«Литература поцелуя»

ЛИТЕРАТУРА ПОЦЕЛУЯ, СОБРАННАЯ ИЗ ИСТОРИИ, ПОЭЗИИ, ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И АНЕКДОТОВ.

ЧАРЛЬЗ К. БОМБО, МАГИСТР ИСКУССТВ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ, АВТОР КНИГ «СБОРНИК ДЛЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНЫХ», «КНИГА ОШИБОК» И ДР.

“Touch but my lips with those fair lips of thine,

The kiss shall be thine own as well as mine.”

Shakspeare.

ФИЛАДЕЛЬФИЯ: J. B. LIPPINCOTT & CO. ЛОНДОН: 16 SOUTHAMPTON ST., COVENT GARDEN. 1876.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1875 году компанией J. B. LIPPINCOTT & CO. в Бюро библиотекаря Конгресса в Вашингтоне.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

С тех самых пор, как в Книге Бытия были записаны первые поцелуи — поцелуй, которым Иаков обманул доверчивость своего слепого отца и лишил брата предназначенного ему благословения, и поцелуй Иакова-возлюбленного, когда он встретил Рахиль у колодца, — и до наших дней обычай целоваться соблюдался столь повсеместно, что можно было бы ожидать найти в любой порядочной библиотеке обстоятельный трактат о его многообразных формах и проявлениях. И все же, за исключением нескольких незначительных монографий XVII века, любознательный исследователь не обнаружит на полках ничего, специально посвященного обычаю, с которым знаком каждый человек, от избранных сынов человеческих до обитателей in partibus infidelium. Перефразируя шутливое изречение, знание об этом искусстве передавалось главным образом из уст в уста. Херреншмидиус опубликовал свою «Osculogia» в 1630 году; Мюллер — «De Osculo Sancto» в 1674 году; а Кемпиус — «De Osculis» в 1680 году. Боберг писал о манере целоваться у евреев, а Пфаннер — о поцелуях первых христиан, и оба — на латыни. Но труды такого рода недоступны широкому кругу читателей. Современные классические произведения, такие как «Basia» Секунда и «Baisers» Дора и Боннефона, легко доступны как в оригинале, так и в форме переводов и переложений.

За пределами этого крайне ограниченного круга литература о поцелуях столь же разрозненна, как и сама практика. За более ранним представлением об обычае, почитаемом во все времена, мы должны обратиться к Библии. Только там мы можем поднять «забрало древности» для полного и исчерпывающего откровения; и там мы обнаружим, что поцелуй во всех его разнообразных формах был признан среди древних сородичей, возлюбленных и друзей как выражение привязанности или сочувствия, как символ радости или печали, как знак приветствия или прощания, как знак почтения, примирения, благодарности или смирения. Там же мы найдем поцелуй лицемерия, как в случае с Авессаломом накануне его заговора; чувственный поцелуй, о котором говорится в Притчах; и духовный поцелуй из Песни Песней Соломона.

В летописях более поздних периодов человеческих страстей и деяний сведения об этом обычае встречаются гораздо чаще. С тех пор как женщина, «которая была грешницей», омыла ноги Учителя слезами, отерла их своими волосами и целовала их со столь великим смирением и нежной любовью, миллионы добрых христиан делали то же самое в своих сердцах. С тех пор как император Юстиниан поцеловал ногу верховного понтифика Константина, миллионы верующих в матери-церкви склоняли свои головы, чтобы поцеловать вышитый крест на туфле Папы. С тех пор как «сладкий, тихий ропот поцелуя любви» впервые прозвучал в рощах и садах Иудеи, «великое множество людей, которое никто не мог сосчитать», прибегало к этому же знаку как к печати на договоре своей любви, находило в этом же влечении иное красноречие, нежели слова, и в воспоминаниях минувших дней с любовью задерживалось на памяти об этом радужном сиянии, этом небесном луче, который разгонял облака из их собственной жизни. Это то же самое очарование, та же самая история,

“Old and yet ever new, and simple and beautiful always.”

В бесконечной череде, из поколения в поколение, возникают поцелуи, порожденные сыновними и братскими узами, обменом привязанностью и дружбой, встречами и расставаниями, комплиментами уважения и порывами восхищения, вспышками горя и коварством предательства. Сформулированы ли они осторожными предписаниями миссис Гранди и ее последователей, проявляются ли в грубой и нетрадиционной манере хвастливых деревенщин или оживают с эмоциональной внезапностью, которую в Бруклине называют «пароксизмальной»; посвящены ли они только самым святым чувствам или продаются на церковных ярмарках и фестивалях как замена лотерее; под лунным светом или при газовых фонарях, у моря или у камина — это все еще, в своих разнообразных формах, то самое вечное блаженство, то самое бесконечное, вечно начинающееся наслаждение, которое «возраст не может иссушить, а обычай — сделать пресным»;

“The young men’s vision, and the old men’s dream.”

Сидней Смит, как цитируется в настоящем томе, сказал: «У нас есть воспоминание об одном поцелуе, полученном в юности, который согревал нас сорок лет, и мы верим, что это будет одна из последних вещей, о которых мы подумаем перед смертью».

«Я часто спрашивал ее, — говорит Фарджон, — будучи любопытным по натуре: "Мама, что у нас сегодня на обед?" "Хлеб, сыр и поцелуи", — весело отвечала она. Тогда я знал, что одно из наших любимых блюд обязательно будет на столе, и радовался этому. И по сей день "Хлеб, сыр и поцелуи" несут для меня в своем простом звучании священный и прекрасный смысл. Это означает довольство; это означает жизнерадостность; это означает проявление добрых слов и нежных мыслей; это означает Дом!»

Именно в домашнем очаге нас впервые учат «поцелуям, которые принадлежат ранним дням»; именно там материнское объятие оказывается эффективным средством от детских обид.

“Who was it caught me when I fell,

And kissed the place to make it well?

My mother.”

Мальчик переходит от детских забав в «поцелуй в кругу» к более поздним соблазнам ветки омелы; юноша, став старше, находит воодушевление в игривости, которая побуждает его

“Catch the white-handed nymphs in shady places,

And woo sweet kisses from averted faces.”

По мере того как годы ускользают, судьба ведет его к

“The overture kiss to the opera of love;”

в то время как в более зрелые годы ухаживание приносит тот счастливый день, когда он, как жених, встречает свою невесту,

“And claims her with a loving kiss.”

Затем приходят поцелуи супружеской и родительской любви, и, наконец,

“Life’s autumnal blossoms fall,

And earth’s brown clinging lips impress

The long cold kiss that waits us all.”

Соблюдение этого обычая на протяжении всей жизни и во всех ее проявлениях открывает широкое поле для вдохновения поэта и «ситуаций» романиста; в то время как в истории, преданиях, легендах и рассказах он дает бесконечное число очаровательных и живописных эпизодов. Собрать некоторые из его разнообразных интерпретаций и примеров из широкого круга нашей накопленной литературы — вот цель этого тома. Вернуться к его древним, а также современным фазам, пробудить некоторые из его исторических воспоминаний, кратко остановиться на его поэтическом очаровании, показать его использование в драме и художественной литературе, в метафорах и анекдотах, продемонстрировать его юмористическую и печальную стороны, раскрыть силу его искренности и опасность его коварства — такова задача редактора. Поскольку формат книги слишком мал для такой широты и охвата иллюстраций, чтобы позволить исчерпывающее рассмотрение нашей темы, цель состоит в том, чтобы быть избирательным и в то же время всеобъемлющим. При подготовке работы, призванной заполнить пробел в наших современных Collectanea, трудность, с которой постоянно сталкиваешься, — это проблема исключения. Многое из того, что достойно места, неизбежно опущено, но редактор надеется, что материалы, которые были использованы, в значительной степени восполнят указанный пробел и окажутся приемлемыми для широкого круга читателей. Тем, кто приветствует эту книгу, остается лишь кратко сказать на языке восточной притчи: «Я не роза, но я жил с розой, и поэтому стал благоухать».

