«Карманный Джордж Борроу»

«Разбираюсь, — сказал я, — и никогда не видел бриллианта лучше вашего, за одним исключением; он принадлежал моему знакомому, татарскому хану. Впрочем, он не носил его на пальце; он красовался на налобнике его коня, где сиял, как звезда. Он называл его Daoud Scharr, что в переводе означает свет войны».

«Vaya! — сказал архиепископ, — как необычайно! Я рад, что вы любите бриллианты, дон Хорхе. Говоря о лошадях, вспоминаю, что часто видел вас верхом. Vaya! как вы ездите! Опасно попадаться вам на пути».

«Ваше преосвященство любите верховую езду?»

«Ни в коем случае, дон Хорхе; я не люблю лошадей. Не в обычаях Церкви ездить верхом. Мы предпочитаем мулов; они — животные поспокойнее. Я боюсь лошадей, они так яростно лягаются».

«Удар лошади — это смерть, — сказал я, — если он попадает в жизненно важную часть. Однако я не разделяю мнения вашего преосвященства относительно мулов: хороший ginete может удержаться в седле на лошади, какой бы порочной она ни была, но мул — vaya! когда фальшивый мул tira par detras, я не верю, что даже сам Отец Церкви смог бы удержаться в седле хоть на мгновение, как бы ни был остер его удила».

* * * * *

Фрэнсис Ардри и я обедали вместе, а после обеда распили бутылку лучшего портвейна, который нашелся в трактире. После нескольких бокалов у нас завязался оживленный разговор; я снова завел речь о браке и любви, божественной любви, но Фрэнсис почти сразу попросил меня оставить эту тему; и, когда я проявил деликатность и уступил, он перешел к собачьим боям, о которых говорил хорошо и со знанием дела; среди прочего он сказал, что это благородный спорт глубокой древности, и процитировал Квинта Курция, чтобы доказать, что принцы Индии, должно быть, были любителями этого дела, поскольку, по словам автора, они угостили Александра боем между несколькими собаками и львом. Несмотря на красноречие и эрудицию моего друга, я несколько утомился от этой темы и начал говорить об Александре. Фрэнсис Ардри сказал, что он один из двух великих людей, которых произвел мир, другим был Наполеон; я ответил, что считаю Тамерлана человеком более великим, чем любой из них; но Фрэнсис Ардри ничего не знал о Тамерлане, кроме того, что почерпнул из пьесы «Тимур Татарин». «Нет, — сказал он, — Александр и Наполеон — великие люди мира, их имена известны повсюду. Александр умер более двух тысяч лет назад, но даже английские деревенщины иногда крестят своих мальчиков именем Александр — может ли быть большее доказательство его величия? Что касается Наполеона, то есть некоторые части Индии, где его бюсту поклоняются». Желая составить триумвират, я упомянул имя Веллингтона, на что Фрэнсис Ардри лишь сказал: «Ба!» — и возобновил тему собачьих боев.

* * * * *

После легкого завтрака я оседлал лошадь, которая, украшенная в свои заемные наряды, выглядела на большую сумму денег, чем когда-либо прежде. Выбираясь со двора трактира, я сразу оказался на главной улице города, по которой взад и вперед выставлялось огромное количество лошадей, некоторых вели в поводу, другие были под всадниками. «Удивительно мало хороших лошадей на ярмарке в этот раз!» — услышал я, как сказал коренастый, похожий на жокея человек, который смотрел вверх по улице, стоя ко мне боком. «Эй, парень!» — сказал он через несколько мгновений после того, как я проехал, — «чья это лошадь? Стой! Я хочу на нее посмотреть!» Хотя я был уверен, что он обращается ко мне, я не обратил внимания, помня совет конюха, и проехал вверх по улице. Моя лошадь обладала хорошим шагом; но шаг, как знает читатель, был не лучшим ее аллюром, лучшим был длинный рысистый ход, которым я не мог как следует прогнать ее на улице из-за толпы людей и животных; однако, пока она шла, я легко мог заметить, что она привлекла немалое внимание среди тех, кого по их жокейскому наряду и общему виду я считал знатоками; я слышал различные призывы остановиться, ни на один из которых не обратил ни малейшего внимания. Через несколько минут я оказался за городом, и, развернувшись, чтобы вернуться, обнаружил, что за мной последовали несколько человек с видом знатоков, которых я заметил на ярмарке. «Сейчас самое время для показа», — подумал я; и, оглядевшись, заметил двое ворот с пятью перекладинами, по одним с каждой стороны дороги, прямо напротив друг друга. Повернув голову лошади к одним, я прижал пятки к ее бокам, отпустил поводья и издал ободряющий крик, после чего животное в мгновение ока перемахнуло через ворота. Не успел он пройти и десяти ярдов по полю, в которое вели ворота, как я развернул его и, снова дав крик и поводья, заставил перепрыгнуть обратно на дорогу, и, все еще давая ему волю, заставил перепрыгнуть через другие ворота; и тут же развернув его, заставил еще раз прыгнуть на дорогу, где он стоял, гордо вскидывая голову, как бы говоря: «Что еще?» «Прекрасная лошадь! Отличная лошадь!» — сказали несколько знатоков. «Сколько вы за нее просите?» «Слишком много, чтобы кто-то из вас мог заплатить, — сказал я. — Такая лошадь предназначена для других покупателей, а не для кого-то из вас». «Откуда вы знаете?» — сказал один; тот самый человек, которого я слышал жалующимся на улице на нехватку хороших лошадей на ярмарке. «Ну же, скажите, сколько вы за нее просите?» «Сто пятьдесят фунтов, — сказал я, — ни больше, ни меньше». «Вы называете это большой ценой? — сказал человек. — Да я думал, вы запросите вдвое больше! Вы несправедливы к себе, молодой человек». «Возможно, — сказал я, — но это мое дело; я не хочу брать больше». «Я хотел бы, чтобы вы позволили мне сесть в седло, — сказал человек, — лошадь знает вас и поэтому показывает себя с лучшей стороны; но я хотел бы посмотреть, как она будет двигаться подо мной, ведь я чужой. Вы позволите мне сесть в седло, молодой человек?» «Нет, — сказал я, — я не позволю вам сесть в седло». «Почему нет?» — сказал человек. «Чтобы вы не оказались йоркширцем, — сказал я, — и не ускакали на лошади». «Йоркширцем? — сказал человек. — Я из Саффолка, глупого Саффолка, так что вам нечего бояться, что я ускачу на лошади». «О! если так, — сказал я, — я бы побоялся, что лошадь ускачет с вами; так что я ни в коем случае не позволю вам сесть верхом». «Вы позволите мне заглянуть ей в рот?» — сказал человек. «Пожалуйста, — сказал я, — но предупреждаю, она кусается». «Она вряд ли кусается хуже своего хозяина, — сказал человек, заглядывая лошади в рот, — ей четыре года. Послушайте, молодой человек, вы дадите гарантию на эту лошадь?» «Нет, — сказал я, — я никогда не даю гарантий на лошадей; лошади, на которых я езжу, всегда могут гарантировать себя сами». «Я хотел бы сказать вам пару слов, — сказал он. — Отойдемте в сторонку. Хорошая лошадь», — сказал он полушепотом, после того как я отъехал с ним на несколько шагов в сторону. «Хорошая лошадь, — сказал он, положив руку на луку седла и глядя мне в лицо, — и я думаю, что могу найти вам покупателя. Если бы вы взяли сотню, я думаю, мой лорд купил бы ее, ибо он послал меня на ярмарку поискать ему лошадь, на которой он мог бы надеяться заработать честную копейку». «Что ж, — сказал я, — а разве он не мог бы заработать честную копейку, заплатив мне цену, которую я прошу?» «Ну, — сказал посредник, — сто пятьдесят фунтов — это столько, сколько животное стоит, или около того; и мой лорд, понимаете ли...» «Я не вижу никаких причин, — сказал я, — почему я должен продавать животное дешевле, чем оно стоит, чтобы его светлость мог на нем нажиться; так что если его светлости хочется заработать честную копейку, он должен найти кого-то, кто счел бы неудобство продажи ему лошади дешевле, чем она стоит, компенсированным честью иметь дело с лордом, чего я никогда не сделаю; но я не могу тратить здесь свое время. Я возвращаюсь в ---, куда, если вы или кто-либо другой желаете купить лошадь, вы должны прийти в течение ближайшего получаса, иначе я, вероятно, вообще не буду расположен ее продавать». «Еще слово, молодой человек», — сказал жокей, но, не дожидаясь, что он скажет, я пустил лошадь лучшей рысью и, вновь въехав в город и пробираясь, как мог, сквозь толпу, вернулся во двор трактира, где, спешившись, стоял неподвижно, держа лошадь за уздечку.

