«Леса Мэна»

Рано утром следующего дня (23 июля) за нами заехал дилижанс, индеец позавтракал с нами и уже уложил багаж в каноэ, чтобы посмотреть, как он поместится. У моего спутника и у меня было по большому рюкзаку, набитому до отказа, и две большие сумки из индийской резины, в которых лежали наши провизия и утварь. Что касается индейца, то весь багаж, который у него был, кроме топора и ружья, — это одеяло, которое он нес в руках. Однако он запасся табаком и новой трубкой для поездки. Каноэ было надежно привязано по диагонали к крыше дилижанса, а под края были подложены кусочки ковра, чтобы предотвратить натирание. Очень любезный кучер, казалось, был так же привычен к перевозке каноэ таким образом, как и шляпных коробок.

У отеля «Бангор Хаус» мы взяли четырех человек, направлявшихся на охоту, один из них ехал в качестве повара. У них была собака, подпалая дворняжка среднего размера, которая бежала рядом с дилижансом, а хозяин время от времени показывал голову и свистел; но после того, как мы проехали около трех миль, собака внезапно пропала, и двое из группы вернулись за ней, пока дилижанс, полный пассажиров, ждал. Я предположил, что она повернула назад к «Бангор Хаус». Наконец один человек вернулся, а другой продолжил путь. Вся эта группа охотников заявила о своем намерении ждать, пока собака не найдется; но очень услужливый кучер был готов подождать еще немного. Он явно не хотел терять столько пассажиров, которые в противном случае воспользовались бы частным извозом или, возможно, другой линией дилижансов на следующий день. Такой прогресс мы сделали, имея впереди путь более шестидесяти миль, который нужно было преодолеть в тот день, и начинающийся дождь. Мы обсуждали тему собак и их инстинктов, пока она не стала избитой, пока мы ждали там, и пейзаж пригородов Бангора до сих пор отчетливо запечатлен в моей памяти. Через добрых полчаса мужчина вернулся, ведя собаку на веревке. Он нагнал ее как раз тогда, когда она входила в «Бангор Хаус». Ее привязали на крыше дилижанса, но, будучи мокрой и холодной, она несколько раз по ходу поездки спрыгивала, и я видел, как она болталась на шее. На эту собаку рассчитывали, чтобы останавливать медведей. Она уже остановила одного где-то в Нью-Гэмпшире, и я могу засвидетельствовать, что она остановила дилижанс в Мэне. Эта группа из четырех человек, вероятно, ничего не заплатила за поездку собаки, ни за ее бег, в то время как наша группа из трех человек заплатила два доллара — а с нас потребовали четыре — за легкое каноэ, которое лежало неподвижно на крыше.

Вскоре начался дождь, и по мере того, как день продвигался, становилось все более штормово. Это был третий раз, когда я проезжал по этому маршруту, и каждый раз весь день шел непрерывный дождь. Соответственно, мы мало что видели в стране. Дилижанс был переполнен всю дорогу, и я больше внимания уделял своим попутчикам. Если бы вы заглянули внутрь этого экипажа, вы бы подумали, что мы готовы пройти сквозь строй банды грабителей, ибо на переднем сиденье лежало четыре или пять ружей, включая ружье индейца, а на заднем — одно или два, и каждый человек держал свое сокровище в руках. У одного было ружье, стрелявшее двенадцатью пулями на фунт. Оказалось, что эта группа охотников едет в нашу сторону, но гораздо дальше — вниз по Аллегашу и Сент-Джону, а оттуда вверх по какому-то другому ручью и через него к Рестигушу и заливу Шалёр, чтобы отсутствовать шесть недель. У них были каноэ, топоры и припасы, оставленные на некотором расстоянии вдоль маршрута. Они везли муку и должны были каждый день печь свежий хлеб. Их лидер был красивым мужчиной лет тридцати, хорошего роста, но, по-видимому, не крепкого телосложения, с джентльменскими манерами и безупречным туалетом; такого вы могли бы ожидать встретить на Бродвее. Фактически, в популярном смысле этого слова, он был самым «джентльменски» выглядящим человеком в дилижансе или из тех, кого мы видели на дороге. У него был светлый белый цвет лица, как будто он всегда жил в тени, и интеллектуальное лицо, и со своими спокойными манерами он мог бы сойти за студента-богослова, который повидал мир. Я был удивлен, узнав, разговаривая с ним в течение дня пути, что он вообще охотник — ибо его ружье не было сильно выставлено напоказ, — и еще больше удивился, узнав, что он, вероятно, главный белый охотник Мэна и был известен по всей дороге. Он также охотился в некоторых штатах дальше на юг и запад. Позже я слышал, как о нем говорили как о человеке, который может вынести много невзгод и усталости, не показывая их последствий; и он мог не только пользоваться ружьями, но и делать их, будучи сам оружейником. Весной он спас кучера и двух пассажиров от утопления в заводях Пискатакиса в Фокскрофте на этой дороге, доплыв до берега в ледяной воде, сделав плот и вытащив их — хотя лошади утонули, — с большим риском для себя, в то время как единственный другой человек, умевший плавать, удалился в ближайший дом, чтобы не замерзнуть. Теперь он мог ездить по этой дороге бесплатно. Он знал нашего человека и заметил, что у нас хороший индеец, хороший охотник; добавив, что, по слухам, он стоит 6000 долларов. Индеец тоже знал его и сказал мне: «великий охотник».

Первый сказал мне, что практикует своего рода охоту с подхода, новую или необычную в тех краях; что карибу, например, кормятся кругами по одному и тому же лугу, возвращаясь по той же тропе, и он подстерегает их.

Индеец сидел на переднем сиденье, ничего никому не говоря, с бесстрастным выражением лица, как будто едва осознавая, что происходит. Снова меня поразила своеобразная расплывчатость его ответов, когда к нему обращались в дилижансе или в тавернах. Он действительно никогда ничего не говорил в таких случаях. Он был просто взбудоражен, как дикий зверь, и пассивно бормотал какой-то незначительный ответ. Его ответ в таких случаях никогда не был следствием позитивной ментальной энергии, но расплывчатым, как облачко дыма, не предполагающим ответственности, и если вы задумывались над ним, то обнаруживали, что ничего от него не добились. Это было вместо обычного светского трепа и бойкости белого человека, и столь же прибыльно. Большинство не получает от индейца ничего большего и, соответственно, объявляет его бесстрастным. Я был удивлен, увидев, какой глупый и дерзкий стиль использовал житель Мэна, пассажир, обращаясь к нему, как будто он был ребенком, отчего его глаза лишь немного блеснули. Подвыпивший канадец спросил его в таверне, растягивая слова, курит ли он, на что тот ответил неопределенным «Да». «Не одолжишь ли ты мне свою трубку на минутку?» — спросил другой. Он ответил, глядя прямо мимо головы человека, с лицом, удивительно свободным от всех соседних интересов: «У меня нет трубки»; хотя я видел, как он положил новую, с запасом табака, в карман тем утром.

