«Изречения Конфуция»

Учитель сказал: «Нет никого, кто знает меня таким, какой я есть». — Цзы-гун сказал: «Как же так, Учитель, что никто не знает вас?» — Учитель ответил: «Я не жалуюсь на Небо, и я не виню своих ближних. В изучении добродетели я начинаю с низов и стремлюсь вверх [15]. Несомненно, Небо знает меня таким, какой я есть».

«Цы, ты смотришь на меня как на человека, который изучил и сохранил массу различных знаний?» — «Да, — ответил он. — Я неправ?» — «Ты неправ, — сказал Учитель. — Все мои знания нанизаны на одну связующую нить» [16].

Я имел обыкновение проводить целые дни без еды и целые ночи без сна, чтобы медитировать.

Но я не сделал никакого прогресса. Учение, как я обнаружил, было лучше.

Пи Си [17] прислал приглашение Конфуцию, и Учитель хотел пойти. Цзы-лу, однако, сказал: «Однажды, Учитель, я слышал, как вы говорили, что благородный человек не вступит в близость с тем, кто стремится делать зло. Теперь Пи Си поднял знамя восстания в Чжун-моу. Как вы можете думать о том, чтобы отправиться туда?» — «Верно, — ответил Учитель. — Это были мои слова. Но разве нет поговорки: «Твердое можно тереть, не теряя его сущности; белое можно вымачивать, не теряя его чистоты»? Разве я горькая тыква — пригодная только для того, чтобы ее повесили, а не ели?»

[1] Жена герцога Вэй, печально известная своими интригами и даже обвиняемая в инцесте. Излишне говорить, что китайские комментаторы прилагают большие усилия, чтобы объяснить этот инцидент в жизни мудреца.

[2] Внук легендарного Императора Чжуань-сюя. Говорят, что ему было более 800 лет, когда он исчез на западе в XI веке до н. э. Последние слова в тексте некоторые понимают как означающие «наши патриархи Лао-цзы и Пэн-цзу» — Лао-цзы является основателем даосизма, который, кстати, также, как утверждается, исчез в преклонном возрасте на западе.

[3] Одно из самых почитаемых имен в китайской истории. Младший брат У-вана, он существенно помог своими мудрыми советами основать династию Чжоу. Он составил юридический кодекс, очистил нравы народа и посвятил себя целиком благополучию государства. Конфуций в реформаторском рвении своих молодых лет имел горячее желание увидеть принципы и институты Чжоу-гуна, воплощенные в общую практику.

[4] Легг и другие (включая даже г-на Ку Хун-мина) интерпретируют смысл так: «Если бы была хоть какая-то перспектива моего успеха в поисках богатства, я бы не колебался преследовать их любыми средствами, находящимися в моей власти». Переведенное таким образом, изречение Учителя гротескно противоречит всему ходу его поведения и сущностному духу его учения. Как ни странно, в самом китайском тексте, насколько я вижу, нет ничего, что оправдывало бы такую поразительную интерпретацию.

[5] Иными словами, самые мудрые люди — это те, кто действует интуитивно, не нуждаясь в поиске пути через какой-либо сознательный мыслительный процесс. Конфуций отрицает какое-либо такое интуитивное восприятие добра и зла в своем собственном случае и признается, что вынужден в значительной степени полагаться на объективный опыт, на который воздействуют критические и восприимчивые способности его ума. Изречение имеет отчетливо даосский оттенок.

[6] Неизвестно точно, что это было — сборник молитв, книга ритуалов для умерших или панегирики усопшим.

[7] Конфуций говорит о молитве в смысле, ставшем нам знакомым благодаря строке Кольриджа: «Лучше всех молится тот, кто больше всех любит». В этом высшем смысле вся его жизнь была одной долгой молитвой, и он отказывается от любого посредничества между собой и Богом. Можно ли зайти намного дальше в антагонизме к ритуалистическому духу?

[8] Это изречение хорошо иллюстрирует отношение Учителя к церемониям. Он не был сторонником простого внешнего соответствия правилам, пока это не затрагивало внутренний смысл церемонии. Теперь приветствие правителя было просто способом выражения сердечной лояльности и уважения, и только потому, что новая позиция казалась менее уважительной, Конфуций выступил против изменений.