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE

The Kiss in History 9

The Kiss in Poetry 93

The Kiss in Dramatic Literature 191

The Kiss in Fiction 225

The Kiss in Humorous Story and Anecdote 273

Miscellaneous Aspects and Relations 321

ПОЦЕЛУЙ В ИСТОРИИ.

ПОЦЕЛУЙ IMPRIMIS.

Мильтон рассказывает нам в «Потерянном рае», книга IV, как первый влюбленный приветствовал мать человеческого рода в беседках Эдема:

“he, in delight

Both of her beauty and submissive charms,

Smiled with superior love, as Jupiter

On Juno smiles, when he impregns the clouds

That shed May flowers; and pressed her matron lips

With kisses pure.”

ЗНАЧЕНИЕ У ЕВРЕЕВ.

Первоначально в восточной жизни акт поцелуя имел символический характер, значение которого во многих отношениях было шире, чем у обычая в наши дни. Действия, как отмечает немецкий теолог доктор Бирд, говорят не менее — а иногда и гораздо более — убедительно, чем слова. В ранний период общества, когда был заложен фундамент большинства даже наших западных обычаев, действие составляло значительную часть того, что мы можем назвать человеческим языком, или средством общения между людьми; потому что тогда слов было меньше, книги были неизвестны, весь механизм речи находился в зачаточном и элементарном состоянии, был менее развит и задействован; не говоря уже об этой особенности восточного характера (если это вообще не является характеристикой всех народов в первобытные времена), которая склоняла людей к общей молчаливости с редкими вспышками пылкого, резкого или обильного красноречия. В этом языке действий поцелуй, поскольку он был приведением в контакт частей тела двух лиц, естественно, был выражением и символом привязанности, внимания, уважения и почтения; и если искать более глубокий источник его происхождения, то, несомненно, он обнаружится в ласке, с которой мать выражает свою нежность к младенцу. То, что этот обычай очень древний и весьма разнообразен по своей форме у евреев, можно увидеть в многочисленных знакомых цитатах из Священного Писания.

РАЗНООБРАЗИЕ В БИБЛИИ.

ПРИВЕТСТВИЕ.

Давид... пал лицом своим на землю и поклонился три раза; и они [Давид и Ионафан] целовали друг друга и плакали вместе, но Давид плакал более.— 1-я Царств xx. 41.

Приветствуйте всех братьев лобзанием святым.— 1-е Фессалоникийцам v. 26.

Приветствуйте друг друга лобзанием святым.— Римлянам xvi. 16.

[См. также Исход xviii. 7; 1-е Коринфянам xvi. 20; 1-е Петра v. 14.]

ПРОЩАНИЕ.

Да даст вам Господь, чтобы вы нашли покой каждая в доме своего мужа [Ноеминь своим невесткам]. И поцеловала их, и они подняли вопль и плакали.— Руфь i. 9.

ПРИМИРЕНИЕ.

Иоав пришел к царю и донес ему; и когда он позвал Авессалома, тот пришел к царю и поклонился лицом своим до земли пред царем, и поцеловал царь Авессалома.— 2-я Царств xiv. 33.

ПОДЧИНЕНИЕ.

Почтите Сына, чтобы Он не прогневался, и чтобы вам не погибнуть в пути вашем, ибо гнев Его возгорится вскоре.— Псалом ii. 12.

ОДОБРЕНИЕ.

В уста целует, кто отвечает словами верными.— Притчи xxiv. 26.

ПОКЛОНЕНИЕ.

— Всех тех, которые не преклоняли колен пред Ваалом, и всех тех, уста которых не лобызали его.— 3-я Царств xix. 18.

[См. также Осия xiii. 2.]

И, став позади у ног Его и плача, начала отирать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром.— Лука vii. 38.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО.

Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его.

И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! и поцеловал Его.— Матфей xxvi. 48, 49.

Искренни укоризны от любящего, и лживы поцелуи ненавидящего.— Притчи xxvii. 6.

[См. также Притчи vii. 13.]

ПРИВЯЗАННОСТЬ.

Лаван, услышав о Иакове, сыне сестры своей, выбежал навстречу ему, обнял его и поцеловал его, и ввел его в дом свой.— Бытие xxix. 13.

И перецеловал всех братьев своих и плакал, обнимая их.— Бытие xlv. 15.

И пал Иосиф на лицо отца своего, и плакал над ним, и целовал его.— Бытие l. 1.

[См. также Бытие xxxi. 55, xxxiii. 4, xlviii. 10; Исход iv. 27; Лука xv. 20; Деяния xx. 37.]

Один еврейский комментатор Бытия xxix. 11 говорит, что раввины не разрешали более трех видов поцелуев: поцелуй почтения, поцелуй встречи и поцелуй прощания.

Что касается выражения почтения или поклонения в вышеприведенных цитатах, следует отметить, что поклоняться идолам и целовать идолов означает одно и то же. Действительно, слово «поклоняться» (adore) означает просто «поднести руку к устам», то есть послать воздушный поцелуй идолу. Мы до сих пор целуем руку в знак приветствия. Различные части тела целуют, чтобы подчеркнуть характер воздаваемого поклонения. Так, целовать уста — значит поклоняться живому дыханию приветствуемого лица; целовать ноги или землю — значит смирять себя в поклонении; целовать одежды — значит выражать почтение ко всему, что принадлежит или касается человека, который их носит. Фараон говорит Иосифу: «Ты будешь над домом моим, и по слову твоему (буквально: на уста твои) весь народ мой будет целоваться», имея в виду, что они будут чтить повеления Иосифа, целуя свиток, на котором они были написаны. «Самуил возлил масло на Саула и поцеловал его», чтобы признать подчинение помазаннику Божьему. В еврейском государстве этот способ выражения почтения возник из особой формы правления при патриархальной фигуре.

СИМВОЛИЧЕСКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ У ГРЕКОВ И РИМЛЯН.

ДРЕВНЯЯ ИСТОРИЯ И ПОЭЗИЯ ПЕРЕПЛЕТЕНЫ.

В прекрасном описании Гомером прощания Гектора с женой и ребенком при возвращении на поле битвы встречается трогательный рассказ об отцовской любви и заботе (Илиада, VI). Этот отрывок настолько прекрасен, что мы приводим его полностью:

“Thus having spoke, the illustrious chief of Troy

Stretched his fond arms to clasp the lovely boy.

The babe clung crying to his nurse’s breast,

Scared at the dazzling helm and nodding crest;

With secret pleasure each fond parent smiled,

And Hector hastened to relieve his child,

The glittering terrors from his brows unbound,

And placed the beaming helmet on the ground,

Then kissed the child, and, lifting high in air,

Thus to the gods preferred a father’s prayer.

