«Философия жизни и философия языка»

Every attempt has been made to replicate the original as printed. Some typographical errors have been corrected; a list follows the text. The footnotes follow the text.

(etext transcriber's note)

ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ И ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА В КУРСЕ ЛЕКЦИЙ.

ФРИДРИХ ФОН ШЛЕГЕЛЬ. ПЕРЕВЕЛ С НЕМЕЦКОГО ПРЕПОДОБНЫЙ А. Дж. У. МОРРИСОН, МАГИСТР ИСКУССТВ. НЬЮ-ЙОРК: ИЗДАТЕЛЬСТВО HARPER & BROTHERS, КЛИФФ-СТРИТ, 82. 1848.

СОДЕРЖАНИЕ.

PHILOSOPHY OF LIFE. LECTURE I. Page Of the thinking Soul as the Center of Consciousness, and of the false Procedure of Reason 7 LECTURE II. Of the loving Soul as the Center of the moral Life; and of Marriage28 LECTURE III. Of the Soul’s Share in Knowledge, and of Revelation48 LECTURE IV. Of the Soul in relation to Nature70 LECTURE V. Of the Soul of Man in relation to God95 LECTURE VI. Of the Wisdom of the divine Order of Things in Nature, and of the Relation of Nature to the other Life and to the Invisible World115 LECTURE VII. Of the divine Wisdom as manifested in the Realm of Truth, and of the Conflict of the Age with Error141 LECTURE VIII. Of the divine Order in the History of the World and the Relation of States162 LECTURE IX. Of the true Destination of Philosophy: and of the apparent Schism but essential Unity between a right Faith and highest Certainty, as the Center of Light and Life in the Consciousness185 LECTURE X. Of the twofold Spirit of Truth and Error in Science; of the Conflict of Faith with Infidelity206 LECTURE XI. Of the Relation of Truth and Science to Life, and of Mind in its application to Reality 232 LECTURE XII. Of the symbolical Nature and Constitution of Life with reference to Art and the moral Relations of Man256 LECTURE XIII. Of the Spirit of Truth and Life in its application to Politics, or of the Christian Constitution of the State and the Christian Idea of Jurisprudence277 LECTURE XIV. Of the Division of Ranks, and of the reciprocal Relations of States, according to the Christian Idea. Of Science as a Power; of its Constitution, and of the right Regulation of it301 LECTURE XV. Of the true Idea of a Theocracy; of the Might of Science, and of the final Restoration and Perfection of the human Consciousness320 PHILOSOPHY OF LANGUAGE. Preface of the German Editor341 Lecture I.343 Lecture II.364 Lecture III.382 Lecture IV.402 Lecture V.424 Lecture VI.444 Lecture VII.469 Lecture VIII.493 Lecture IX.514 Lecture X.537 ANALYTICAL INDEX: A, B, C, D, E, F, G, H, I, J, K, L, M, N, P, R, S, T, U, W.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Эти пятнадцать лекций по философии жизни призваны дать, насколько это возможно, полное и ясное изложение наиболее интересных тем, способных привлечь внимание человека. В начале они рассматривают душу, прежде всего, как центр сознания, а во-вторых, ее взаимодействие с разумом или духом в науке, то есть в приобретении верного знания о человеке и природе, а также об их различных отношениях к Божеству. Эти вопросы занимают пять лекций всей серии. Следующие три посвящены законам божественной мудрости и провидения, как они проявляются во внешней природе, в мире мысли и в истории человечества. Последние семь содержат попытку проследить развитие человеческого разума или духа как внутри самого человека, так и в науке и общественной жизни. Прослеживая его постепенное расширение, раскрывающееся либо через законное стремление к восстановлению первоначального совершенства, либо через борьбу с противоборствующим духом времени, они следуют за человеческим родом через его прогрессивные градации вплоть до завершающей стадии совершенства.

ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ.

ЛЕКЦИЯ I. О МЫСЛЯЩЕЙ ДУШЕ КАК ЦЕНТРЕ СОЗНАНИЯ И О ЛОЖНОМ МЕТОДЕ РАЗУМА.

«Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — говорит поэт, столь же изобретательный, сколь и глубокий. Это суждение, которое гений обронил случайно, в основном применимо и к философии наших дней; и, с небольшой поправкой, я готов принять его как свое собственное. Единственное изменение, необходимое для того, чтобы сделать его пригодным для моей цели, — это добавление: «и также между небом и землей есть много вещей, которые не снились нашей философии». И именно потому, что философия по большей части не делает ничего, кроме как грезит — быть может, научно грезит, — она невежественна, да что там, не имеет даже представления о многом, что, тем не менее, по всей справедливости должна была бы знать. Она упускает из виду свой истинный объект, она покидает твердую почву, где, стоя уверенно, могла бы заниматься своими делами без помех и препятствий, всякий раз, когда, оставляя свою собственную область, она либо взмывает к небу, чтобы плести там свои тонко сплетенные сети диалектики и строить свои метафизические воздушные замки, либо, теряясь на земле, насильственно вмешивается во внешнюю реальность и решает формировать мир согласно своей прихоти и реформировать его по своему желанию. Посредине между этими двумя окольными путями лежит истинная дорога; и надлежащая область философии — это как раз та духовная внутренняя жизнь между небом и землей.

С обеих сторон совершалось множество разнообразных ошибок даже в ранние и лучшие дни просвещенной античности. Сам Платон, величайший из великих мыслителей Греции, создал в своем «Государстве» модель идеального политического устройства, которая в этом отношении не выдерживает проверки. Его замысел, конечно, находит в некоторой мере оправдание в беспорядках и коррупции, которые даже в его время поразили все свободные государства Греции, большие и малые. Его труд, благодаря высокохудожественному стилю, живому изложению, богатому обилию содержательных идей и благородных чувств, выделяется достойным контрастом по сравнению с грубыми и плохо переваренными схемами законодательства, столь поспешно выдвигаемыми в наши дни. Тем не менее, это навсегда останется слабым местом великого человека. Не нужно быть Платоном, чтобы увидеть, насколько абсолютно невыполнимы, если не сказать практически абсурдны, многие положения этого платоновского идеала. Соответственно, это всегда служило плодотворным поводом, не только среди современников, но и у потомков, для насмешек невежд и порицания мудрых. В этом отношении нельзя не выразить сожаление, что столь великие и благородные силы ума были растрачены на следование ложному направлению и в погоне за недостижимой целью. Старейшие философы Греции, с другой стороны — эти первые смелые искатели приключений на широком океане мысли, — соединяли элементы вещей: воду, или воздух, или огонь, или атомы, или, наконец, сам всеуправляющий интеллект в различные системы мироздания. Если, однако, каждый по-своему излагал таким образом своеобразное кредо природы, мы должны всегда помнить, что народная религия с ее поэтическими образами и сказочная мифология античности, не давая не только достаточного, но и вообще никакого ответа ищущему уму относительно сущности вещей и первопричины всего, никак не могли удовлетворить этих ранних мыслителей. Следовательно, они вполне могли чувствовать искушение найти каждый для себя путь к почитанию природы и созерцанию высшего Существа. С тех пор, однако, мир постарел почти на двадцать пять столетий, и многое за это время было достигнуто человеческим родом или выпало на его долю. Но когда философия претендует на то, чтобы рассматривать эту долгую череду веков и все ее плоды как внезапно стертые из летописей бытия, и ради перемены хочет начать все сначала, столь опасный эксперимент вряд ли приведет к какому-либо хорошему результату, но, по всей вероятности, судя по прошлому опыту, породит лишь бесчисленные и бесконечные споры. Такое открытое пространство в мысли — очищенное от всех следов прежнего существования (гладко отполированная мраморная доска, своего рода tabula rasa недавней эфемерной философии) — послужило бы лишь ареной для бесполезных, хотя и дерзких попыток невыгодной спекуляции и никогда не могло бы сформировать безопасную основу для солидной мысли или для какого-либо постоянного проявления интеллектуальной жизни.