[9] См. примечание на стр. 44.

[10] Вопрос и ответ, конечно, притчеобразны. Восторженный молодой ученик думает, что его Учитель, не предпринимая никаких шагов для получения официальной службы, виновен в том, что «прячет свой драгоценный камень в ларец», или, как мы сказали бы, «свой свет под спудом». Конфуций, однако, имел огромное чувство ответственности за должность и не хотел навязываться без приглашения. Его шанс пришел наконец после пятнадцати лет ожидания, когда герцог Дин назначил его губернатором города Чжун-ду.

[11] Еще одно доказательство, если бы оно было нужно, того, что инстинкты Конфуция были направлены на простоту, а не на усложнение церемоний.

[12] Сказано Конфуцием, когда он был министром юстиции в Лу.

[13] Очевидно, человек старшего возраста, судя по использованию личного имени, не говоря уже о его неуважительном тоне.

[14] Конфуций, как и другие великие люди, не был избавлен от обычной участи видеть, как его действия высмеиваются, а мотивы неверно истолковываются. Здесь мы имеем насмешку, брошенную в адрес его странствий из государства в государство, с целью, как намекается, зарабатывать на жизнь своим умом. Ответ заключается в том, что оставаться в Лу или любом другом государстве, где он был явно не нужен, было бы просто глупым упорством.

[15] Это объясняет, почему люди не обращают на него внимания. Большинство так называемых мудрецов начинают с грандиозных идеалов и высокопарных высказываний, чтобы привлечь внимание.

[16] Это справедливо считается одним из самых важных изречений Учителя, потому что оно дает ключ к его философии и взгляду на жизнь. «Связующая нить», как мы узнаем из другого отрывка (см. стр. 118), — это просто моральная жизнь, которая состоит в том, чтобы быть верным самому себе и добрым к своему ближнему. Конфуций хотел внушить своему ученику, что он не просто собиратель знаний и не любитель учения ради учения. Единственная вещь, необходимая в его глазах, — это быть способным вести, в высшем смысле этого слова, моральную жизнь, и это было реальной целью всего учения, концом и целью всего знания. На протяжении всего «Лунь Юй», как мы уже видели, обычное слово для «учения» всегда означает или подразумевает изучение добродетели, стремление к самосовершенствованию. Подобно Сократу, Конфуций был чисто моральным философом и, безусловно, отверг бы резкое различие, которое мы проводим в наши дни между ментальной и моральной наукой.

[17] Мятежный чиновник в государстве Цзинь. Не раз в своей карьере Конфуций давал понять, что отказывается быть связанным узкими условностями или стесненным страхом того, что люди могут сказать о нем. Держаться подальше от плохих соратников, несомненно, было отличным принципом, но Конфуций, возможно, видел некоторое оправдание для образа действий Пи Си, и в любом случае он был уже не того возраста, чтобы его легко можно было испортить дурными общениями. Зная, что правила никогда не предназначались для того, чтобы быть настолько жесткими, чтобы не допускать исключений, он чувствовал своим первостепенным долгом идти туда, где он мог принести пользу. Ср. визит к Нань-цзы (стр. 83), одна мысль о котором ужаснула бы обычного учителя морали.

РАЗНЫЕ ИЗРЕЧЕНИЯ

Учитель сказал: Учиться и практиковать время от времени то, что изучил, — разве это не истинное удовольствие? Приход друга из далекой страны — разве это не истинная радость?

Сделайте добросовестность и искренность своей главной целью. Не имейте друзей, не равных вам. Если вы совершили ошибку, не стыдитесь исправить ее.

Наблюдайте за направлением воли человека, когда его отец жив, и за его действиями после того, как отец умер. Если в течение трех лет траура он не отступает от принципов своего отца, его можно назвать поистине сыновне-почтительным сыном.

«Оды» [1] насчитывают триста штук, но их смысл можно подытожить одним словом: — Не имейте порочных мыслей.

Наблюдайте за действиями человека; изучайте его мотивы; обратите внимание на вещи, которые доставляют ему удовольствие. Как тогда он может скрыть от вас то, что он есть на самом деле?

Приобретайте новые знания, обдумывая старые, и вы сможете стать учителем других.