Наше маленькое каноэ, такое аккуратное и прочное, вызвало благоприятную критику у всех мудрецов среди завсегдатаев таверн вдоль дороги. У обочины, близко к колесам, я заметил великолепный большой пурпурный бахромчатый орхис с колосом размером с кипрей, который я охотно сорвал бы, остановив дилижанс, но так как это никогда не останавливало медведя, как дворняжка в дилижансе, кучер, вероятно, счел бы это пустой тратой времени.

Когда мы добрались до озера, около половины девятого вечера, все еще шел непрерывный дождь, и сильнее, чем раньше; и в этой свежей, прохладной атмосфере повсюду вокруг озера пищали квакши и звенели жабы, как у нас весной. Как будто время года повернуло вспять на два или три месяца, или я прибыл в обитель вечной весны.

Мы рассчитывали сразу выйти на озеро и, проплыв две-три мили, разбить лагерь на одном из его островов; но из-за непрерывного и усиливающегося дождя мы решили отправиться на ночь в одну из таверн, хотя, по правде говоря, я предпочел бы заночевать в палатке.

Около четырех часов следующего утра (24 июля), хотя было довольно облачно, в сопровождении хозяина до самой кромки воды, в сумерках, мы спустили наше каноэ с камня на озере Мусхед. Когда я был там четыре года назад, у нас было довольно маленькое каноэ на троих, и я думал, что в этот раз возьму побольше, но нынешнее было даже меньше того. Оно было 18,25 фута в длину и 2 фута 6,5 дюймов в ширину посередине, и один фут глубиной внутри, как я выяснил путем измерения, и я решил, что оно будет весить не более восьмидесяти фунтов. Индеец недавно сделал его сам, и его малость отчасти компенсировалась новизной, а также прочностью и солидностью, так как оно было сделано из очень толстой коры и ребер. Наш багаж весил около 166 фунтов, так что каноэ несло около 600 фунтов в общей сложности, или вес четырех человек. Основная часть багажа была, как обычно, помещена посередине самой широкой части, в то время как мы устроились в щелях и закоулках, которые остались спереди и сзади него, где не было места вытянуть ноги, а мелкие предметы были засунуты в концы. Каноэ было таким образом плотно упаковано, как рыночная корзина, и могло бы, возможно, перевернуться, не рассыпав своего содержимого. Индеец сидел на поперечине на корме, а мы — прямо на дне, с щепкой или обломком за спиной, чтобы защитить их от поперечины, и один из нас обычно греб вместе с индейцем. Он предвидел, что нам не понадобится шест, пока мы не доберемся до реки Умбазукскюс, так как до тех пор это либо заводь, либо течение вниз, и он был готов сделать парус из своего одеяла на носу, если ветер будет попутным; но мы им никогда не пользовались.

Четыре предыдущих дня дождь шел с перерывами, так что мы думали, что можем рассчитывать на хорошую погоду. Ветер сначала был юго-западным.

Плывя вдоль восточной стороны озера в утренней тишине, мы вскоре увидели несколько крохалей, которых индеец называл Shecorways, и несколько перевозчиков, Naramekechus, на каменистом берегу; мы также видели и слышали гагар, Medawisla, что, по его словам, было признаком ветра. Было воодушевляюще слышать мерный взмах весел, как будто это были наши плавники или ласты, и осознавать, что мы наконец-то отправились в путь. Мы, чувствовавшие себя странно в качестве пассажиров дилижанса и постояльцев таверн, внезапно стали там своими и получили свободу озер и лесов. Пройдя небольшие скалистые островки в двух-трех милях от нижней части озера, мы провели короткую консультацию относительно нашего курса и склонились к западному берегу ради его подветренной стороны; ибо в противном случае, если бы поднялся ветер, нам было бы невозможно добраться до горы Кинео, которая находится примерно на полпути вверх по озеру на восточной стороне, но в самом узком его месте, где, вероятно, мы могли бы переправиться обратно, если бы выбрали западную сторону. Ветер — главное препятствие для пересечения озер, особенно в таком маленьком каноэ. Индеец несколько раз замечал, что не любит пересекать озера «в маленьком каноэ», но, тем не менее, «как мы скажем, ему все равно». Иногда он брал прямой курс вверх по середине озера между островами Шугар и Дир, когда не было ветра.

Если измерять по карте, озеро Мусхед имеет двенадцать миль в ширину в самом широком месте и тридцать миль в длину по прямой линии, но длиннее, как оно лежит. Капитан парохода называл его тридцатью восемью милями, как он вел судно. Мы, вероятно, пройдем около сорока. Индеец сказал, что оно называется «Mspame, потому что большая вода». Гора Скво темнела слева от нас, недалеко от истока Кеннебека, а то, что индеец называл горой Спенсер-Бэй, — на востоке, и мы уже видели гору Кинео перед собой на севере.

Плывя недалеко от берега, мы часто слышали pe-pe оливкового мухолова, а также лесного пиви и зимородка, так рано утром. Индеец, напомнив нам, что он не может работать без еды, остановился позавтракать на главном берегу, к юго-западу от острова Дир, в месте, где в изобилии рос Mimulus ringens. Мы достали наши сумки, и индеец развел костер под очень большим выбеленным бревном, используя кору белой сосны с пня, хотя он сказал, что тсуга лучше, и разжигая корой бумажной березы. Нашим столом был большой кусок свежеочищенной бересты, положенный изнаночной стороной вверх, а наш завтрак состоял из галет, жареной свинины и крепкого кофе, хорошо подслащенного, в котором нам не хватало молока.

Пока мы завтракали, мимо нас, всего в трех-четырех родах, проплыл выводок из двенадцати черных крохалей, уже наполовину выросших; они ничуть не испугались и кружились поблизости все то время, что мы оставались на месте, то сбиваясь в плотную кучку диаметром около восемнадцати дюймов, то очень ловко уплывая прочь длинной вереницей. И все же они казались соразмерными огромному озеру Мусхед, на груди которого покачивались, и мне казалось, что они находятся под его защитой.

Глядя отсюда на север, можно было подумать, что мы входим в большой залив, и мы не знали, придется ли нам отклониться от курса и огибать мыс, который мы видели, или же мы найдем проход между ним и материком. Я сверился с картой и воспользовался биноклем, индеец сделал то же самое, но мы не смогли точно определить свое местоположение на карте, как не смогли и обнаружить никакого разрыва в береговой линии. Когда я спросил индейца, как нам плыть, он ответил: «Не знаю», что показалось мне странным, поскольку он говорил, что хорошо знаком с этим озером; однако выяснилось, что он никогда не бывал в этой его части. Стояла туманная погода «собачьих дней», и мы уже проникли в небольшой залив того же типа и, можно сказать, уперлись в его дно, хотя нам и пришлось преодолеть небольшую отмель между островом и берегом, где было едва ли достаточно ширины и глубины, чтобы провести каноэ, и индеец заметил: «Очень легко сделать мост здесь», но теперь казалось, что если мы продолжим путь, то окончательно окажемся в тупике. Вскоре, однако, хотя мы и не сдвинулись с места, туман немного рассеялся и открыл разрыв в северном берегу, показав, что мыс — это часть Дир-Айленда, а наш путь лежит к западу от него. Там, где даже в бинокль берег казался сплошным, теперь невооруженным глазом было видно, что одна его часть находится гораздо дальше другой, которая ее перекрывала, — это стало заметно лишь благодаря большей плотности тумана, все еще висевшего над ней, в то время как ближняя, островная часть была сравнительно открытой и зеленой. Линия разделения была очень четкой, и индеец тут же заметил: «Думаю, мы с тобой пойдем туда — думаю, там есть место для моего каноэ». Это было его обычное выражение вместо слова «мы». Он никогда не называл нас по именам, хотя ему было любопытно узнать, как они пишутся и что означают, в то время как мы называли его Полис. Он уже довольно точно угадал наш возраст и сказал, что ему сорок восемь лет.