Само по себе нет ничего удивительного в том, что молодые и неопытные умы, занимаясь преждевременно или в извращенном смысле великими идеями Бога и Природы, свободы и хода мысли, могут быть полностью ими порабощены и увлечены. Это часто случалось и прежде, и нет ничего нового в том, что юные и пылкие темпераменты могут либо поддаться соблазнительному искушению создать, если не сказать сотворить, новую религию по своему усмотрению, либо почувствовать обманчивый импульс порицать и изменять все, что уже существует, и, если возможно, реформировать весь мир с помощью своих вновь обретенных идей.

То, что это двоякое заблуждение и злоупотребление философской мыслью должно оказаться повсеместно вредным и пагубным как для образования, так и для всего мира, настолько очевидно, что вряд ли необходимо останавливаться на этом подробно. Его эффект заключался в том, что люди, особенно те, чьи умы сформировались в великих и всеобъемлющих обязанностях практической жизни, стали рассматривать это явление в дурном свете, хотя следует признать, что в этом огульном осуждении много несправедливости. У некоторых великих государственных деятелей Рима мы можем наблюдать подобное презрение к греческой философии как к бесполезной и невыгодной. И все же, как удачно указывает само греческое название, все это усилие, безусловно, основывалось на благородной концепции и, при должном регулировании, на спасительном принципе. Ибо в этом прекрасном слове, согласно его первоначальному значению, наука не рассматривается как уже завершенная и зрелая, а скорее представляется как объект поиска — благородного любопытства и чистого энтузиазма к великим и возвышенным истинам, в то же время подразумевая мудрое использование такого знания. Однако просто сдерживать и препятствовать заблуждениям ложной философии само по себе недостаточно. Только прокладывая и выравнивая правильный путь философии жизни, можно найти полное лекарство от этого зла. Истинная философия, следовательно, почитая то, что было дано свыше, и то, что существует извне, не должна ни возвышать себя во вражде к первому, ни пытаться насильственно вмешиваться во второе. Ибо именно тогда, когда, скромно оставаясь в своих надлежащих пределах внутренней духовной жизни, она не делает себя служанкой ни теологии, ни политики, она лучше всего утверждает свое истинное достоинство и сохраняет свою независимость в своей собственной особой области. И таким образом, даже воздерживаясь самым тщательным образом от вмешательства в позитивное и актуальное, она будет наиболее мощно воздействовать на чуждые и отдаленные отрасли познания и, обучая их рассматривать объекты в более свободном и общем свете, косвенно окажет на них благотворное влияние. Таким образом, следуя по своему назначенному пути, она, как бы без усилий, рассеет многие туманы, которые распространяют свое опасное заблуждение над всем человеческим существованием, или устранит, быть может, многие камни преткновения, которые оскорбляют век и разделяют умы людей в распрях и раздорах. Таким образом, следовательно, она наиболее прекрасно засвидетельствует свою исцеляющую добродетель и в то же время наилучшим образом выполнит свое надлежащее предназначение.

Объектом философии, следовательно, является внутренняя духовная жизнь (geistige Leben), а не просто та или иная отдельная способность в каком-либо частном направлении, но духовная жизнь человека со всей ее богатой и многообразной энергией. Что касается формы и метода: философия жизни исходит из одного допущения — допущения жизни, или, другими словами, сознания, в некоторой степени пробужденного и многообразно развитого опытом, поскольку она имеет своим объектом и ставит своей целью познание всего сознания, а не только одной его фазы. Но такая цель была бы скорее затруднена, чем продвинута высокоразработанной или до мельчайших деталей исчерпывающей формой и мучительно искусственным методом; и именно в этом заключается различие между философией жизни и философией школы. Если философия рассматривается лишь как одна часть общего научного образования, то обучение методу (будь то под старым традиционным названием логики или любым другим) является главным моментом, который следует учитывать. Ибо такой элементарный курс, пропуская или, по крайней мере, откладывая на время рассмотрение материи, как обладающей пока лишь весьма отдаленным интересом для студента и, при отсутствии адекватного внутреннего опыта, неспособной быть им понятой, занимается скорее практикой методического мышления, как необходимой для будущего и применимой ко всем делам. Но предварительное упражнение в философском мышлении — это лишь введение в философию, а не сама философия. Это школьное преподавание философии могло бы, возможно, стать продуктивным в отношении самых превосходных последствий, если бы только оно было направлено на историю человеческого интеллекта. Что может быть интереснее истории, которая проникала бы в дух и отчетливо воплощала различные системы, порожденные изобретательной тонкостью греков, или которая, принимая еще более широкий размах, охватывала бы науку египтян и некоторых азиатских народов и иллюстрировала не менее удивительные и не менее многообразные системы индусов — этих греков первобытного мира? Но это, возможно, означало бы посягательство на особую область эрудиции и, кроме того, могло бы не вызвать равного интереса у всех; и, во всяком случае, история философии — это не сама философия.