* * * * *

Мне совсем не нравилось писать рецензии — это было не по моему вкусу; это было не по моей части; мне это нравилось гораздо меньше, чем переводить философию издателя, ибо это было что-то в духе того, кого компетентный судья прозвал «Лавенгро». Я никогда не мог понять, зачем были учреждены рецензии; достойные произведения не нуждаются в рецензировании, они могут говорить сами за себя и не требуют похвалы; произведения, не имеющие никакой ценности, умрут сами по себе, они не требуют убийства.

* * * * *

Парнишка, что на двадцати языках говорит, И шестьдесят миль в день пройти норовит; Что выпьет пинту рома в один присест, И ни болен, ни нем, и не просит мест; Что песню затянет, стихи сочинит, О северных конунгах нам повторит; Кто друга вовек не предаст своего, Пока кулак костлявый сжимает его; И хоть не охотник до драк и до ссор, С голландцем сразится, пустив нож в упор, О, это как раз для меня паренек, И честный мой ростом в шесть футов три ног.

Смелее существ не рождал белый свет, С тех пор как Господь нас слепил из планет; О, я узнал его близко, поверь, Как скалы Ферре, что черны, как зверь. Кто был на Судеро, кто сделал тогда То, что не смел сделать никто никогда? Кто был, когда Бофф разразился волной, И в чрево проклятое влек за собой, Кто бросился в море, в безумном пылу, Чтоб жизнь мою вырвать из лап на балу? Кто бросил мне веревку в морской дали? О, кто, как не честный в шесть футов три, в пыли!

Кто научил мой язык, что хотел, Песням, что Брага сложил и пропел? Кто мне открыл кладовую чудес, Темных рунических, тайных небес, И научил время вмиг скоротать С Дании старой, чтоб рифмой играть; В мыслях в тени Эльвира отдыхать, И фей, что поют, в тишине услыхать; Иль на Доврефьельд взобраться, где вновь Магический рыцарь хранит свою кровь: Кто сделал все это для меня, посмотри? О, кто, как не честный в шесть футов три!

Куда бы судьба ни велела блуждать, От дома и радости вдаль улетать; Средь жгучих песков африканских земель; Иль диких Камчатки замерзших купелей; Укушенным ветром, что ядом богат, Иль вихрем, что льдом забивает закат; В лачуге убогой иль в зале господ, В лохмотьях бродяги иль в мантиях вод, Средь банд грабителей, честных людей, В толпе городской иль в лесу средь зверей, Я не забуду, что должен, смотри, Тому, кто честен в шесть футов три.

Тот облик, что движется с грацией гор, Тот дикий, но все же приятный взор; Тот голос, что в тоне своем иногда Мягче, чем стон горлицы в лесах у пруда, В другие — громче, чем буря, что бьет В бок старого Кэрн-Горма, что в небо растет; Та рука, что бела, как снег на пути, Но может врага самого с ног снести; И, наконец, то сердце, что в груди, С пути чести не сбилось, что впереди — Никогда не забудутся мною, смотри — Так прощай же, честный в шесть футов три.

* * * * *

«Большой дурак тот, кто всегда нечестен в Англии. Любой человек, обладающий каким-либо природным даром, а каждый обладает каким-то природным даром, обязательно найдет поощрение в этой нашей благородной стране, при условии, что он его проявит. Я прошел не более трех миль, прежде чем наткнулся на удивительно высокий церковный шпиль, который стоял прямо у дороги; я посмотрел на шпиль и, подойдя к куче гладких камешков, лежавших у обочины, подобрал несколько, а затем вошел на церковное кладбище и, встав прямо под башней, уперев правую ногу в выступ примерно в двух футах от земли, я левой рукой — я левша, видите ли — бросил или закинул камень, который, попав на вершину шпиля, высотой по меньшей мере в сто пятьдесят футов, там и остался. Повторив этот трюк два или три раза, я «зашвырнул» камень, который пролетел прямо над башней, а затем еще один, все еще держа правую ногу на выступе, который, поднявшись по меньшей мере на пять ярдов над шпилем, упал прямо к моим ногам. Сам того не зная, я демонстрировал свой дар не только себе, но и другим, делая то, что, возможно, не могли сделать и пяти человек в Англии. Двое проходивших мимо мужчин остановились и посмотрели на мои действия, а когда я закончил метать, вошли на кладбище и, сделав мне комплимент по поводу того, что они видели, предложили мне присоединиться к ним; я спросил их, кто они такие, и они рассказали. Один был Прыгающий Нед, а другой — Кусающий Джайлс. У обоих были свои дары, которыми они зарабатывали на жизнь; Нед мог пропрыгать сто ярдов лучше любого человека в Англии, а Джайлс мог поднять зубами любой буфет или кухонный стол в стране и, стоя прямо, держать его, болтающимся в челюстях. Есть немало больших дубовых столов и буфетов в некоторых районах Англии, которые носят следы зубов Джайлса; и я не сомневаюсь, что через сотню или две лет будут ходить странные истории об этих следах, и люди будут указывать на них как на доказательство того, что в былые времена жили великаны, и что многие стоматологи будут рассуждать о разрушениях, которым подверглись человеческие зубы.

«Они хотели, чтобы я ходил с ними и время от времени демонстрировал свой дар, как они свои, обещая, что деньги, полученные от выступлений, будут честно разделены. Я согласился, и мы отправились вместе, и в тот вечер, придя в деревню и остановившись в кабаке, где все важные люди деревни курили свои трубки, мы ухитрились завести разговор о прыжках — итогом стало то, что Нед поспорил со школьным учителем на фунт и наголову разбил его; вскоре после этого Джайлс на спор поднял кухонный стол челюстями, хотя ему пришлось заплатить хозяйке шиллинг за следы, которые он оставил, чьи внуки, возможно, будут зарабатывать деньги, демонстрируя их. Что касается меня, то в тот день я ничего не делал, но на следующий, когда мои спутники бездельничали, я показал класс в метании камней против калеки, лучшего метателя камней из маленького городка, что был в нескольких милях дальше. Ставки делались на сумму в несколько фунтов, мне удалось победить калеку, и едва удалось; ибо, отдавая ему должное, должен признать, что он был первоклассным мастером по камням, хотя у него было больное бедро, и он ходил боком; его голова, когда он шел — если его движения можно было назвать ходьбой — была не выше трех футов над землей. Так мы и путешествовали, я и мои спутники, демонстрируя свои дары, Джайлс и я время от времени для сбора денег, а Нед никогда не прыгал, если только не против кого-то на спор. Мы жили честно и комфортно, зарабатывая немалые деньги своими природными способностями, и были известны по большей части Англии как «Прыгающий Нед», «Кусающий Джайлс» и «Джек-Закидыватель-через-голову», что было моим именем, ибо это была подлая манера англичан, видите ли, —»