Высший тип человека не похож на сосуд, предназначенный для какого-то специального использования [2].

Учение без размышления тщетно; размышление без учения опасно.

Погружение в изучение сверхъестественного крайне вредно.

Ю, сказать ли тебе, что такое истинное знание? Когда знаешь — знать, что знаешь, а когда не знаешь — знать, что не знаешь, — это и есть истинное знание.

Цзы-чжан учился с целью получения официального продвижения. Учитель сказал ему: «Среди различных вещей, которые ты слышишь, прибереги свое суждение о тех, которые кажутся сомнительными, и осторожно высказывайся об остальных: тогда ты редко будешь ошибаться. Среди различных вещей, которые ты видишь, отложи те, которые кажутся опасными, и осторожно применяй на практике остальные: тогда у тебя редко будет повод для раскаяния. Если ты редко ошибаешься в своей речи и редко должен раскаиваться в своих действиях, официальное продвижение придет само собой».

Учитель сказал: Не понимаю, как может быть полезен человек, лишенный искренности. Разве может ехать повозка без ярма или поперечины?

Приносить жертву духу, к которому ты не имеешь отношения, — это лишь раболепие.

Уклоняться от долга, когда видишь его перед собой, — значит не иметь моральной твердости.

Кто-то спросил о значении Великого жертвоприношения. Учитель ответил: Не знаю. Тот, кто знал бы его значение, управлял бы Поднебесной так же легко, как смотрел бы на это (указывая на свою ладонь).

Ван-сунь Цзя спросил: Что означает поговорка: «Лучше быть почтительным к божеству кухни, чем к божеству внутренних покоев»? Учитель ответил: Поговорка ложна. Тот, кто грешит против Неба, не может рассчитывать на чье-либо заступничество.

Учитель сказал: Того, кто служит своему правителю со всем должным ритуалом, люди сочтут льстецом.

Бесполезно обсуждать свершившиеся факты, протестовать против того, что уже нельзя исправить, и порицать то, что осталось в прошлом.

Как мне относиться к тому, кто занимает высокое положение, но лишен великодушия, кто исполняет ритуалы без благоговения, кто приступает к обрядам траура без скорби?

Ошибки людей характерны для них. Именно наблюдая за ошибками человека, можно прийти к пониманию его добродетелей.

Если утром услышал об истинном Дао, о чем жалеть, если вечером суждено умереть?

Ученый, который стремится изучать принципы добродетели, но стыдится плохой одежды и грубой пищи, еще не готов к наставлениям.

Вместо того чтобы беспокоиться об отсутствии должности, беспокойся о том, как подготовить себя к ней. Вместо того чтобы беспокоиться о том, что тебя не знают, стремись стать достойным того, чтобы тебя знали.

Видя достойного человека, думай о том, чтобы сравняться с ним; видя дурного человека, загляни в свое собственное сердце.

Древние не спешили высказывать свои мысли: они боялись, что их поступки могут не соответствовать их словам.

Мало тех, кто ошибается из-за излишней сдержанности.

Добродетель не может жить в одиночестве: вокруг нее непременно появятся соседи.

Цзи Вэнь-цзы имел обыкновение размышлять трижды, прежде чем действовать. Узнав об этом, Учитель сказал: Достаточно и двух раз.

Учитель сказал: Увы! Я никогда не встречал человека, который мог бы видеть свои собственные ошибки и судить себя перед судом собственной совести.

Когда Цзы-хуа был отправлен с миссией в царство Ци, Жань Цю попросил дать зерна для его матери. Учитель сказал: Дай ей меру.

Дай ей тогда бушель. Но Жань Цю в итоге дал ей пятьсот фунтов зерна. Тогда Учитель упрекнул его, сказав: Когда Чи отправился в царство Ци, его везла упряжка холеных лошадей, и он был одет в дорогие меховые одежды. Я же слышал, что благородный муж помогает нуждающимся, но не приумножает богатство состоятельных.

Юань Сы, став управляющим округа, получил в дар девятьсот мер зерна. Он отказался от них. Учитель сказал: Не отказывайся. Разве нельзя распределить их между деревнями и селениями по соседству?