Теперь различие между философией жизни и философией школы предстанет в очень разных светах, в зависимости от своеобразия взгляда, который преобладает в различных философских системах. Тот вид философии, который вращается на диалектической орбите абстрактных идей, согласно своему своеобразному характеру, предполагает и требует хорошо натренированного таланта абстракции, постоянно восходящего через высшие ступени к самым высоким и даже тогда смело делающего шаг вперед. Короче говоря, как легко можно показать на примере современной немецкой науки, непонятность устанавливается как своего рода существенная характеристика истинной и по-настоящему научной философии. Я, со своей стороны, должен признаться, что испытываю большое недоверие к той философии, которая обитает в недоступном свете, где изобретатель действительно утверждает о себе, что он находится в недостижимой уверенности и ясности понимания, давая нам при этом понять, что он достаточно хорошо видит, как из всех остальных смертных едва ли кто-либо, или, быть может, строго говоря, никто, не понимает его или не способен его понять. Во всех таких случаях именно ложный свет какого-то внутреннего блуждающего огонька (ignis fatuus) порождает эту иллюзию непостижимого, или, скорее, бессмыслицы. В этом стремлении к полностью абстрактной и непостижимой мысли философия школы вполне естественно ценится выше любой другой и рассматривается как превосходно истинная наука — то есть непостижимая.

В такой системе философия жизни означает не что иное, как своего рода перевод ее более абстрактных тайн в более популярную форму и адаптацию их к способностям обычных умов. Но даже такие популярные адаптации, хотя и проявляющие незаурядные способности языка и иллюстрации, вопреки их кажущейся ясности, при более внимательном рассмотрении оказываются столь же непостижимыми, как и глубокомысленные оригиналы. Ибо, поскольку предмет этих абстрактных спекуляций был с самого начала запутанным и непостижимым, он, следовательно, был неспособен стать ясным даже при самом прозрачном стиле. Но истинная живая философия не имеет отношения или симпатии к этому непрерывному продвижению к непостижимым высотам пустой абстракции. Поскольку объекты, которые она рассматривает, — это не что иное, как те, которые каждый человек с культурным умом и в какой-то степени привыкший наблюдать за своим собственным сознанием, имеет и распознает внутри себя, нет ничего, что могло бы помешать ее изложению быть повсюду ясным, легким и убедительным. Здесь отношение обратное. В такой системе философия жизни является главным и первостепенным объектом интереса; в то время как философия школы, или научное ее преподавание в школах, сколь бы необходимым и ценным оно ни было на своем месте, все же, по сравнению со всем этим, является лишь вторичным и подчиненным. В философии жизни, более того, принятый метод также должен быть живым. Следовательно, это отнюдь не то, чем можно пренебречь. Но все же его не нужно применять с равной строгостью повсюду или делать заметным в каждой части, но во всех случаях он должен управляться в этих отношениях тем, чего может потребовать конкретная цель.

Несколько иллюстраций, взятых из повседневного опыта, возможно, послужат объяснению моего смысла. Вообще говоря, самые важные искусства и занятия жизни в конечном итоге основаны на математике. Эта наука предоставляет им, так сказать, метод, которому они следуют; но не практично, да и у человека нет досуга, чтобы каждый раз с методической точностью возвращаться к этим элементам, но, предполагая, что принципы хорошо известны и признаны, он обращает внимание скорее на результаты, существенные для цели, которую он имеет в виду. Экономическое управление как самым малым, так и самым большим хозяйством в конечном итоге опирается на элементарные принципы арифметики; но что было бы, если бы мы каждый раз возвращались к простому «одинжды один» таблицы умножения и размышляли и искали доказательства того, что принцип действительно верен и на него можно уверенно полагаться на практике? Таким же образом искусство войны основано на геометрии; но когда генерал расставляет свои войска для битвы, советуется ли он со своим Евклидом, чтобы убедиться в правильности и преимуществах своей позиции? Наконец, когда астроном, чье призвание преимущественно зависит от точных вычислений, когда он хочет познакомить нас с явлениями звездного неба, ограничивается почти исключительно ими, не утомляя тех, кого он хочет заинтересовать, сложными расчетами, которые, однако, по всей вероятности, он сам был обязан выполнить. Со всеми этими искусствами и занятиями практической жизни интеллектуальное дело мышления — такого мышления, по крайней мере, которое свойственно большинству людей — и общения мыслей имеет своего рода близость и сходство. Ибо, несомненно, одной из многих проблем философии является установление мудрой экономии и разумного управления той постоянно меняющейся массой входящих и исходящих мыслей, которые составляют наше интеллектуальное достояние и собственность. И это тем более необходимо, чем больше сокровищ мысли обладает наш век. Ибо в высокоскоростном обмене и торговле идеями, которые происходят, поступления и расходы не всегда должным образом сбалансированы. Поэтому есть много причин опасаться, как бы не стало преобладать бездумное и расточительное расходование благороднейших умственных дарований или не возникла ложная и беспочвенная кредитная система в мысли при абсолютном дефиците солидного и постоянного капитала, безопасно инвестированного в фундаментальные идеи и непреходящие истины. Что касается второго сравнения: я бы всеми силами хотел одержать победу, не для вас, конечно, а вместе с вами, над некоторыми из многих ошибок и многих подобий мысли, которые, однако, являются лишь обманами и подделками, отвлекающими умы нынешнего поколения, нарушающими гармонию жизни и изгоняющими мир даже из интеллектуального мира. И что касается третьей иллюстрации: я бы действительно радовался, как в значительной мере достигший своей цели, если только мне удастся направить ваше внимание на какую-то звезду в высшей области интеллекта, которая до сих пор была либо совершенно неизвестна, либо, по крайней мере, никогда прежде не была полностью замечена.

Но прежде всего, я считаю необходимым заметить далее, что точно так же, как философия упускает из виду свой истинный объект и соответствующую материю, когда она либо переходит в теологию и сливается с ней, либо вмешивается во внешнюю политику, так же она портит свою надлежащую форму, когда пытается имитировать строгий метод математики. В середине прошлого века едва ли можно было найти немецкое руководство по какой-либо из наук, которое не обезьянничало бы математический стиль и где каждое отдельное положение в длинном ряду бесконечных параграфов не завершалось бы торжественным актом демонстративной фразеологии. Но также хорошо известно, что философия, которая была изложена в этой неуместной форме и методе, была переполнена, нет, скорее, была едва ли чем иным, как тканью произвольных, ныне забытых гипотез, которые не приблизили мир вовсе к истине — не по крайней мере к той истине, которую ищет философия и которая есть нечто большее, чем просто пример точного вычисления.