Гора Скуо, озеро Мусхед

После завтрака я вылил остатки растопленного свиного жира в озеро, создав то, что моряки называют «нефтяным пятном», и наблюдая, как оно растекается и разглаживает взволнованную поверхность. Индеец посмотрел на него мгновение и сказал: «Это делает греблю тяжелой; держит каноэ. Так говорили в старину».

Мы поспешно перезагрузили вещи, сложив посуду в носовой части, чтобы она была под рукой, когда понадобится, и снова отправились в путь. Западный берег, вдоль которого мы плыли, полого поднимался на значительную высоту и был повсюду густо покрыт лесом, в котором было много лиственных деревьев, оживлявших и разбавлявших ели и пихты.

Индеец сказал, что лишайник уснея, свисающий с деревьев, называется chorchorque. Мы спросили его названия нескольких маленьких птиц, которых слышали этим утром. Дроздового пересмешника, который был довольно обычен и чей голос он имитировал, он назвал Adelungquamooktum; но иногда он не мог назвать какую-нибудь маленькую птичку, которую я слышал и знал, однако говорил: «Я знаю всех птиц здесь — в этой стране; не могу сказать по маленькому шуму, но если увижу их, тогда скажу».

Я заметил, что хотел бы пойти к нему в ученики, чтобы выучить его язык, живя при этом на индейском острове; нельзя ли это устроить? «О, да, — ответил он, — многие так делают». Я спросил, сколько времени, по его мнению, это займет. Он сказал — одну неделю. Я сказал ему, что в этом путешествии я расскажу ему все, что знаю, а он расскажет мне все, что знает, на что он охотно согласился.

Птицы пели совсем как в наших лесах — красноглазый виреон, горихвостка, рыжая дроздовая камышевка, древесный певи и т. д., но за все наше путешествие мы не видели ни одной синей птицы, и несколько человек в Бангоре сказали мне, что у них там не водятся синие птицы. Гора Кинео, которая была видна почти всегда, хотя временами скрывалась за островами или материком впереди, имела ровную полосу облаков, закрывавшую вершину, и все горные пики вокруг озера были срезаны на одной высоте. Утки разных видов — крохали, летние утки и т. д. — были довольно обычны и бежали по воде перед нами так же быстро, как рысит лошадь. Таким образом, они вскоре скрывались из виду.

Индеец спросил значение слова reality (реальность), насколько я смог разобрать это слово, которое, по его словам, кто-то из нас употребил; а также слова «interrent», то есть intelligent (умный). Я заметил, что он редко мог произнести букву r, а использовал l, как и r вместо l иногда; например, load вместо road (дорога), pickelel вместо pickerel (щука), Soogle Island вместо Sugar Island (Сахарный остров), lock вместо rock (скала) и т. д. И все же он довольно хорошо выговаривал r, подражая мне.

Он обычно добавлял слог «um» к своим словам, когда мог, — например, paddlum и т. д. Я однажды слышал лекцию чиппева, который непреднамеренно рассмешил аудиторию, добавляя «m» после слова too, которое он вставлял постоянно и без необходимости, акцентируя и протягивая этот звук в звучное «m-ah», как будто было необходимо вставлять так много из своего родного языка в качестве облегчения для своих органов речи, компенсации за то, что ему приходилось кривить челюсти и засовывать язык в каждый уголок рта, как он жаловался, когда говорил по-английски. В его английском звучало так много индейского акцента, так много того, что мой сосед называет «привкусом лука и стрел», и я не сомневаюсь, что это слово казалось ему произнесенным лучше всего. Это был дикий и освежающий звук, похожий на шум ветра в соснах или гул прибоя на берегу.

Я спросил его о значении слова Musketicook, индейского названия реки Конкорд. Он произнес его «Muskéeticook», выделив второй слог особым гортанным звуком, и сказал, что это означает «заводь», что так и есть, и в этом определении он в точности совпал с индейцем из Сент-Фрэнсиса, с которым я беседовал в 1853 году.

На мысе на материке в нескольких милях к юго-западу от острова Сэнд-Бар, где мы высадились, чтобы размять ноги и осмотреть растительность, пройдя несколько шагов вглубь, я обнаружил огонь, все еще тлеющий под золой, где кто-то завтракал, и постель из веток, приготовленную на следующую ночь. Так что я знал не только то, что они только что ушли, но и то, что они собираются вернуться, а по ширине постели — что в группе было больше одного человека. Вы могли бы пройти в шести футах от этих следов, не заметив их. Там росла клювовидная лещина, единственная лещина, которую я видел в этом путешествии, диервилла, рута высотой семь футов, которая была очень распространена на всех берегах озер и рек, и Cornus stolonifera, или красный дерен, чья кора, по словам индейца, была хороша для курения и называлась maquoxigill, «табак до того, как белые люди пришли в эту страну, индейский табак».

Индеец всегда был очень осторожен при приближении к берегу, чтобы не повредить свое каноэ о камни, позволяя ему медленно разворачиваться боком, и был еще более внимателен к тому, чтобы мы не садились в него на берегу, пока оно не поплывет свободно, а затем садились осторожно, чтобы не разошлись швы или не образовалась дыра в дне. Он сказал, что скажет нам, когда прыгать.

Вскоре после того, как мы покинули этот мыс, мы проплыли мимо Кеннебека, или истока озера, и услышали водопад у плотины там, ибо даже озеро Мусхед перегорожено плотиной. Пройдя мимо Дир-Айленда, мы увидели маленький пароход из Гринвилла, далеко на востоке посреди озера, и он казался почти неподвижным. Иногда мы едва могли отличить его от острова, на котором росло несколько деревьев. Здесь мы были открыты ветру со всей ширины озера и немного рисковали быть залитыми водой. Пока я смотрел на то место, где выпрыгнула большая рыба, мы зачерпнули галлон или два воды, которая наполнила мне колени; но мы вскоре достигли берега и перенесли каноэ через отмель у острова Сэнд-Бар, шириной всего в несколько футов, и таким образом сэкономили значительное расстояние. Один высадился первым в более защищенном месте и, обойдя, схватил каноэ за нос, чтобы предотвратить его повреждение о берег.

