне строчку: надеюсь, она будет удовлетворительной. Вы знаете, что доктор Дюкарель опубликовал перевод «Истории аббатства Бек»! К ней есть хорошая гравюра: и одно весьма любопытное обстоятельство, по крайней мере ценное для нас, учеников Alma Mater Etonensis. Охота на баранов была заимствована из поместья Вротем в Норфолке, которое ранее принадлежало Беку, и, будучи конфискованным вместе с другими чужеземными монастырями, было пожаловано Генрихом VI нашему колледжу. Я не ропщу на чтение любой книги, из которой могу узнать хотя бы один факт, который желаю знать. Что касается жизней аббатов, то они, по словам автора, все были образцами благочестия и святости, но есть мало других забавных фактов, особенно в отношении обычаев тех диких времен — за исключением того, что императрица Матильда была похоронена в бычьей шкуре, а впоследствии имела гробницу, покрытую серебром. Есть еще одна новая книга под названием «Эскизы с натуры» в двух томах, мистера Г. Кита, в которой я нашел один факт, который, если он подлинный, стоит знать. Работа является подражанием Стерну и имеет своего рода достоинство, хотя ничего, что достигает оригинальности.

Что касается основания церкви в Рекулвере, он цитирует рукопись, якобы написанную доминиканским монахом из Кентербери и хранящуюся в Лувене. История эта явно превращена в роман и почти не имеет налета древности; однако в ней утверждается, что монах-автор свидетельствует о красоте Ричарда III. Это весьма нелепо, если только вымысел не имеет к этой истории никакого отношения; а потому следует предположить, что она подлинная. Я попросил Додсли спросить мистера Кита, действительно ли существует такая рукопись: если существует, признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он напечатал ее, а не свое собственное произведение; ибо я согласен с мистером Греем: «любой живущий человек может написать книгу, стоящую прочтения, если только он правдиво изложит то, что видел или слышал, независимо от того, хорошо написана книга или нет». Пусть те, кто умеет писать, собирают крупицы.

Письмо 170 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 22 мая 1779 г. (стр. 221)

Если вы слышите о нас не чаще, чем мы о вас, то вы будете так же отставать от новостей, как леди Литтлтон. Мы видели путешественника, который видел вас на вашем острове(356), но это звучит так, будто мы услышали об Одиссее. Что ж! Придется довольствоваться этим. ВЫ не только не свергнуты, но и обязаны безопасностью своих владений собственному искусству фортификации. Если мы не слышим о том, что вы расширяете свои завоевания, то разве это не меньше, чем сделали все наши современные герои, которых предсказывали пророки и воспевали газеты — или которые предсказывали и воспевали себя сами? Умоляю, довольствуйтесь тем, что вы заперты на острове, у которого нет соседей, в то время как Хау, Клинтоны, Данморы, Бергойны и Кэмпбеллы еще не переправились через великую реку — Расследование!(357) Сегодняшние газеты пишут, что маленький принц Оранский(358) снова собирается вторгнуться к вам; но мы верим, что сэр Джеймс Уоллес подрезал ему крылья так коротко, что они не отрастут в этом сезоне, хотя он так рвется в полет.

Ничего существенного не произошло с тех пор, как я писал в последний раз, поэтому, поскольку каждое мгновение гражданской войны драгоценно, каждое из них было обращено на пользу развлечений. На этой неделе состоялись три маскарада, инсталляция и бал рыцарей в Хеймаркете; не говоря уже о фестино в Алмакс, вечере у леди Спенсер, Ренела и Воксхолле, операх и пьесах. Герцогиня Болтон тоже принимала маски — их было так много, что пол провалился, и гости в столовой чуть не упали на головы тех, кто был в гостиной, продемонстрировав все то, что еще не было представлено в судах Докторс-Коммонс. На рыцарском балу было такое изобилие клубники, что люди едва могли попасть в обеденный зал. Я мог бы рассказать вам больше, но не люблю преувеличивать. Леди Эйлсбери сказала мне сегодня утром, что у лорда Бристоля родился теленок с двумя ступнями на каждой ноге — я убежден, что это дело рук герцогини Кингстон, у которой есть по две штуки всего, что у других имеется лишь в одном экземпляре(359). Прощайте! Я иду ужинать к миссис Абингтон — и надеюсь, миссис Клайв об этом не узнает.