“‘O thou! whose glory fills th’ ethereal throne,

And all ye deathless powers, protect my son!

Grant him, like me, to purchase just renown,

To guard the Trojans, to defend the crown,

Against his country’s foes the war to wage,

And rise the Hector of the future age!

So when, triumphant from successful toils,

Of heroes slain he bears the reeking spoils,

Whole hosts may hail him with deserved acclaim,

And say, This chief transcends his father’s fame.’”

Скорбь достопочтенного Приама, узнавшего о смерти своего любимого сына Гектора от рук Ахиллеса, и его путешествие в греческий лагерь, чтобы вымолить у Ахиллеса тело Гектора для погребения, изображены с равной силой (Илиада, XXIV). Троянский монарх, простираясь перед воином,

“Embraced his knees, and bathed his hands in tears;

Those direful hands his kisses pressed, imbrued

E’en with the best, the dearest of his blood.”

В ходе своей мольбы, которая полностью смягчает Ахиллеса, проситель говорит:

“Think of thy father, and this face behold!

See him in me, as helpless and as old!

Though not so wretched: there he yields to me,

The first of men in sovereign misery!

Thus forced to kneel, thus grovelling to embrace

The scourge and ruin of my realm and race;

Suppliant my children’s murderer to implore,

And kiss those hands yet reeking with their gore!”

Вергилий дает нам картину, подобную той, где Гектор прощается со своим ребенком. Эней, оправившись от опасной раны, возвращается к битве с Турном, сначала благословив своего сына Аскания (Энеида, XII):

“Then with a close embrace he strained his son,

And, kissing through his helmet, thus begun:

‘My son! from my example learn the war,

In camps to suffer, and in fields to dare:

But happier chance than mine attend thy care!

This day my hand thy tender age shall shield,

And crown with honors of the conquered field;

Thou, when thy riper years shall send thee forth

To toils of war, be mindful of thy worth:

Assert thy birthright; and in arms be known

For Hector’s nephew, and Æneas’ son.’”

Переходя от лагеря к прелестям домашней жизни, мы находим у того же очаровательного поэта (Георгики, II, 523) эти строки:

“His cares are eased with intervals of bliss:

His little children, climbing for a kiss,

Welcome their father’s late return at night;

His faithful bed is crowned with chaste delight.”

Ксенофонт говорит в «Агесилае» (V, 4), что у персов был национальный обычай целовать всех, кого они почитали. А Геродот (I, 134), говоря об их нравах и обычаях, пишет: «Если персы встречаются когда-либо случайно, ранг каждой стороны легко обнаруживается: если они равного достоинства, они приветствуют друг друга в уста; если один из них ниже, они целуют только щеку; если есть большая разница в положении, низший падает ниц на землю». Что касается способа приветствия между родственниками, стоит привести следующий отрывок из «Киропедии» Ксенофонта (I, 4):

«Если мне позволено рассказать об одном забавном случае, говорят, что когда Кир уезжал и он и его родственники расставались, они прощались и отпускали его с поцелуем, согласно персидскому обычаю — ибо персы практикуют это по сей день, — и что некий мидянин, очень достойный человек, был давно поражен красотой Кира, и когда он увидел, как родственники Кира целуют его, он остался позади, и, когда остальные ушли, подошел к Киру и сказал ему: "А я, Кир, единственный из всех твоих родственников, которого ты не знаешь?" "Как!" — сказал Кир, — "ты родственник?" "Да", — сказал он. "Это была причина, значит, — сказал Кир, — что ты часто смотрел на меня; ибо я думаю, что припоминаю, что ты часто это делал". "Я очень хотел, — сказал он, — поприветствовать тебя, но мне всегда было стыдно это сделать". "Но, — сказал Кир, — тебе, как родственнику, не следовало этого стесняться". Итак, подойдя к нему, он поцеловал его. Мидянин, получив поцелуй, как говорят, задал такой вопрос: "А принято ли у персов целовать родственников?" "Принято, — сказал Кир, — когда они видят друг друга спустя некоторое время или когда расстаются". "Тогда, — сказал мидянин, — кажется, теперь пришло время тебе поцеловать меня снова; ибо, как видишь, я как раз ухожу". Итак, Кир, поцеловав его снова, отпустил его и пошел своей дорогой. Они не успели отойти далеко, как мидянин снова догнал его, с конем, покрытым потом; и Кир, увидев его, сказал: "Что! ты забыл что-то, что хотел мне сказать?" "Нет, клянусь Юпитером, — сказал он, — но я пришел снова спустя некоторое время". "Дорогой родственник, — сказал он, — это очень короткое время". "Как короткое? — сказал мидянин. — Разве ты не знаешь, Кир, что даже одно мгновение моих глаз — это долгое время, чтобы не видеть тебя, тебя, который так прекрасен?" Здесь Кир, который был в слезах, разразился смехом, велел ему идти своей дорогой и набраться мужества, добавив, что через некоторое время он снова будет с ним, и что тогда он будет волен смотреть на него, если захочет, твердыми глазами и не мигая».

Поцелуй среди древних был важным инструментом в арсенале любви. Вергилий, например, использует его в уловке, с помощью которой королева Дидона должна была вдохновиться страстью к Энею. Венера, давая наставления Купидону, говорит:

“Thyself a boy, assume a boy’s dissembled face;

That when, amid the fervor of the feast,

The Tyrian hugs and fonds thee on her breast,

And with sweet kisses in her arms constrains,

Thou mayst infuse thy venom in her veins.”

Гораций в оде к Лидии, в которой он дает столь свободное выражение своей ревности (Ода XIII), с немалой остротой и чувством ссылается на любовные посягательства своего соперника. Следующий перевод принадлежит Бульвер-Литтону:

“When thou the rosy neck of Telephus,

The waxen arms of Telephus, art praising,

Woe is me, Lydia, how my jealous heart

Swells with the anguish I would vainly smother!

“Then in my mind thought has no settled base,

To and fro shifts upon my cheek the color,

And tears that glide adown in stealth reveal

By what slow fires mine inmost self consumeth.

“I burn, whether he quarrel o’er his wine,

Stain with a bruise dishonoring thy white shoulders,

Or whether my boy-rival on thy lips

Leave by a scar the mark of his rude kisses.

“Hope not, if thou wouldst hearken unto me,

That one so little kind prove always constant;

Barbarous indeed, to wound sweet lips imbued

By Venus with a fifth part of her nectar.[1]

“Thrice happy, ay, more than thrice happy, they

Whom one soft bond unbroken binds together;

Whose love serene from bickering and reproach

In life’s last moment finds the first that severs.”

Заключительные строки оды к Меценату (Кн. II, Ода XII) заслуживают внимания:

“Say, for all that Achæmenes boasted of treasure,

All the wealth which Mygdonia gave Phrygia in tribute,

All the stores of all Araby—say, wouldst thou barter

One lock of Lycimnia’s bright hair?

“When at moments she bends down her neck to thy kisses,

Or declines them with coy but not cruel denial,

Rather pleased if the prize be snatched off by the spoiler,

Nor slow in reprisal sometimes.”

Буквально: «когда она поворачивается навстречу пылким поцелуям или с нежной жестокостью отказывает в том, что ей было бы приятнее, если бы это было похищено просителем; иногда она сама стремится их вырвать».