Учитель сказал: Кто может выйти из дома иначе, как через дверь? Почему бы в жизни не проходить так же через дверь добродетели?

Можно говорить о высших предметах с теми, кто выше среднего уровня человечества, но не с теми, кто ниже его.

С грубой пищей, водой для питья и согнутой рукой в качестве подушки счастье все же возможно. Богатство и знатность, полученные неправедным путем, кажутся мне столь же призрачными, как плывущие облака.

Жители Хусян были людьми, с которыми трудно вести беседу, и когда молодой человек из тех мест пришел к Конфуцию, ученики засомневались, стоит ли его впускать. Но Учитель сказал: Когда человек приходит ко мне, я принимаю его в его лучшем проявлении, а не в худшем. К чему столько шума? Когда человек моет руки перед визитом, и вы принимаете его в этом чистом состоянии, вы тем самым не ручаетесь за то, что он всегда был чист в прошлом.

Учитель сказал: Неужели добродетель так далека? Мне стоит лишь проявить желание к добродетели, и вот она — здесь.

Расточительность порождает высокомерие, скупость порождает прижимистость. Но лучше быть прижимистым, чем высокомерным.

Без должной сдержанности вежливость становится гнетущей, благоразумие вырождается в робость, доблесть — в насилие, а прямота — в грубость.

Любовь к риску и страх перед бедностью ведут к мятежу. Человек без врожденной добродетели, если его преследует ненависть общества, станет отчаянным преступником.

Если человек горд и алчен, то даже если его прочие качества включают в себя все лучшее, что было в характере Чжоу-гуна, они не стоят того, чтобы принимать их в расчет.

Нелегко найти человека, который после трех лет самосовершенствования не обрел бы счастья.

Тот, кто не занимает должности, не должен вмешиваться в управление государством.

Вспыльчивость без честности, невежество без простодушия, простота без искренности — такие характеры я не понимаю.

Стремись к изучению добродетели так, словно ты никогда не сможешь достичь своей цели и боишься потерять уже завоеванную почву.

Учитель сказал: Я не встречал того, чья любовь к добродетели была бы равна его любви к чувственной красоте.

Хотя, насыпая холм, я должен остановиться, когда до завершения осталась всего одна корзина земли, факт остается фактом: я остановился. С другой стороны, если, сравнивая его с землей, я продвигаюсь в работе лишь на одну корзину за раз, факт остается фактом: я продвигаюсь.

Увы! Есть всходы, которые никогда не выбрасывают колос. Есть другие, которые, выбросив колос, никогда не созревают в зерно.

Мы должны испытывать здоровое уважение к младшим. Кто знает, не окажутся ли они со временем равными сегодняшним мужам? Только когда они достигают сорока или пятидесяти лет, не проявив себя, нам больше не нужно их опасаться.

Слова справедливого наставления не могут не вызвать готовности согласиться. Но практическое исправление — это то, что действительно важно. Слова доброго совета не могут не порадовать слушателя. Но последующее размышление над ними — это то, что действительно важно. Я ничего не могу поделать с человеком, который радуется совету, но не хочет размышлять над ним, который соглашается с наставлением, но не исправляется.

У великой армии можно отнять предводителя, но ничто не может отнять у бедного человека его волю.

Только когда наступает холодное время года, мы узнаем, что сосна и кипарис — вечнозеленые. Пусть ученик присоединится к вам в самосовершенствовании, прежде чем вы позволите ему приблизиться к общим истинам философии, но пусть он приблизится к этим общим истинам, прежде чем ему будет позволено формировать свой характер для добра. Он должен сформировать свой характер для добра, прежде чем ему будет позволено делать исключения из общего правила.

Когда Янь Юань умер, Учитель сказал: Увы! Небо покинуло меня, Небо покинуло меня!

После смерти Янь Юаня ученики хотели устроить ему пышные похороны, но Учитель сказал: Лучше не надо. Тем не менее ученики устроили ему пышные похороны, на что Учитель сказал: Хуэй смотрел на меня как на отца, но я не смог относиться к нему как к сыну. Вина не во мне, а в вас, мои ученики.