(356) Мистер Конуэй в то время находился в своем губернаторстве на Джерси.

(357) Парламентское расследование, которое проводилось в Палате общин по поводу ведения войны в Америке.

(358) Принц Нассау, командовавший нападением на Джерси, претендовал на родство с великим домом Нассау; мистер Уолпол называет его «маленьким принцем Оранским». Гиббон в письме к мистеру Холройду от 7-го числа пишет: «Вы слышали о вторжении на Джерси; все хвалят решительный дух Арбетнота. Конуэй отправился прошлой ночью, чтобы броситься на защиту острова». — Изд.

(359) «Знаете ли вы, милорд, — сказала герцогиня, тогда еще мисс Чадли, лорду Честерфилду, — свет говорит, что у меня родились близнецы!» — «Правда? — ответил его светлость. — Я взял за правило верить лишь половине того, что он говорит». — Изд.

Письмо 171 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 2 июня 1779 г. (стр. 222)

Я искренне рад, дорогой сэр, что вы чувствуете себя хоть немного лучше, и верю, что это предзнаменование дальнейшего выздоровления. Мистер Эссекс удивил меня, сказав, что вы, кто держите себя в таком тепле и так тепло одеты, все же иногда, если светит солнце, сидите и пишете в своем саду часами напролет. Это больше, чем я мог бы себе позволить, поскольку мои привычки сильно отличаются от ваших. Ваши недуги, по-видимому, требуют потоотделения, но я не решаюсь давать советы. Я не разбираюсь ни в каком телосложении, кроме своего собственного, и убил бы Мило, если бы обращался с ним так, как с собой. В субботу я сидел у окна, и восточный ветер дул мне в шею почти до двух часов ночи — и, кажется, это пошло мне на пользу, ибо за эти два дня я чувствую себя лучше, чем за последние полгода. Мое настроение было подавленным, а нервы — такими расшатанными, что малейший шум беспокоил меня. Сегодня я не чувствую ни одного недомогания, что немало в мои почти шестьдесят два года.

Не знаю, не ввел ли я вас в заблуждение, и не уверен, что именно доктор Дюкарель перевел отчет об аббатстве Бек — он передал его мистеру Лорту; но я не уверен, что он когда-либо его публиковал. Вы были первым, кто сообщил мне о пятом томе «Archaeologia» — я не более просвещен, чем обычно; но там есть три красивые гравюры с изображением королевских резиденций. Утомительная диссертация мистера Пегга, которую он называет краткой, о глупой легенде о святом Георгии, презренна: все его аргументы одинаково хороши для доказательства существования дракона. Какое развлечение могли бы устроить насмешники над этим обществом! Долли Пентрит, старуха из Маусхоула, и няня мистера Пеннека, стр. 81, снабдили бы Фута двумя персонажами для фарса. Та же серьезная диссертация о патриархальных обычаях, кажется, имеет такое же отношение к британским древностям, как лапландские ведьмы, торгующие ветром — и, скажите на милость, какое дело Обществу до римских надписей в Далмации! Мне больше всего нравится отчет о Нонсаче, каким бы неполным он ни был: по-видимому, это была лишь вилла, а не значительная королевская резиденция. Видите, сирень тогда была в новинку. Что ж, я рад, что они публикуются. Тщеславие блеснуть в этих сборниках заставит многих людей предоставить свои рукописи, и время от времени будет всплывать что-то ценное, что само по себе, в силу своих достоинств, могло бы и не сохраниться. Я ничего больше не знаю о Хоутоне. Я бы, конечно, был рад получить каталог с ценами; и если вы одолжите мне свой, мой печатник перепишет его — но я не спешу. У меня теплятся слабые надежды, поскольку продажа еще не завершена: впрочем, я стараюсь не обольщаться.