Здесь я прервал жокея. «Вы можете называть это подлой манерой, — сказал я, — и я осмелюсь сказать, что так оно и есть, иначе это вряд ли было бы по-английски; но это чрезвычайно древняя манера, и она передалась нам от наших северных предков, особенно датчан, которые имели обыкновение давать людям фамилии, или, скорее, прозвища, по какому-либо качеству тела или ума, но обычно по какой-то невыгодной особенности черт; ибо нельзя отрицать, что англичане, норвежцы или как бы мы их ни называли, — это завистливый, принижающий народ, который дает презрительные прозвища не только своим бедным товарищам, но и великим людям. Они не назвали вас несравненным Метателем, потому что, сделав это, они сделали бы вам комплимент, но Джек-Закидыватель-через-голову, как бы говоря, что в конце концов вы — ничтожество: так, в древние времена, вместо того чтобы называть Регнера великим завоевателем, Укротителем Наций, его прозвали Лодброг, что означает Грубые или Волосатые Штаны — lod или loddin означало грубый или волосатый; и вместо того чтобы сделать комплимент Халгерд, жене Гуннара из Хлитаренды, великого чемпиона Исландии, по поводу ее величественного вида, назвав ее Халгерд Статной или Высокой, что они должны были сделать, как не назвать ее Ха-брокр, или Высокоштаная, поскольку в старые времена у северных дам было принято носить штаны, или бриджи, чего английские дамы нынешнего дня никогда не делают; и точно так же, как в старину они называли Халгерд Длинноштаной, так и в этот самый день один малый из Хорнкасла назвал, в моем присутствии, нашего благородного венгерского друга здесь, Длинночулком. О, я мог бы привести сотню примеров, как древних, так и современных, этой неприглядной склонности нашей прославленной расы, хотя я побеспокою вас лишь несколькими более древними; они давали прозвища не только Регнеру, но и его сыновьям, которые все были королями и выдающимися людьми; одного, чье имя было Бьорн, они прозвали Железнобоким; другого, Сигурда, Змеем в Глазу; другого, Белый Сарк, или Белая Рубашка — удивляюсь, что они не назвали его Грязной Рубашкой; а Ивара, другого, который был королем Нортумбрии, они называли Бейнлауси, или Безногим, потому что он был тонконогим, в его костях не было сока, и, следовательно, не было детей. Он был великим королем, это правда, и очень мудрым, тем не менее его подлые соотечественники, всегда не желающие, как и их потомки, отдавать должное кому-либо за какое-либо ценное качество или владение, должны были ухватиться, видите ли —»

Но прежде чем я успел сказать что-то еще, жокей, отложив трубку, встал и, сняв сюртук, направился ко мне.

* * * * *

Я сообщил трактирщику, что он прав, полагая, что я пришел за лошадью, но что, прежде чем я заплачу за нее, я хотел бы проверить ее способности. «От всей души, — сказал трактирщик. — Вы оседлаете ее в этот же момент». Затем, зайдя в конюшню, он оседлал и взнуздал лошадь и вскоре вывел ее перед дверью. Я сел верхом, мистер Петуленгро вложил мне в руку тяжелый кнут и сказал мне несколько слов на своем собственном таинственном языке. «Лошади не нужен кнут», — сказал трактирщик. «Придержи язык, папаша, — сказал мистер Петуленгро, — мой приятель прекрасно знает, что делать с клытом, он не собирается бить им лошадь». Примерно в четырехстах ярдах от дома был холм, к подножию которого дорога шла почти по совершенно ровной местности; к подножию этого холма я пустил лошадь рысью, и она тронулась длинным, быстрым шагом, по-видимому, со скоростью около шестнадцати миль в час. Достигнув подножия холма, я развернул животное и пустил его рысью к дому — лошадь помчалась быстрее, чем прежде. Не успела она пройти и ста ярдов, как я снял шляпу, следуя совету, который мистер Петуленгро дал мне на своем языке, и, держа ее над головой лошади, начал барабанить по тулье рукояткой клыта; лошадь слегка вздрогнула, но, мгновенно оправившись, продолжала рысь, пока не прибыла к дверям трактира, под аплодисменты компании, которая вся высыпала из дома, чтобы стать зрителями происходящего. «Теперь я вижу, зачем вам нужен был кнут, — сказал трактирщик, — и, конечно, это барабанивание по шляпе было неплохим способом узнать, спокойна лошадь или нет. Ну, видели ли вы когда-нибудь более спокойную лошадь или лучшего рысака?» «Моя кобыла пойдет рысью против него, — сказал малый, одетый в вельвет, верхом на низком, мощного вида животном. — Моя кобыла пойдет рысью против него до холма и обратно — давай!» Мы оба стартовали; кобыла отважно держалась против лошади около половины пути до холма, когда начала отставать; у подножия холма она была примерно на пятнадцать ярдов позади. После чего я медленно развернулся и стал ждать ее. Затем мы отправились к дому, но теперь у кобылы не было шансов, она отставала по меньшей мере на двадцать ярдов, когда я достиг двери. Этот бег лошадей, дикие, грубые фигуры вокруг меня, и эль и пиво, которые глушились из горшков и фляг, удивительно напоминали мне древние конские скачки языческого севера. Я почти вообразил себя Гуннаром из Хлитаренды на скачках в ---.