В Латинской антологии есть ода другой Лидии, написанная неизвестным поэтом, но, вероятно, Галлом, которая дышит восторженным идолопоклонством влюбленного автора. У нас есть место только для этих строк:

“Unveil those rosy cheeks, o’erspread

With blushes of the Tyrian red,

And pout those coral lips of thine,

And breathe the turtle’s kiss on mine;

Deep on my heart you print that kiss,

You melt my wildered soul in bliss.

Ah, softly, girl! thy amorous play

Has sucked my very blood away!

Hide thy twin bosom fruit, just shown

Milk-ripe above thy bursting zone;

Such sweets, as India’s summer gale

Wafts from her spice-beds, they exhale.”

Овидий наиболее эффективно использует поцелуй в своих отрывках, описывающих ласки, очарование, томление и упоение любовью. Брисеида в своем письме к Ахиллесу, умоляя его вернуться в греческий лагерь, говорит:

“Oh that the Greeks would send me hence to try

If I could make your stubborn heart comply!

Few words I’d use; all should be sighs, and tears,

And looks, and kisses, mixed with hopes and fears;

My love like lightning through my eyes should fly,

And thaw the ice which round your heart does lie;

Sometimes my arms about your neck I’d throw;

And then embrace your knees and humbly bow.

There is more eloquence in tears and kisses

Than in the smooth harangues of sly Ulysses.”[2]

В письме Сапфо к своему возлюбленному Фаону, когда он покинул ее и она решилась на самоубийство, мы видим картину того «венца скорби», когда в невзгодах вспоминаются более счастливые дни:

“Yet once your Sappho could your cares employ,

Once in her arms you centred all your joy;

Still all those joys to my remembrance move,

For, oh, how vast a memory has love!

My music then you could forever hear,

And all my words were music to your ear;

You stopped with kisses my enchanting tongue,

And found my kisses sweeter than my song.

The fair Sicilians now your soul inflame:

Why was I born, ye gods, a Lesbian dame?”

Любовь жены показана в письме Лаодамии к мужу в Авлиду, где стоял греческий флот:

“Yet while before the leaguer thou dost lie,

Thy picture is some pleasure to my eye;

There must be something in it more than art,

’Twere very thee, could it thy mind impart:

I kiss the pretty idol, and complain,

As if (like thee) ’twould answer me again.”

Эта милая выдумка, которую современные авторы часто копировали у Овидия, встречается в послании Париса к Елене:

“If you your young Hermione but kiss,

Straight from her lips I snatch the envied bliss.”

В своей «Науке любви» (Книга I) Овидий так продолжает свои наставления:

«Слезы тоже полезны: слезами вы сдвинете адамант. Сделайте так, чтобы она, если сможете, увидела ваши увлажненные щеки. Если слезы подведут вас, ибо они не всегда приходят вовремя, коснитесь глаз влажной рукой. Какой благоразумный человек не смешает поцелуи с нежными словами? Хотя она и не должна их давать, все же берите их без разрешения. Возможно, сначала она будет сопротивляться и скажет: "Ты, негодник!" И все же в своем сопротивлении она захочет быть побежденной. Только пусть они, грубо вырванные, не повредят ее нежные губы, и позаботьтесь, чтобы она не смогла пожаловаться, что они стали причиной боли. Тот, кто получил поцелуи, если не может получить и остальное, заслуживает потерять даже то, что было даровано. Как мало не хватает для безграничного наслаждения после поцелуя! О, ужас! Это было бы деревенщиной, а не скромностью. Назовите это насилием, если хотите; такое насилие приятно красавицам; они часто хотят, через принуждение, даровать то, что им приятно даровать».

Переходя от Овидия к Греческой антологии, мы находим эту эпиграмму:

“The kiss that she left on my lip

Like a dew-drop shall lingering lie:

’Twas nectar she gave me to sip,

’Twas nectar I drank in her sigh!

“The dew that distilled in that kiss

To my soul was voluptuous wine:

Ever since it is drunk with the bliss,

And feels a delirium divine.”

Анакреонт в одной из своих од говорит о сердце, летящем к губам; а Платон в двустишии, процитированном Авлом Геллием, рассказывает нам о влиянии поцелуя на его восприимчивость:

“Whene’er thy nectared kiss I sip,

And drink thy breath in melting twine,

My soul then flutters to my lip,

Ready to fly and mix with thine.”

Платон также писал:

“My soul, when I kissed Agathon, did start

Up to my lips, just ready to depart.”

“Oh! on that kiss my soul,

As if in doubt to stay,

Lingered awhile, on fluttering wing prepared

To fly away.”

Анакреонт использует это образное выражение:

“They tainted all his bowl of blisses,

His bland desires and hallowed kisses.”

Под древним выражением «чаши поцелуев», скорее всего, имеется в виду любимая галантность среди греков и римлян — пить после того, как губы их возлюбленных коснулись края. Часто цитируемые стихи Бена Джонсона к Селии, в которых встречаются строки —

“Or leave a kiss within the cup,

And I’ll not ask for wine,”—

переведены из Филострата, греческого поэта II века.

У Лукиана есть выдумка на ту же тему: «чтобы ты мог одновременно и пить, и целоваться». А Мелеагр говорит:

“Blest is the goblet, oh! how blest,

Which Heliodora’s lips have pressed!

Oh! might thy lips but meet with mine,

My soul should melt away in thine.”

Агафий также говорит:

“I love not wine; but thou hast power

T’ intoxicate at any hour.

Touch first the cup with thine own lip,

Then hand it round for mine to sip,

And temperance at once gives way;

My sweet cup-bearer wins the day.

That cup’s a boat which ferries over

Thy kiss in safety to thy lover,

And tells by its delicious flavor

Plow much it revels in thy favor.”

Лонжпьер, чтобы дать представление о роскошной оценке, в которой гирлянды держались древними, рассказывает анекдот о легкомысленной красавице, которая, чтобы удовлетворить трех любовников, не оставляя повода для ревности ни у одного из них, поцеловала одного, позволила другому выпить после нее и надела гирлянду на чело третьего; так что каждый был удовлетворен своей милостью и льстил себе предпочтением.

В одной из од Анакреонта мы находим сильную и красивую фразу: «губа, вызывающая поцелуи».

“Then her lip, so rich in blisses,

Sweet petitioner for kisses.”

Таций говорит о «губах, мягких и нежных для поцелуев»; и тот серьезный старый комментатор Ламбинус в своих примечаниях к Лукрецию говорит нам со всем авторитетом опыта, что девушки, у которых большие губы, целуются бесконечно слаще других!

Эней Сильвий в своем рассказе о любви Эвриала и Лукреции, где он детализирует красоты героини, описывает ее губы как изысканно приспособленные для кусания. И Катулл в своих стихах (VIII) спрашивает: «Кого ты будешь любить теперь? Чьей будешь называться? Кого будешь целовать? Чьи губы будешь кусать? Но ты, Катулл, будь упрямо непреклонен». Как говорит Лэм:

“Whose fondling care shalt thou avow?

Whose kisses now shalt thou return?

Whose lip in rapture bite? But thou,

Hold, hold, Catullus, cold and stern.”

Или, как переводит Элтон:

“Whom wilt thou for thy lover choose?

Whose shall they call thee, false one, whose?

Who shall thy darted kisses sip,

While thy keen love-bites scar his lip?

