«Письма Роберта Льюиса Стивенсона. Том 2»

Переведено с издания Methuen and Co 1906 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

ПИСЬМА РОБЕРТА ЛЬЮИСА СТИВЕНСОНА

К СЕМЬЕ И ДРУЗЬЯМ

ОТОБРАНЫ И ПОДГОТОВЛЕНЫ С ПРИМЕЧАНИЯМИ И ВСТУПИТЕЛЬНОЙ СТАТЬЕЙ

СИДНИ КОЛВИНОМ

ТОМ II

ЛОНДОН METHUEN AND CO. 36 ЭССЕКС-СТРИТ

Седьмое издание

Впервые опубликовано

Ноябрь 1899

Второе издание

Ноябрь 1899

Третье издание

Апрель 1900

Четвертое издание

Ноябрь 1900

Пятое издание

Январь 1901

Шестое издание

Октябрь 1902

Седьмое издание

Декабрь 1906

CONTENTS

VIII ЖИЗНЬ В БОРНМУТЕ — Продолжение

6

IX СНОВА В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ ЗИМА В АДИРОНДАКАХ

59

X ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ТИХОМУ ОКЕАНУ

114

XI ЖИЗНЬ НА САМОА

209

XII ЖИЗНЬ НА САМОА — продолжение

285

VIII ЖИЗНЬ В БОРНМУТЕ, Продолжение, ЯНВАРЬ 1886 — ИЮЛЬ 1887.

миссис де Маттос

[Скерривор, Борнмут], 1 января 1886 г.

ДОРОГАЯ КЭТРИН, — Здесь, на очень маленькой книге и в сопровождении неуклюжих стихов, я начертал твое имя. Наша привязанность уже в годах; она почти достигла совершеннолетия; и с каждой встречей с тобой она становится для меня все ценнее. Невозможно выразить чувства, да и не нужно пытаться, по крайней мере, между нами. Ты прекрасно знаешь, что я нежно люблю тебя и всегда буду любить. Мне лишь хотелось бы, чтобы стихи были лучше, но, по крайней мере, тебе нравится эта история; и она послана тебе тем, кто любит тебя — Джекилом, а не Хайдом.

Р. Л. С.

Ave!

Колокола в городе звонят в ночи; Высоко над садами дома полны света; На вересковых Пентлендах свободно летает кроншнеп; И дрок цветет прекрасно в северном краю.

Нам не разорвать узы, что Бог повелел связать, Мы все будем детьми вереска и ветра; Вдали от дома, о, это все еще для тебя и для меня Дрок цветет прекрасно в северном краю!

Р. Л. С.

Элисон Каннингем

[Skerryvore, Bournemouth], 1st, 1886.

МОЯ ДОРАЯ КИННИКУМ, — Я очень плохая собака, но не в первый раз. Твоя книга, которая очень интересна, пришла вовремя; а у меня сразу же начался ужасный насморк, и я был ни на что не годен. Сейчас мне немного лучше, и я иду на поправку; поэтому пишу, чтобы сказать тебе: я думал о тебе в день Нового года; хотя, признаюсь, было бы приличнее, если бы я подумал вовремя, чтобы ты получила мое письмо тогда. Ну что ж, чего нельзя вылечить, то нужно терпеть, мистер Лори; и тебе придется довольствоваться тем, что я даю. Если бы я писал все письма, которые должен писать, и в надлежащее время, я был бы очень хорошим и очень счастливым; но сомневаюсь, что я делал бы что-то еще.

Полагаю, ты будешь в городе на Новый год; и надеюсь, твое здоровье довольно хорошее. Что тебе нужно, так это диета; но говорить тебе об этом так же полезно, как говорить моему отцу. И я вполне признаю, что диета — это отвратительная вещь. Сомневаюсь, однако, что она хуже, чем запрет разговаривать, который я испытал в полной мере и который мне не нравится. Когда в то же время мне не разрешали читать, это выходило за рамки шутки. Но это неприятности прошлого, и в этот день, по крайней мере, уместно предположить, что они не вернутся. Но мы здесь не для того, чтобы наслаждаться жизнью: такова была не Божья цель; и я готов поспорить, что это не наше искреннее желание. Что касается наших заслуг, то чем меньше о них сказано, тем лучше, ибо кто-то может услышать, а никто не хочет, чтобы над ним смеялись. Хороший человек — это очень благородное зрелище, но не для самого себя; каким он кажется Богу — к счастью, не наше дело; это область веры; и будь то первое января или тридцать первое декабря, вера — хорошее слово, чтобы закончить на нем.

Моя дорогая Камми, многих счастливых возвращений тебе и моя самая нежная любовь. — Худший корреспондент в мире,

Роберт Льюис Стивенсон.

мистеру и миссис Томас Стивенсон

[Скерривор, Борнмут], 1 января 1886 г.

МОИ ДОРОГИЕ, — Многих счастливых возвращений этого дня вам всем; я довольно здоров и в хорошем настроении; и много и с надеждой занят жизнью дорогого Дженкина. Исследование каждой детали, каждое письмо, которое я читаю, заставляет меня думать о нем еще более благородно. Не могу представить, как я заслужил его дружбу; я ее не заслужил. Полагаю, заметка будет интересной и полезной.

Последнее письмо моего отца, из-за использования пера и пренебрежения промокашкой, было безнадежно неразборчивым. Все пытались, и все не смогли расшифровать важное слово, от которого зависел интерес целого предложения (а письмо состояло из двух).

Вижу, что могу разобрать ненамного больше, но пощажу вас от клякс. — Дорогие мои, всегда ваш любящий сын,

Р. Л. С.

Попробую еще раз, будучи гигантом, освеженным тем, что дом пуст. Присутствие людей — главное препятствие для написания писем. Я отрицаю, что письма должны содержать новости (я имею в виду мои; письма других людей должны). Но мои должны содержать подобающие чувства и юмористическую чепуху, или чепуху без юмора. Когда дом пуст, разум охватывает желание — нет, это слишком сильно — готовность изливать чистейший вздор, что и составляет (во мне) истинный дух переписки. Когда у меня нет замечаний (и некому их предложить), мое перо летает, и вы видите замечательный результат страницы, буквально покрытой словами и искренне лишенной смысла. Я всегда могу так делать, если совсем один, и мне нравится это делать; но мне еще предстоит узнать, любят ли это корреспонденты. Беда в том, что нет иного конца, кроме конца бумаги; и так как ее осталось совсем мало — если я не могу перестать писать — предположите, что вы перестали читать. Все свелось бы к тому же; и я думаю, мы все были бы счастливее...

У. Х. Лоу

[Скерривор, Борнмут], 2 января 1886 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ЛОУ, — «Ламия» пришла, и я не знаю, как вас благодарить, не только за прекрасное искусство рисунков, но и за красивые и меткие слова посвящения. Мой любимый — «Bathes unseen» («Купается незримо»), это шедевр; а следующий, «Into the green recessed woods» («В зеленые лесные чащи»), пожалуй, более примечателен, хотя и не захватывает мое воображение так властно. Ночная сцена в Коринфе мне тоже нравится. Вторая часть предлагает меньше возможностей. Признаюсь, я хотел бы видеть так проиллюстрированными и «Изабеллу», и «Канун»; а еще есть «Гиперион» — о, да, и «Эндимион»! Я хотел бы видеть их все: прекрасные картины танцуют передо мной сотнями: полагаю, «Эндимион» подошел бы вам лучше всего. Он тоже в стране фей; и я вижу сотни возможностей, облачные и цветочные славы, вещи столь же тонкие, как паутина в кустах; действия, не имеющие сами по себе великого значения, но созданные для карандаша: пир Пана, остров Пеоны, «плиточный край колодца», погоня за бабочкой, нимфа, Главк, Кибела, Сон на своем ложе, мешанина несвязанных красот. Но я отвлекаюсь; и все это покоится в груди издателя.