Мы снова пересекли широкий залив напротив устья реки Мус, прежде чем достичь узкого пролива у горы Кинео, совершили то, что путешественники называют «траверсом», и обнаружили, что вода довольно неспокойна. Совсем небольшой ветер на этих широких озерах поднимает волну, которая может потопить каноэ. Если смотреть с берега, поверхность может казаться очень слабо взволнованной, почти гладкой на расстоянии мили, или если вы видите несколько белых гребней, они кажутся почти на одном уровне с остальной частью озера; но когда вы отплываете так далеко, вы можете обнаружить довольно сильное волнение, и вскоре, прежде чем вы успеете подумать, волна мягко наползет на борт каноэ и наполнит вам колени, как монстр, намеренно покрывающий вас своей слизью, прежде чем проглотить, или же она с силой ударит по каноэ и ворвется внутрь. То же самое может произойти, когда ветер поднимается внезапно, хотя за несколько минут до этого там было совершенно спокойно и гладко; так что ничто не может спасти вас, если вы не умеете доплыть до берега, ибо невозможно снова забраться в каноэ, когда оно перевернуто. Поскольку вы сидите на самом дне, даже если опасность не является неминуемой, немного воды — это большое неудобство, не говоря уже о намокании ваших припасов. Мы редко пересекали даже залив напрямую, от мыса к мысу, когда был ветер, а делали небольшую кривую, соответствующую берегу, чтобы мы могли быстрее достичь его, если ветер усилится.

Когда ветер попутный и не слишком сильный, индеец делает из своего одеяла парус. Таким образом он легко пролетает всю длину этого озера за день.

Индеец греб с одной стороны, а один из нас — с другой, чтобы каноэ шло ровно, и когда он хотел сменить руку, он говорил: «Другая сторона». Он утверждал, в ответ на наши вопросы, что сам никогда не переворачивал каноэ, хотя, возможно, его переворачивали другие.

Подумать только о нашей маленькой яичной скорлупке-каноэ, подбрасываемой на том огромном озере, — просто черная точка для орла, парящего над ним!

Мой спутник ловил форель на дорожку, пока мы плыли, но индеец, предупредив его, что большая рыба может нас перевернуть, ибо там есть очень крупные экземпляры, договорился, что он быстро передаст леску ему на корму, если будет поклевка. Кроме форели, я слышал о налиме, сиге и т. д., которые водятся в этом озере.

Пока мы пересекали этот залив, где гора Кинео темнела перед нами в двух-трех милях, индеец повторил предание о том, что эта гора в древности была лосихой — как могучий индейский охотник, чье имя я забыл, с большим трудом сумел убить эту королеву лосиного племени, в то время как ее теленок был убит где-то среди островов в заливе Пенобскот, и, на его взгляд, эта гора до сих пор сохранила форму лосихи в лежачем положении, а ее отвесный склон представляет собой очертания ее головы. Он рассказывал это довольно долго, хотя в этом было мало смысла, и с видимой искренностью, и спрашивал нас, как мы думаем, мог ли охотник убить такую могучую лосиху, как та, — как мы могли бы это сделать. На что было предложено, например, использовать военный корабль, чтобы дать по ней залп из всех орудий. Индеец рассказывает такую историю так, будто считает, что она заслуживает того, чтобы о ней много говорили, только у него самого не находится слов, и поэтому он компенсирует этот недостаток тягучим тоном, многословием и немым изумлением, которое, как он надеется, будет заразительным.

Мы снова приблизились к суше через довольно неспокойную воду, а затем направились прямо через озеро, в его самой узкой части, к восточному берегу и вскоре оказались частично под прикрытием горы, примерно в миле к северу от Кинео-Хаус, проплыв около двадцати миль. Было около полудня.

Мы планировали остановиться там на вторую половину дня и ночь и потратили полчаса, осматривая берег к северу в поисках подходящего места для лагеря. Мы напрасно выгрузили весь наш багаж в одном месте, так как оно было слишком каменистым и неровным, и во время этих поисков мы впервые познакомились с лосиной мухой. Наконец, в полумиле дальше к северу, пройдя полдюжины род в густой елово-пихтовый лес на склоне горы, почти такой же темный, как погреб, мы нашли место, достаточно чистое и ровное, чтобы лечь, предварительно вырубив несколько кустов. Нам требовалось пространство всего семь на шесть футов для нашей постели, а костер должен был быть в четырех-пяти футах впереди, хотя было неважно, насколько неровным был очаг; но найти это в тех лесах было не всегда легко. Индеец сначала расчистил к нему путь от берега своим топором, а затем мы перенесли весь наш багаж, поставили палатку и устроили постель, чтобы быть готовыми к ненастной погоде, которая тогда нам угрожала, и к ночи. Он набрал большую охапку пихтовых веток, ломая их, сказав, что они лучшие для нашей постели, отчасти, как я подумал, потому, что они были самыми крупными и их можно было собрать быстрее всего. Дождь шел с перерывами уже четыре или пять дней, и лес был даже сырее, чем обычно, но он достал сухую кору для костра с нижней стороны поваленной сухой тсуги, что, по его словам, он мог сделать всегда.

В этот полдень его ум был занят юридическим вопросом, и я направил его к своему спутнику, который был юристом. Оказалось, что он недавно купил землю (кажется, сто акров), но на ней, вероятно, было обременение: кто-то еще претендовал на то, что купил на ней сено на этот год. Он хотел знать, кому принадлежит сено, и ему сказали, что если другой человек сможет доказать, что купил сено до того, как он, Полис, купил землю, то первый может забрать его, знал об этом второй или нет. На что он только ответил: «Странно!». Он возвращался к этому несколько раз, буквально усевшись для этого, спиной к дереву, как будто намеревался удерживать нас на этой теме впредь; но так как он не продвинулся вперед, а лишь доходил до точки своего изумления институтами белых людей после каждого объяснения, мы позволили этой теме умереть.

Он сказал, что у него есть пятьдесят акров сена, картофеля и т. д. где-то выше Олдтауна, помимо того, что было около его дома; что он нанимал много людей для работы, прополки и т. д., и предпочитал белых людей индейцам, потому что «они работают постоянно и знают как».

После обеда мы вернулись на юг вдоль берега на каноэ из-за трудности лазания по скалам и поваленным деревьям и начали подниматься на гору вдоль края обрыва. Но так как в это время начался сильный ливень, индеец залез под свое каноэ, а мы, будучи защищены нашими прорезиненными плащами, принялись за ботанизирование. Поэтому мы отправили его обратно в лагерь за укрытием, договорившись, что он придет туда за нами с каноэ ближе к вечеру. Дождь немного шел до полудня, и мы надеялись, что это будет проясняющий ливень, что и подтвердилось; но наши ноги и ступни были насквозь мокрыми от кустов. Облака немного разошлись, и по мере подъема нам открылся великолепный дикий вид на широкое озеро с его изменчивой поверхностью и многочисленными покрытыми лесом островами, простирающимися за пределы нашего зрения как на север, так и на юг, и бескрайний лес, волнующийся во все стороны от его берегов, такой же густой, как ржаное поле, и окутывающий безымянные горы одну за другой; но прежде всего, глядя на запад через большой остров, была видна очень отдаленная часть озера, хотя мы тогда не подозревали, что это Мусхед, — сначала просто ломаная белая линия, видимая сквозь верхушки островных деревьев, похожая на стожки сена, но превратившаяся в озеро, когда мы поднялись выше. За ним мы увидели то, что, по-видимому, называется на карте Лысой горой, милях в двадцати пяти, недалеко от истоков Пенобскота. Это было настоящее лесное озеро. Но это был лишь мимолетный проблеск, ибо дождь еще не совсем закончился.