Цзы-лу спросил о долге людей перед духами. Учитель ответил: Прежде чем мы сможем исполнить свой долг перед живыми, как мы можем исполнить его перед духами умерших? Цзы-лу продолжил расспрашивать о смерти. Учитель сказал: Прежде чем мы узнаем, что такое жизнь, как мы можем знать, что такое смерть?

Цзы-чжан задал вопрос о ясности умственного зрения. Учитель сказал: Тот, чей ум защищен от медленно просачивающегося яда клеветы и острых жал злословия, может быть назван ясновидящим и дальновидным.

Учитель сказал: Человек может знать наизусть триста од, но если он оказывается неспособным, получив пост в правительстве, или не может произнести речь без посторонней помощи, будучи отправленным с иностранной миссией, какая ему польза от всего его учения?

Цзы-гун спросил: Что можно сказать о человеке, которого любят все его сограждане? Учитель ответил: Этого недостаточно, чтобы судить. А о том, кого ненавидят все его сограждане? Учитель ответил: И этого недостаточно, чтобы судить. Иначе было бы, если бы среди его сограждан добрые любили его, а злые ненавидели.

Учитель сказал: Добрый правитель должен обучать народ семь лет, прежде чем они будут готовы к войне.

Вести в бой необученное множество — все равно что погубить их.

В хорошо управляемой стране говори смело и действуй смело. В стране, где царит беззаконие, пусть твои действия будут смелыми, а речь — тактичной.

Труднее быть бедным, не ропща, чем быть богатым, не проявляя высокомерия.

Люди древности, изучавшие добродетель, имели в виду только собственное совершенствование; те, кто изучает ее сейчас, думают об одобрении других.

Отказ обучать того, кто способен учиться, влечет за собой потерю человека. Обучение того, кто неспособен учиться, влечет за собой пустую трату слов. Мудрый человек — это тот, кто не тратит зря ни людей, ни слов.

Те, чья забота не простирается далеко вперед, найдут свои беды совсем рядом.

Тот, кто требует многого от себя и малого от других, будет защищен от ненависти.

Если человек не имеет привычки спрашивать: «Что ты думаешь об этом? что ты думаешь о том?», я ничего не могу с ним поделать.

Безнадежно положение тех, кто может собираться вместе весь день, ни разу не позволив своему разговору достичь более высокого уровня, а довольствуется лишь обменом остроумными и поверхностными шутками.

Когда человека все ненавидят или когда его все любят, необходимо более тщательное рассмотрение.

Именно человек способен развивать свою добродетель, а не добродетель развивает человека.

Настоящая ошибка — иметь ошибки и не пытаться их исправить.

Там, где есть образование, нет различия классов.

Люди, чьи принципы различаются, не могут помогать друг другу в своих планах.

Если язык ясен, этого достаточно.

Есть три ошибки, которых следует избегать в присутствии великого человека. Первая — поспешность: говорить раньше, чем наступит твоя очередь; вторая — застенчивость: не говорить, когда наступает твоя очередь; и третья — невнимательность: говорить, не наблюдая за выражением лица слушателя.

Есть три импульса, против которых благородный муж настороже. В период юности, когда кровь еще не остыла, он остерегается похоти; в расцвете жизни, когда тело полно сил, он остерегается воинственности; в старости, когда жизненные силы идут на убыль, он остерегается жажды наживы.

Высший класс людей — те, чье знание врожденное; следующими за ними идут те, чье знание приобретено учением; после них идут те, кто тугодумен, но стремится учиться; в то время как те, кто тугодумен и не прилагает усилий к учению, — низшие из людей.

«Видя добро, действуй так, словно ты никогда не сможешь его догнать; столкнувшись со злом, действуй так, словно пробуешь на ощупь кипящую воду»: я слышал подобные изречения и видел людей, которые жили в соответствии с ними. «Живи в уединении, чтобы проработать свои цели; практикуй праведность, чтобы постичь Истину»: такое изречение я слышал, но никогда не видел человека, который жил бы в соответствии с ним.

Природа людей схожа; именно привычки уводят их далеко друг от друга.

Только два класса людей никогда не меняются: мудрейшие из мудрых и глупейшие из глупых.