И даже в нынешний день — хотя, конечно, применение делается совсем иначе, чем прежде, — немецкая философия является чем угодно, только не свободной от тех алгебраических формуляров, в которых все вещи, даже самые противоположные, допускают возможность быть включенными и смешанными вместе. Но, как бы то ни было, эта сложная структура механической демонстрации никогда не может произвести истинного, внутреннего и полного убеждения. Метод, который действительно требует философия, совершенно иной, будучи абсолютно внутренним и интеллектуальным (geistige). Как в правильной архитектурной структуре необходимо, чтобы все ее части были в унисоне и такими, которые глаз может легко и приятно охватить, так и в каждой философской коммуникации, когда заложена твердая простая основа, расположение всех частей и тщательное отбрасывание и исключение всего чужеродного материала является самым существенным моментом, как для внутренней правильности, так и для внешней ясности. Но, по правде говоря, рассматриваемый предмет имеет гораздо большее сходство и близость с природными объектами, которые живут и растут, чем с любым безжизненным каменным сооружением; с большим деревом, например, благородно и красиво распространяющимся во все стороны своими многими руками и ветвями. Когда такое дерево поражает поспешный и мимолетный взгляд, оно образует несколько неправильное и не строго законченное целое; вот оно стоит, точно так же, как ствол выстрелил вверх от корня и разделился на определенное количество ветвей, и веточек, и листьев, которые живо двигаются взад и вперед на свободном воздухе. Но рассмотрите его внимательнее, и насколько совершенной кажется вся его структура! насколько удивительна симметрия, насколько мелко регулярна организация всех его частей, даже каждого маленького листика и нежного волокна! Таким же образом дерево человеческого сознания и жизни, которое постоянно растет, будет появляться в философии всякий раз, когда оно не вырвано из своих корней и не лишено своих листьев притворной мудростью, но живо постигнуто истинной наукой и продемонстрировано и представлено уму в своей жизни и своем росте.

Не только расположение целого, но и связь отдельных частей философского трактата или развития является высшего рода, чем любое простое механическое соединение, такое, например, как то, при котором два куска дерева сбиваются или склеиваются вместе. Если я должен проиллюстрировать эту связь сравнением из одушевленной природы, факты магнетизма лучше всего послужат моей цели. Будучи однажды магнитно возбужденной, железная игла вступает в невидимый контакт и связь со всем земным шаром и его противоположными полюсами; и эта магнитная нить вела смелого кругосветного мореплавателя в новые и неизвестные области мира. Теперь внутренняя жизненная связность отдельных мыслей философии напоминает это магнитное притяжение; и никакое такое грубое, механическое и, по сути, чисто внешнее соединение мысли, подобное тому, на которое недавно намекалось, не может удовлетворить требованиям философской связи.

Но высшее внутреннее единство философской мысли, или философской серии идей, совершенно отличается от всего упомянутого до сих пор. Оно принадлежит не природе, а жизни; оно не выведено из последней путем фигуры или иллюстрации, но является частью и составляющей ее и уходит к самому корню и почве моральной жизни. Что я имею в виду, так это единство чувства — твердый характер, остающийся всегда тем же самым и верным самому себе — внутреннюю необходимую последовательность мыслей, которая в жизни не меньше, чем в системе и философской теории, неизменно производит великое и глубокое впечатление на наши умы и требует нашего уважения, даже когда она не влечет за собой наших убеждений. Это, однако, не зависит ни от какой формы, и никакой простой метод не может достичь этого. Как часто, например, в какой-нибудь знаменитой политической речи, которую, возможно, оратор, подобно рапсоду древности, излил в порыве момента, мы сразу узнаем и восхищаемся этим характером в мыслях, этой последовательностью чувства? Как часто, напротив, в другой, составленной с самым изысканным исследованием и строгим методом и, по-видимому, гораздо более сложным и законченным творением интеллекта, нам остается только пронзить систематическую внешность, чтобы обнаружить, что это не что иное, как плохо связанная и случайная смесь противоречивых предположений и мнений, взятых со всех сторон, и грубые взгляды самого автора, лишенные всякой солидности и не опирающиеся ни на какую твердую основу, без характера и полностью лишенные истинного внутреннего единства?

Если теперь, в настоящем курсе лекций, мне удастся представить вам свой предмет с той ясностью и отчетливостью, которые необходимы, чтобы позволить вам понять целое и, обозревая его, судить о согласии отдельных частей, вы найдете, я надеюсь, никакой трудности в обнаружении фундаментальной идеи и чувства. И далее, я осмелился бы просить вас не судить поспешно об этом чувстве по отдельным выражениям, и меньше всего в самом начале, но, ожидая его прогрессивного развития, судить о нем в целом. Наконец, я хотел бы также лелеять надежду, что взгляды отдельного мыслителя, если они ясно сформулированы, могут, даже там, где они не достигают убеждения, и хотя пункты разногласий все еще остаются, не произвести отталкивающего впечатления на ваши умы; но, оказывая исцеляющее влияние на многие ноющие раны в мысли и жизни, произвести среди нас некоторые из прекраснейших плодов истинной философии.