Если смотреть на юг, небо было полностью затянуто облаками, горы покрыты тучами, и озеро в целом имело темный и штормовой вид, но с его поверхности чуть севернее Сахарного острова, в шести или восьми милях, через туманный воздух отражался вверх к нам яркий голубой оттенок от далекого невидимого неба другой широты за ним. Вероятно, у них тогда было ясное небо в Гринвилле, на южном конце озера. Стоя на горе посреди озера, где бы вы искали первый признак приближающейся хорошей погоды? Не на небесах, кажется, а в озере.

Мы снова приняли маленький скалистый островок, видимый сквозь «морось», с несколькими более высокими голыми стволами или пнями на нем, за пароход с его дымовыми трубами, но так как он не изменил своего положения через полчаса, мы были разочарованы. Настолько дела рук человеческих напоминают творения природы. Лось мог бы принять пароход за плавучий остров и не испугаться, пока не услышал бы его пыхтение или свисток.

Если бы я хотел увидеть гору или другой пейзаж при самых благоприятных обстоятельствах, я бы отправился туда в ненастную погоду, чтобы оказаться там, когда она прояснится; мы тогда в самом подходящем настроении, а природа наиболее свежа и вдохновляюща. Нет безмятежности более прекрасной, чем та, что только что установилась в глазах, полных слез.

Джексон в своем «Отчете о геологии штата Мэн» в 1838 году говорит об этой горе: «Роговик, который годится для кремней, встречается в различных частях штата, где трапповые породы воздействовали на кремнистый сланец. Самая большая масса этого камня, известная в мире, — это гора Кинео на озере Мусхед, которая, по-видимому, полностью состоит из него и поднимается на семьсот футов над уровнем озера. Эту разновидность роговика я видел во всех частях Новой Англии в виде индейских наконечников стрел, топоров, долот и т. д., которые, вероятно, были получены с этой горы коренными жителями страны». Я сам нашел сотни наконечников стрел, сделанных из того же материала. Он обычно сланцевого цвета, с белыми крапинками, становящийся равномерно белым там, где подвергается воздействию света и воздуха, и ломается с раковистым изломом, образуя зазубренную режущую кромку. Я заметил несколько раковистых углублений диаметром более фута. Я подобрал маленький тонкий кусочек, у которого был такой острый край, что я использовал его как тупой нож, и, чтобы посмотреть, что я могу сделать, довольно чисто срезал им осину толщиной в один дюйм, сгибая ее и делая много надрезов; хотя при этом я сильно порезал пальцы о его обух.

Озеро Мусхед, вид с горы Кинео

С вершины обрыва, который образует южную и восточную стороны этого горного полуострова и является его самой примечательной чертой, будучи описанным как высотой в пять или шестьсот футов, мы смотрели и, вероятно, могли бы прыгнуть вниз к воде или к кажущимся карликовыми деревьям на узкой полоске земли, соединяющей его с материком. Это опасное место, чтобы проверить твердость ваших нервов. Ходж говорит, что эти скалы спускаются «перпендикулярно на девяносто футов» ниже поверхности воды.

Растения, которые главным образом привлекли наше внимание на этой горе, были горная лапчатка (Potentilla tridentata), обильная и все еще цветущая у самого основания, у воды, хотя обычно она ограничена вершинами гор в нашей широте; очень красивые колокольчики, свисающие над обрывом; толокнянка; канадская черника (Vaccinium Canadense), похожая на V. Pennsylvanicum, нашу самую раннюю, но с цельными листьями и пушистым стеблем и листом (я не видел ее в Массачусетсе); Diervilla trifida; Microstylis ophioglossoides, орхидное растение, новое для нас; дикий падуб (Nemopanthes Canadensis); большая круглолистная орхидея (Platanthera orbiculata), недавно отцветшая; Spiranthes cernua, на вершине; дёрен канадский, краснеющий по мере нашего подъема, зеленый у основания горы, красный на вершине; и маленький папоротник Woodsia ilvensis, растущий пучками, сейчас с плодами. Я также получил Liparis liliifolia, или двулистник, из этого места. Исследовав чудеса горы, и так как погода теперь полностью прояснилась, мы начали спуск. Мы встретили индейца, пыхтящего и отдувающегося, примерно на одной трети пути вверх, но думающего, что он должен быть близко к вершине, и говорящего, что у него перехватывает дыхание. Я подумал, что суеверие имеет некоторое отношение к его усталости. Возможно, он верил, что карабкается по спине огромного лося. Он сказал, что никогда не поднимался на Кинео. Добравшись до каноэ, мы обнаружили, что он поймал озерную форель весом около трех фунтов на глубине двадцати пяти или тридцати футов, пока мы были на горе.

Когда мы добрались до лагеря, каноэ вытащили и перевернули, а поперек него положили бревно, чтобы его не унесло ветром. Индеец нарубил несколько больших бревен из сырой и гнилой древесины лиственных пород, чтобы они тлели и поддерживали огонь всю ночь. Форель поджарили на ужин. Наша палатка была из тонкой хлопчатобумажной ткани и довольно маленькая, образуя с землей треугольную призму, закрытую с заднего конца, шесть футов в длину, семь в ширину и четыре в высоту, так что мы могли едва сидеть в середине. Для ее установки требовались два рогатых колышка, гладкий конек и дюжина или более штырей. Она защищала от росы, ветра и обычного дождя и вполне отвечала нашим целям. Мы отдыхали в ней до сна, каждый со своим багажом в головах, или же сидели вокруг костра, повесив нашу мокрую одежду на шест перед огнем на ночь.

Когда мы сидели там, перед самой ночью, глядя в темный лес, индеец услышал шум, который, по его словам, издавала змея. Он имитировал его по моей просьбе, издавая низкий свистящий звук — «фит-фит» — два или три раза повторенный, чем-то похожий на писк квакши, но не такой громкий. В ответ на мои расспросы он сказал, что никогда не видел их, когда они издают его, но, подойдя к месту, находит змею. Это, сказал он по другому случаю, было признаком дождя. Когда я выбрал это место для нашего лагеря, он заметил, что там есть змеи — он их видел. «Но они не причинят никакого вреда», — сказал я. «О, нет, — ответил он, — как скажете; для меня это не имеет значения».