Кажется, я говорил вам, что приобрел на распродаже мистера Айвза красивый герб на расписном стекле: Хобарт, рассеченный Болейном — но я не могу найти такого сочетания в своей родословной — хотя я слышал, что Бликлинг принадлежал отцу Анны Болейн. Прошу вас, объясните мне все это.

Лорд де Феррерс обедает здесь в субботу; и мне нужно угостить его рассказом о древней живописи, некогда находившейся в зале замка Тамворт; они упоминаются в «Наблюдениях над Королевой фей» Уортона, том I, стр. 43.

Не утруждайте себя ответом на это — просто будьте уверены, я буду счастлив узнать, когда вы сможете писать без труда. Вы должны покинуть свою обитель, если вас покинет ваше переписывание. Верьте мне, дорогой сэр, всегда искренне ваш.

Письмо 172 Преподобному доктору Лорту. Строуберри-Хилл, 4 июня 1779 г. (стр. 224)

Мне жаль, дорогой сэр, что вы не смогли доставить мне удовольствие своим обществом; но, признаюсь, вы частично, хотя и не полностью, возместили мне это видом вашей любопытной рукописи, которую я возвращаю вам вместе с другой вашей книгой об инаугурациях.

Вид рукописи был для меня особенно приятен, потому что долгий визит Генриха VI и его дяди Глостера в Бери-Сент-Эдмундс объясняет те редкие алтарные доски, которые я купил на распродаже мистера Айвза, на которых бесспорно изображены герцог Хамфри, кардинал Бофорт и тот же архиепископ, что и в моем «Бракосочетании Генриха VI». Я знаю, что дом Ланкастеров был покровителем Бери-Сент-Эдмундс; но столь долгий визит — это доказательство.

Четвертое лицо на моих панелях неизвестно. Над его головой герб, но, возможно, это герб У. Кертиса, аббата, или олдермена, так как он в алом. Его фигура и фигура герцога намного превосходят две другие и достойны хорошего итальянского мастера. Кардинал и архиепископ написаны в сухой, жесткой манере того века. Я хотел бы, чтобы вы зашли и посмотрели на них; они у мистера Бонуса на Оксфорд-роуд; оба прелата сильно повреждены. Я категорически приказал Бонусу только отреставрировать, а не переписывать их; и тем самым, выведя его из привычной колеи, я настолько вывел его из себя, что он держит их у себя уже два года и до сих пор не закончил. Я предназначаю их для четырех пустых пространств в моей часовне, по бокам от святыни. Лицо герцога Глостера настолько похоже, хотя и моложе, что доказывает, что я правильно угадал его фигуру в моем «Бракосочетании». Доски происходят из аббатства Бери; были добыты старым Питером Ле Невом, Норроем; и перешли по наследству через брак его вдовы к Тому Мартину, на распродаже которого их купил мистер Айвз. У нас очень мало столь древних, столь аутентичных княжеских портретов, и ни один из них не написан так хорошо, как портреты герцога и четвертого лица. Это были внутренние стороны дверей, которые я велел распилить на две части, и очень их ценю. Думаю, этот отчет будет для вас более удовлетворительным, чем примечания.

Прошу вас, скажите мне, как вам нравятся картины, когда вы их осмотрите. Я поищу в новом «Словаре гербов» Эдмондсона герб, который содержит три головы быков на шести частях; но цвета либо белый и черный, либо последний стал таким от времени. Надеюсь, вы еще не уезжаете из города; я, вероятно, буду там в какой-то день на следующей неделе.

Я видел рекламу книги, чем-то похожей на ваши инаугурации, под названием «Le Costume»; вы что-нибудь знаете о ней? Можете ли ВЫ сказать мне, кто автор «Второго предвосхищения выставки»? Не Барри ли это, художник?