До сих пор мы рассматривали, прежде всего, объект и надлежащую сферу философии жизни; и, во-вторых, ее соответствующую форму коммуникации, а также все другие методы, которые являются чуждыми и посторонними для нее. Большое и решающее значение для всего курса и дальнейшего развития философского исследования имеет определение, в следующую очередь, отправной точки, с которой оно должно начинаться. Не стоит верить, что мы нашли ее в какой-либо аксиоме или постулате, подобных тем, которые обычно помещаются во главе системы. Для такой цели мы должны скорее исследовать сокровенное основание — корень, из которого проистекает характерная черта философского взгляда. Теперь, в философии жизни все сознание, со всеми его различными фазами и способностями, должно неизбежно быть принято за основание, при этом душа рассматривается как центр оного. Эта простая основа будучи однажды заложенной, она может быть далее развита очень разными путями. Ибо это, я мог бы почти сказать, безразлично, из какой точки на окружности или периферии мы исходим, чтобы прибыть в центр, с замыслом дать дальнейшее развитие этому как основанию целого. Но чтобы проиллюстрировать этот простой метод изучения жизни из ее истинной центральной точки, которая является промежуточной между двумя уже указанными неверными курсами, и чтобы сделать, для контраста, мой смысл более ясным, я хотел бы здесь, в нескольких словах, охарактеризовать ложную отправную точку, из которой преобладающая философия дня — будь то философия Франции в восемнадцатом веке или более недавние системы Германии — до сих пор, по большей части, исходила. Ложной я называю ее как из-за результатов, к которым она привела, так и из-за ее собственной внутренней природы. В одном случае, как и в другом, отправной точкой неизменно была какая-то спорная точка разума — какая-то оппозиция или иная легитимности разума — под которым термином, однако, мало что иное обычно понималось, чем оппозиция самого разума какому-то другому принципу, столь же действительному и обширному. Основным, или, скорее, единственным путем, который иностранная философия выбрала в этом преследовании, было сведение всего к ощущению, как противоположному разуму, и выведение всего из него одного, так чтобы сделать сам разум лишь вторичной способностью, не оригинальной и независимой силой, и в конечном итоге ничем иным, как своего рода химическим осадком и остатком от материальных впечатлений. Но как бы много ни было уступлено этим и внешним чувствам, и как бы великую долю они ни могли справедливо требовать во всей внутренней собственности мыслящего человека, все же очевидно, что восприятие этих чувственных впечатлений, внутренняя связность — короче говоря, единство сознания, в котором они собраны — никогда, как действительно часто возражалось с другой стороны, не могло прийти в ум извне. Это не было, однако, целью, которую это учение имело исключительно или даже преимущественно в виду. Конечным результатом, к которому они надеялись прийти с помощью этой предпосылки, было просто отрицание сверхчувственного. Все, что в какой-либо степени выходит за пределы материального впечатления или чувственного опыта, а также всякое возможное знание о нем и вера в него, не только в отношении позитивной религии, но абсолютно все, что является благородным, прекрасным и великим — все, что может привести ум к чему-то сверхчувственному и божественному или может быть отнесено к нему — все это, где бы оно ни было найдено, будь то в жизни или мысли, в истории или в природе — да, даже в самом искусстве — было конечной целью этой иностранной философии порицать, вовлекать в сомнение, атаковать и ниспровергать, и низводить до уровня обычного и материального, или погружать в скептическую бездну абсолютного неверия. Первым шагом в этой системе было кажущееся подчинение разума ощущению, как производного от него — простого сброшенного слоя, который он отбрасывает в своих трансформациях. Впоследствии, однако, война против сверхчувственного велась полностью оружием самого разума. Разум, действительно, который поставлял это оружие, был не научно культивированным и морально регулируемым, а совершенно софистическим и полностью извращенным, который, однако, призывал на помощь все оружие блестящего, но скептического остроумия и двигался в постоянно варьирующихся поворотах самого изобретательного и привлекательного стиля. Здесь, где вопрос уже не состоял в отмене какого-либо отдельного догмата позитивной религии, но где оппозиция божественному стала правящей тенденцией философии, нелегко удержаться от того, чтобы не охарактеризовать ее как атеистическую — чем, действительно, в своем сокровенном духе она на самом деле была, а также исторически доказала себя своими результатами.

Другой курс, принятый французской философией во времена, непосредственно предшествующие Революции, состоял в том, чтобы отложить оружие остроумия и использовать пламенное красноречие, как более вероятное для привлечения и увлечения умов, естественно благородных. Это имело, следовательно, если возможно, еще более фатальные результаты, чем предыдущий. Разум, как характерная черта человека в цивилизованном состоянии — так утверждалось — подобен самому цивилизованному человеку, искусственному творению, и в своей сущности совершенно неестественен; и дикое состояние природы является единственным, должным образом адаптированным к человеку. В качестве средства эмансипации от искусственной и коррумпированной цивилизации была выдвинута хорошо известная теория общественного договора. Весь наш век усвоил достаточно дорого урок, что этот догмат, практически примененный в большом масштабе, может, действительно, привести к деспотизму свободы и к жажде завоеваний, но может так же мало осуществить восстановление истинной цивилизации, как и вернуть состояние природы. Было бы излишним трудом останавливаться на пагубных результатах или внутренней пустоте этой системы. Стоит, однако, заметить, что и в этой теории начало было положено оппозицией разуму. Начиная с его обесценивания как искусственного состояния и отхода от природы, в конце концов она бросила себя и всю существующую структуру общества в объятия разума и тем самым стремилась получить для последнего неограниченную власть над всеми законами, как человеческими, так и божественными. Несколько похожее явление можно наблюдать повсюду, и тот же курс будет неизменно приниматься, когда философия позволяет себе начинать с какого-то вопроса или оспаривания разума и, в своей исключительности, делает эту диалектическую способность основой своих исследований.

Современная немецкая философия, совершенно отличная от французской, как по форме, так и по духу, из своей узкой метафизической сферы имела гораздо менее обширное влияние; и даже если она иногда приводила к анархии, это была просто анархия идей. И все же, несмотря на свой иной характер, в ней заметен похожий курс инверсии. Начав со строгого, если не сказать абсолютного, ограничения разума и с оппозиции его допущениям, она также закончилась его наделением верховной властью — если не сказать его обожествлением. Основатель современной философии Германии начал свое преподавание с длинной демонстрации того, что разум совершенно неспособен достичь знания сверхчувственного и что, пытаясь сделать это, он лишь вовлекает себя в бесконечные споры и трудности. И затем, на этой предполагаемой некомпетентности разума в отношении сверхчувственного было основано учение о нужде, необходимости веры — да, самой веры. Но эта произвольная вера, казалось, имела мало опоры в самой себе; и, при внимательном рассмотрении, оказалась старым разумом, который, будучи торжественно вытесненным с фасада философского дворца, был теперь снова, слегка измененным и замаскированным, установлен позади него как полезный, но скромный черный ход. Неудовлетворенное такой системой, философское «Я» (Ich, Ego) выбрало другой и новый путь, путь абсолютной науки, в котором оно могло бы с самого начала делать все, что ему угодно — могло бы шуметь и суетиться по желанию. Но вскоре стало ясно, что в этом идеалистическом учении не было места ни для кого, кроме субъективного бога-разума, лишенного всякой объективной реальности. В нем абсолютное Эго или «Я» каждого индивида было заменено и отождествлено с божественным. Против этой уверенности «Я», следовательно, возникло прежде всего подозрение, а в конечном итоге и упрек в атеизме. Но, по правде говоря, мы должны быть чрезвычайно щепетильны в применении этого термина во всех случаях, когда вопрос не касается грубого отрицания истины, а скорее весьма ошибочного смешения идей. По крайней мере, было бы хорошо, если бы в таком случае мы различали вменяемый атеизм эпитетом «научный», чтобы указать тем самым, что порицание и имя применяются в действительности только к ошибке системы, а не к характеру автора. Ибо с таким научным атеизмом самый суровый стоицизм в моральном учении может, как это действительно было на самом деле здесь, легко сочетаться. Совершенно устав, однако, от трансцендентной пустоты этого идеального разума и чисто диалектического рассуждения, немецкая философия теперь выбрала другой путь. Она повернулась больше к стороне природы, в чьи объятия она бросилась в совершенном восхищении, думая найти там одну лишь жизнь и полноту оной. Теперь, хотя эта новая философия природы принесла много благородных плодов науки, все же даже она была преследуема тем обманчивым призраком Абсолюта, и она не свободна от ответственности за упрек в пантеистическом обожествлении Природы. Но, говоря правильно и точно, не сама природа была установлена как высший объект почитания, а этот же призрак разума, который был взят за основу и фундаментальный принцип природы. Это было, короче говоря, не что иное, как старое метафизическое «одинжды один» в несколько новом применении и более живой форме. Здесь, следовательно, также система начиналась с кажущегося отвращения к разуму и с его подчинения природе, чтобы завершиться абсолютным принципом разума.