Обращаясь к Цзы-лу, Учитель сказал: Слышал ли ты когда-нибудь, Ю, о шести тенях, которые сопровождают шесть различных добродетелей? Нет, ответил он. Садись тогда, и я расскажу тебе. Любовь к добру без воли к учению отбрасывает тень, называемую глупостью. Любовь к знанию без воли к учению отбрасывает тень, называемую нестабильностью. Любовь к истине без воли к учению отбрасывает тень, называемую бесчувственностью. Любовь к прямоте без воли к учению отбрасывает тень, называемую грубостью. Любовь к дерзости без воли к учению отбрасывает тень, называемую неспокойствием. Любовь к твердости без воли к учению отбрасывает тень, называемую эксцентричностью.

Ритуалы, подумать только! Можно ли свести ритуалы к простому делу шелковых одежд и нефритовых украшений? Музыка, подумать только! Можно ли свести музыку к простому делу колоколов и барабанов? Люди, которые серьезны и суровы на вид, но внутренне слабы и беспринципны — разве они не сравнимы с низшим классом человечества — ворами, которые проникают в дома по ночам?

Ваши святоши — это воры добродетели.

Учитель сказал: Хотел бы я обойтись без слов! Цзы-гун сказал: Если бы наш Учитель никогда не говорил, как могли бы мы, его ученики, передать его учение? Учитель ответил: Разве Небо говорит? Четыре времени года продолжают свой ход, и все сущее продолжает жить и расти. И все же, скажи мне, разве Небо говорит?

С женщинами и слугами труднее всего иметь дело. Если относиться к ним фамильярно, они становятся непочтительными; если держать их на расстоянии, они обижаются.

[1] Довольно неуместное название, данное иностранцами песням или балладам, содержащимся в Ши цзин, или Книге песен (см. примечание на стр. 78). Говорят, что Конфуций отобрал эти триста с лишним произведений из гораздо большего массива уже существовавшего материала, но его слова здесь вряд ли кажутся теми, что использовал бы человек, говоря о собственной компиляции.

[2] То есть он не ограничен в своих функциях, как сосуд или инструмент, не является «узким» или человеком одной идеи. Ср. примечание на стр. 71.

[3] Поскольку каждый ритуал символизирует часть мировой гармонии, а Великое жертвоприношение является, так сказать, главой и источником всех остальных, из этого следует, что человек, который мог бы проникнуть в его глубокий символизм, имел бы перед глазами всю систему морали и управления.

[4] Премьер-министр царства Вэй, который подозревал Конфуция в том, что тот пришел искать должности, и использовал этот способ, чтобы намекнуть, что реальная власть принадлежит ему, а не герцогу.

[5] После некоторых колебаний я принял этот остроумный перевод г-на Ку Хун-мина как единственный, который хорошо сочетается со следующим предложением.

[6] Несколько других переводов этого предложения проиллюстрируют одновременно гибкость китайского языка и трудность придания ему европейских форм. ЛЕГГ: «Осторожные редко ошибаются». УЭЙД: «Редко случается, чтобы человек ошибался из-за избытка умеренности». ДЖЕННИНГС: «Те, кто держится в рамках, редко проигрывают». КУ ХУН-МИН: «Тот, кто хочет малого, редко ошибается».

[7] Т.е. добродетель порождает добродетель.

[8] Член великого рода Цзи, занимавший должность в Лу.

[9] Надлежащее содержание для чиновника его ранга.

[10] Как наиболее естественный и наименее хлопотный путь.

[11] Невозможно найти точный эквивалент для этого отрицательного выражения «неуступчивость», «нескромность». Но доминирующая идея — это эгоизм, и поэтому такие переводы, как «непокорность» (Легг), «своенравие» (Уэйд), «излишество» (Ку Хун-мин), довольно далеки от цели.

[12] О примечании к ли см. стр. 60. Здесь снова имеется в виду внутреннее чувство моральной пропорции и гармонии, которое предотвращает доведение любого качества до крайности. Нет переводчика, который не споткнулся бы об это слово, хотя г-н Ку не так уж далек от истины с «суждением». Однако это превращает его в интеллектуальный принцип, а не в то, чем оно является на самом деле — в моральное чувство.

[13] Буквально «учение». См. примечания на стр. 53 и 91.

[14] Комментаторы, по-видимому, правы в своем объяснении, что недостатки человека обычно искупаются определенными соответствующими качествами; когда даже они отсутствуют, случай безнадежен.