Письмо 173 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, суббота, 5 июня 1779 г. (стр. 225)

Я пишу вам реже, чем мне хотелось бы, потому что мне нечего сообщить вам определенного, и я не хочу каждую минуту говорить и брать свои слова назад относительно того, что утверждается как факт. Уверенные заявления о победе над д'Эстеном полностью развеялись — и те, кто их выдумал, теперь клеймят Байрона так же яростно, как если бы он их обманул — так же, как они делали это в отношении Кеппеля. Неделю назад была большая тревога по поводу Ирландии — что было далеко не полностью выдумкой, хотя и не было абсолютным восстанием, как говорили. Дело, полагаю, было в следующем: двор, чтобы разбить добровольческую армию, созданную самими ирландцами, попытался убедить отряд в графстве Монаган, принадлежащем леди Блейни, завербоваться в ополчение — что они восприняли с негодованием. Они сказали, что с большим уважением относятся к леди Блейни и лорду Клермонту; но действовать под их началом означало бы действовать под началом Короля, а это отнюдь не входило в их намерения. С тех пор были внесены предложения о расследовании того, какие шаги предприняли министры, чтобы удовлетворить ирландцев — и эти предложения они опрометчиво отвергли, что не будет способствовать умиротворению. На министров также давили по вопросу об Испании, и они не могли отрицать, что все переговоры закончены — хотя большего они не признают. Впрочем, испанский посол сильно не в духе. Из Парижа уверенно пишут о приближающейся декларации(360); и лорд Сэндвич, как я слышал, сказал в очень смешанной компании, что было бы глупостью не ожидать ее. Запрошен еще один миллион, и он предоставлен по вотуму доверия; а лорд Норт хвастался такими ресурсами на следующий год, что можно подумать, будто он верит, что следующий год никогда не наступит.

Расследование(361) продолжается, и лорд Харрингтон сделал честь себе и Бергойну. Барре и губернатор Джонстон обменялись горячими словами(362), а Берк был так же неистов в защиту католиков, как лорд Джордж Гордон против них. Парламент, говорят, должен закрыться 21-го числа.

Вы не сделаете из всего этого вывода, что наши перспективы проясняются. Боюсь, что в обращении с Ирландией не больше благоразумия, чем с Америкой. Двор, кажется, ослеплен и думает, что нет ничего важнее большинства в Парламенте — хотя они полностью утратили всякую власть, кроме власти провоцировать. Как было бы удачно для Короля и королевства, если бы у двора не было большинства в течение этих шести лет! Америка все еще была бы нашей — и все жизни, и все миллионы, которые мы растратили! Большинство, которое потеряло тринадцать провинций из-за запугивания, хвастовства и самых ребяческих угроз, будет достойным противником для Франции и Испании, да еще и восстания в Ирландии! Короче говоря, ясно, что большинство в Парламенте ничего не может сделать, кроме как переголосовать меньшинство; и, судя по их собственным словам, можно подумать, что они не могут даже этого. Я видел на днях бумагу, которая начиналась с такого ирландизма: «Поскольку меньшинство лишило нас тринадцати провинций» и т. д. Я не знаю ничего, что сделало бы меньшинство или чему ему позволили бы сделать, кроме восстановления католической религии — и то по желанию двора.

Таков, однако, нынешний стиль. Они анонсировали с бесконечными аплодисментами новое произведение Тикелла: оно появилось и является самой ничтожной поделкой. Оно называется «Зеленая кассета М. де Сартина» и претендует на то, чтобы быть его перепиской с оппозицией. Более того, они настолько жалки, что смеются над доктором Франклином, у которого есть все основания сидеть и смеяться над ними. Каким триумфом должно быть для него видеть, что жалкий памфлет — это вся месть, на которую они способны! Есть еще один, еще более скучный, под названием «Утренники оппозиции», в который впутали вас. По правде говоря, это комплимент любому человеку — исключить его из числа тех, кто способствовал шокирующим позорам, нанесенным этой гибнущей стране. Когда лорд Чатем был министром, он никогда не отвечал на оскорбления иначе, как победой.