«Вы довольны?» — сказал трактирщик. «Разве вы не говорили мне, что она умеет прыгать?» — спросил я. «Мне говорили, что умеет, — сказал трактирщик, — но я не могу согласиться, чтобы ее испытывали таким образом, так как она может повредиться». «Правильно! — сказал мистер Петуленгро, — не доверяй моему приятелю прыгать на этой лошади, он просто свалит ее и сломает ей шею и свою собственную. Есть человек получше него поблизости; пусть он сядет на нее верхом и заставит прыгнуть». «Вы имеете в виду себя, я полагаю», — сказал трактирщик. «Ну, я называю это скромным разговором, а ничто так не украшает молодого человека, как скромность». «Это не я, папаша, — сказал мистер Петуленгро. — Вот этот человек, — сказал он, указывая на Тавно. — Вот прыгун на лошадях мирового класса!» «Вы имеете в виду ломателя лошадиных спин, — сказал трактирщик. — Этот большой малый сломает лошадь моего кузена». «Почему же, он весит всего шестнадцать стоунов, — сказал мистер Петуленгро. — И его шестнадцать стоунов, с его манерой обращаться с лошадью, не давят так сильно, как тринадцать любого другого. Только пусть он сядет на спину лошади, и вы увидите, что он может!» «Нет, — сказал трактирщик, — ничего не выйдет». После чего мистер Петуленгро очень разволновался и, вытащив горсть денег, сказал: «Я скажу вам что, я проиграю эти гинеи, если мой черный приятель там причинит лошади какой-либо ущерб; окуните меня в пруд для лошадей, если я этого не сделаю». «Ну, — сказал трактирщик, — ради спорта я согласен, так что пусть ваш белый приятель слезает, а ваш черный приятель садится, как только ему будет угодно». Я почувствовал себя довольно униженным вмешательством мистера Петуленгро и не выказал желания покидать свое место; после чего он подошел ко мне и сказал: «Ну, брат, слезай из седла — ты неплохо справляешься с рысью, я готов это признать; но в прыжках на лошади нет никого лучше Тавно. Пусть каждая собака будет хвалима за свой собственный дар. Ты красовался в своем деле последние полчаса; теперь дай Тавно шанс немного проявить себя; бедняга, у него не часто бывает шанс проявить себя, так как его жена держит его слишком сильно на виду». Не желая казаться стремящимся поглотить общественное внимание и чувствуя желание посмотреть, как Тавно, о чьих подвигах в прыжках на лошадях я часто слышал, проявит себя в этом деле, я в конце концов спешился, и Тавно одним прыжком вскочил в седло, где он действительно выглядел как Гуннар из Хлитаренды, за исключением того, что цвет лица Гуннара был румяным, тогда как у Тавно был почти мулатский темный оттенок; и что все черты лица Тавно были отлиты по греческому образцу, тогда как у Гуннара был курносый нос. «За домом есть перекладина для прыжков», — сказал трактирщик. «Перекладина для прыжков!» — презрительно сказал мистер Петуленгро. — «Ты думаешь, мой черный приятель когда-нибудь ездит через перекладину? Не больше, чем через соломинку. Прыгай через ту луговую стену, Тавно». Сразу за домом, в том направлении, в котором я ехал рысью, была стена высотой около четырех футов, за которой был небольшой луг. Тавно мягко подвел лошадь к стене, позволил ей заглянуть, затем осадил ее примерно на десять ярдов и, прижав икры к бокам лошади, отпустил поводья, и лошадь, рванувшись вперед, совершила прыжок в лихом стиле. «Хорошо сделано, человек и лошадь! — сказал мистер Петуленгро. — Теперь возвращайся, Тавно». Прыжок со стороны луга был, однако, несколько выше; и лошадь, когда ее направили на него, сначала отвернула; после чего Тавно осадил ее на большее расстояние, пустил лошадь в полный галоп, издав дикий крик; после чего лошадь снова взяла стену, слегка задев ее одной из ног. «Близко, — сказал трактирщик, — но хороший прыжок. Теперь больше никаких прыжков, пока я имею контроль над животным». Лошадь затем отвели обратно в конюшню; а трактирщик, я и мои спутники вошли в бар, где я заплатил деньги за лошадь.

* * * * *

«Когда ты станешь джентльменом, — сказал он после паузы, — первое, о чем ты должен подумать, — это обеспечить себя хорошей лошадью для своей собственной езды; ты, возможно, будешь держать карету с парой лошадей, но они будут меньше твоими, чем твоей леди, если она у тебя будет, и твоих молодых джентльменов, если они у тебя будут; или, если у тебя нет ни тех, ни других, для мадам, твоей экономки, и старшей прислуги, так что ты можешь меньше ломать голову над ними, хотя, конечно, тебе не хотелось бы тратить свои деньги на кляч; но будь уверен, что получишь хорошую лошадь для своей собственной езды; и чтобы у тебя был хороший шанс получить хорошую, купи ту, что молода и имеет много брюха — немного больше, чем та, что у тебя сейчас, хотя ты еще не джентльмен; ты, конечно, будешь смотреть на ее голову, холку, ноги и другие стати, но никогда не покупай лошадь по любой цене, у которой нет большого брюха; ни одна лошадь, у которой нет брюха, никогда не будет хорошо есть, а лошадь, которая не ест хорошо, не может быть хорошей лошадью; никогда не покупай лошадь, которая подтянута в брюхе сзади; лошадь такого описания не может есть и никогда не сможет нести шестнадцать стоунов.

«Когда у тебя будет такая лошадь, гордись ею — как, я смею сказать, ты гордишься той, что у тебя сейчас — и где бы ты ни был, клянись, что другой такой нет в округе, и если кто-нибудь назовет тебя лжецом, схвати его за нос и оторви его, точно так же, как ты сделал бы, если бы кто-нибудь плохо отозвался о твоей леди, или, за неимением таковой, о твоей экономке. Береги свою лошадь, как зеницу ока — я уверен, что я бы берег, если бы был джентльменом, кем я никогда не надеюсь стать, и вряд ли желаю, видя, что мне шестьдесят девять, и я слишком стар, чтобы ездить — да, лелей и береги свою лошадь как, возможно, лучшего друга, который у тебя есть в мире; ибо, в конце концов, кто повезет тебя через огонь и воду, как твоя лошадь? не твои друзья-джентльмены, уверяю тебя, ни твоя экономка, ни твоя старшая прислуга, мужского или женского пола; возможно, твоя леди повезла бы, то есть, если она крупная и из правильного сорта; другие, скорее всего, наберут грязи и будут швырять ее в тебя, если увидят, что ты в беде, чем помогут. Так что береги свою лошадь и корми ее каждый день своими собственными руками; давай ей три четверти пека зерна каждый день, смешанного с небольшим количеством сенной сечки, и разрешай ей, кроме того, один центнер сена в течение недели; некоторые говорят, что сено должно быть с твердой земли, потому что оно самое полезное, но я говорю, пусть это будет клеверное сено, потому что лошадь любит его больше всего; давай ей летом и зимой, раз в неделю, ведро отрубной каши, холодной летом и горячей зимой; езди на ней осторожно по окрестностям каждый день, благодаря чему ты дашь упражнение себе и лошади, и, кроме того, получишь удовлетворение, демонстрируя себя и свою лошадь с лучшей стороны, и слыша, возможно, как мужчины говорят, какая прекрасная лошадь, а дамы говорят, какой прекрасный мужчина: никогда не позволяй своему конюху садиться на твою лошадь, так как десять к одному, если ты это сделаешь, твой конюх захочет покрасоваться перед компанией и свалит твою лошадь. Я был конюхом у одного джентльмена, прежде чем пошел в трактир в Хаунслоу, и свалил ему лошадь стоимостью девяносто гиней, пытаясь покрасоваться перед какими-то дамами, которых встретил на дороге. Выпускай свою лошадь на траву в течение мая и первой части июня, ибо тогда трава самая сладкая, и мухи не кусают так сильно, как позже летом; после этого просто выпускай ее время от времени на выпас утром и вечером; после сентября трава мало что значит, жесткая и кислая в лучшем случае; каждая лошадь должна выходить на траву, если нет, ее кровь становится полной жирных гуморов, и ее дыхание склонно портиться, но ее следует как можно больше беречь от жары и мух, всегда забирать на ночь и никогда не выпускать поздно в году — Господи! если бы у меня всегда был такой приятный внимательный человек, чтобы слушать меня, как ты, я мог бы продолжать говорить о лошадях до конца времен».