Что более важно, я принимаю условия посвящения с открытым сердцем, и условия вашей латинской легенды вполне. Вид ваших картин снова пробудил меня к здравому смыслу; что-то может из этого выйти; еще одна смелая попытка освободиться от этого тюремного двора отвратительно уродливого, где я ежедневно упражняюсь со своими современниками. Не знаю, у меня есть чувство в костях, настроение, которое может принять формы воображения, а может и нет. Если примет, я буду обязан этим вам; и вещь таким образом произойдет от Китса, даже если и не с той стороны одеяла. Если это можно сделать в прозе — вот в чем загадка — я снова отвлекаюсь. Еще раз спасибо: вы умеете рисовать и все же не любите уродливое: что вы делаете в этот век? Бегите, пока еще есть время; они пригвоздят ваши четыре конечности к двери конюшни, чтобы пугать ведьм. Уродливое, мой несчастный друг, de rigueur: это единственное, что носят! Какой шанс вы упустили со змеем! Почему у Аполлония не было прыщей? Небеса, мой дорогой Лоу, вы не знаете своего дела...

Посылаю вам вместе с этим готического гнома для вашей греческой нимфы; но гном интересен, я думаю, и он вышел из глубокой шахты, где охраняет фонтан слез. Не всегда время радоваться. — Всегда ваш,

Р. Л. С.

Имя гнома — «Джекил и Хайд»; полагаю, вы обнаружите, что он также вполне готов откликнуться на имя Лоу или Стивенсон.

Тот же день. — Я скопировал на другом листе несколько плохих стихов, которые почему-то навеяла ваша картина; как своего рода образ вещей, к которым я стремлюсь и не могу достичь, и к которым вы, кажется — нет, не достигли — но подошли на мысль ближе, чем я. Это жизнь, которую мы выбрали: что ж, выбор был безумным, но я сделал бы его снова.

Что мне приходит в голову: возможно, их можно было бы напечатать (скажем) в «Century» ради моего имени; и если бы это было возможно, они могли бы прорекламировать вашу книгу. Это могло бы быть озаглавлено как присланное в знак признательности за вашу «Ламию». Или, возможно, это могло бы быть представлено фразами, которые я отметил выше. Осмелюсь сказать, они бы их вставили: мне не нужна оплата, я хорошо вознагражден «Ламией». Если нет, оставьте их себе.

Уиллу Х. Лоу

Чертовски плохие строки в ответ на прекрасную книгу

Юность теперь бежит на окрыленной ноге. Слабо и слабее звучит флейта; Реже песни Богов. И все же, Где-то на солнечном холме, Или вдоль извилистого ручья, Сквозь ивы, мелькает мечта; Мелькает, но показывает улыбающееся лицо, Бежит, но с такой причудливой грацией, Никто не может пожелать остаться дома, Все должны следовать — все должны бродить. Это нерожденная красота: она Теперь в воздухе парит высоко и свободно, Ловит солнце и разбивает синеву; — Поздно, с опущенным крылом летела, Задевая живые изгороди, и намочила Свое крыло в серебряных ручьях, и поставила Сияющую ногу на крышу храма. Теперь снова она летит в стороне, Скользя по горным облакам, и поцелованная Вечерним аметистом. В мокром лесу и грязной колее Мы все еще топчемся и задыхаемся напрасно; Все еще с земной ногой мы преследуем Увядающее крыло, слабеющее лицо; Все еще, с седыми волосами, мы спотыкаемся, Пока — смотри! — видение исчезло! Куда привела мимолетная красота? К порогу мертвых! (Жизнь ушла, но жизнь была веселой: Мы пришли по примульной дороге!)

Р. Л. С.

Эдмунду Госсу

Скерривор, Борнмут, 2 января 1886 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ГОСС, — Спасибо за ваше письмо, столь интересное для моего тщеславия. В «St. James’s» есть рецензия, которая, поскольку, кажется, содержит некоторые ваши мнения и, кроме того, написана пером, а не кочергой, мы думаем, возможно, ваша. «Принц» довольно хорошо справился, несмотря на рецензии, которые были плохими: его, как вы, несомненно, видели, хорошо разнесли в «Saturday»; одна газета приняла его за детскую сказку; другая (представьте мои мучения) описала его как «комедию Гилберта». Было забавно наблюдать за гонкой между мной и Джастином Маккарти: милезиец выиграл на корпус.

Это трудная часть литературы. Вы целитесь высоко и тратите больше времени на свою работу, и она не будет такой успешной, как если бы вы целились низко и поторопились. Что нравится публике, так это работа (любого рода), выполненная немного небрежно; пока она немного многословна, немного вяла, немного тускла и без узлов, дорогая публика любит ее; она должна (если возможно) быть в придачу немного скучной. Я знаю, что хорошая работа иногда попадает в цель; но, положив руку на сердце, думаю, это случайно. И я также знаю, что хорошая работа должна в конце концов преуспеть; но это не заслуга публики; их только стыдом заставляют молчать или притворяться. Я не пишу для публики; я пишу за деньги, более благородное божество; и больше всего для себя, может, не более благородного, но более умного и близкого.

Давайте рассказывать друг другу грустные истории о скотстве зверя, которого мы кормим. Что ему нравится, так это газета; и для меня пресса — это пасть сточной канавы, где ложь исповедуется как с университетской кафедры, и все похотливое, и низкое, и по сути скучное, находит свое обиталище и кафедру. Я не люблю человечество; но людей, и не всех из них — и меньше женщин. Что касается уважения к расе, и, прежде всего, к этой глупой толпе буржуа, называемой «публикой», Боже, спаси меня от такого безбожия! — этот путь ведет к позору и бесчестию. Должно быть, во мне что-то не так, иначе я не был бы популярен.

Это, пожалуй, немного сильнее, чем мое спокойное и постоянное мнение. Не намного, думаю. Что касается искусства, которое мы практикуем, я никогда не мог понять, почему его профессоров должны уважать. Они выбрали путь примул; когда они обнаружили, что это не одни примулы, а местами тернисто, и многое из этого в гору, они начали думать и говорить о себе как о святых мучениках. Но человек никогда не бывает замучен в каком-либо честном смысле в погоне за своим удовольствием; и белая горячка имеет больше чести креста. Мы были полны гордости жизни и выбрали, как проститутки, жить удовольствием. Нам должны платить, если мы даем удовольствие, которое претендуем давать; но почему нас должны почитать?