Я не знаю никаких частных новостей: я здесь со вторника, наслаждаясь своим спокойствием, насколько это может делать честный человек, видящий, что его страна разорена. Это именно тот период, который делает философию мудростью. Бывают великие моменты, когда каждый человек призван проявить себя, но когда глупость, ослепление, заблуждение, неспособность и распутство губят нацию, а она сама соглашается с этим и аплодирует своим разрушителям, человек, который не приложил руки к этому злу и не может ни предотвратить, ни исправить массу бед, вполне оправдан в том, чтобы сидеть в стороне и наблюдать, как бушует буря, с молчаливым презрением и негодующим состраданием. Более того, у меня, признаюсь, есть некоторые утешительные размышления. Я радуюсь, что все еще существует великий континент англичан, которые останутся свободными и независимыми и которые смеются над бессильным большинством продажного Парламента. Мне все равно, будут ли генерал Бергойн и губернатор Джонстон танцевать и поддерживать или противостоять; и будет ли мистер Берк или глава иезуитов верховным комиссаром церкви Шотландии. Мои идеи таковы, какими они были всегда, и они слишком просты, чтобы охватить современные путаницы; а потому они подходят немногим. Каков будет исход этого хаоса, я не знаю и, вероятно, не увижу. Я с удовлетворением вижу, что задуманное провалилось из-за грубейшей глупости; и когда удалось избежать худшего, меньшие беды нужно переносить с терпением.

После этого скучного излияния я развлеку вас историей, которая заставила меня смеяться сегодня утром до слез. Вы знаете моего швейцарца Давида и его непостижимое произношение. Он подошел ко мне и сказал: «О! там миссис Эллис хочет немного ваших больших плит, чтобы положить в ее большую О». С большим трудом я выяснил, что миссис Эллис прислала просить разрешения взять несколько плит с моего луга для своего грота.

Надеюсь через несколько дней увидеть здесь леди Эйлсбери и мисс Дженнингс; я написал, чтобы предложить это. Каковы ваши намерения? Вы останетесь, пока не сделаете свой остров неприступным? Сомневаюсь, что он будет единственным нашим островом, который станет таковым.

(360) После начала войны между этой страной и Америкой Испания предложила выступить посредником между ними; но, получив отказ, она сразу же объявила себя участником войны и готовность выполнить условия семейного пакта. — Изд.

(361) Расследование ведения войны в Америке.

(362) В ходе дебатов в Палате общин 3 июня губернатор Джонстон сказал полковнику Барре, что тот выставляет себя шутом. Полковник встал, чтобы потребовать объяснений, но спикер положил конец перепалке. — Изд.

Письмо 174 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 16 июня 1779 г. (стр. 227)

Ваша графиня была здесь в прошлый четверг и получила от вас письмо, в котором говорилось, как медленно вы получаете наши. Когда вы получите это, я не могу угадать; но оно знаменует новую эру, на которую вы с полным основанием не хотели смотреть как на возможную. Одним словом, созерцайте войну с Испанией! Я должен немного детализировать, чтобы усилить ваше удивление. Позавчера я услышал здесь, что это вероятно; и в ту же ночь получил письмо из Парижа, в котором говорилось (от 6-го числа), что господин де Бово отправляется, они не знают куда, во главе двадцати пяти тысяч человек, с тремя генерал-лейтенантами и шестью или восемью лагерными маршалами под его началом. Вчера я ездил в город, и Томас Уолпол случайно зашел ко мне. Он, который обычно был информирован заранее, не верил ни единому слову ни о войне с Испанией, ни о французской экспедиции. Вечером я видел других людей, столь же невежественных. Ночью я поехал ужинать в Ричмонд-хаус. Герцог сказал, что Брестский флот определенно вышел в море и опередил наш на двенадцать дней: что господин де Бово на борту с большой суммой денег и с белыми и красными кокардами; и что война с Испанией определенно будет. Он добавил, что оппозиция тогда настаивала в Палате общин на продолжении заседаний Парламента и требовала узнать, не находимся ли мы на пороге войны с Испанией; но министры упорствовали в отсрочке до завтра или пятницы и не хотели отвечать по поводу Испании.