But thou, Catullus, scorn to feel:

Persist—and let thy heart be steel.”

Плавт намекает на это кусание; и Гораций говорит (Ода XIII), как уже цитировалось:

“Or on thy lips the fierce fond boy

Marks with his teeth the furious joy.”

Плутарх рассказывает нам, что Флора, любовница Гнея Помпея, имела обыкновение говорить в похвалу своего возлюбленного, что она никогда не могла покинуть его объятия, не укусив его. А Тибулл, в своем признании в незаконной любви к Делии, жене другого, и в своих уловках для заметания следов, говорит, среди прочего: «Я давал ей соки и травы для удаления синяков, которые взаимная Венера оставляет отпечатком зубов».

Анакреонт находит в краткости жизни аргументы как для сластолюбца, так и для моралиста:

“Can we discern, with all our lore,

The path we’re yet to journey o’er?

No, no, the walk of life is dark,

’Tis wine alone can strike a spark!

Then let me quaff the foamy tide,

And through the dance meandering glide;

Let me imbibe the spicy breath

Of odors chafed to fragrant death,

Or from the kiss of love inhale

A more voluptuous, richer gale.”

Из авторов любовной лирики, которые исчерпывают риторику, чтобы выразить бесконечность поцелуев, требуемых ими от губ своих возлюбленных, Катулл занимает первое место. В своих знаменитых стихах к Лесбии (Carm. 5) он говорит:

«Будем жить и любить, моя Лесбия, и грош цена всем разговорам угрюмых старых мудрецов! Солнца могут заходить и восходить снова; но мы, когда наш короткий свет однажды погаснет, должны спать вечной ночью. Дай мне тысячу поцелуев, потом сотню, потом еще тысячу, потом вторую сотню, потом еще тысячу, потом сотню. Затем, когда мы наберем много тысяч, мы запутаем счет, чтобы мы сами не знали их количества, и ни один злобный человек не имел власти завидовать нам, зная, что наших поцелуев было так много».

Римское суеверие признавало оккультную и вредоносную силу в чувстве зависти. Более того, существовало распространенное мнение, что это вызывает зависть богов — считать то, что доставляет удовольствие.

Следующие метрические версии вышеприведенного заслуживают места здесь. Первая принадлежит Джорджу Лэму (1821):

“Love, my Lesbia, while we live;

Value all the cross advice

That the surly graybeards give

At a single farthing’s price.

“Suns that set again may rise;

We, when once our fleeting light,

Once our day in darkness dies,

Sleep in one eternal night.

“Give me kisses thousand-fold,

Add to them a hundred more;

Other thousands still be told,

Other hundreds, o’er and o’er.

“But, with thousands when we burn,

Mix, confuse the sums at last,

That we may not blushing learn

All that have between us past.

“None shall know to what amount

Envy’s due for so much bliss;

None—for none shall ever count

All the kisses we will kiss.”

Вторая принадлежит К. А. Элтону, чьи переводы классических поэтов были впервые опубликованы в 1814 году:

“Let us, my Lesbia, live and love;

Though the old should disapprove;

Let us rate their saws severe

At the worth of a denier.

Suns can set beneath the main,

And lift their fated, orbs again,

But we, when sets our scanted light,

Must slumber in perpetual night.

Give me, then, a thousand kisses;

Add a hundred billing blisses;

Give me a thousand kisses more;

Then repeat the hundred o’er;

Give me other thousand kisses;

Give me other hundred blisses;

And when thousands now are done,

Let us confuse them every one,

That we the number cannot know,

And none that saw us kissing so

Might glut his envious busy spleen

By counting o’er the kisses that had been.”

В другом стихотворении, адресованном Лесбии (Carm. 7), Катулл говорит:

«Ты спрашиваешь, сколько твоих поцелуев, Лесбия, может быть достаточно для меня; и больше. Как многочисленные пески, что лежат на пряных берегах Кирены, между оракулом знойного Юпитера и священной гробницей старого Батта; или как многие звезды, что в тишине ночи созерцают тайные любовные утехи людей; целовать тебя столькими поцелуями достаточно и больше для безумно влюбленного Катулла; такое множество, которое любопытные сплетники не могут ни сосчитать, ни околдовать своими злыми языками».

Перевод Лэма выглядит следующим образом:

“Thy kisses dost thou bid me count,

And tell thee, Lesbia, what amount

My rage for love and thee could tire,

And satisfy and cloy desire?

Many as grains of Libyan sand

Upon Cyrene’s spicy land,

From prescient Ammon’s sultry dome

To sacred Battus’ ancient tomb:

Many as stars that silent ken

At night the stolen loves of men.

Yes, when the kisses thou shalt kiss

Have reached a number vast as this,

Then may desire at length be stayed,

And e’en my madness be allayed,

Then when infinity defies

The calculations of the wise,

Nor evil voice’s deadly charm

Can work the unknown number harm.”

Томас Мур дает следующий чрезвычайно свободный перевод ответа на этот вопрос:

“As many stellar eyes of light

As through the silent waste of night,

Gazing upon the world of shade,

Witness some secret youth and maid,

Who, fair as thou, and fond as I,

In stolen joys enamored lie,—

So many kisses, ere I slumber,

Upon those dew-bright lips I’ll number;

So many vermil, honeyed kisses,

Envy can never count our blisses:

No tongue shall tell the sum but mine;

No lips shall fascinate but thine!”

Мы не можем отпустить Катулла без еще одного образца его поцелуйного изобилия. В своих строках «К моей любви» (Carm. 48) он говорит:

«Если бы мне позволили целовать твои милые глаза без счета, я бы целовал и целовал до трехсот тысяч раз; и даже тогда мне было бы недостаточно, даже если бы наш урожай поцелуев был гуще, чем сухие колосья на хлебном поле».

Или в метрической версии Лэма:

“If, all-complying, thou wouldst grant

Thy lovely eyes to kiss, my fair,

Long as I pleased, oh! I would plant

Three hundred thousand kisses there.

“Nor could I even then refrain,

Nor satiate leave that fount of blisses,

Though thicker than autumnal grain

Should be our growing crop of kisses.”

Марциал в своих «Эпиграммах» уделяет внимание разнообразным аспектам беспорядочного обычая целоваться в Риме, каким он застал его в свое время. В эпиграмме, адресованной своему другу Флакку (XII, 98), он жалуется в очень сильных и очень забавных выражениях на настойчивые приветствия определенного класса людей, которые не обращали никакого внимания на времена и сезоны, места и обстоятельства, но нарушали все формы, границы и условные ограничения.

В другом случае он заострил свою инвективу таким образом (XII, 59):

«Рим дает, по возвращении после пятнадцатилетнего отсутствия, такое количество поцелуев, которое превышает те, что давала Лесбия Катуллу. Каждый сосед, каждый волосатый фермер давит на тебя сильно пахнущим поцелуем. Здесь ткач нападает на тебя, там сукновал и сапожник, который только что целовал кожу; здесь владелец грязной бороды и одноглазый джентльмен; там человек с подслеповатыми глазами и парни, чьи рты осквернены всякого рода мерзостями. Едва ли стоило возвращаться».

Его эпиграмма к Лину (VII, 95) редко превосходится по своей саркастической суровости. Она заканчивается таким образом:

——“No doubt,

Th’ icicles hanging at thy dog-like snout,

The congealed snivel dangling on thy beard,

Ranker than th’ oldest goat of all the herd.