Рассматриваемая, однако, как философская наука о природе, она скорее должна отвечать за некоторые случайные ошибки и извращенные экстравагантности, чем за какое-либо последовательное и систематическое проведение привитой ошибки во все ее части. Более того, широкое различие должно, несомненно, проводиться между ее различными защитниками и проповедниками. В эти последние дни немецкая философия, в некоторой мере по крайней мере, вернулась снова в пустой вакуум абсолютной идеи. Последняя, действительно, и идол абсолютного разума, который в ней заключен, уже не является просто внутренней концепцией, но объективно понят и установлен как фундаментальный принцип всего сущего. Но все же, когда мы рассматриваем, как сущность духа прямо заставляется состоять в отрицании и как также дух отрицания преобладает во всей системе, кажется, произошла еще худшая подстановка, поскольку вместо живого Бога этот дух отрицания, столь противоположный Ему, в ошибочной абстракции установлен и сделан богом. Здесь, следовательно, как и в другом месте, метафизическая ложь занимает место божественной реальности.

Таким образом, мы повсюду наблюдаем странное внутреннее соответствие и близость между различными заблуждениями нашего века. Здесь самые отдаленные ментальные крайности, которые внешне кажутся отталкивающими друг друга, внезапно сходятся в одной и той же точке обманчивого света, или, скорее, блестящей тьмы. Примеры этого соответствия поражают нас там, где мы меньше всего ожидаем встретить их. Английский поэт, возможно, величайший, безусловно, самый замечательный поэт нашего века, в своем трагическом изображении древнейшего братоубийства изобразил главного виновника этого деяния, врага человеческого рода и короля бездонной ямы, как смелого порицателя божественного порядка вещей и главу всех недовольных духов, и лидера оппозиции всего творения. В этом свете он нарисовал его с несравненной смелостью и с такой волнующей и поразительной правдивостью, что все предыдущие описания величайшими поэтами кажутся лишь произвольными и нереальными призраками по сравнению с этим портретом, который был, очевидно, любимым наброском, ибо тайная пристрастность автора выдает себя в мастерстве и усилиях, с которыми он расточил на эту темную фигуру все магические краски своей фантазии. Таким образом, в этом поэтическом творении тот же самый враждебный принцип — тот же самый абсолютный, то есть злой дух отрицания и противоречия, который формирует завершение ошибок немецкой философии, несмотря на ее абстрактную непостижимость — восседает на троне посреди беспорядочной системы. И так, по странному закону «предустановленной гармонии», антихристианский поэт и эти антихристианские мыслители неожиданно встречаются вместе в точке ложной возвышенности. В любом случае, однако, этот последний пример формирует третью стадию идеалистического замешательства и, безусловно, последнюю ступень научного атеизма.

Теперь, кратко резюмируя мои собственные убеждения и мой взгляд на отношение, существующее между философией жизни, которую я предлагаю представить вам, и преобладающей философией и наукой века, следующих нескольких замечаний будет достаточно. Я чту и восхищаюсь открытиями, столь чреватыми важными результатами, которые сделала натурфилософия в наши дни, но особенно гигантскими шагами, которые сделало изучение природы во Франции; настолько, по крайней мере, насколько они содержат и установили реальный и солидный прогресс человеческой науки; настолько, также, насколько я знаком с ними и в своей сфере понимаю их. С другой стороны, я не могу не возразить против той примеси материализма, которая была влита в них правящей философской системой предыдущего века, которая во Франции имеет еще так много последователей. Я чту также и люблю немецкую науку с ее прилежным и всесторонним исследованием. Нет, я ценю натурфилософию Германии даже еще больше, чем философию Франции, поскольку, хотя она принимает те же великие открытия, она рассматривает их в более духовном свете. Что касается того идеалистического жаргона, однако, который идет параллельно и переплетен с ней, на котором, действительно, она была первоначально основана и от которого даже сейчас она является чем угодно, только не ясной — это я не могу рассматривать в ином свете, чем то, чем оно на самом деле является, интеллектуальным заблуждением самого пагубного рода, и тем, которое неизбежно произведет самые разрушительные и фатальные последствия для человеческого ума.

То, что было сейчас сказано, будет достаточно для нашего уведомления о противоборствующих системах философии. Впредь у нас не будет нужды обращать наши взоры в эту сторону, но мы сможем уделить наше внимание исключительно и спокойно развитию того, что я уже объявил и теперь должен сообщить вам. Прежде, однако, чем приступить к этому предмету, мне показалось целесообразным, противопоставив ложную отправную точку истинному центру философии, представить последний перед вами в более ясном и отчетливом свете.

Диалектическая способность абстракции является естественно преобладающей и наиболее полно развитой в мыслящем уме. Соответственно, большинство мыслителей установили ее как основу своих спекуляций, чтобы прибыть более быстро к желаемой цели абсолютной науки; или, если привычка ума более расположена к этому пути, к абсолютному незнанию и отвержению всякой уверенности; что, в основном, является столь же ложным и, в этом отношении, идентичным с предыдущим. Но недостаточно следовать какому-либо такому частичному курсу и исходить из какой-либо одной стороны человеческого сознания. На правильной и верной дороге полного и тщательного исследования, наш первый долг — изучить человеческое сознание в его полноте и живом развитии, во всех его способностях и силах. И затем, во вторую очередь, когда, заняв таким образом позицию в центре, человек дал себе возможность сделать полный обзор целого, он может, несомненно, приступить к вопросу о том, какого рода и какой степени знания, с таким сознанием, он способен достичь, как внешнего мира, так и сверхчувственного, и насколько последнее постижимо и его существование возможно. Теперь, точно так же, как вообще душа является принципом всей жизни в природе, так и мыслящая душа является центром человеческого сознания. Но в мыслящей душе заключен разум, который различает, комбинирует и делает выводы, не меньше, чем фантазия, которая придумывает, изобретает и предлагает. Стоя в центре между ними, мыслящая душа охватывает обе способности. Но она также формирует поворотный пункт перехода между рассудком и волей; и, как связующее звено, заполняет пропасть, которая в противном случае лежала бы между ними и разделяла бы их. Она включает также все виды и степени концепций, от абсолютно необходимых, точно определенных и постоянно неизменных, до тех, которые возникают и проходят наполовину непроизвольно — от тех, которые ни в какой степени ясно не развиты, до тех, которые были продвинуты к высшей ясности рассудка — тех, которые наблюдаются со спокойным безразличием, и тех также, которые возбуждают нежное томление или разжигают жгучую решимость. Мыслящая душа — это общий склад, где все эти концепции последовательно размещаются. Действительно, чтобы описать ее в общих чертах, это лишь внутренний пульс мысли, соответствующий пульсации крови в живом теле.