Я сказал, что заставлю вас удивиться — но нет — почему Парламент должен продолжать заседать? Разве министры и Парламент — не одно и то же? И как та или иная Палата показала, что у нее есть хоть какой-то талант к войне?

Герцог Ричмонд не догадывается, куда ушел Брестский флот. Он думает, что если бы в Ирландию, мы бы уже знали об этом. Он слышал, что принц де Бово сказал, что отправляется в экспедицию, которая будет славной в глазах потомства. Спросили, не может ли это означать Гибралтар? Герцог сомневается, но надеется на это, так как считает это неразумной мерой с их стороны: все же он был очень печален, как будете и вы, из-за этого тяжелого прибавления к нашим бедствиям.

Что ж! Вот мы и здесь, aris et focis, и все на кону! Что мы можем иметь в виду? Неспособные победить Америку до того, как ей помогли — едва способные сдерживать Францию — разве мы ровня обоим, да еще и Испании? Каков может быть наш взгляд? Нет, каковы могут быть наши ожидания? Я иногда думаю, что мы считаем, будто будет более почетно быть вынужденными Францией и Испанией отказаться от Америки, чем иметь заслугу перед последней, сделав это изящно. Но, как говорит Катон,

«Я устал от догадок — это должно положить им конец»;

то есть меч: — и никогда, я полагаю, страна не погружала себя в такие трудности шаг за шагом, в течение шести лет подряд, ни разу не вспомнив, что каждая иностранная война делала цель гражданской войны все более недостижимой; и что в обеих иностранных войнах у нас нет цели в перспективе. Неспособные пополнить наш остаток армии в Америке, собираемся ли мы совершать завоевания во Франции и Испании? Они могут выбирать свои атаки: мы едва ли можем выбрать, что будем защищать.

Ирландия, говорят, более умеренна, чем ожидалось. Это некоторое утешение — хотя многие боятся, что ирландцы будут искушены объединиться с Америкой, что направило бы всю эту торговлю в их удобные гавани; и признаюсь, у меня есть опасения, что закрытие Парламента без принятия шага в их пользу может оскорбить их. По крайней мере, у нас смелые министры. Я считал своего отца стойким человеком: у него не было и десятой доли их духа.

Город завершил сезон вполне в своем духе праздником в Пантеоне по подписке. Ле Тексье управлял им; но вышло печально. Гостей сначала заперли в галереях, чтобы они смотрели сверху на ужин, затем позволили спуститься к нему. Впоследствии их отвели в подземное помещение, которое было засыпано землей, засажено деревьями и забито букетами: но свежая земля, мертвые листья и испарения дыханий создали такую вонь и сырость, что они задыхались; а когда они поднялись обратно, ножки и крылышки цыплят и остатки ветчины (ибо ужин не убрали) отравили их еще больше. Друид в беседке раздавал дамам стихи; затем танцевали Бачелли(363) и танцоры Оперы; а затем танцевали гости; и когда наступило утро, а свечи догорели, окна открыли; и тогда тушеные-танцующие гости были такими шокирующими фигурами, что они бежали, как призраки, которыми выглядели. — Полагаю, больше балов не будет, если только французы не высадятся, а тогда мы покажем, что нам все равно.

Таким образом, я рассказал вам все, что знаю. Вы будете размышлять над этими вещами на своем маленьком далеком острове, когда мы их забудем. Есть еще один человек, некий доктор Франклин, который, я полагаю, не огорчен тем, что мы так хорошо развлекаемся. Всегда ваш.