Он лежал на правой стороне палатки, потому что, как он сказал, он был частично глух на одно ухо, и хотел лежать своим хорошим ухом вверх. Когда мы лежали там, он спросил, слышал ли я когда-нибудь «индейское пение». Я ответил, что не часто, и попросил его порадовать нас песней. Он охотно согласился и, лежа на спине, с завернутым вокруг него одеялом, начал медленный, несколько гнусавый, но музыкальный напев на своем языке, которому, вероятно, его племя давно научили католические миссионеры. Позже он перевел его нам, предложение за предложением, желая посмотреть, сможем ли мы его запомнить. Это оказалось очень простое религиозное упражнение или гимн, смысл которого заключался в том, что есть только один Бог, который правит всем миром. Это было «выковано» (или спето) очень тонко, так что некоторые строфы почти ничего не значили, просто поддерживая идею. Затем он сказал, что споет нам латинскую песню; но мы не обнаружили никакой латыни, только одно или два греческих слова в ней — остальное, возможно, было латынью с индейским произношением.

Его пение перенесло меня в период открытия Америки, к Сан-Сальвадору и инкам, когда европейцы впервые столкнулись с простой верой индейцев. В ней действительно была прекрасная простота; ничего темного и дикого, только мягкое и младенческое. Выражались главным образом чувства смирения и благоговения.

Это был густой и сырой елово-пихтовый лес, в котором мы лежали, и, если не считать нашего костра, совершенно темный; и когда я просыпался ночью, я слышал либо сову из глубины леса позади нас, либо гагару издалека над озером. Встав как-то после полуночи, чтобы собрать разбросанные головешки, пока мои спутники крепко спали, я заметил, частично в огне, который перестал пылать, совершенно правильное эллиптическое кольцо света, около пяти дюймов в его кратчайшем диаметре, шесть или семь в более длинном и от одной восьмой до одной четверти дюйма шириной. Оно было таким же ярким, как огонь, но не красноватым или алым, как уголь, а белым и дремлющим светом, как у светлячка. Я мог отличить его от огня только по его белизне. Я сразу понял, что это должно быть фосфоресцирующее дерево, о котором я так часто слышал, но никогда не случалось видеть. Коснувшись его пальцем с некоторым колебанием, я обнаружил, что это кусок мертвого клена (Acer striatum), который индеец отрезал под углом накануне вечером. Используя нож, я обнаружил, что свет исходит от той части заболони непосредственно под корой, и таким образом представлял собой правильное кольцо на конце, которое, действительно, казалось приподнятым над уровнем дерева, и когда я соскоблил кору и врезался в заболонь, она вся светилась вдоль бревна. Я был удивлен, обнаружив, что дерево довольно твердое и, по-видимому, здоровое, хотя, вероятно, гниение началось в заболони, и я вырезал несколько маленьких треугольных щепок и, положив их в ладонь, отнес в лагерь, разбудил своего спутника и показал их ему. Они осветили внутреннюю часть моей ладони, обнаруживая линии и морщинки, и выглядели точно как угли, раскаленные до белого каления, и я сразу понял, как, вероятно, индейские фокусники обманывали свой народ и путешественников, делая вид, что держат угли во рту.

Я также заметил, что часть гнилого пня в четырех или пяти футах от костра, дюйм шириной и шесть дюймов длиной, мягкая и трухлявая древесина, светилась с такой же яркостью.

Я не удосужился выяснить, имел ли наш костер какое-либо отношение к этому, но вчерашний дождь и длительная сырая погода, несомненно, имели.

Я был чрезвычайно заинтересован этим явлением и уже чувствовал себя вознагражденным за свое путешествие. Оно вряд ли могло бы взволновать меня больше, если бы приняло форму букв или человеческого лица. Если бы я встретил это кольцо света, блуждая в этом лесу в одиночестве, вдали от любого огня, я был бы еще более удивлен. Я мало думал о том, что в темноте пустыни для меня сидит такой свет.

На следующий день индеец рассказал мне их название для этого света — «artoosoqu’» — и на мой вопрос об огоньках-блуждальцах и подобных явлениях он сказал, что его «народ» иногда видит огни, проходящие на разной высоте, даже так высоко, как деревья, и издающие шум. После этого я был готов услышать о самых поразительных и невообразимых явлениях, свидетелями которых был «его народ»; они бывают повсюду в любое время и в любой сезон в местах, столь не посещаемых белыми людьми. Природа, должно быть, сделала им тысячу откровений, которые все еще остаются секретами для нас.

Я не жалел, что не видел этого раньше, так как теперь увидел это при столь благоприятных обстоятельствах. Я был как раз в том настроении, чтобы увидеть что-то чудесное, и это было явление, адекватное моим обстоятельствам и ожиданиям, и оно заставило меня быть настороже, чтобы увидеть больше подобного. Я ликовал, как «язычник, вскормленный верой», которая никогда не была изношена, но была совершенно новой и адекватной случаю. Я отбросил науку и радовался этому свету, как если бы он был живым существом. Я видел, что он превосходен, и был очень рад узнать, что он такой дешевый. Научное объяснение, как это называется, было бы там совершенно неуместно. Это для бледного дневного света. Наука с ее ретортами усыпила бы меня; это была возможность быть невежественным, которую я использовал. Это подсказало мне, что есть что увидеть, если у кого-то есть глаза. Это сделало меня верующим больше, чем прежде. Я верил, что леса не безлюдны, а битком набиты честными духами, такими же хорошими, как я сам, в любой день — не пустая камера, в которой химия оставлена работать в одиночестве, а обитаемый дом — и на несколько мгновений я наслаждался общением с ними. Ваш так называемый мудрец пытается убедить себя, что там нет никакой сущности, кроме него самого и его ловушек, но гораздо легче верить в истину. Это также подсказало, что один и тот же опыт всегда порождает один и тот же вид веры или религии. Одно откровение было сделано индейцу, другое — белому человеку. Мне многому нужно научиться у индейца, ничему — у миссионера. Я не уверен, что все, что могло бы соблазнить меня учить индейца моей религии, было бы его обещанием научить меня своей. Достаточно долго я слышал о нерелевантных вещах; теперь, наконец, я был рад познакомиться со светом, который живет в гнилом дереве. Куда делись все ваши знания? Они испаряются полностью, ибо у них нет глубины.

Я сохранил те маленькие щепки и намочил их снова на следующую ночь, но они не излучали света.

Суббота, 25 июля.

За завтраком в эту субботу утром индеец, явно любопытствуя узнать, чего от него будут ожидать на следующий день, пойдем ли мы дальше или нет, спросил меня, как я провожу воскресенье дома. Я сказал ему, что обычно сижу в своей комнате, читая и т. д., до полудня, а во второй половине дня иду гулять. На что он покачал головой и сказал: «Эр, это очень плохо». «А как проводишь его ты?» — спросил я. Он сказал, что не работает, что ходит в церковь в Олдтауне, когда он дома; короче говоря, он делал так, как его учили белые. Это привело к дискуссии, в которой я оказался в меньшинстве. Он заявил, что он протестант, и спросил меня, являюсь ли я им. Я сначала не знал, что сказать, но подумал, что могу ответить с правдой, что являюсь.

Когда мы мыли посуду в озере, многие рыбы, по-видимому, чукучаны, подплывали к нам близко, чтобы подобрать частицы жира.