Надеюсь, когда-нибудь вы с миссис Госс приедете на воскресенье; но мы должны подождать, пока я смогу видеть людей. Я очень полон жизнью Дженкина; больно, но очень приятно копаться в прошлом умершего друга и находить, что он с каждым ковшом сияет ярче. Признаюсь, читая, я все больше удивляюсь, почему он принял меня в друзья. У него было много очевидных недостатков на виду; сердце было из чистого золота. Я чувствую небольшую боль от того, что потерял его, ибо это потеря, в которую я не могу поверить; я принимаю ее, вопреки разуму, за отсутствие; если не сегодня, то завтра, я все еще представляю, что увижу его в дверях; и тогда, теперь, когда я знаю его лучше, какая радостная встреча! Да, если бы я мог верить в дело бессмертия, мир был бы действительно слишком хорош, чтобы быть правдой; но мы были помещены сюда, чтобы служить, чем можем, за честь, а не за плату: дерн покрывает нас, и червь, который никогда не умирает, совесть, спит хорошо в конце концов; это плата, помимо того, что мы получаем так щедро день за днем; и этого достаточно для человека, который знает свою собственную слабость и видит все вещи в пропорции реальности. Душа благочестия была убита давным-давно этой идеей награды. И счастье, будь то вечное или временное, не является наградой, которую ищет человечество. Счастья — лишь его привалы у дороги; его душа в путешествии; он был рожден для борьбы и только вкушает свою жизнь в усилиях и при условии, что ему противостоят. Как же тогда такое существо, столь огненное, столь воинственное, столь состоящее из недовольства и стремлений, и таких благородных и беспокойных страстей — как оно может быть вознаграждено, кроме как покоем? Я не сказал бы этого вслух; ибо заветное убеждение человека в том, что он любит то счастье, которое он постоянно отвергает и проходит мимо; и эта вера в какое-то дальнейшее счастье точно подходит ему. Ему не нужно останавливаться и пробовать его; он может заниматься суровым и горьким делом, где лежит его сердце; и все же он может рассказывать себе эту сказку об eternal tea-party (вечном чаепитии) и наслаждаться мыслью, что он одновременно и он сам, и что-то еще; и что его друзья еще встретят его, все выглаженные и выхолощенные, и все еще будут милы, — как будто любовь не жила только в недостатках любимого и не дышала в непрерывном круге прощения! Но правда в том, что мы должны сражаться, пока не умрем; и когда мы умрем, не может быть покоя для человечества, кроме полного воссоединения с — чем? — Богом, скажем — когда все эти отчаянные трюки наконец будут лежать очарованными.

Тут пришел мой обед и прервал эту проповедь — excusez.

Р. Л. С.

Джеймсу Пейну

Скерривор, Борнмут, 2 января 1886 г.

ДОРОГОЙ ДЖЕЙМС ПЕЙН, — Ваше очень доброе письмо было очень желанным; и еще более желанной новость, что вы видите сказку —’а. Теперь я скажу вам (и было очень хорошо и очень мудро с моей стороны не говорить этого раньше), что он один из самых неудачливых людей, которых я знаю, вложив все свои деньги в аптеку в Йере, когда холера (конечно, не по его вине) смела его клиентов в одночасье. Таким образом, вы можете представить удовольствие, с которым я сообщаю ему искру надежды, ибо он сидит сегодня в своей аптеке, ничего не делая и ничего не получая, и наблюдая, как его долги неумолимо растут.

Переходя к другим делам: ваш почерк, вы, возможно, знаете, не из тех, что можно читать на бегу; и имя вашей дочери остается для меня неразборчивым. Я называю ее, значит, вашей дочерью — и очень хорошее имя тоже — и прошу объяснить, как вышло, что я взял ее дом. Больница была точкой в моей сказке; но дом есть с каждой стороны. Теперь настоящий дом — тот, что перед больницей: это № 11? Если нет, на что вы жалуетесь? Если да, как я могу помочь тому, что есть правда? Все в «Динамитчике» неправда; но история о Коричневой Коробке — почти во всех деталях; я кладу руку на сердце и клянусь в этом. Это произошло в том доме в 1884 году; и если ваша дочь была в том доме в то время, все, что я могу сказать, это то, что она, должно быть, водила очень плохую компанию.

Но я вижу, к чему вы клоните. Возможно, у дома вашей дочери нет балкона сзади? Я не могу отвечать за это; я знаю только ту сторону Куин-сквер с тротуара и задних окон Брансуик-роу. Оттуда я видел множество балконов (скорее террас); и если нет ни одного у конкретного дома, о котором идет речь, это должно быть было устроено, чтобы досадить мне.

Теперь я подхожу к заключению этого дела. Я адресую три вопроса вашей дочери: —

1-й. Есть ли у ее дома надлежащая терраса?

2-й. Находится ли он на правильной стороне больницы?

3-й. Была ли она там летом 1884 года?

Видите, я начинаю опасаться, что миссис Десборо могла обмануть меня в некоторых пустяковых пунктах, ибо она не леди мелочной точности. Если это окажется так, я дам вашей дочери надлежащий сертификат, и ее недвижимость вернется к своей первоначальной стоимости.

Может ли человек сказать больше? — Искренне ваш,

Роберт Льюис Стивенсон.

Я видел на днях, что Вечный плагиатил у «Потерянного сэра Массингберда»: хорошо снова, сэр! Я хотел бы, чтобы он плагиатил смерть Зеро.

У. Х. Лоу

Скерривор, Борнмут, Январь какого-то числа, 1886 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ЛОУ, — Я посылаю вам две фотографии: обе сделаны сэром Перси Шелли, сыном поэта, что может заинтересовать. Сидящая, я думаю, лучшая; но если они выберут ту, следите, чтобы маленький отраженный свет на носу не придавал мне вздернутый вид; это было бы трагично. Не забудьте «Баронет» к имени сэра Перси.

Мы все очень высокого мнения о вашей книге; и я очень доволен своим посвящением. — Всегда ваш,

Р. Л. Стивенсон.

P.S. — Apropos (кстати) странной полемики о носе Шелли: передо мной четыре моих фотографии, сделанные сыном Шелли: мой нос с горбинкой, не как у орла, конечно, но как у семейства ястребиных у человека: ну, из этих четырех только одна отмечает изгиб, одна делает его прямым, а одна предполагает вздернутость. Это проливает свет на клеветнического человека — и солнце, распространяющее скандалы. Ибо лично я цепляюсь за свою кривизну. Продолжая полемику о Шелли: у меня есть его сходство, у всех его сестер были носы, как у меня; у сэра Перси заметная горбинка; у всей семьи были высокие скулы, как у меня; какое сомнение, значит, что эта вздернутость (в которой Джефферсон обвиняет поэта, наряду со многим другим fatras (вздором)) является результатом какого-то несчастного случая, подобного тому, что произошло на моих фотографиях его сыном?

Р. Л. С.

Томасу Стивенсону

[Скерривор, Борнмут, 25 января 1886 г.]

МОЙ ДОРОГОЙ ОТЕЦ, — Большое спасибо за письмо, совершенно в вашем духе. Я вполне согласен с вами и уже запланировал сцену религии в «Баллантре»; Общество распространения христианского знания снабжает меня катехизатором, которого я постараюсь сделать человеком. У меня есть еще один катехизатор, слепой, носящий пистолет разбойник с большой дороги, которого я перевел с Лонг-Айленда на Малл. Я нахожу это самым живописным периодом и удивляюсь, что Скотт позволил ему ускользнуть. «Ковенант» потерян на одном из Тарранов, и Дэвид выброшен на Эррейд, где (будучи из внутренних районов) он почти умирает с голоду, прежде чем обнаруживает, что остров приливный; затем он пересекает Малл до Торонсея, встречая по пути слепого катехизатора; затем пересекает Морвен от Кинлохалайна до Кингайрлоха, где остается на ночь у доброго катехизатора; вот где я сейчас; на следующий день он должен быть высажен на берег в Аппине и присутствовать при смерти Колина Кэмпбелла. Сегодня я отдыхаю, будучи немного истощенным. Странно, как мы подвержены мозговому утомлению в этой семье! Но насколько я дошел, кроме последней главы, думаю, Дэвид на ногах, и (на мой взгляд) гораздо лучшая история и гораздо более здоровая в душе, чем «Остров сокровищ».

У меня нет никаких земных новостей, живу полностью в своей истории и выхожу из нее только чтобы играть в пасьянс. Шелли уехали; Тейлоры добрее, чем можно представить. На днях леди Тейлор заехала и навестила меня; она восхитительная старая леди и большая забава. Я упомянул историю о герцогине Веллингтон, которую слышал от сэра Генри; и хотя он был очень усталым, он нашел ее и скопировал для меня своей собственной рукой. — Ваш самый любящий сын,

Роберт Льюис Стивенсон.