* * * * *

Я прощался с ним, когда он один или два раза кашлянул и сказал, что, поскольку он живет недалеко, он надеется, что я пойду с ним и попробую его медовухи. Поскольку я никогда не пробовал медовухи, о которой часто читал в сочинениях валлийских бардов, и, кроме того, чувствовал некоторую жажду от дневной жары, я сказал ему, что с большим удовольствием составлю ему компанию. После чего, свернув вместе, мы прошли около полумили, иногда между каменными стенами, а иногда изгородями, пока не достигли небольшой деревушки, через которую прошли, и вскоре подошли к очень красивому коттеджу, восхитительно расположенному в саду, окруженному живой изгородью из жимолости. Открыв калитку в одном углу сада, он повел меня к большому сараю, который стоял частично за коттеджем, который, по его словам, был его конюшней; после чего он спешился и завел своего осла в сарай, который был без стойл, но имел длинные ясли и кормушку. С одной стороны он привязал своего осла, сняв с него упряжь, и я последовал его примеру, привязав свою лошадь с другой стороны веревочным недоуздком, который он мне дал; затем он попросил меня войти и попробовать его медовухи, но я сказал ему, что сначала должен позаботиться о комфорте своей лошади, и тут же, взяв пучок соломы, тщательно ее вытер. Затем, взяв ведро чистой воды, которое стояло в сарае, я позволил лошади выпить около полупинты; а затем, повернувшись к старику, который все это время стоял рядом, наблюдая за моими действиями, я спросил его, есть ли у него овес? «У меня есть все виды зерна», — ответил он; и, выйдя, он вскоре вернулся с двумя мерами, одной большой, а другой маленькой, обе наполненные овсом, смешанным с несколькими бобами, и, передав большую мне для лошади, он высыпал другую перед ослом, который, прежде чем начать его поедать, повернул нос к лицу своего хозяина и честно поцеловал его. Дав своей лошади ее порцию, я сказал старику, что готов попробовать его медовухи, как только он пожелает, после чего он проводил меня в свой коттедж, где, заставив меня сесть за дощатый стол на аккуратно посыпанной песком кухне, он достал из старомодного шкафа бутылку, вмещающую около кварты, и пару чашек, каждая из которых могла вместить около полупинты, затем, открыв бутылку и наполнив чашки коричневатой жидкостью, он передал одну мне, и, заняв место напротив меня, он поднял другую, кивнул и, сказав мне: «Здоровья и добро пожаловать», поднес ее к губам и выпил.

* * * * *

В мертвый час ночи, это могло быть около двух, я был разбужен от сна криком, который раздался из комнаты, расположенной непосредственно под той, в которой я спал. Я узнал этот крик, это был крик моей матери, и я также знал его значение; однако я не сделал попытки встать, ибо на мгновение был парализован. Снова раздался крик, но я все еще лежал неподвижно — оцепенение ужаса охватило меня. В третий раз, и именно тогда, насильственным усилием разорвав заклятие, которое, казалось, сковывало меня, я вскочил с кровати и бросился вниз по лестнице. Моя мать дико бегала по комнате; она проснулась и обнаружила моего отца без чувств в постели рядом с ней. Я попытался поднять его и после нескольких усилий поддержал его в постели в сидячем положении. Мой брат теперь вбежал и, схватив свет, который горел, поднес его к лицу моего отца. «Хирурга, хирурга!» — закричал он; затем, уронив свет, он выбежал из комнаты, сопровождаемый моей матерью; я остался один, поддерживая бесчувственную форму моего отца; свет был погашен падением, и почти полная темнота царила в комнате. Форма тяжело давила на мою грудь — наконец, мне показалось, что она пошевелилась. Да, я был прав, было вздымание груди, а затем хрип. Были ли это слова, которые я услышал? Да, это были слова, сначала низкие и невнятные, а затем слышимые. Разум умирающего человека возвращался к прежним сценам. Я слышал, как он упоминал имена, которые я часто слышал от него раньше. Это был ужасный момент; я чувствовал себя ошеломленным, но все же умудрялся поддерживать своего умирающего отца. Была пауза, снова мой отец заговорил: я слышал, как он говорил о Миндене и о Мередите, старом сержанте из Миндена, а затем он произнес другое имя, которое в один из периодов его жизни часто было на его устах, имя --- но это торжественный момент! Раздался глубокий вздох: я вздрогнул и подумал, что все кончено; но я ошибся — мой отец пошевелился и ожил на мгновение; он поддерживал себя в постели без моей помощи. Я не сомневаюсь, что на мгновение он был в полном сознании, и именно тогда, сложив руки, он произнес другое имя, ясно, отчетливо — это было имя Христа. С этим именем на устах храбрый старый солдат откинулся на мою грудь и, со все еще сложенными руками, испустил дух.

* * * * *

Я должен сказать, что прошел не менее тридцати миль по большому городу в день своего первого прибытия. Наступила ночь, но я все еще ходил, широко открыв глаза и восхищаясь всем, что представало перед ними. Все было для меня новым, ибо в Лондоне все иначе, чем где-либо еще — люди, их язык, лошади, tout ensemble — даже камни Лондона отличаются от других — по крайней мере, мне казалось, что я никогда не ходил с такой легкостью и непринужденностью по плитам провинциального города, как по лондонским; так я продолжал бродить, пока не наступила ночь, и тогда великолепие некоторых магазинов особенно поразило меня. «Настоящее развлечение из «Тысячи и одной ночи»!» — сказал я, заглядывая в один из них на Корнхилле, роскошный с драгоценными товарами и освещенный люстрами, лучи которых отражались от сотни зеркал.

Но, несмотря на превосходство лондонских мостовых, около девяти часов я почувствовал, что совершенно выбился из сил; ноги я волочил медленно и с трудом. К тому же мне очень хотелось подкрепиться, а я вспомнил, что с самого завтрака ничего не ел. Я был на Стрэнде и, оглядевшись, заметил, что нахожусь рядом с отелем, над дверью которого красовалось довольно примечательное название «Святые земли». Не раздумывая ни секунды, я вошел в хорошо освещенный коридор, повернул налево и оказался в таком же светлом кафе, где меня встретил хорошо одетый официант с завитыми волосами. «Принесите мне кларета», — сказал я, ибо чувствовал скорее слабость, чем голод, и мне было стыдно делать более скромный заказ столь элегантному господину. Официант на мгновение посмотрел на меня, затем низко поклонился, засуетился, а я сел в кабинку, ближайшую к окну. Вскоре официант вернулся, неся под левой рукой длинную бутылку, а между пальцами правой — два больших пурпурных бокала; поставив их на стол, он достал штопор, в мгновение ока откупорил бутылку, с грохотом поставил ее передо мной и, застыв на месте, по-видимому, стал наблюдать за моими действиями. «Думаешь, я не умею пить кларет? — подумал я про себя. — Я сейчас покажу тебе, как мы пьем кларет там, откуда я родом». Наполнив один из бокалов до краев, я на мгновение подержал его между глазами и люстрой, а затем поднес к носу; дав этому органу вдоволь насладиться букетом вина, я приложил бокал к губам, сделав большой глоток, который проглотил медленно и постепенно, чтобы небо также могло выполнить свои функции. Со вторым глотком я расправился более решительно; затем, поставив пустой бокал на стол, я уставился на бутылку и не сказал ни слова. Официант, который с большим вниманием наблюдал за всем процессом, поклонился мне еще ниже, чем прежде, и, повернувшись на каблуках, удалился, дернув головой, словно говоря: «Все в порядке, молодой человек привычен к кларету».

* * * * *

Для большинства людей нет поры лучше юности. Большинство из них далеко не удачливы, но пора юности, даже для самых несчастных, предлагает моменты значительного счастья, ибо они не только склонны, но и способны наслаждаться почти всем, что находится в пределах их досягаемости. Какими пустяками мы довольствуемся в ту пору; вещи, от которых в дальнейшей жизни мы отвернулись бы с презрением, радуют нас тогда, ибо мы находимся посреди золотого облака, и все кажется украшенным золотым оттенком. Никогда ни в один из периодов моей жизни время не текло быстрее, чем в те два или три года, что непосредственно следовали за временем, к которому мы подошли в предыдущей главе. С тех пор оно часто замедлялось; иногда казалось, что оно стоит на месте; и читатель легко может судить, как обстоят дела сейчас, по тому обстоятельству, что я взял в руки перо и пытаюсь записать события своей жизни — последнее прибежище для большинства людей. Но в то время, о котором я говорю, я, можно сказать, только вступал в жизнь; я выбрал профессию и — чтобы соответствовать своему характеру, одновременно с этой профессией — изучение нового языка; я быстро стал знатоком в одном, но всегда оставался новичком в другом: новичком в праве, но совершенным мастером валлийского языка.