(363) После отъезда мадемуазель Эйнель ничьи танцы не радовали завсегдатаев Оперы так, как танцы мадемуазель Бачелли и М. Вестриса-младшего. — Изд.

Письмо 175 Достопочтенному Джорджу Хардингу(364). Строуберри-Хилл, 4 июля 1779 г. (стр. 229)

Я получил рисунки Гриньяна и не знаю, как выразить свое удовлетворение и благодарность, кроме как глупым остроумием, похожим на вычурность прошлого века. Короче говоря, они настолько красивее, чем я ожидал, что я не удивлен тем, что вы удивили меня, превзойдя даже то, что я ожидал от вашей хорошо известной доброты ко мне; они очаровательно исполнены и с большим вкусом. Признаюсь также, что Гриньян величественнее и находится в гораздо более прекрасном месте, чем я себе представлял; поскольку я заключил, что колдовство идей и стиля мадам де Севинье распространило то же сусальное золото на места, которыми она позолотила своих друзей. Все, что появлялось о них после публикации ее писем, принижало их. Одно письмо ее дочери, то, что к Паулине, с описанием туалета герцогини Бурбонской, достойно матери. Письма самой Паулины содержат немало того, что стоит прочесть: можно лишь догадываться, что она могла бы писать хорошо, если бы ей было о чем писать (что, впрочем, не имело бы значения для ее бабушки). Куланж был глупым добродушным обжорой, который льстил богатой вдове ради ее обедов. Его жена была разумной, но сухой и довольно раздражительной от старости. К несчастью, ничего больше не всплыло о сыне мадам де Севинье, чьи короткие письма в коллекции я достаточно кощунственен, чтобы предпочесть письмам его матери; и это заставляет меня удивляться, что она не любила его остроумие, такое непринужденное и такое близкое ее собственному, предпочитая его эксцентричным и изощренным грезам своей возвышенной и дурно настроенной дочери. Один лишь Гриньян сохраняет свое достоинство и будет освящен здесь среди других памятников того очаровательного периода, среди которых любишь терять себя и пить забвение эпохи, столь непохожей; ибо неловкие фанатики деспотизма нашего времени не обладают манерами мадам де Севинье и не могут нарисовать индийского идола со ста руками так же грациозно, как Аполлона Бельведерского. Когда вы придете принять мою благодарность? Подойдет ли следующая среда? Но знаете ли вы, что я должен просить вас не оставлять свою мантию позади себя, которую, впрочем, я никогда не видел, чтобы вы надевали добровольно, а прийти в ней. Мне понадобится ваша защита в Вестминстер-холле. Искренне ваш.

(364) Сын Николаса Хардинга, эсквайра, одного из совместных секретарей казначейства и члена парламента от округа Ай. Он получил образование в Итонской школе и завершил обучение в Тринити-колледже в Кембридже, где его наставником был доктор Уотсон. В 1769 году он был принят в адвокатуру и впоследствии назначен генеральным солиситором Королевы. В 1787 году он стал валлийским судьей и умер в 1816 году. В 1818 году были опубликованы труды этого умного и эксцентричного ученого с описанием его жизни, написанным мистером Джоном Николсом. — Изд.

Письмо 176 Графине Эйлсбери. Суббота, вечер, 10 июля 1779 г. (стр. 230)

Я не мог поблагодарить вашу светлость до того, как сегодня ушла почта, так как садился в свою карету, чтобы ехать обедать в Каршалтон к моему кузену Томасу Уолполу, когда получил ваш любезный запрос о моем глазе. Он снова совершенно здоров, и я надеюсь, что следующий приступ подагры будет где угодно, только не в этой области.

Я не ожидал, что мистер Конуэй подумает о возвращении прямо сейчас. Поскольку вы потеряли и миссис Дамер, и леди Уильям Кэмпбелл, я не вижу причин, почему вашей светлости не поехать в Гудвуд.