Ч. У. Стоддарду

Скерривор, Борнмут, 13 февраля 1886 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СТОДДАРД, — Я ужасный персонаж; но, видите ли, я наконец взял перо в руки; как долго я смогу его держать, Бог знает. Это уже мое шестое письмо сегодня, и у меня много других ожидающих; и мое запястье дает мне толчок на предмет писчей судороги, что не обнадеживает.

Я понял, что вы были немного приуныли, когда писали последнее. Я, как обычно, довольно весел, но не очень силен. Я остаюсь в доме всю зиму, что низко; но, как вы продолжаете видеть, перо движется время от времени, хотя ни достаточно быстро, ни достаточно постоянно, чтобы радовать меня.

Моя жена в Бате с моим отцом и матерью, и интервал вдовства объясняет мое письмо. Другой человек, пишущий за вас, когда вы закончили работу, — большой враг переписки. Сегодня я чувствую себя нездоровым и не буду работать; отсюда и этот столь запоздалый ответ.

Я перечитывал некоторые из ваших «Идиллий Южных морей» на днях: некоторые главы действительно очень хороши; некоторые страницы так хороши, как только могут быть.

Как поживает ваш класс? Если вы хотите коснуться «Отто», в любой день в свободный час, вы можете сказать им — как последнее предсмертное признание автора — что это странный пример трудности быть идеальным в век реализма; что неприятная легкомысленность, которая портит книгу и часто придает ей легкомысленный вид нереальности и жонглирования с воздушными шарами, происходит от неустойчивости ключа; от слишком большого реализма некоторых глав и отрывков — некоторые из которых я теперь заметил, другие, осмелюсь сказать, никогда не замечу — которые подготавливают воображение к остальному.

Любую историю можно сделать правдивой в ее собственном ключе; любую историю можно сделать ложной выбором неправильного ключа детали или стиля: Отто заставляют шататься как пьяного — я собирался сказать человека, но давайте заменим на шифр — вариациями ключа. Вы заметили, что знаменитая проблема реализма и идеализма — чисто вопрос детали? Вы видели мою «Заметку о реализме» в «Cassell’s Magazine of Art»; и «Элементы стиля» в «Contemporary»; и «Романс» и «Смиренное извинение» в «Longman’s»? Они все в вашей линии бизнеса; дайте знать, чего вы не видели, и я пришлю их.

Я рад, что напомнил вам о старом доме. Это было приятное старое место, и я помню вас там, хотя еще более нежно в вашем собственном странном логове на холме в Сан-Франциско; и одна из самых «сан-францисских» частей Сан-Франциско.

Прощайте, мой дорогой друг, и поверьте, ваш друг,

Роберт Льюис Стивенсон.

Дж. А. Саймондсу

Скерривор, Борнмут [Весна 1886].

МОЙ ДОРОГОЙ САЙМОНДС, — Если мы потеряли связь, то (я думаю) только в материальном смысле; вопрос писем, а не сердец. Вы найдете теплый прием в Скерриворе от обоих смотрителей маяка; и, действительно, мы никогда не рассказываем друг другу одну из наших финансовых сказок, чтобы поездка в Давос не была главным элементом. Я не изменчив в дружбе; и думаю, могу обещать вам, что у вас есть пара верных доброжелателей и друзей в Борнмуте: пишут они или нет — это малое дело; флаг может не развеваться, но он там.

«Джекил» — ужасная вещь, признаю; но единственное, из-за чего я чувствую себя ужасно, — это то чертово старое дело о войне в членах. В этот раз оно вышло; надеюсь, оно останется внутри в будущем.

«Раскольников» — легко величайшая книга, которую я читал за десять лет; я рад, что вы взялись за нее. Многие находят ее скучной: Генри Джеймс не смог закончить ее: все, что я могу сказать, это то, что она почти закончила меня. Это было как перенести болезнь. Джеймс не заботился о ней, потому что характер Раскольникова не был объективным; и в этом я угадал великую пропасть между нами, и, при дальнейшем размышлении, существование определенного бессилия во многих умах сегодняшнего дня, которое мешает им жить в книге или характере, и держит их в стороне, зрителями кукольного шоу. Таким, полагаю, книга может показаться пустой в центре; другим — это комната, дом жизни, в который они сами входят, и их пытают и очищают. Juge d’Instruction (Следователь) — я подумал, чудесное, странное, трогательное, изобретательное творение: пьяный отец, и Соня, и друг-студент, и неограниченная, протоплазматическая человечность Раскольникова, все на уровне, который наполнил меня удивлением: исполнение также, превосходное местами. Другой был переведен — «Униженные и оскорбленные». Он даже более бессвязный, чем «Преступление и наказание», но дышит той же прекрасной добротой и имеет отрывки силы. Достоевский — чертовски крут, конечно. Вы слышали, что он стал крепким, имперским консерватором? Это интересно знать. К чему-то с той стороны склоняется баланс и у меня ввиду бессвязности и неспособности всех. Старая мальчишеская идея марша на Рай теперь не в моде, и все планы и идеи, которые я слышу обсуждаемыми, построены на превосходном безразличии к первым принципам человеческого характера, беспомощное желание согласиться на все, о чем я знаю худшее, нападает на меня. Фундаментальные ошибки в человеческой природе двух видов стоят на горизонте всего этого современного мира стремлений. Во-первых, что счастье — это то, чего хотят люди; и во-вторых, что счастье состоит из чего-либо, кроме внутренней гармонии. Люди не хотят, и я не думаю, что они приняли бы счастье; то, ради чего они живут, — это соперничество, усилия, успех — элементы, которые наши друзья хотят устранить. И, с другой стороны, счастье — это вопрос морали — или аморальности, нет никакой разницы — и убеждения. Гордон был счастлив в Хартуме, в свои худшие часы опасности и усталости; Марат был счастлив, полагаю, в своем самом уродливом безумии; Марк Аврелий был счастлив в ненавистном лагере; Пипс был довольно счастлив, и я довольно счастлив в целом, потому что мы оба несколько хвастливо приняли via media (средний путь), оба любили заниматься своими делами, и оба имели некоторый успех в управлении оными. Это совершенно открытый вопрос, должны ли Пипс и я быть счастливыми; с другой стороны, нет сомнения, что Марату лучше быть несчастным. Он был прав (если он это сказал), что он был la misère humaine (человеческим несчастьем), неизлечимым несчастьем — если только, возможно, не через виселицу. Смерть — великий и нежный растворитель; ей никогда не воздавали должное, нет, даже Уитмен. Что касается этих фарфоровых украшений каминной полки, буржуа (quorum pars), и их трусливой неприязни к умиранию и убийству, это лишь один симптом из тысячи, насколько они полностью потеряли связь с жизнью. Их неприязнь к смертной казни и их обращение со своими домашними слугами для меня — два кричащих символа их пустоты.

Бог знает, к чему я клоню. Но вот мой обед.

Каковое прерывание, к счастью для вас, кажется, остановило исход. У меня теперь нет ничего, чтобы сказать, что раньше имело такое давление чепухи. Пожалуйста, не забудьте приехать этим летом. Это будет большим разочарованием, теперь, когда об этом было сказано, если вы этого не сделаете. — Всегда ваш,

Роберт Льюис Стивенсон

У. Х. Лоу

[Скерривор, Борнмут, Март 1886].