Погода, казалось, стала более устойчивой этим утром, и мы отправились рано, чтобы закончить наше путешествие вверх по озеру, прежде чем поднялся ветер. Вскоре после начала индеец направил наше внимание на Северо-Восточный волок, который мы могли ясно видеть, примерно в тринадцати милях в том направлении, как измерено на карте, хотя его называют гораздо дальше. Этот волок — грубая деревянная железная дорога, идущая с севера на юг около двух миль, совершенно прямая, от озера к Пенобскоту, через низменность, с просекой шириной в три или четыре рода; но, несмотря на низменность, она проходит через водораздел там. Это отверстие казалось ясной яркой или светлой точкой на горизонте, покоящейся на краю озера, чью ширину мог бы закрыть волос на значительном расстоянии от глаза, и никакой заметной высоты. Мы бы не заподозрили, что она видна, если бы индеец не обратил на нее наше внимание. Это был замечательный вид света, на который нужно держать курс — дневной свет, видимый сквозь просвет в лесу, — но видимый так же далеко, как обычный маяк ночью.

Мы пересекли глубокий и широкий залив, который образуется к востоку к северу от Кинео, оставив остров слева и придерживаясь восточной стороны озера. Тот или иной путь вел к какому-нибудь ручью Томхеган или Сокатариан, вверх по которому индеец охотился и куда я стремился попасть. Последнее название, однако, имело фальшивое звучание, слишком похожее на «сектантский» для меня, как будто миссионер вмешался в него; но я знал, что индейцы очень либеральны. Думаю, я бы сначала склонился к Томхегану.

Затем мы пересекли еще один широкий залив, который, поскольку мы больше не могли наблюдать берег особенно внимательно, предоставил достаточно времени для разговора. Индеец сказал, что заработал свои деньги охотой, в основном высоко вверх по Западному рукаву Пенобскота и к верховьям Сент-Джона; он охотился там с мальчишества и знал все об этом регионе. Его добычей были бобр, выдра, черная кошка (или рыболов), соболь, лось и т. д. Канадская рысь все еще была в изобилии на гарях. В качестве пищи в лесу он использует куропаток, уток, сушеное мясо лося, ежа и т. д. Гагары тоже были хороши, только «вари их хорошо». Он довольно долго рассказывал нам, как страдал от голода, будучи еще мальчишкой, когда его застала зима во время охоты с двумя взрослыми индейцами в северной части штата Мэн, и пришлось оставить их каноэ из-за льда.

Указывая в залив, он сказал, что это путь к различным озерам, которые он знал. Видны были только торжественные, населенные медведями горы с их большими лесистыми склонами; где, поскольку человека нет, мы предполагаем, что есть какая-то другая сила. Мое воображение олицетворяло сами склоны, как будто своей длиной они могли подстеречь вас и заставить снова разбить лагерь на них до ночи. Какой-то невидимый обжора, казалось, падал с деревьев и грыз сердце одинокого охотника, который пробирался через эти леса; и все же у меня было искушение пойти туда. Индеец сказал, что был там несколько раз.

Я спросил его, как он ориентируется в лесу. «О, — сказал он, — я могу сказать многими способами». Когда я настаивал дальше, он ответил: «Иногда я смотрю на склон холма», и он взглянул на высокий холм или гору на восточном берегу, «большая разница между севером и югом, видно, где солнце светило больше всего. Так и деревья — большие ветви гнутся к югу. Иногда я смотрю на скалы». Я спросил, что он видит на скалах, но он не описал ничего конкретного, отвечая расплывчато, таинственным или тягучим тоном: «Голые скалы на берегу озера — большая разница между северной, южной, восточной, западной сторонами — можно сказать, на что светило солнце». «Предположим, — сказал я, — что я возьму тебя темной ночью, прямо сюда, в середину леса за сто миль, посажу тебя и быстро поверну двадцать раз, сможешь ли ты держать курс прямо на Олдтаун?» «О, да, — сказал он, — делал почти то же самое. Я скажу тебе. Несколько лет назад я встретил старого белого охотника в Миллинокете; очень хороший охотник. Он хотел охотиться со мной в тот день, и мы начали. Мы гнались за лосем все утро, кругами, до середины дня, когда убили его. Тогда я сказал ему: «Теперь ты иди прямо в лагерь. Не ходи кругами, где мы были, а иди прямо». Он сказал: «Я не могу этого сделать, я не знаю, где я». «Где ты думаешь лагерь?» — спросил я. Он указал туда. Тогда я посмеялся над ним. Я взял на себя руководство и пошел прямо в другую сторону, пересек наши следы много раз, прямо в лагерь». «Как ты это делаешь?» — спросил я. «О, я не могу сказать тебе, — ответил он. — Большая разница между мной и белым человеком».

Казалось, что источники информации были настолько разнообразны, что он не уделял отчетливого, сознательного внимания ни одному из них, и поэтому не мог легко сослаться на какой-либо, когда его спрашивали об этом, но он находил свой путь почти так же, как животное. Возможно, то, что обычно называют инстинктом у животного, в данном случае является лишь обостренным и обученным чувством. Часто, когда индеец говорит «я не знаю» в отношении маршрута, по которому он должен идти, он не имеет в виду то, что имел бы в виду белый человек этими словами, ибо его индейский инстинкт может говорить ему все еще столько же, сколько знает самый уверенный белый человек. Он не держит вещи в голове и не помнит маршрут точно, как белый человек, а полагается на себя в данный момент. Не испытав потребности в другом роде знаний, всех помеченных и расставленных по местам, он не приобрел их.

Белый охотник, с которым я разговаривал в дилижансе, знал некоторые ресурсы индейца. Он сказал, что ориентируется по ветру или по ветвям тсуги, которые были самыми большими с южной стороны; также иногда, когда он знал, что рядом есть озеро, стреляя из ружья и прислушиваясь, чтобы услышать направление и расстояние эха от него.

Курс, который мы брали по этому озеру и другим впоследствии, редко был прямым, а представлял собой последовательность кривых от мыса к мысу, значительно отклоняясь в каждый из заливов; и это было не только из-за ветра, ибо индеец, глядя на середину озера, сказал, что трудно идти там, легче держаться ближе к берегу, потому что таким образом он преодолевал его последовательными отрезками и видел по берегу, как он продвигается.

Следующее будет достаточно для обычного опыта пересечения озер на каноэ. По мере того как утро продвигалось, ветер усиливался. Последний залив, который мы пересекли перед тем, как достичь пустынного пирса на Северо-Восточном волоке, был в две или три мили шириной, и ветер был юго-западным. Пройдя треть пути, волны усилились настолько, что временами заливали каноэ, и мы видели, что впереди становится все хуже и хуже. Сначала мы могли бы повернуть назад, но не хотели. Не было бы смысла следовать вдоль берега, так как не только расстояние было бы намного больше, но и волны там были еще выше из-за большего разгона ветра. В любом случае было бы опасно теперь менять наш курс, потому что волны ударили бы нас с преимуществом. Нельзя встречать их под прямым углом, ибо тогда они будут заливать с обеих сторон, но вы должны брать их под углом. Поэтому индеец встал в каноэ и приложил все свое мастерство и силу в течение мили или двух, пока я греб прямо, чтобы дать ему больше управляемости. Более мили он не позволял ни одной волне ударить по каноэ так, как ей хотелось бы, но быстро поворачивал его то в одну, то в другую сторону, так что оно всегда было на гребне волны или рядом с ним, когда она разбивалась, где вся ее сила была потрачена, и мы просто опускались вместе с ней. Наконец, я выпрыгнул на конец пирса, о который волны с силой разбивались, чтобы облегчить каноэ и поймать его у причала, который был не очень защищен; но как раз когда я прыгнул, мы зачерпнули два или три галлона воды. Я заметил индейцу: «Ты хорошо справился», на что он ответил: «Очень немногие люди делают это. Очень много волн; когда я слежу за одной, другая приходит быстро».