The nastiest mouth in town I’d rather greet,

Than with thy flowing frozen nostrils meet.

If therefore thou hast either shame or sense,

Till April comes no kisses more dispense.”

Сатирик таким образом отдает дань уважения даме, чьи физические прелести, по-видимому, не имели большого очарования для его привередливого вкуса:

“In vain, fond Philænis, thou woo’st my embrace:

Bald, carrotty, one-eyed, thy tripartite grace!

The wretch, poor Philænis, that would thee salute,

Can never aspire to the buss of a brute.”

(ii. 33.)

И снова:

“Why on my chin a plaster clapped?

Besalved my lips that are not chapped?

Philænis, why? The cause is this:

Philænis, thee I will not kiss.”

(x. 22).

Знаменитый Постум получает свою долю отвращения в этой деликатной манере. Мы даем буквальный перевод:

«Я хвалю тебя, Постум, за то, что ты целуешь меня только половиной губы; ты можешь, однако, если хочешь, удержать даже половину этой половины. Склонен ли ты даровать мне милость еще большую и даже невыразимую? Оставь всю эту половину целиком себе, Постум» (II, 10).

И в другом месте, таким образом:

«Некоторым, Постум, ты даешь поцелуи, некоторым — свою правую руку. "Что ты предпочитаешь?" — говоришь ты: "выбирай". Я предпочитаю твою руку».

В другом месте (III, 53) Марциал обращается к Хлое в этом нерыцарском и некуртуазном стиле:

«Я мог бы обойтись без твоего лица, и твоей шеи, и твоих рук, и твоих конечностей, и твоей груди, и других твоих прелестей. Действительно, чтобы не утомлять себя перечислением каждой из них, я мог бы обойтись без тебя, Хлоя, совсем».

Эта brusquerie была имитирована Томасом Муром следующим образом:

“I could resign that eye of blue,

Howe’er its splendor used to thrill me;

And e’en that cheek of roseate hue—

To lose it, Chloe, scarce would kill me.

“That snowy neck I ne’er should miss,

However much I’ve raved about it;

And sweetly as that lip can kiss,

I think I could exist without it.

“In short, so well I’ve learned to fast,

That sooth, my love, I know not whether

I might not bring myself at last

——To do without you altogether.”

С другой стороны, когда дело доходит до поцелуев его любимицы (XI, 8), Марциал предается следующей буйной фантазии:

«Аромат бальзама, извлеченного из ароматических деревьев; спелый запах, источаемый изобилующим шафраном; парфюм фруктов, созревающих в их зимнем хранилище; или цветущих лугов в весенний сезон; или шелковых одежд императрицы из ее палатинских гардеробов; янтаря, согретого рукой девы; кувшина темного фалернского вина, разбитого и благоухающего издалека; сада, который привлекает сицилийских пчел; алебастровых сосудов Косма и алтарей богов; венка, только что упавшего с чела роскошного человека; — но зачем мне упоминать все эти вещи по отдельности? ни одна из них не достаточна сама по себе; смешайте все вместе, и вы получите парфюм утренних поцелуев моей любимицы. Хочешь знать имя? Я скажу тебе только о поцелуях. Ты клянешься хранить секрет. Ты хочешь знать слишком много, Сабин».

Еще один выбор из Марциала (VI, 34) будет достаточен для этой части нашего предмета:

«Дай мне, Диадумен, близкие поцелуи. "Сколько?" — говоришь ты. Ты велишь мне сосчитать волны океана, ракушки, разбросанные на берегах Эгейского моря, пчел, которые блуждают по аттической Гибле, или голоса и рукоплескания, которые звучат в полном театре, когда народ внезапно видит лицо императора. Я не был бы доволен даже таким количеством, какое Лесбия, после многих просьб, дала остроумному Катуллу: мало хочет тот, кто может их сосчитать».

Следующая имитация была написана сэром К. Хэнбери Уильямсом:

“Come, Chloe, and give me sweet kisses,

For sweeter sure girl never gave;

But why, in the midst of my blisses,

Do you ask me how many I’d have?

“I’m not to be stinted in pleasure;

Then, prithee, my charmer, be kind,

For, while I love thee above measure,

To numbers I’ll ne’er be confined.

“Count the bees that on Hybla are playing;

Count the flowers that enamel its fields;

Count the flocks that on Tempe are straying;

Or the grain that rich Sicily yields.

“Go number the stars in the heaven;

Count how many sands on the shore:

When so many kisses you’ve given,

I still shall be craving for more.

“To a heart full of love let me hold thee,

To a heart which, dear Chloe, is thine;

With my arms I’ll forever enfold thee,

And twist round thy limbs like a vine.

“What joy can be greater than this is?

My life on thy lips shall be spent;

But the wretch that can number his kisses

With few will be ever content.”

СЛЕДЫ В АНГЛИЙСКОЙ ИСТОРИИ.

Поцелуй, по-видимому, был обычным методом приветствия в Англии в прежние времена. Греческий путешественник по имени Халондил, посетивший Британию пять веков назад, говорит:

«Что касается английских женщин и детей, их обычаи либеральны в высшей степени. Например, когда посетитель заходит в дом друга, его первое действие — поцеловать жену друга; тогда он становится должным образом принятым гостем. Люди, встречающиеся на улице, следуют тому же обычаю, и никто не видит ничего неприличного в этом действии».

Другой греческий путешественник столетием позже также упоминает этот поцелуйный обычай. Он говорит:

«Англичане проявляют много простоты и отсутствия ревности в своих обычаях в отношении женщин; ибо не только члены одной семьи и домохозяйства целуют их в губы с комплиментарными приветствиями и объятиями вокруг талии, но даже незнакомцы при представлении следуют тому же способу, и это не кажется им в какой-либо степени неприличным».

Чосер часто намекает на это. Так, Фрер в «Рассказе причетника», при входе хозяйки дома в комнату, где находились ее муж и он,

“ariseth up ful curtisly,

And hire embraceth in his armes narwe,

And kisseth hire swete and chirketh as a sparwe

With his lippes.”

Роберт де Брунн (1303) говорит, что обычай был частью церемонии питья за здоровье:

“That sais wasseille drinkis of the cup,

Kiss and his felow he gives it up.”

В «Ежегоднике» Хоуна встречается следующий отрывок:

«Еще один пример наших древних манер виден во французском объятии. Джентльмен и другие лица мужского пола кладут руки на плечи и касаются стороны щеки друг друга; но при представлении даме они говорят ее отцу, брату или другу: "Permettez moi" и приветствуют каждую из ее щек... И разве не было этого обычая в Англии в правление Елизаветы? Давайте прочитаем одно из посланий ученого Эразма, которое в переводе частично гласит следующее:

«"Хотя, Фауст, если бы ты знал преимущества Британии, ты бы поистине поспешил туда на крыльях к своим ногам; и, если бы твоя подагра не позволила, ты бы пожелал иметь крылья Дедала. Ибо, чтобы коснуться только одной вещи из многих здесь, есть девушки с небесными лицами, добрые, любезные, и ты бы предпочел их всем своим Музам. Есть, кроме того, практика, которую никогда нельзя достаточно похвалить. Если ты идешь в какое-либо место, тебя встречают поцелуем все; если ты отправляешься в путешествие, тебя провожают поцелуем; если ты возвращаешься, поцелуи обмениваются. Приходят ли они навестить тебя, поцелуй — это первое дело; уходят ли они от тебя, ты целуешь их всех вокруг. Встречают ли они тебя где-нибудь, поцелуи в изобилии. Короче говоря, куда бы ты ни повернулся, нет ничего, кроме поцелуев. Ах, Фауст, если бы ты хоть раз вкусил нежность, аромат этих поцелуев, ты бы пожелал остаться в Англии не на десять лет только, а на всю жизнь"».