Да! Это были очень приятные времена, когда внутри чрева высокого стола из еловых досок, за которым я сидел часов по восемь каждый день, переписывая (когда мне казалось, что за мной наблюдают) документы всякого рода и написанные всевозможными почерками, Блэкстон соседствовал с Абом Гвилимом — утонченным английским юристом прошлого века, писавшим длинные и скучные главы о правах вещей, — с неким диким валлийцем, который за четыреста лет до того сочинял бессмертные ковидды и оды женам камбрийских вождей — в особенности некой Морфидд, жене некоего горбатого сановника, которого поэт шутливо называл Бва Бах, — обычно заканчивавшиеся скромной просьбой о короткой частной беседе под сенью зеленых ветвей, без иных свидетелей, кроме эос, или соловья, — просьбой, в которой, если верить самому поэту (что весьма сомнительно), ему отказывали редко, очень редко.

* * * * *

Не могу не думать, что для меня, будучи в некоторой степени филологом, было удачей, что занятия языками всегда смягчались любовью к лошадям; ибо едва я обратил свой ум к первым, как тут же оседлал дикого коба и помчался в сторону Дьявольской горы, разбрасывая пыль и кремень во все стороны; эта поездка, среди прочего, научила меня, что парень с крепкими мышцами и жилами создан природой для чего-то лучшего, чем простое выискивание слов; и если я совершил в дальнейшей жизни что-то достойное упоминания, я верю, что это отчасти можно приписать идеям, которые та поездка, заставив мою кровь закипеть, влила в мой мозг. В противном случае я мог бы стать просто филологом; одним из тех существ, что трудятся день и ночь, выискивая бесполезные слова для какого-нибудь opus magnum, который Мюррей никогда не опубликует, а никто никогда не прочтет, — существ без энтузиазма, которые, никогда не садившись на благородного скакуна, не могут разглядеть достоинств даже в самом Пегасе; подобно некоему филологу, который, хотя и был знаком с точным значением каждого слова в греческом и латинском языках, не мог заметить никакой особой красоты в одной из самых славных рапсодий Гомера. Что знал он о Пегасе? Он никогда не садился на благородного скакуна; самый заурядный жокей, если бы ему перевели этот отрывок, назвал бы его славной песней! — Я возвращаюсь к славному кобу.

* * * * *

«О Чипсайд! Чипсайд!» — говорил я, продвигаясь по этой могучей магистрали. — «Поистине ты удивительное место для суеты, шума и богатства! Люди говорят о базарах Востока — я никогда их не видел, но смею сказать, что по сравнению с тобой они — бедные места, тихие места, изобилующие пустыми ящиками. О, гордость востока Лондона! — могучий рынок старой славы! — ибо ты не место вчерашнего дня: задолго до того, как алые и белые розы сражались в прекрасной Англии, ты уже существовал — место толпы и суеты — место золота и серебра, благовоний и тонкого полотна. Столетия назад ты мог вырвать похвалу даже у самых яростных врагов Англии. Яростные барды Уэльса, заклятые враги Англии, воспевали твои хвалы столетия назад; и даже самый яростный из них всех, сам Рыжий Юлиус, бард дикого Глендоуэра, нашел слово похвалы для лондонского «Чипа», как называли тебя барды Уэльса в своих плавных одах. Итак, если те, кто не был англичанином и ненавидел Англию и все, что с ней связано, все же имели много слов в твою похвалу, когда ты был гораздо хуже, чем сейчас, почему же истинно рожденные англичане, или те, кто называет себя таковыми, воротят от тебя нос и насмехаются над тобой в наши дни, как, я полагаю, они и делают? Но пусть другие делают, что хотят, я, по крайней мере, который не только англичанин, но и восточный англичанин, не буду воротить от тебя нос, а буду хвалить и превозносить тебя, называя тебя рынком мира — местом чуда и изумления! — и, если бы было правильно и подобающе желать, чтобы что-то длилось вечно, я бы сказал: процветания Чипсайду во все века — пусть он будет мировым курортом для торговли, во веки веков».

* * * * *

О, та поездка! Та первая поездка! — поистине это была эпоха в моем существовании; и я до сих пор оглядываюсь на нее с чувствами тоски и сожаления. Люди могут говорить о первой любви — это очень приятное событие, смею сказать, — но дайте мне прилив, и триумф, и славный пот первой поездки, подобной моей на могучем кобе! Все мое тело было потрясено, это правда; и в течение одной долгой недели я едва мог пошевелить рукой или ногой; но что с того? Этим одним испытанием я стал, можно сказать, свободным представителем всего конского рода. Никакой усталости, никакой скованности в суставах после той первой поездки вокруг Дьявольской горы на кобе.

О, тот коб! Тот ирландский коб! — пусть земля будет пухом костям самого сильного, быстрого и самого галантного из своего рода! О! Те дни, когда, выезжая из ворот казарм Темплмора, мы начинали нашу скачку, куда глаза глядят — теперь через поля — прямо через каменные стены и бегущие ручьи — сущая забава для коба! — иногда по дороге в Терлс и Холи-Кросс, даже в далекий Кэхир! — что было расстояние для коба?

Именно так во мне впервые пробудилась страсть к лошадям — страсть, которая до настоящего времени скорее возрастала, чем уменьшалась. Это не слепая страсть; лошадь — благородное и великодушное создание, предназначенное Всемудрым быть помощником и другом человека, которому она стоит ближе всего в порядке творения. Во многих случаях моей жизни я был многим обязан лошади и находил в ней друга и помощника, когда человеческая помощь и сочувствие были недоступны. Поэтому вполне естественно, что я должен любить лошадь; но любовь, которую я питаю к ней, всегда была смешана с уважением; ибо я вскоре понял, что, хотя она и расположена быть другом и помощником человека, она отнюдь не склонна быть его рабом; в чем она отличается от собаки, которая будет ползать, когда ее бьют; тогда как лошадь брыкается, ибо она осознает свою собственную ценность и знает, что несет смерть в роговом копыте. Если, следовательно, мне было легко любить лошадь, я нашел столь же естественным уважать ее.

* * * * *

В одном я уверен: читатель должен быть в восторге от здорового запаха конюшни, которым пропитаны многие из этих страниц; какой контраст с болезненными ароматами, исходящими от страниц некоторых моих современников, особенно тех, кто претендует на принадлежность к высшему модному классу и кто описывает приемные — хорошо, если их можно так назвать, — в которых герцоги, герцогини, графы, графини, архиепископы, епископы, мэры, мэрши — не забывая самих писателей, как мужчин, так и женщин, — собираются и теснят друг друга; как бодрит, как освежает после того, как тебя чуть не сбила с ног такая атмосфера, соприкоснуться с подлинным конюшенным нашатырем.

* * * * *

Мое любопытство привело меня в самое необычное место, которое совершенно не поддается скудным силам описания, которыми я наделен. Я спотыкался среди разрушенных стен и в какой-то момент обнаружил, что иду по сводам, когда внезапно отпрянул от зияющего отверстия, в которое меня мог бы низвергнуть следующий шаг, пока я прогуливался, погруженный в раздумья. Я прошел значительное расстояние вдоль восточной стены, пока не услышал грозный лай, и вскоре огромная собака, подобная тем, что охраняют стада в окрестностях от волков, бросилась на меня «с глазами, которые светились, и клыками, которые скалились». Если бы я отступил или прибег к какому-либо иному способу защиты, кроме того, который я неизменно практикую в таких обстоятельствах, он, вероятно, растерзал бы меня; но я согнулся так, что мой подбородок почти коснулся колена, и посмотрел ему прямо в глаза, и, как говорит Джон Лейден в самой благородной балладе, которую породила Страна Вереска:

«Гончая взвыла и бросилась прочь, словно пораженная волшебными чарами».