Пока индеец ходил за кедровой корой и т. д., чтобы переносить свое каноэ, мы приготовили обед на берегу, на этом конце волока, посреди моросящего дождя.

Он подготовил свое каноэ для переноски следующим образом. Он взял кедровую дранку или щепу восемнадцать дюймов длиной и четыре или пять шириной, закругленную с одного конца, чтобы углы не мешали, и привязал ее кедровой корой через два отверстия, сделанные посередине, у края с каждой стороны, к средней поперечине каноэ. Когда каноэ поднимали на голову дном вверх, эта щепа, своим закругленным концом кверху, распределяла вес по его плечам и голове, в то время как полоса кедровой коры, привязанная к поперечине с каждой стороны щепы, проходила вокруг его груди, а другая, более длинная, снаружи последней, вокруг его лба; также рука на каждом борту служила для управления каноэ и удержания его от раскачивания. Таким образом он нес его плечами, головой, грудью, лбом и обеими руками, как будто верхняя часть его тела была одной рукой, чтобы обхватить и держать его. Если вы знаете лучший способ, я хотел бы услышать о нем. Кедровое дерево обеспечило все снаряжение в этом случае, как оно обеспечило и деревянные части каноэ. Одно из весел лежало на поперечинах в носовой части. Я взял каноэ на голову и обнаружил, что могу нести его с легкостью, хотя ремни не были подогнаны к моим плечам; но я позволил ему нести его, не желая создавать другой прецедент, хотя он сказал, что если я буду нести каноэ, он возьмет весь остальной багаж, кроме багажа моего спутника. Эта щепа оставалась привязанной к поперечине на протяжении всего путешествия, была всегда готова для волоков, а также служила для защиты спины одного пассажира.

Мы были вынуждены пройти этот волок дважды, так велик был наш груз. Но волоки были приятным разнообразием, и мы использовали возможность собрать редкие растения, которые видели, когда возвращались с пустыми руками.

Мы достигли Пенобскота около четырех часов и нашли там несколько индейцев из Сент-Фрэнсиса, расположившихся лагерем на берегу, в том же месте, где я разбивал лагерь с четырьмя индейцами четыре года назад. Они делали каноэ и, как и тогда, сушили мясо лося. Мясо выглядело вполне подходящим, чтобы сделать из него по крайней мере черный бульон. Наш индеец сказал, что оно нехорошее. Их лагерь был покрыт еловой корой. У них был молодой лось, пойманный в реке две недели назад, запертый в своего рода клетке из бревен, сложенных колодцем, семь или восемь футов высотой. Он был довольно ручным, около четырех футов высотой и покрыт лосиными мухами. Было большое количество кизила (C. stolonifera), красного клена, а также ивовых и осиновых веток, воткнутых между бревнами со всех сторон, комлями наружу, и он обгладывал их листья. Сначала казалось, что он в беседке, а не в загоне.

Наш индеец сказал, что он использует корни черной ели для сшивания каноэ, добывая их с возвышенностей или гор. Индеец из Сент-Фрэнсиса подумал, что корни белой ели могут быть лучше. Но первый сказал: «Нехорошо, ломаются, нельзя расщепить их»; также что их трудно достать, глубоко в земле, но черные — близко к поверхности, на более высокой земле, а также прочнее. Он сказал, что белая ель — subekoondark, черная — skusk. Я сказал ему, что думаю, что мог бы сделать каноэ, но он выразил большое сомнение в этом; во всяком случае, он подумал, что моя работа не будет «аккуратной» в первый раз. Индеец в Гринвилле сказал мне, что зимняя кора, то есть кора, снятая до того, как сок потечет в мае, тверже и намного лучше, чем летняя кора.

Перезагрузившись, мы поплыли вниз по Пенобскоту, который, как заметил индеец, и даже я обнаружил, помня, как он выглядел раньше, был необычайно полон. Вскоре после этого мы увидели великолепную желтую лилию (Lilium Canadense) у берега, которую я сорвал. Она была шесть футов высотой и имела двенадцать цветков в двух мутовках, образующих пирамиду, такую, какую я видел в Конкорде. Мы позже видели много других таких же высоких вдоль этого потока, а также еще более многочисленные на Восточном рукаве, и, на последнем, одну, которая, как я подумал, приближалась еще ближе к Lilium superbum. Индеец спросил, как мы называем ее, и сказал, что «корни» хороши для супа, то есть готовить с мясом, чтобы загустить его, заменяя муку. Они добывают их осенью. Я выкопал несколько и нашел массу луковиц довольно глубоко в земле, два дюйма в диаметре, выглядящих и даже на вкус чем-то похожих на сырую зеленую кукурузу в початках.

Проплыв около трех миль вниз по Пенобскоту, мы увидели над верхушками деревьев, что с запада надвигается гроза, и заблаговременно, около пяти часов, стали присматривать место для лагеря на западном берегу, недалеко от устья того, что Джо Эттон в 53-м году называл ручьем Лобстер, вытекающим из пруда Лобстер. Наш нынешний индеец, однако, не признал этого названия, как и названия Матахумкиг, которое есть на карте, а назвал озеро Бескабекук.

Я опишу раз и навсегда распорядок лагерной жизни в это время года. Обычно мы говорили индейцу, что остановимся в первом подходящем месте, чтобы он мог высматривать его. Заметив чистый, твердый и ровный берег для высадки, свободный от ила и камней, которые могли бы повредить каноэ, кто-нибудь из нас взбегал на берег, чтобы проверить, достаточно ли там открытого и ровного места для лагеря между деревьями или можно ли его легко расчистить, отдавая при этом предпочтение прохладному месту из-за насекомых. Иногда мы проплывали милю или больше, прежде чем находили место по душе, ибо там, где берег был подходящим, склон часто оказывался слишком крутым или же слишком низким и травянистым, а значит, комариным. Затем мы выгружали багаж и вытаскивали каноэ, иногда переворачивая его на берегу для сохранности. Индеец прорубал тропу к выбранному нами месту, которое обычно находилось в двух-трех родах от воды, и мы переносили туда свой багаж. Кто-нибудь, возможно, берет бересту для каноэ, которая всегда под рукой, и сухие дрова или кору и разводит костер в пяти-шести футах перед тем местом, где мы собираемся спать. Обычно не имеет значения, с какой стороны это будет, потому что в такое время года в густом лесу почти нет ветра; затем он приносит котелок воды из реки и достает свинину, хлеб, кофе и т. д. из их упаковок.