Это елейное разглагольствование прославленного голландца находится в довольно резком контрасте со строгим осуждением Джона Баньяна, который говорит в своем «Grace Abounding»:

«Обычное приветствие женщин я ненавижу; оно отвратительно мне, в ком бы я его ни видел. Когда я видел, как добрые люди приветствуют тех женщин, которых они посещали или которые посещали их, я высказывал свое возражение против этого; и когда они отвечали, что это лишь проявление вежливости, я говорил им, что это неблаговидное зрелище. Некоторые, правда, настаивали на святом поцелуе; но тогда я спрашивал их, почему они делали выбор? почему они приветствовали самых красивых, а некрасивых оставляли без внимания?»

Более чем за столетие до этого решительного выражения великого аллегориста Ричард Уитфорд сказал в своем «Type of Perfection» (1532):

«Не подобает, следовательно, религиозным особам следовать манере светских особ, которые в своих собраниях или общих встречах, или расставаниях, имеют обыкновение целоваться, брать за руки или совершать другие подобные прикосновения, которых добрые религиозные особы должны полностью избегать».

В «Реликвиях литературы» Коллетта можно найти этот примечательный параграф:

«Доктор Пириус Винсемиус, историограф их Высоких Могуществ Штатов Фрисландии, в своей "Chronijck van Frieslandt", 1622, говорит нам, что приятная практика целования была совершенно "непрактикуемой и неизвестной" в Англии до тех пор, пока прекрасная принцесса Роникс (Ровена), дочь короля Фрисландии Хенгиста, "не прижала кубок своими губками и не поприветствовала влюбленного Вортигерна хушьеном (маленьким поцелуем)"».

Но, будь этот англосаксонский инцидент правдой или мифом, несомненно, что во времена кардинала Уолси, который жил одновременно с Эразмом, которого мы цитировали, поцелуйная репутация англичан была широко распространена. Кавендиш, биограф Уолси, говорит в отношении визита в замок г-на Креки, выдающегося французского дворянина:

«Находясь в прекрасной большой обеденной палате, я ожидал прихода моей Леди; и после того, как она пришла туда из своей собственной комнаты, она приняла меня очень нежно, как человек благородного сословия, имея свиту из двенадцати фрейлин. И когда она со своей свитой вышла, она сказала мне: "Поскольку вы англичанин, чей обычай в вашей стране — целовать всех дам и дворянок без обиды, и хотя это не так здесь, в этом королевстве [Франция, temp. Генриха VIII], все же я буду настолько смела, чтобы поцеловать вас, и так сделают все мои девицы". Благодаря чему я поцеловал мою леди и всех ее женщин».

Когда Булстрод Уайтлок был при дворе королевы Швеции Кристины в качестве посла от Оливера Кромвеля, он ожидал ее в Первомай, чтобы пригласить ее «подышать воздухом и на небольшую коллацию, которую он приготовил как ее покорный слуга». Она пришла со своими дамами; и «как во время ужина, так и после», будучи «полной приятности и веселости духа, среди прочих шалостей, приказала ему научить ее дам английскому способу приветствия, которому, после некоторых милых защит, их губы подчинились, а Уайтлок — с готовностью».

В любопытной книге, опубликованной в Лондоне в 1694 году под названием «Дамский словарь; будучи общим развлечением для прекрасного пола», автор, который имеет дело с модами того времени, отмечает под статьей «Поцелуи» следующее:

«Но поцелуи и питье оба теперь стали (по-видимому) большим обычаем среди нас, чем в те дни у римлян. И я не настолько суров, чтобы запрещать использование того или другого, оба из которых, хотя одно в пресыщении, другое в прелюбодеяниях, могут быть злоупотреблены порочными; но, напротив, на обычных встречах и похвальных банкетах они благородно настроенными людьми и теми, чьи сердца привязаны к чести, могут использоваться с большой скромностью и воздержанием».

Этот поцелуйный обычай, по-видимому, исчез примерно во время Реставрации. Питер Хейлин говорит, что некоторое время до этого он был немодным во Франции. Когда он посетил эту страну в 1625 году, он счел странным и нецивилизованным, что дамы отворачиваются от предложения приветствия; и он с негодованием восклицает, «что чистый и невинный поцелуй английской дворянки более ценен на небесах, чем их лучшие молитвы». Его отказ в Англии мог быть частью того французского кодекса вежливости, который Карл II ввел по возвращении. Кстати, мы можем здесь процитировать письмо Рустика Спрайтли в «Спектейтор» (№ 240):

«Мистер Спектейтор,

Я сельский джентльмен, с хорошим, обильным поместьем, и живу, как и остальные мои соседи, с большим гостеприимством. Я всегда считался среди дам лучшей компанией в мире и имею доступ как своего рода фаворит. Я никогда не появлялся на публике, не поприветствовав их, хотя бы в больших собраниях, всех вокруг; где было видно, как изящно я избегал запутывания своих шпор в их юбках, пока двигался среди них; и с другой стороны, как мило они делали реверансы и принимали меня, стоя в надлежащих рядах и продвигаясь так быстро, как видели, что их старшие или их лучшие были обслужены мной. Но так оно и есть, мистер Спектейтор, что все наше хорошее воспитание в последнее время потеряно из-за несчастного прибытия придворного или городского джентльмена, который недавно приехал к нам. Этот человек, всякий раз, когда входил в комнату, делал глубокий поклон и отступал назад, затем выпрямлялся с мягким видом и делал поклон следующему, и так еще одному или двум, а затем принимал основную часть комнаты, проходя мимо них в непрерывном поклоне, пока не доходил до человека, которого считал нужным особенно развлечь. Это он делал с такой грацией и уверенностью, что это принято за нынешнюю моду; и ни одна молодая дворянка в нескольких милях от этого места не была поцелована с момента его первого появления среди нас. Мы, сельские джентльмены, не можем начать все сначала и выучить эти изысканные и сдержанные манеры; и наш разговор стоит на месте, пока мы не получим ваше суждение за или против поцелуев в качестве вежливости или приветствия, чего с нетерпением ожидают ваши друзья обоих полов, но никто так сильно, как

Ваш покорный слуга,

Рустик Спрайтли».