Растущая раздражительность баронессы меня не удивляет. Когда люди не хотят выпалывать сорняки в собственном разуме, они склонны зарастать крапивой. Она ничего не смыслит в политике, и неудивительно, что говорит о ней чепуху. Глупо желать, чтобы у трех наций была одна шея; но в десять раз абсурднее действовать так, будто это так, что и сделало правительство; — да, и забывая при этом, что у него нет ятагана, достаточно большого, чтобы перерезать эту шею, которую они, по сути, сделали одной. Прошло время, мадам, строить догадки. Как можно угадать, куда Франция и Испания направят удар, который в их власти? Я скорее склонен думать, что у них хватит терпения разорить нас по частям. До сих пор Франция и Америка добивались своего этим маневром. Если произойдет морское сражение, и французский и испанский флоты, благодаря своему огромному превосходству, одержат верх, неизвестно, что может случиться. И все же, хотя на французском побережье ведутся такие масштабные приготовления, я не очень ожидаю серьезного вторжения, поскольку они уверены, что могут нанести нам больше ущерба множеством других атак, где мы можем оказать мало сопротивления. Гибралтар и Ямайка могут быть лишь непосредственными целями Испании. Ирландия охраняется гораздо хуже, чем этот остров: — нет, мы должны быть разорены нашими расходами, если лето пройдет без каких-либо попыток. Мой кузен думает, что они попытаются уничтожить Портсмут и Плимут — но я не видел ничего в нынешнем французском министерстве, что походило бы на смелое предприятие. Мы гораздо более авантюрны, ставя все на карту: но есть такое количество баронесс, которые говорят и действуют со страстью, что можно подумать, будто нация лишилась чувств. Все, что предпринималось, провалилось, и чем хуже мы преуспеваем, тем больше рискуем; — и все же нация не злится! Как можно строить догадки во время такого бреда? Я иногда почти думаю, что должен быть неправ, придерживаясь мнения, столь противоположного мнению большинства людей — но когда каждое несчастье, которое произошло, было предсказано немногими, почему я не должен думать, что был прав? Разве почти каждое событие, которое объявлялось процветающим, не оказывалось грубой ложью, и часто глупой? Разве нас не уверяют в этот момент, что Вашингтон никак не может собрать армию более чем в 8000 человек! А Клинтон, с 20 000 человек и, как нам говорят, с сердцами трех частей колоний, не смеет показать зубы за пределами стен Нью-Йорка? Могу ли я быть неправ, не веря в то, что так противоречит моим чувствам? Мы не могли победить Америку, когда она стояла одна; затем Франция поддержала ее, и мы не исправили дело. Чтобы сделать его еще проще, мы втянули Испанию в союз. Это мудрость? Было бы самонадеянностью, даже если бы человек был один, думать, что мы должны оказаться в проигрыше в таком состязании? Должен ли я быть как толпа и ожидать победы над Францией и Испанией, а затем обрушиться на Америку? Нет, но высшая толпа не ожидает такого успеха. Они не были бы так злы на дом Бурбонов, если бы не были морально уверены, что эти короли разрушают все наше страстное желание и ожидание покорения Америки. Мы запугивали, угрожали, умоляли, и ничего не помогало. И все же независимость оставалась лозунгом. Теперь мы браним двух монархов — и когда они побьют нас, мы будем умолять их так же смиренно, как мы делали это перед Конгрессом. Все это мои чувства, каковы они есть, говорят мне, было и будет. Что еще хуже, вся Европа придерживается того же мнения; и хотя сорок тысяч баронесс могут быть сколько угодно злы, я рискну предсказать, что мы будем выглядеть очень глупо, когда нам посчастливится добиться мира; и потомство, у которого могут быть свои предрассудки, все равно возьмет на себя смелость заявить, что его предки были жалкой кучкой политиков с 1774 года по — хотел бы я знать, когда.