МОЙ ДОРОГОЙ ЛОУ, — Это самая очаровательная картина. Теперь поймите мое состояние: я действительно инвалид, но загадочного порядка. Я мог бы быть malade imaginaire (мнимым больным), если бы не один слишком осязаемый симптом, моя склонность к кровотечению из легких. Если бы мы могли поехать, (1-е) У нас должно быть достаточно денег, чтобы путешествовать с досугом и комфортом — особенно первым. (2-е) Вы должны быть готовы к товарищу, который будет ложиться в постель некоторую часть каждого дня и часто оставаться молчаливым. (3-е) Вам пришлось бы играть роль заботливого курьера, избавляя меня от усталости, следя, чтобы моя постель была согрета, и т. д. (4-е) Если вы очень нервный, вы должны помнить, что плохое кровотечение всегда возможно, с его сопутствующими тревогой и ужасом для тех, кто рядом со мной.

Вы вздрагиваете? Если так, давайте больше не будем об этом говорить.

Если вы все еще не боитесь, и деньги были бы в наличии, я верю, что поездка могла бы принести мне пользу, и я уверен, что, работая вместе, мы могли бы создать прекрасную книгу. Рона — река Ангелов. Я обожаю ее: обожал с тех пор, как мне было двенадцать, и я впервые увидел ее из поезда.

Наконец, это зависело бы от того, как я буду держаться с этого момента. Я перенес зиму до сих пор с некоторым успехом, но ужасная погода все еще продолжается, и я не могу кричать, пока не выбрался из леса.

При условии этих многочисленных и мрачных оговорок, я принимаю перспективу с великолепными чувствами.

Я пишу это из постели, снег льет снаружи, и никаких обстоятельств удовольствия, кроме вашего письма. Это, однако, значит много. Я рад, что вам понравились стишки: я уже получил щедрый чек, над которым облизнул пальцы с чистой совестью. Я не собирался зарабатывать деньги этими спотыкающимися ногами, но если они приходят, это только слишком желанно в моем красивом, но небогатом доме.

Дайте знать вскоре, чего ожидать — насколько это не зависит от той непостоянной величины, моего отсутствия здоровья. Помните меня Мадам с лучшими благодарностями и пожеланиями; и поверьте, ваш друг,

Роберт Льюис Стивенсон.

миссис Флиминг Дженкин

[Скерривор, Борнмут, Апрель 1886].

МОЯ ДОРОГАЯ МИССИС ДЖЕНКИН, — Я пытаюсь сказать себе, что это доброта, но знаю, что это тщеславие заставляет меня писать.

Я набросал первую часть Главы VI, Флиминг и его друзья, его влияние на меня, его взгляды на религию и литературу, его роль в Savile; это должно свестись примерно к десяти страницам, и я действительно думаю, что это удивительно хорошо. Это так сильно вызвало Флиминга для меня, что я почувствовал, как моя совесть взволнована, точно так же, как это бывало после серьезного разговора с ним: неужели это значит, что это хорошо? Я должен был написать и сказать вам, будучи один.

У меня отличные новости о Фанни, которой гораздо лучше от перемены. Мой отец все еще очень желтый, и очень старый, и очень слабый, но вчера он казался счастливее, и улыбался, и следил за тем, что говорилось; даже смеялся, я думаю. Когда он уходил, он сказал мне: «Береги себя, мой дорогой», что имело странный звук детских дней и не покинет мой разум.

Вы должны достать «Gavottes Célèbres» Литольфа: я сделал там еще одну находку: мюзет Люлли. Вторую часть его я еще не понял; но первую — всего несколько тактов! Гавот прекрасен и довольно труден, я думаю, и очень в духе периода; и в конце его входит этот мюзет с самым действительно захватывающим эффектом простой красоты. О — это первоклассно. Я совершенно без ума от него. Если вы найдете другие книги, содержащие Люлли, Рамо, Мартини, пожалуйста, дайте мне знать; также вы могли бы сказать мне, вы, кто знает Баха, где найти самое легкое. Я пишу все утро, спускаюсь вниз и никогда не отхожу от пианино до пяти; пишу письма, обедаю, спускаюсь снова около восьми и никогда не отхожу от пианино, пока не иду спать. Это прекрасная жизнь. — Искренне ваш,

Р. Л. С.

Если вы достанете мюзет (Люлли), пожалуйста, скажите мне, прав ли я, и был ли он, вероятно, написан для струнных. Во всяком случае, он так же изящен — как изящен Бах — на пианино; или кажется таким моему невежеству.

Я много играю Ригодон, но странно, он не выходит совсем так хорошо у меня!

Вот первая часть мюзета, скопированная (по памяти, так что надеюсь, ничего не перепутал). Разве он не ангельский? Но он должен, конечно, иметь гавот перед этим. Гавот в соль мажоре и заканчивается на тонике вот так (если я помню): —

staccato, я думаю. Затем вы плывете в мюзет.

N.B. — Где я поставил «А», это доминантсептаккорд или что? или просто септаккорд на ре? и если последнее, разрешено ли это? Это звучит очень забавно. Не обращайте внимания на все мои вопросы; если я начинаю о музыке (которая является моим главным невежеством и любопытством), мне всегда приходится болтать вопросы: все мои друзья знают меня теперь и не обращают никакого внимания. Вся пьеса помечена allegro; но, конечно, могла бы легко быть сыграна слишком быстро? Достоинство не должно быть потеряно; чувство парика.

Томасу Стивенсону

[Скерривор, Борнмут, Март 1886].

МОЙ ДОРОГОЙ ОТЕЦ, — Проблема Дэвида сегодня была решена. Я оставлю дверь открытой для продолжения, если публика примет его, и это спасет меня от кромсания кучи хорошего материала без цели. Ваше письмо из Карлайла было довольно в вашем духе, сэр, как я был рад видеть; рука Джекила, а не рука Хайда. Я совершенно не годен к действию, и даже письмо выше моих сил; поэтому, пожалуйста, примите эти обрывки за гораздо большую, чем их внутренняя ценность. Я в отличном настроении насчет Дэвида, Колвин соглашается с Хенли, Фанни и мной в том, что это, безусловно, самый человечный из моих трудов до сих пор. Что касается того, может ли длинноухая британская публика принять его, все считают это более чем сомнительным; я хотел бы, чтобы они приняли, ибо я мог бы сделать второй том с легкостью и удовольствием, а Колвин считает грехом и глупостью выбрасывать Дэвида и Алана Брека на столь малое поле, как это. — Всегда ваш любящий сын,

Р. Л. С.

миссис Флиминг Дженкин

[Скерривор, Борнмут], 15 или 16 апреля (час не известен), 1886 г.

МОЯ ДОРОГАЯ МИССИС ДЖЕНКИН, — Я не знаю, который час ночи; но я не могу спать, зажег газ, и вот оно.

Во-первых, весь ваш пакет прибыл: я уже погрузился в Шумана с большим удовольствием. Конечно, в том, что касается нас, есть сладкий маленький щебет; «Good Words» прибыли утром как раз тогда, когда мне это было нужно, и знаменитые заметки, которые я потерял, были также восстановлены в самый последний момент.

А теперь я собираюсь беспокоить вас своими делами: предварительно, во-первых, что это конфиденциально; во-вторых, что бы я ни делал, «Жизнь» будет сделана первой, и я продвигаюсь с ней хорошо; и в-третьих, что я не совсем знаю, почему я советуюсь с вами, но что-то говорит мне, что вы выслушаете с беспристрастностью.

Вот в чем моя проблема. Женщины Кертин по-прежнему остаются несчастными пленницами; никто не осмеливается купить у них ферму, все мужество Англии и всего мира меркнет перед угрозой убийства. (1) Итак, мою работу можно выполнять где угодно; следовательно, я могу без потерь взяться за приходящую в упадок ирландскую ферму и жить там, хотя и не (как я писал изначально) в ней самой: Первая причина. (2) Если меня убьют, найдется немало тех, кто это почувствует: писатели так часто на виду у публики, что убийство писателя привлечет внимание, направит луч прожектора на это трусливое дело: Вторая причина. (3) Я не неизвестен в Штатах, откуда приходят средства, оплачивающие эти зверства: в некоторой, пусть и слабой степени, моя смерть (если меня убьют) будет иметь там значение: Третья причина. (4) Никто другой не берется за этот очевидный и вопиющий долг: Четвертая причина. (5) У меня никудышное здоровье, и я могу умереть в любой момент, моя жизнь не стоит ни гроша в страховой компании, нет смысла ее беречь, а занятие бережением жизни — дело тоскливое и деморализующее: Пятая причина.