Обычай приветствия поцелуем, по-видимому, преобладал в Шотландии около 1637 года. Он попутно упоминается в следующем отрывке из «Мемуаров жизни Джеймса Митчелла из Дайкса, в приходе Ардроссан (Эршир), написанных им самим», Глазго, 1759, стр. 85; редкий трактат из 111 страниц:

«Следующим делом (как я уже говорил) была милость и провидение Господа ко мне в том конкретном случае с мистером Александром Данлопом, нашим священником, когда он впервые впал в свои грезы и отвлекся беспочвенной ревностью к своей жене из-за разных джентльменов, и особенно ко мне. Во-первых, я должен благословить Бога за то, что с моей стороны у него не было даже предположения (кроме его собственных фантазий) о моем дурном поведении в каком-либо роде; ибо, как я буду держать ответ перед тем великим Богом, перед чьим судилищем я должен предстать и дать отчет в тот великий день, я был свободен не только от всякого действительного злодейства с той дамой, его женой, но также и от всякого скандального поведения как в частной, так и в публичной жизни: да, более того, как я буду спасен в тот великий день, я даже не целовал ее в уста из вежливости (насколько мне позволяют знать и помнить) за семь лет до того, как его ревность вырвалась наружу: это было основанием для немалого душевного спокойствия... и, наконец, Господь избавил меня от преследования, и с тех пор он и я поддерживаем общие правила обычной вежливости по сей день, 12 декабря 1637 года. Молю Бога, чтобы Он открыл ему глаза и дал ему увидеть его слабость и несостоятельность как в одном, так и в другом. Ныне хвала, честь, слава и владычество да будут единому премудрому Богу (за это и все другие Его провидения и милости ко мне), ныне и присно. Аминь».

«Я собственноручно подписываюсь под истинностью этого,

Джеймс Митчелл».

Что касается поцелуев между мужчинами, у сэра Вальтера Скотта в «Уэверли» (гл. X) есть следующий отрывок:

«При первом обращении к Уэверли, казалось, сердечное удовольствие, которое он испытал, увидев племянника своего друга, несколько нарушило чопорное и прямое достоинство манер барона Брэдуордина, ибо на глазах у старого джентльмена выступили слезы, когда, сначала сердечно пожав Эдварду руку на английский манер, он обнял его à-la-mode Françoise и поцеловал в обе щеки; в то время как крепость его рукопожатия и количество шотландского табака, которое передало его объятие, вызвали ответные капли влаги на глазах его гостя».

В «Роб Рое» сэр Вальтер также говорит (гл. XXXVI):

«Лодка ждала нас в бухте под огромной скалой, управляемая четырьмя дюжими горцами-гребцами; и наш хозяин расстался с нами с большой сердечностью и даже привязанностью. Между ним и мистером Джарви, действительно, казалось, существовала степень взаимного уважения, которая составляла сильный контраст с их различными занятиями и привычками. Поцеловавшись очень нежно, и когда они уже собирались расстаться, Бейли, в полноте своего сердца и дрожащим голосом, заверил своего сородича, что “если когда-нибудь сотня фунтов, или даже две сотни, смогут поставить его или его семью на ноги, ему стоит только прислать записку на Сот-Маркет”; и Роб, сжимая эфес своей корзины одной рукой и сердечно пожимая руку мистера Джарви другой, протестовал, “что если кто-нибудь когда-нибудь оскорбит его сородича, и он только даст ему знать, он вырвет ему уши из головы, будь он хоть лучшим человеком в Глазго”».

Эвелин в своем «Дневнике и переписке», написанном миссис Оуэн, говорит:

«Сэр Дж. Шоу оказал нам честь визитом в прошлый четверг, когда мне не довелось быть дома, о чем я очень сожалел. С тех пор я случайно встретил его в Лондоне и искренне поцеловал его там».

А Чарльз Диккенс в «Крошке Доррит» приводит такой забавный абзац:

«— Завтра вы выставите нам счет, сэр, — сказал мистер Флинтвинч с деловым видом при прощании.

— Моя капустка, — ответил мистер Бландуа, беря его обеими руками за воротник, — я выставлю вам счет; не бойтесь. Адью, мой Флинтвинч. Получите на прощание — здесь он заключил его в южные объятия и звучно поцеловал в обе щеки — слово джентльмена! Тысяча громов, вы еще увидите меня».

Как знак привязанности между отцом и сыном, поцелуй, конечно, преобладал с незапамятных времен. Уиклиф в своем причудливом переводе Библии так переводит один из самых ранних зафиксированных случаев, Исаака и Иакова (Быт. XXVII, 26, 27):

«Дай мне поцелуй, сын мой. Он подошел ближе и поцеловал его».

Но предпочтение в большинстве случаев, надо признаться, отдается молодому английскому моряку в пьесе Конгрива «Любовь за любовь». По возвращении Бен по долгу службы ищет своего отца:

«Сэр Сэмпсон. Мой сын Бен! Благословляю тебя, мой дорогой мальчик; ты сердечно приветствуем.

Бен. Спасибо, отец; и я рад видеть тебя.

Сэр С. Черт возьми, и я рад видеть тебя. Поцелуй меня, мальчик; поцелуй меня снова и снова, дорогой Бен. [Целует его.]

Бен. Так, так; довольно, отец. Черт возьми, я бы лучше поцеловал этих дам.

Сэр С. И так ты сделаешь», и т. д.

И он делает это с большой охотой и готовностью.

ПАМЯТНЫЕ ПОЦЕЛУИ.

Это был чудесный поцелуй, который Фатима получила от своего возлюбленного:

“Last night when some one spoke his name,

From my swift blood that went and came,

A thousand little shafts of flame

Were shivered in my narrow frame.

Oh, love! oh, fire! Once he drew

With one long kiss my whole soul through

My lips—as sunlight drinketh dew.”[7]

Затем был драгоценный поцелуй, который Маргарида дала своему возлюбленному трубадуру, когда «она протянула руки и сладко обняла его в любовной опочивальне», о чем узнал ее муж (Раймон де Руссильон), и он дал ей съесть сердце трубадура, замаскированное под лакомый кусочек. И был поцелуй Франчески, такой сладкий и такой печальный, такой греховный и такой чистый, когда дрожащий Паоло поцеловал ее, и они больше не читали в тот день. И есть поцелуи, за которые Антоний так радостно растратил мир, «на челе Египта» — или, скорее, подозреваем, на устах Египта, — и прощальные поцелуи Отелло, которые, какими бы нежными и разбивающими сердце они ни были, не имели магии, чтобы спасти жизнь бедной Дездемоны. Кто не помнит тот великий поцелуй Кориолана —

“Long as my exile, sweet as my revenge!”—

который демонстрирует такой мир характера и страсти? И предсмертный поцелуй Ромео в склепе Капулетти? И знаменитый поцелуй Бассанио? Затем есть поцелуй, который королева Маргарита дала Алену Шартье, память о котором свежа даже спустя три столетия. Он был поэтом и самым уродливым человеком во Франции. Последний из его рода умер в Париже в ноябре 1863 года. Королева со своими фрейлинами однажды застала его спящим, наклонилась над ним и поцеловала его спящие уста. «Я целую не человека, — сказала она, — я целую душу, которая поет». Другой поэт, соотечественник Шартье, два столетия спустя имел честь быть публично поцелованным в ложе молодой и прекрасной графиней де Виллар; но в случае с Вольтером дама дала оскуляционный привет не по своей воле, а повинуясь приказам клакеров в партере, обезумевших от восторга перед «Меропой» поэта. Затем есть поцелуй, который свежая щека молодого Джона Мильтона получила в студенческие годы от уст знатной итальянской красавицы, и поцелуи Лоренса Стерна, о которых он говорит: «Что касается меня, я бы предпочел целовать уста, которые люблю, чем танцевать со всеми грациями Греции, искупавшимися в источниках Парнаса. Плоть и кровь для меня, с ангелом внутри».