Это общее описание, должно признаться, очень далеко от того, чтобы быть адекватным объяснением материи, и в лучшем случае лишь несовершенно передает наш смысл. Но, возможно, иная линия мысли, сколь бы смелой и рискованной она ни казалась, может привести нас гораздо проще к точке, находящейся в настоящее время в поле зрения — более точному описанию, а именно, своеобразного свойства человеческого ума и характерной черты, которая отличает человека от других существ, столь же конечных, но наделенных таким же образом сознанием. То, что разумная душа, или разум, отличает его от скотов, — замечание общее и достаточно избитое. Но это лишь один аспект материи: и должны ли мы всегда бросать наши взоры вниз, а никогда вверх? Что я имею в виду, это следующее: предполагая, что существуют другие сотворенные духи и конечные интеллекты, помимо людей, не могло бы сравнение их чисто духовного сознания с человеческим послужить, возможно, в выдающейся степени, для прояснения отличительных свойств человеческого сознания в том другом аспекте, который слишком часто игнорируется? Я далек от намерения сделать этот вопрос предметом исследования в настоящем месте. Я принимаю его лишь как гипотезу, оправданную, действительно, всеобщей традицией, и исключительно как помощь для прояснения рассматриваемого вопроса. Всеобщей, однако, я вполне могу назвать эту традицию, поскольку, соглашаясь в основном с тем, что утверждает Священное Писание, старейшие и наиболее цивилизованные народы античности (среди которых мне нужно лишь упомянуть египтян, и особенно персов и индусов) признали, как хорошо установленный факт, существование таких конечных интеллектов и сотворенных духов, невидимых, действительно, для человека, но не совсем чуждых ему. И что касается греков и римлян, если иногда они намекают на гения Сократа как на нечто странное и необычное, это было только потому, что мудрый афинянин говорил об этом предмете на своеобразном языке и ссылался на него более привычно, чем было принято у его соотечественников и современников. Иначе это было всеобщее убеждение, как греков, так и римлян, что каждый человек имеет своего духа-хранителя или гения. Теперь, эта гипотеза будучи однажды допущенной как возможная, давайте спросим, в каком свете эти древние привыкли рассматривать, и что мы должны представлять себе о своеобразной природе этих духовных существ в соответствии с представлением столь всеобщей традиции?

Теперь, во-первых, они всегда мыслились как чистые духовные существа, не имеющие такого грубого земного тела, какое имеет человек. По крайней мере, если предполагалось, что они требуют и обладают телом как органом и средой своих духовных операций, оно считалось особого рода — эфирным телом света, но невидимым для человеческого глаза. Но эта бестелесность — немногим больше, чем отрицательное качество. Более положительное и глубокое различие заключается, возможно, в том, что эти чистые духовные существа полностью свободны от той слабости характера, или хрупкости, которая столь свойственна человеку. Эта всепроникающая внутренняя изменчивость, та нерешительная колеблемость между деланием и бездействием, та реципрокация между усилием и расслаблением — широкая пропасть между волеизъявлением и исполнением, мыслью и приведением в действие — ничто из всего этого не допускает возможности быть примененным или перенесенным на эти чистые духовные существа, не противореча самой идее их сущности. Только так, или никак иначе, мы можем представлять их себе. Приходя и уходя подобно молнии, и быстрые как свет, они никогда не устают от своей бесконечной деятельности. Они не нуждаются в отдыхе, кроме духовного созерцания, которое составляет их сущность. Все их мысли отмечены единством и идентичностью. У них концепция является в то же время деянием, и цель и исполнение одновременны. Все, также, в них имеет печать вечности. Эта прерогатива, однако, имеет, должно признаться, свои недостатки. Когда однажды они отклонились от истинного центра, они продолжают вечно свой окольный курс.

Но все же это не более чем описание всей той идеи, которую я позволил себе изложить лишь с целью использовать ее в качестве перехода к вопросу, который сейчас рассматривается. Эта цель состояла в том, чтобы, исходя из предположения о существовании таких высших существ, точно указать, какие из сил или способностей человеческого ума и души могут быть справедливо им приписаны. На мой взгляд, это различие весьма ярко выражено в хорошо известном высказывании одного из наших прославленных поэтов. Так он обращается к человеку: «С высшими существами ты делишь знание»; высшими, ибо в ясности своего вечного познания они, несомненно, стоят гораздо выше людей: и затем он продолжает: «Но искусство — лишь твое». Но что же такое искусство, как не ставшая видимой фантазия, принимающая телесную форму, слово или звук? Следовательно, именно эта проворная, многоликая, вечно изобретательная фантазия составляет опасную прерогативу человека и не может быть приписана этим чистым духовным существам. И столь же неоправданно было бы приписывать им человеческий разум с его использованием средств и медленными процессами дедукции и сравнения. Вместо этого они обладают интуитивным рассудком, в котором видеть и понимать — значит совершать одно и то же действие одновременно. Если же, в точном смысле этих терминов, ни фантазия, ни разум им не принадлежат, то было бы также неверно приписывать им душу, отличную от ума или духа, как некую пассивную способность внутренней продуктивности, изменения и внутреннего роста. Кратко подытожим сказанное: существование животных просто, ибо в них душа полностью смешана и слита с органическим телом и едина с ним; при разрушении последнего она возвращается к элементам или поглощается общей душой природы. Однако природа сотворенных духов двойственна, ибо, помимо этого эфирного тела света, они суть не что иное, как ум или дух; но природа человека тройственна, состоя из духа, души и тела. И это тройственное устройство и свойство, эта тройственная жизнь человека, сама по себе, конечно, не является тем превосходством, хотя и тесно связана с тем высшим совершенством, которое облагораживает человека и отличает его от всех других сотворенных существ. Я имею в виду ту прерогативу, благодаря которой он один из всех сотворенных существ наделен Божественным образом и подобием. Этот тройственный принцип является простой основой всей философии; и философская система, построенная на таком фундаменте, есть философия жизни, которая поэтому обладает даже «словами жизни». Это не праздная спекуляция и не непонятная гипотеза. Она не сложнее и не должна быть более туманной, чем любое другое рассуждение о духовных предметах; но она может и должна быть столь же легкой и ясной, как чтение письма, наблюдение за природой и изучение истории. Ибо, по правде говоря, это не что иное, как простая теория духовной жизни, почерпнутая из самой жизни и ее простого понимания. Если же она становится абстрактной и непонятной, это неизменно является следствием и, по большей части, верным доказательством того, что она впала в заблуждение. Когда в мысли мы представляем себе всего сложного человеческого индивида, то после духа и души органическое тело является третьей составляющей, или третьим элементом, из которого в сочетании с двумя другими состоит и слагается весь человек. Но структуру органического тела, его силы и законы следует оставить для исследования физической науке. Философия — это наука исключительно о сознании. Поэтому она должна прежде всего заниматься душой и духом, или умом, и тщательно остерегаться выхода за свои пределы в каком-либо отношении. Но третья составляющая, помимо ума и души, в которой эти двое совместно осуществляют свои операции, не всегда, как доказывает приведенный выше пример, должна быть органическим телом. В других отношениях жизни этим третьим, в котором оба объединены или которое они производят в унисоне, может быть слово, дело, сама жизнь или божественный порядок, от которого оба зависят. Таковы предметы, которые я предложил для рассмотрения. Но чтобы завершить эту шкалу жизни, я замечу далее: тройственна природа человека, но четырехчастно человеческое сознание. Ибо дух, или ум, подобно душе, разделяется и распадается; или, вернее, расщепляется и делится на две силы, или половины — ум, а именно, на рассудок и волю, душа — на разум и фантазию. Это четыре крайние точки, или, если угодно, четыре четверти внутреннего мира сознания. Все остальные способности души или силы ума являются лишь подчиненными ответвлениями четырех главных ветвей; но живой центр всего — это мыслящая душа.