Я излагаю их не по порядку, а по мере того, как они приходят мне в голову. То же самое я сделаю и с возражениями.

Первое возражение: Это не принесет никакой пользы; вы видели, как умер Гордон, и никто не обратил внимания; никто не обратит внимания, если умрете вы. Это явно от лукавого. Второе возражение: Вас даже не убьют, вас жалко погубит климат, вы задохнетесь в гнилой влажной жаре, от застоя в легких и т. д. Ну и что с того? Это ничего не меняет: цель в том, чтобы бросить вызов преступлению; позвольте мне бросить ему вызов на то время и в той мере, в какой позволит Бог. Третье возражение: Женщины Кертин, вероятно, крайне неинтересные особы. Я в этом не сомневаюсь. Но правительство не может, а люди не хотят их защищать. Если я единственный, кто видит этот общественный долг, то именно обществу и Правде я должен его исполнить, а не госпожам Кертин. Четвертое возражение: Я женат. «Я взял жену!» — кажется, я уже где-то это слышал. Отдает стариной! В каком это было контексте? Пятое возражение: У моей жены была тяжелая жизнь (1), она любит меня (2), не смогла бы пережить мою потерю (3). (1) Признаю: мне жаль. (2) Но за что она меня любит? И (3) рано или поздно она все равно должна меня потерять. И в конце концов, если мы идем на этот риск, это не значит, что мы обязательно потерпим неудачу. Шестое возражение: Моей жене это не понравится. Нет, не понравится. А кому понравится? Но и Кертинам это не нравится. И всем тем, кто будет страдать, если так пойдет и дальше, это не понравится. А если совершается великое зло, кто-то должен пострадать. Седьмое возражение: Мне самому это не понравится. Нет, не понравится; я все обдумал, и мне не понравится. Но что с того? Да и мы оба можем полюбить это больше, чем предполагаем. Мы потеряем друзей, все удобства, все общество: так было со всеми, кто когда-либо что-то делал; но мы получим немного волнения, а это прекрасная вещь; и мы будем пытаться поступать правильно, а это не стоит презирать. Восьмое возражение: Я автор, у которого впереди работа. См. Вторую причину. Девятое возражение: Но не охвачен ли я надеждой на волнение? Сначала был. Сейчас не особо. Я вижу, какое это будет тоскливое, безрадостное, жалкое, Богом забытое дело. И в любом случае, разве волнение — не достойная награда за то, чтобы делать что-то одновременно правильное и немного опасное? Десятое возражение: Но не охвачен ли я идеей славы? Осмелюсь сказать, что охвачен. И все же я совершенно ясно вижу, как все указывает на то, что ничего не выйдет, на совершенно бесславную смерть от болезни и отсутствия ухода; или даже если меня пристукнут, как обещают эти бедные ирландцы, как мало кому будет до этого дело. Это вызовет лишь усмешку за тысячей завтраков. Мне сейчас почти сорок; у меня осталось мало иллюзий. А если бы и были? Я не люблю эту свою жизнь, полную заботы о здоровье и хозяйстве. У меня есть вкус к опасности, что свойственно человеку, как и страх перед ней. Вот справедливое дело; правое дело; ни один рыцарь не опускал копье на турнире ради более правого. И все же здесь не нужна сила, которой у меня нет, а лишь пассивное мужество, которое, надеюсь, я смог бы собрать, и бдительность, которой, уверен, я смог бы научиться.

Вот длинное полуночное рассуждение; с самим собой; с вами. Пожалуйста, дайте мне знать, что вы думаете. Но я заклинаю вас: если вы увидите в этой моей идее перст долга, не отговаривайте меня. Мне под сорок, я начинаю любить свой покой, свой дом и свои привычки, я никогда не знал, насколько сильно, пока не возникло это; не давайте мне ложных советов спрятать голову под одеяло. И я скажу вам вот что: моя жена, которая ненавидит эту идею, не отказывается. «Это глупость, — говорит она, — но если ты поедешь, я поеду тоже». Бедная девочка, а ее дом и ее сад, которыми она так гордилась! Я чувствую ее сад больше всего, потому что это удовольствие (полагаю), которое я сам не разделяю.

1. Вот великое зло.

2. ,, растущее зло.

3. ,, зло, основанное на преступлении.

4. ,, преступление, которое правительство не может предотвратить.

5. ,, преступление, которому никому не приходит в голову бросить вызов.

6. Но мне пришло.

7. Будучи известным человеком, некоторые заметят мой вызов.

8. Будучи писателем, я могу заставить людей заметить его.

9. И, я думаю, заставить людей подражать мне.

10. Что со временем разрушит все эти леса угнетения.

11. А если я потерплю неудачу, как бы позорно это ни было, это не моя забота. Это, скажем так, со странной смесью благоговения и юмористических воспоминаний о Диккенсе — это забота И-ного.

А здесь, не знаю, в который час утра, я замолчу и останусь — Ваш, действительно нуждающийся в небольшой помощи,

Р. Л. С.

Бессонный в полночный

час росистый.

,, ,,

колдовской ,,

,, ,,

слезливый ,,

,, ,,

и т. д.

Следующее утро. — Одиннадцатое возражение: У меня есть отец и мать. А у кого их нет? Случай Макдуфа был редким; если только нам ждать Макдуфа. К тому же, мой отец, возможно, недолго здесь пробудет. Двенадцатое возражение: Дело Англии в Ирландии не стоит того, чтобы его поддерживать. À qui le dites-vous? И я его не поддерживаю. Гомруль, если хотите. Дело порядочности, идея о том, что население не следует учить достигать общественных целей с помощью частных преступлений, идея о том, что для всех людей склониться перед угрозой преступления — значит расшатать и унизить донельзя всю ткань человеческой порядочности.

миссис Флиминг Дженкин

[Скерривор, Борнмут, апрель 1886 г.]

ДОРОГАЯ МИССИС ДЖЕНКИН, — Книга — она вся набросана: надеюсь вскоре прислать вам для комментариев главы III, IV и V. Глава VII набросана грубо, но удовлетворительно: совсем немного работы — и все будет в порядке. Но глава VI — это не шутки; это mare magnum: я плыву, тону и снова выныриваю; и все это — обрывки и мистификации: более того, я понимаю, что мне нужно больше материала. Мне нужно, прежде всего, небольшое письмо от мистера Юинга о работе с фонографом: если вы думаете, что он поймет, что это чистая случайность, использую ли я из него слово или факт. Если вы думаете, что не поймет: я обойдусь. Также, можно ли мне взглянуть на précis Юинга? И последнее: я понимаю, что должен снова побеседовать с вами по нескольким пунктам; их очень мало, и они могут оказаться незначительными; и я предлагаю пока продолжать собирать все воедино, как могу, а лучше устроить финальную встречу, когда все будет готово и останется только подвергнуть критике. Я все еще думаю, что это будет хорошо. Интересно, позволил бы мне Трела сократить? Но нет, думаю, я бы не стал в конце концов; это так причудливо, мило, умно, просто и по-французски, и дает такой хороший взгляд на Флиминга: изюминка книги, я думаю.