Это факт, известный многим людям, и, я полагаю, часто упоминавшийся, что ни одна крупная и свирепая собака или животное любого рода, за исключением быка, который закрывает глаза и слепо бросается вперед, не осмелится напасть на человека, который противостоит ему твердым и неподвижным взглядом. Я говорю «крупная и свирепая», ибо гораздо легче отразить ищейку или финского медведя таким образом, чем дворовую шавку или терьера, против которых палка или камень являются гораздо более верной защитой. Это никого не удивит, если учесть, что спокойный укоризненный взгляд разума, который усмиряет излишества могучих и храбрых в нашем собственном виде, редко имеет иной эффект, кроме как усиливает наглость слабых и глупых, которые становятся кроткими, как голуби, при применении наказаний, которые, если бы их попытались применить к первым, послужили бы лишь тому, чтобы сделать их еще более ужасными, и, подобно пороху, брошенному в пламя, заставили бы их в безумном отчаянии сеять разрушение вокруг себя.

* * * * *

Утро пятого ноября выглядело довольно угрожающе. Однако, поскольку дождя не было, я решил отправиться на Плинлиммон и, вернувшись ночью в гостиницу, на следующий день возобновить свое путешествие на юг. Заглянув в карманный календарь, я обнаружил, что это воскресенье. Это очень смутило меня, и сначала я подумал отказаться от своей экспедиции. В конце концов, однако, я решил ехать, ибо рассудил, что не сделаю никакого вреда и что могу признать святость дня, посетив утреннюю службу в маленькой часовне англиканской церкви, которая лежала на моем пути.

Гора Плинлиммон, к которой я направлялся, является третьей в Уэльсе по высоте, уступая только Сноудону и Кадайр-Идрису. Ее собственное название — Пум, или Пумп, Лумон, что означает пять точек, потому что в верхней части она разделена на пять холмов или точек. Плинлиммон — знаменитая гора во многих отношениях. Она была местом многих примечательных событий. В десятом веке на одном из ее отрогов произошла страшная битва между датчанами и валлийцами, в которой первые потерпели кровавое поражение; а в 1401 году в одной из ее долин произошло столкновение между валлийцами под предводительством Глендоуэра и фламандцами из Пембрукшира, которые, разъяренные тем, что их усадьбы были разграблены и сожжены вождем, бывшим смертельным врагом их расы, собрались в значительном количестве и гнали Глендоуэра и его силы перед собой до Плинлиммона, где, когда валлийцы встали насмерть, завязался бой, в котором, хотя в конечном итоге они были побеждены, фламандцы в какой-то момент были почти победителями. Однако больше всего к знаменитости горы способствовало то обстоятельство, что она дает начало трем рекам, первая из которых, Северн, является главной рекой Британии; вторая, Уай, вероятно, самая прекрасная река, которой может похвастаться мир; и третья, Рейдол, заслуживающая высокой чести за свою смелость и стремительность, а также за примечательные берега, между которыми она течет на своем очень коротком пути, ибо едва ли двадцать миль между ффинноном, или источником Рейдола, и абером, или местом, где она впадает в море.

* * * * *

«Хороши лошади мусульман», — сказал мой старый друг. — «Где вы найдете таких? Они будут спускаться с каменистых гор на полной скорости и не споткнутся, и не упадут; но вы должны быть осторожны с лошадьми мусульман и обращаться с ними с добротой, ибо лошади мусульман горды, и они не любят быть рабами. Когда они молоды и на них впервые садятся, не дергайте их за рты удилами, ибо будьте уверены, если вы это сделаете, они убьют вас; рано или поздно вы погибнете под их ногами. Хороши наши лошади, и хороши наши всадники, да, очень хороши мусульмане в верховой езде; кто подобен им? Я однажды видел, как франкский всадник соревновался с мусульманином на этом пляже, и поначалу франкский всадник был впереди, и он обогнал мусульманина, но дистанция была длинной, очень длинной, и лошадь франкского всадника, которая была тоже франкской, запыхалась; но лошадь мусульманина не запыхалась, ибо она была тоже мусульманской, и мусульманский всадник наконец издал крик, и лошадь рванулась вперед, и он обогнал франкскую лошадь, а затем мусульманский всадник встал в седле. Как он стоял? Поистине он стоял на голове, и эти глаза видели его; он стоял на голове в седле, когда обгонял франкского всадника; и он кричал «ха! ха!», когда обгонял франкского всадника; и мусульманская лошадь кричала «ха! ха!», когда обгоняла франкскую породу, и франк проиграл с большим отрывом. Хороши франки; хороши их лошади; но лучше мусульмане, и лучше лошади мусульман».

* * * * *

«Бурра», [ослица], — ответил я, — «кажется и дикой, и порочной».

«Она и то, и другое, брат, и по этой причине я купил ее; дикий и порочный зверь обычно имеет четыре отличные ноги».

* * * * *

Я стоял на замковом холме посреди конной ярмарки.

У меня уже был случай упомянуть этот замок. Это остатки того, что когда-то было нормандской крепостью, и он расположен на круглом кургане или холмике посреди старого города. Крут этот холм и эскарпирован, очевидно, рукой человека; глубокое ущелье, через которое перекинут мост, отделяет его на юге от широкого возвышения открытой земли, называемой «холм»; в старину место многих турниров и подвигов нормандского рыцарства, а ныне часто используемое как место для показа скота, куда в установленные сроки стекаются те, кто покупает и продает быков и других животных.

Так случилось, что я стоял на этом холме, наблюдая за конной ярмаркой.

Читатель уже знает, что я давно питал страсть к лошадям, страсть, которой обстоятельства в последнее время не позволяли мне предаваться. У меня не было лошадей, чтобы ездить верхом, но я находил удовольствие в том, чтобы смотреть на них; и я уже посетил не одну из этих ярмарок: нынешняя была довольно оживленной, впрочем, конные ярмарки редко бывают скучными. Был крик и улюлюканье, ржание и рев; был галоп и рысь; парни в грубых ботинках и белых чулках, со множеством веревок, свисающих с колен их узких бриджей, бегали в отчаянии, держа лошадей за уздечки, а в некоторых случаях волоча их за собой; были длиннохвостые скакуны и купированные скакуны всех мастей и пород; были табуны диких пони и длинные ряды спокойных ломовых лошадей; были ослы и даже мулы: последние — редкие вещи, которые можно увидеть в сырой, туманной Англии, ибо мул чахнет в грязи и дожде и лучше всего процветает под жарким солнцем и горячим песком. Были — о, галантные создания! — я слышу их ржание на ветру; были — самое прекрасное зрелище из всех — некие огромные четвероногие, которых можно увидеть в совершенстве только на нашем родном острове, которых водили на поводу щеголеватые конюхи, их гривы были украшены лентами, а хвосты причудливо собраны в узлы и кисти. Ха! ха! — как отчетливо они говорят: ха! ха!