ЛЕКЦИЯ II. О ЛЮБЯЩЕЙ ДУШЕ КАК ЦЕНТРЕ МОРАЛЬНОЙ ЖИЗНИ; И О БРАКЕ.

Развитие человеческого сознания, согласно тройственному принципу его существования, или его природы как состоящей из духа или ума, души и одушевленного тела, должно начинаться с души, а не с духа, даже если последний является наиболее важным и высшим. Ибо душа — это первая ступень в прогрессе развития. В реальной жизни она также является началом и постоянным фундаментом, а также первичным корнем коллективного сознания. Развитие духа или ума человека происходит гораздо позже, будучи впервые развернутым в душе или из нее, по поводу или при содействии души. Но даже будучи таким образом развитым, ум (под которым мы понимаем волю, а также рассудок) не у всех людей и не всегда в одном и том же индивиде одинаково активен. В этом отношении мы можем применить к нему то, что было сказано о ветре, который придает жизненное движение и свежесть всем объектам внешней природы: мы «слышим голос его, но не знаем, откуда он приходит и куда уходит». Мыслящая душа, напротив, собственно говоря, всегда, хотя и безмолвно, работает; и весьма вероятно, что она никогда не бывает без представлений. О них, действительно, она может обладать либо ясным, либо почти совершенно неясным сознанием, согласно тому принципу бессознательных представлений, который был выдвинут в качестве фундаментальной аксиомы психологии великим немецким философом более ранних времен, с чьими мнениями я часто нахожу себя согласным и с кем, прежде всех других людей, я охотнее всего согласился бы.

Применительно к чередующимся состояниям сна и бодрствования во внешней органической жизни это означало бы лишь то, что во сне мы всегда видим сновидения, даже в те моменты, когда наше видение не оставляет следов в памяти. Подавляющее большинство снов, даже тех, которые мы помним в момент пробуждения, — это абсолютно не что иное, как совместное впечатление телесного тона и постоянно меняющегося темперамента жизни и здоровья, а также беспорядочного повторения тех идей, которые до сна преимущественно занимали внимание. Теперь, поскольку каждая противоположность приближается к своему корреляту в одной или нескольких точках соприкосновения, которые, устанавливая, также служат для поддержания связи между ними, состояние души во сне будет поразительно иллюстрировать ее действие во время бодрствования. Из огромного множества снов, которые по большей части смутны и бессмысленны, некоторые иногда выделяются своей чрезвычайной ясностью и связностью, в которых чувства часто обнаруживают глубокий смысл, или которые, по крайней мере, как значимые образы, интересуют фантазию. И точно так же в состоянии бодрствования перед душой проходит немалое число неясных и смутных представлений, которые не намного, если вообще, яснее или методичнее упорядочены, чем череда образов, которые во сне сменяют друг друга без малейшего внутреннего порядка или связи. Тем не менее мы глубоко ошиблись бы, если бы предположили, что, подобно последним, они не оставляют следа в душе. Напротив, в этих неразвитых началах мысли часто лежит зародыш весьма определенных идей, и особенно различных особенностей ментального характера, а также импульсов и решимости, которые, поначалу медленно и спонтанно формируясь, приводят к некоторой определенной восприимчивости или направленности воли. Теперь, как внешняя жизнь человека чередуется между активностью бодрствования и состоянием покоя во сне, так и мыслящая душа разделена между абстрагирующим и классифицирующим Разумом и изобретательной Фантазией. Эти двое суть, так сказать, половины, или два полюса мыслящей души, один из которых можно рассматривать как положительный, другой — как отрицательный. В отношении самого внутреннего плодотворного мышления — к возникновению и производству мыслей — воображение, как репродуктивная способность, является положительным полюсом. Что касается фантазии, собственно так называемой — поэтической фантазии, или той, что играет важную роль в склонностях и страстях, — это лишь особый вид и операция этой способности, которая в своей общей форме также проявляется во многих других направлениях и сферах человеческой мысли и действия. К ней относится, например, тот талант обширной комбинации, который отличает всех великих первооткрывателей в математике. Противоположно этой продуктивной способности мысли, отрицательный полюс образуется классифицирующей способностью разума, которая далее разрабатывает, точно определяет и ограничивает материалы, поставляемые ей фантазией. Таким образом, место, которое фантазия — со всеми принадлежащими ей силами, эмоциями и впечатлениями — занимает по отношению к внешнему миру, является подчиненным и служебным, поскольку только в определенных предписанных пределах она может должным образом использовать свою богатую продуктивную энергию, реализовать свои сокровенные идеи и действовать на их основе.

Здесь, следовательно, первое место принадлежит упорядочивающему и определяющему разуму, который и должен здесь держать руль. В этом отношении его справедливо можно назвать регулятивной способностью. И все же, поскольку разум есть, так сказать, только половина души, он не должен претендовать на исключительную власть; в то время как, с другой стороны, маловероятно, что то, что мы могли поставить перед своим умом и воображением как сокровенное желание наших сердец, просто в силу этого окажется неизменно реальным и прочным благом.