Вы неправильно поняли меня в одном пункте: я всегда надеялся основать такое общество; это было пределом моих мечтаний и означало бы полный успех. Но — я не могу играть роль Петра Пустынника. В наши дни флит-стритовских журналистов я не могу посылать лучших людей, чем я сам, с женами или матерями, такими же хорошими, как моя, и сестрами (могу, по крайней мере, сказать) лучшими, навстречу опасности и долгой, затянувшейся тоске, которую я не разделяю. Моя жена говорит, что это трусость; какие храбрые люди эти передовики! Называйте это трусостью; это моя трусость. Помните, я могу закончить тем, что попытаюсь сделать это только пером: я не буду любить себя, если сделаю это; и разве хорошо делать то, за что презираешь себя? — даже в процессе? А если то, что вы делаете, — это призыв к другим делать то, чем пренебрегаете вы? Я никогда не осмеливался говорить то, что чувствую о жизни людей, потому что моя собственная была неверной: осмелюсь ли я посылать их на смерть? Врач должен исцелить самого себя; он должен честно испробовать путь, который рекомендует: если он даже не пробует, не должен ли он молчать?

Я очень сердечно благодарю вас за ваше письмо и за серьезность, с которой вы к нему отнеслись. Знаете, я думаю, когда серьезная вещь касается вас лично, вы сохраняете рассудок, посмеиваясь над ней и над собой по ходу дела. Поэтому я пишу, возможно, не со всей той, в некотором роде, тошнотворной серьезностью, которую чувствую. И действительно, с этой книгой, и этим делом, о котором я упоминал, и Ирландией, я едва ли нахожусь в завидном положении. Что ж, я должен быть рад, после десяти лет худшей подготовки на свете — валетудинарства — что меня все еще может беспокоить долг. Вы услышите больше со временем; пока что я, по крайней мере, решил: я поеду и увижусь с Бальфуром, когда доберусь до Лондона.

Мы все получили огромное удовольствие: пришла миссис Роулинсон и привела с собой девятнадцатилетнюю дочь, простую, человечную, такую же красивую, как — она сама; я никогда раньше не восхищался девушкой, вы знаете, это была моя слабость: мы все трое по уши влюблены в нее. Как приятно иметь возможность принести столько пользы измученным людям — просто собой! Всегда ваш,

Р. Л. С.

мисс Роулинсон

[Скерривор, Борнмут, апрель 1886 г.]

Из множества цветов, что принесла ты мне, Лишь некоторые должны были остаться, И цветок, который я считал самым сладким, Был тем цветком, что ушел прочь.

Из множества цветов, что принесла ты мне, Все были прекрасны, свежи и веселы, Но цветок, который я считал самым сладким, Был майским цветком.

Роберт Льюис Стивенсон.

мисс Монро

Скерривор, Борнмут, 25 мая 1886 г.

ДОРОГАЯ МИСС МОНРО, — (Надеюсь, я правильно написал) Я не должен терять времени, чтобы поблагодарить вас за письмо, которое было необычайно приятно получить. Вам может быть интересно узнать, что я дочитал до подписи, не подозревая, что мой корреспондент — женщина; хотя в одном пункте (упоминание Графини) я мог бы найти намек на правду. Вы не довольны Отто; поскольку я сужу, что вы не любите слабость; и я тоже. И все же у меня больше чем терпимость к Отто, чьи недостатки — это недостатки слабости, но никогда не подлой слабости, и который стремится прежде всего быть добрым и справедливым. Стремится, но не преуспевает. Но что есть человек? Столько цинизма, чтобы признать, что никто не поступает правильно, — это лучшее снаряжение для тех, кто не хочет быть циником всерьез. Подумайте лучше об Отто, если моя просьба может на вас повлиять; и я имею в виду это ради вас самих — не его, бедняги, так как он никогда не узнает вашего мнения; но ради вас, потому что, как идут дела в этом мире (и у женщин тоже), вы не сильно ошибетесь, если встретите такого прекрасного парня; а встретить такого и не заметить его достоинств — это беда. Во плоти, конечно, я имею в виду; в книге вина, конечно, на моем спотыкающемся пере. Серафина совершила ошибку насчет своего Отто; начинает смутно вырисовываться, что у вас могут быть некоторые черты Серафины?

С истинной неблагодарностью вы видите, как я цепляюсь за ваше исключение; но легче защищаться изящно, чем признавать похвалу. Я искренне рад, что вам нравятся мои книги; ибо мне кажется, я вижу из того, что вы пишете, что вы читатель, которого стоит убеждать. Ваше имя, если я правильно его расшифровал, предполагает, что вы также можете быть отчасти моей соотечественницей; ибо трудно понять, откуда взялось Монро, если не из Шотландии. Кажется, у меня здесь двойная претензия на ваше доброе расположение: будучи сам чистокровным шотландцем и оценив ваше письмо, это составляет два неоспоримых достоинства, которые, возможно, если это не составит труда, вы могли бы вознаградить своей фотографией. — Искренне ваш,

Роберт Льюис Стивенсон.

мисс Монро

[Скерривор, Борнмут, июнь 1886 г.]

ДОРОГАЯ МИСС МОНРО, — Я болен, лежу в постели и глуп, бессвязно глуп; и все же я должен ответить на ваше письмо, и если ответ будет непонятным, вы должны простить меня. Вы говорите, что мое письмо доставило вам удовольствие; я уверен, как оказалось, не такое большое, как ваше доставило мне. Интерес к автору хрупок: его следующая книга или ваш следующий год культуры могут увидеть, как интерес замерзнет или перерастет его; и его самого, несмотря ни на что, вы, вероятно, сочли бы самым неприятным человеком на земле. Мой случай другой. У меня плохое здоровье, я часто приговорен к молчанию на целые дни — однажды было на шесть недель, так что мой голос был ужасен, когда я впервые использовал его, как шепот тени — я пережил все свои главные удовольствия, которые были активными и авантюрными и проходили на открытом воздухе: и будучи человеком, который предпочитает жизнь искусству и который знает, что гораздо лучше быть влюбленным или рисковать опасностью, чем написать лучшую картину или написать благороднейшую книгу, я начинаю рассматривать то, что осталось от моей жизни, как очень призрачное. По ряду причин я стыжусь признаться, что был в таком настроении, когда пришло ваше письмо. У меня было много неприятностей; я сожалел о высоком среднем уровне грехов; мне недавно напомнили, что я пережил некоторых друзей, и я задавался вопросом, не пережил ли я некоторые дружеские отношения; и только что, хвастаясь лучшим здоровьем, был снова сражен моим преследующим врагом, врагом, который был захватывающим поначалу, но теперь, из-за повторения своих ударов, стал просто раздражающим и невыразимо утомительным. Можете ли вы представить, что для человека, приближающегося к пожилому возрасту, такое стечение обстоятельств приносит довольно болезненное чувство прошлого и будущего? Что ж, именно тогда ваше письмо и ваша фотография были принесены мне в постель; и ко мне сразу пришло самое приятное чувство триумфа. Мои книги были еще молоды; мои слова имели свое хорошее здоровье и могли ходить по миру и делать себя желанными; и даже (в призрачном и отдаленном смысле) делать что-то вроде друзей для пустой оболочки, которая остается дома и грызет перо над рукописями. Меня очень позабавило вспомнить, что я был в Чикаго, не так много лет назад, в своем собственном обличье; где я не смог вызвать большого внимания, кроме как у билетного контролера; и подумать, насколько более галантными и убедительными были парни, которых я теперь посылаю вместо себя, и как они желанны в той стороне для натурщика герра Платца, в то время как их автор был не очень желанным даже в гнусном ресторане, где он пытался поесть и скорее потерпел неудачу.