Приближается старик, он верхом на тощем пони, и ведет в поводу одно из этих животных; ничего примечательного в этом существе нет, разве что оно меньше остальных и кроткое, чего они не бывают; у него не самый приглядный вид; оно почти палевое, и на одном глазу образовалась густая пленка. Но постойте! Есть что-то примечательное в этой лошади, есть что-то в ее движениях, чем она отличается от остальных. По мере того как он приближается, шум стихает! Все глаза обращены на него — какие взгляды интереса — уважения — и что это? Люди снимают шляпы — неужели этому скакуну! Да, поистине! Мужчины, особенно старики, снимают шляпы перед этим одноглазым скакуном, и я слышу не один глубокий вздох «ах!».

«Что это за лошадь?» — спросил я у очень старого парня, двойника старика на пони, за исключением того, что последний был одет в выцветший вельветовый костюм, а этот был одет в белый сюртук.

«Лучшая в матушке Англии», — сказал очень старый человек, вынимая изо рта узловатую палку и глядя мне в лицо, сначала небрежно, но вскоре с чем-то вроде интереса. — «Он стар, как и я, но все еще может рысить свои двадцать миль в час. Ты не проживешь долго, мой паренек; высокие и переросшие, как ты, никогда не живут; однако, если тебе случится дожить до моих лет, ты можешь похвастаться своим правнукам, что видел Маршленд Шейлса».

Я тотчас сделал для лошади то, чего не сделал бы ни для графа, ни для барона, — снял шляпу; да! Я снял шляпу перед чудесной лошадью, быстрым рысаком, лучшим в матушке Англии; и я тоже издал глубокий вздох «ах!» и повторил слова стариков вокруг: «Такой лошади мы больше никогда не увидим; жаль, что он такой старый!»

* * * * *

В Испании я провел пять лет, которые, если и не были самыми богатыми на события, были, я без колебаний скажу, самыми счастливыми годами моего существования. Об Испании в настоящее время, теперь, когда мечта исчезла, увы! чтобы никогда не вернуться, я питаю самое теплое восхищение: она — самая великолепная страна в мире, вероятно, самая плодородная и, безусловно, с самым прекрасным климатом. Достойны ли ее дети своей матери — другой вопрос, на который я не буду пытаться отвечать; но ограничусь тем, что замечу: среди многого, что достойно сожаления и порицания, я нашел много такого, что благородно и достойно восхищения: много суровой героической добродетели; много дикого и ужасного преступления; низкого вульгарного порока очень мало, по крайней мере среди большой части испанской нации, с которой была связана моя миссия; ибо здесь будет уместно заметить, что я не претендую на близкое знакомство с испанской знатью, от которой я держался как можно дальше, насколько позволяли обстоятельства; en revanche, однако, я имел честь жить в дружеских отношениях с крестьянами, пастухами и погонщиками мулов Испании, чей хлеб и bacallao я ел; которые всегда относились ко мне с добротой и любезностью и которым я нередко был обязан кровом и защитой.

«Благородное поведение Франсиско Гонсалеса и великие дела Руя Диаса Сида до сих пор воспеваются среди неприступных мест Сьерра-Морены».

Я верю, что никакой более сильный аргумент не может быть приведен в доказательство естественной силы и ресурсов Испании и подлинного характера ее населения, чем тот факт, что в наши дни она все еще является мощной и неистощимой страной, а ее дети все еще, в некоторой степени, высокомыслящим и великим народом. Да, несмотря на дурное правление жестокого и чувственного австрийца, выжившего из ума Бурбона и, прежде всего, духовную тиранию двора Рима, Испания все еще может постоять за себя, вести свою собственную борьбу, и испанцы еще не фанатичные рабы и ползающие нищие. Это много значит, очень много: она перенесла гораздо больше, чем когда-либо приходилось терпеть Неаполю, и все же судьба Неаполя не стала ее судьбой. В Астурии все еще есть доблесть, в Арагоне — великодушие, в Старой Кастилии — честность, а крестьянки Ла-Манчи все еще могут позволить себе положить серебряную вилку и нарядную салфетку рядом с тарелкой своего гостя. Да, вопреки австрийцам, Бурбонам и Риму, между Испанией и Неаполем все еще лежит широкая пропасть.

Как бы странно это ни звучало, Испания — не фанатичная страна. Я кое-что знаю о ней и заявляю, что она не является таковой и никогда не была: Испания никогда не меняется. Это правда, что почти два столетия она была женщиной-палачом, La Verduga, злобного Рима; избранным инструментом для осуществления чудовищных проектов этой власти; однако фанатизм не был пружиной, которая побуждала ее к работе палача: воздействовали на другое чувство, преобладающее в ней, — ее роковую гордость. Именно потакая ее гордости, ее побудили растратить свою драгоценную кровь и сокровища в войнах в Нидерландах, спустить на воду Армаду и совершить многие другие столь же безумные действия. Любовь к Риму всегда имела слабое влияние на ее политику; но, польщенная титулом Gonfaloniera наместника Иисуса и стремясь доказать, что она не недостойна его, она закрыла глаза и бросилась навстречу собственной гибели с криком «В атаку, Испания!».

* * * * *

Во второй половине дня 6 декабря я отправился в Эвору в сопровождении своего слуги. Мне сообщили, что прилив будет благоприятствовать регулярным пассажирским лодкам, или фелукам, как их называют, около четырех часов; но, достигнув берега Тежу напротив Алдея-Гальега, между которыми курсируют лодки, я обнаружил, что прилив не позволит им отправиться раньше восьми часов. Если бы я стал ждать их, я, вероятно, высадился бы в Алдея-Гальега около полуночи, а у меня было мало желания совершать свой entrée в Алентежу в этот час; поэтому, увидев множество маленьких лодок, которые могут отчалить в любое время, я решил нанять одну из них для переправы, хотя расходы таким образом значительно увеличились. Я быстро договорился с дикого вида парнем, который сказал мне, что он является совладельцем одной из лодок, чтобы он перевез меня. Я не знал об опасности пересечения Тежу в самой широкой его части, которая находится напротив Алдея-Гальега, в любое время, но особенно в конце дня в зимний сезон, иначе я бы, конечно, не рискнул. Парень и его товарищ, жалкого вида объект, чьей единственной одеждой, несмотря на сезон, были рваная куртка и брюки, гребли, пока мы не отплыли на полмили от берега; затем они подняли большой парус, и парень, который, казалось, руководил всем и был главным, взял руль и правил. Вечер уже наступал; солнце было недалеко от своего заката на горизонте; воздух был очень холодным, ветер усиливался, и волны благородного Тежу начали покрываться пеной. Я сказал мальчику, что лодка вряд ли сможет нести столько парусов, не перевернувшись, на что он рассмеялся и начал бормотать что-то совершенно бессвязное. У него была самая резкая и быстрая артикуляция, которую я когда-либо наблюдал у любого человеческого существа; это был крик гиены, смешанный с лаем терьера, хотя это отнюдь не было показателем его характера, который, как я вскоре обнаружил, был легким, веселым и совсем не злобным; ибо когда я, чтобы показать ему, что мне нет до него дела, начал напевать «Eu que sou contrabandista», он от души рассмеялся и, похлопав меня по плечу, сказал, что не утопит нас, если сможет этого избежать. Другой бедняга, казалось, совсем не был против того, чтобы пойти ко дну: он сидел в передней части лодки, выглядя воплощением голода, и только улыбался, когда воды перехлестывали через наветренный борт и пропитывали его скудную одежду. Через некоторое время я решил, что наш последний час пробил; ветер становился сильнее, короткие опасные волны были более пенистыми, лодка часто ложилась на борт, и вода потоками заливала подветренную сторону. Но все же дикий парень у руля продолжал свое, смеясь и болтая, и время от времени выкрикивая часть мигелистской песни «Quando el Rey chegou», пение которой в Лиссабоне карается тюремным заключением.