И это ведет меня прямо к признанию. Фотография, которая будет сопровождать это, выбрана не как самая похожая, а как самая красивая. Поставьте себя на мое место, и вы назовете это простительным. Даже так, даже выставляя приукрашенное изображение, я немного огорчен; и очень рад, что это фотография, а не я сам должен ехать; ибо в этом случае, если вам угодно, вы можете сказать себе, что это мой образ — и если он вам не понравится, вы можете возложить вину на фотографа; но в том случае, помощи не было бы, и бедный автор мог бы опровергнуть свои труды.

«Похищенный» должен скоро появиться; боюсь, вам он может не понравиться, так как он очень не похож на «Принца Отто» во всех отношениях; но я сам большой поклонник двух главных героев, Алана и Дэвида. «Virginibus Puerisque» никогда не издавалась в Штатах. Не думаю, что это книга, которая имеет большое очарование для издателей в любой стране; но я собираюсь выпустить новое издание в Англии в ближайшее время, копию которого я должен попытаться не забыть прислать вам. Я говорю «попытаться не забыть», потому что у меня есть некоторое поверхностное знакомство с самим собой: и я решил, после мучительной дисциплины, больше ничего не обещать до дня моей смерти: по крайней мере, таким образом, я больше не нарушу свое слово, и теперь я должен попробовать быть грубым, вместо того чтобы быть лживым.

Я не верю, что вы хоть немного похожи на Серафину. В вашей фотографии нет и следа ее, что несколько облегчает меня, так как я очень боюсь Серафин — они не всегда уходят в лес и видят восход солнца, а некоторые так хорошо защищены, что даже этот опыт оставил бы их равнодушными и не смягчил бы. «Волосы и глаза нескольких цветов» — это черта, взятая у меня самого; и я не связываю себя мнениями сэра Джона. В этом случае, возможно — но нет, если эта особенность разделяется двумя такими приятными людьми, как вы и я (как вы и мне — грамматический орешек тверд), это должно быть очень хорошо, и сэр Джон должен быть ослом.

Заметка в «Book Reader» была странной смесью фактов и фантазии. Хотел бы я, чтобы вы видели старого помощника моего отца и нынешнего партнера, когда он услышал, как моего отца описали как «инспектора маяков», ибо мы все очень гордимся семейными достижениями, и название моего дома здесь, в Борнмуте, украдено у одной из морских башен Гебридских островов, которые являются нашими пирамидами и памятниками. Я никогда не был в Кембридже, опять же; но пропустил значительную последовательность занятий в Эдинбурге. Но исправлять этого дружелюбного болтуна — значит писать автобиографию. — А теперь, с большой благодарностью, поверьте мне, искренне ваш,

Роберт Льюис Стивенсон.

Р. А. М. Стивенсону

Скерривор, Борнмут, июль 1886 г.

СЭР, — Ваше глупое письмо было получено не вовремя. Могут быть скрытые квинты, и если они есть, это показывает, насколько чертовски спонтанной была эта вещь. Я мог бы возиться и играть в крестики-нолики на листке бумаги, но презирал этот акт с «Тренодией», которая была излита, как кровь и вода, на стонущий орган. Если ваше сердце (к которому я обращался) осталось нетронутым, давайте больше не будем возвращаться к этому делу: кристаллизованная эмоция, утверждение и примирение печалей расы и индивидуума, очевидно, для вас не более чем ужин из опилок. Ну, ну. Если я когда-нибудь напишу еще одну «Тренодию»! Мой следующий опус, вероятно, будет паспие и фуга в соль (или ре).

Разум в моем случае сжался до размера и уд. веса старого испанского фундука. О, я такой чертовски глупый. Я теперь мариную с некоторой свободой (1) рефрен «Moutons» Мартини; (2) «Sul margine d’un rio», аранжированный для детского сада Пожилым Государственным деятелем; (3) первую фразу мюзетта Баха (Милая англичанка, № 3), остальная часть мюзетта — это один затяжной провал, который я принимаю ежедневно для пользы своего здоровья. Все остальные мои работы (которых много) либо аранжированы (Р. Л. Стивенсоном) для мужественного и мелодичного указательного пальца, либо представляют собой затяжные и меланхоличные провалы... Я обнаружил, что можно получить представление о музыке очень неплохо. Я глубоко мариновал в «Волшебной флейте»; и аранжировал «La dove prende», почти до конца, для двух мелодичных указательных пальцев. Далее я собираюсь записать действительно более благородную «Colomba o tortorella» для тех же инструментов.

В сей день опубликованы «Работы Людвига ван Бетховена», аранжированные и wiederdurchgearbeiteted для двух мелодичных указательных пальцев, Сэр, — Ваш покорный слуга,

Пимперли Стиппл.

Хорошая идея? Есть человек по имени Ленц, который действительно делает это — берегитесь его логова; я потерял восемнадцать пенсов на нем и нашел кровоточащие трупы музыкальных произведений, разведенных со своими тональностями, лишенных своих украшений и даже измененных во времени; я не хочу смотреть на музыку (и не хочу, чтобы на меня смотрели) через этого костлявого Ленца. Вы говорите, что вы «спюмфед идиот»; но как насчет Ленца? И как насчет меня, сэр, меня?

Я вчера отправил Ллойду посылкой, за большие деньги, пустую спичечную коробку и пустую книжку папиросной бумаги, колокольчик с кошачьего ошейника, железную кухонную ложку и кусок угля, превышающий половину поверхности этого листа бумаги. Они сейчас (вполне уместно) несутся к островам Силли; надеюсь, он найдет их полезными. По этому, и по моей телеграмме с предоплаченным ответом вам, вы можете судить о моем духовном состоянии. Финансы значительно улучшились; и если «Похищенный» будет продолжаться так, как начался, я могу стать платежеспособным. — Ваш,

Threnodiæ Avctor (Автор одной Тренодии).

Оп. 2: Скерцо (в соль мажоре), выражающее чувство грядущих милостей.

Р. А. М. Стивенсону

Скерривор [Борнмут, июль 1886 г.].

ДОРОГОЙ БОБ, — Вот еще одна попытка; более меланхоличная, чем раньше, но, думаю, не такая уж абсурдно идиотская. Музыкальные термины кажутся такими же хорошими, как у Бетховена, а это, в конце концов, великое дело. Если не считать чертовски голой базы, издалека это выглядит как настоящее музыкальное произведение. С гордостью сообщаю, что это было сделано не по одной руке за раз; база была синхронного рождения с трелью; они одного возраста, сэр, и да помилует Бог их души! — Ваш,

Маэстро.

мистеру и миссис Томас Стивенсон

Скерривор, Борнмут, 7 июля 1886 г.

МОИ ДОРОГИЕ, — Вероятно, это моя вина, а не ваша, что я не понял. Думаю, было бы вполне стоит попробовать провести зиму в Борнмуте; но я бы брал дом только на месяц — это после зрелого обсуждения. Моя утечка все еще продолжается; если бы я был только здоров, у меня есть идея поехать на север и устроиться (если бы смог) в гостинице в Киркмейкле, которая всегда мне очень улыбалась. Если бы у меня там все получилось, мы могли бы тогда встретиться и сделать то, что больше всего улыбнулось бы в то время.

Тем временем, конечно, я не должен двигаться и нахожусь здесь в прогорклой коробке, чувствуя жару очень сильно, и довольно устал от всего. Александр наконец сделал хорошую вещь из меня; это выглядит как смесь ацтекского идола, льва, индийского раджи и женщины; и, безусловно, представляет собой могучую комическую фигуру. Ф. и Ллойд оба думают, что это лучшее, что было сделано из меня до сих пор.

Вам стоит послушать Ллойда на свистульке, а меня на пианино! Дорогие силы, что за концерт! Я теперь живу только для пианино, он для свистульки; соседи, в радиусе фурлонга с половиной, собирают вещи в поисках более светлых климатов. — Всегда ваш,