[15] Это лучшее, что я могу сделать с этим сложным отрывком. Перевод Легга плох, но он прав в отношении задуманного урока — «что повторяющиеся приобретения, индивидуально малые, в конечном итоге составят много, и что учащийся никогда не должен сдаваться».

[16] Люди познаются во времена невзгод.

[17] Потому что семья была очень бедной и едва могла позволить себе нести расходы. Это не самый малый из титулов этого великого человека к славе, что он решительно противостоял волне популярных настроений в этом вопросе и мог видеть несправедливость жертвования живыми ради мертвых, даже когда речь шла о похоронах его горячо любимого ученика. Моральную смелость такой позиции в такой стране, как Китай, где религия в значительной степени связана с умилостивлением духов, трудно переоценить.

[18] Буквально «достичь праведности».

[19] Прежде чем присоединиться к общественному мнению. Ср. изречение на стр. 103.

[20] Т.е. простая пассивность, как ее проповедуют даосы, не подойдет.

[21] Эти числовые категории — не более чем условная форма, в которую китайцы любят облекать этические и другие учения. Излишне говорить, что их не следует считать исчерпывающими.

[22] Конфуций, как мы видели (стр. 86), относит себя к этому второму классу.

[23] Разница заключается в твердом намерении изучать добродетель систематически, а не просто поступать правильно, когда представляется случай.

[24] «Воля к учению» — это неизбежно расплывчатый перевод столь же расплывчатого оригинала. Здесь это означает стремление к моральной культуре, которая есть не что иное, как развитие того внутреннего чувства гармонии и пропорции (ли), о котором упоминалось на стр. 99. Хороших инстинктов, по мнению Конфуция, недостаточно для формирования добродетелей, если они не дополняются тщательным воспитанием этого морального чувства.

[25] Великолепное убранство из облачений и чаш не создаст истинного ритуала, так же как набор музыкальных инструментов сам по себе, без мозга композитора, не может создать музыку. Вся ценность ритуала определяется состоянием ума человека, который его исполняет.

ЛИЧНОЕ

В моменты досуга манера Учителя была неизменно веселой и улыбчивой.

Если Учителю случалось обедать рядом с тем, кто скорбел по своим родителям, он никогда не съедал полной порции. Он никогда не пел в тот день, в течение которого оплакивал смерть.

Учитель никогда не говорил о чудесах, подвигах силы, преступлениях или сверхъестественных существах.

Учитель сделал четыре вещи предметом своего учения: знание литературы и искусств, поведение, добросовестность и правдивость.

Учитель рыбачил с леской, но не с сетью. Когда он выходил с луком и стрелами, он стрелял только в летящих птиц.

Если Учителю случалось быть с певцами, и они хорошо исполняли произведение, он просил их повторить его, после чего сам присоединялся к пению.

Учитель был обходителен, но серьезен; строг, но не свиреп; внимателен в своем поведении, но спокоен.

Учитель редко говорил о зарабатывании денег, о законах Провидения или о моральной добродетели.

Было четыре слова, использование которых Учитель запрещал: он не хотел никаких «должен», никаких «обязан», никаких «безусловно» и никаких «я».

Всякий раз, когда Учитель видел человека в трауре, или в официальных одеждах, или слепого, он немедленно вставал со своего места, даже если тот был его младшим; или если он проходил мимо них на улице, он ускорял шаг.

Однажды, когда Учитель лежал тяжело больным, Цзы-лу заставил учеников играть роль государственных министров. В перерыве болезни Конфуций сказал: Как долго Ю поддерживает этот обман! Притворяясь, что у меня есть министры, когда их нет, кого я обманываю? Обманываю ли я Небо? Но помимо этого, не лучше ли мне испустить дух на руках моих учеников, чем умереть среди чиновников? И в конце концов, хотя мне, возможно, и не окажут почестей публичных похорон, я не умираю на большой дороге.

Учитель хотел поселиться среди девяти восточных племен. Кто-то сказал: Как вы можете? Они же дикари. Учитель ответил: Если бы благородный муж жил среди них, как могло бы длиться их дикое состояние?

Конфуций в своей родной деревне был прост и непритязателен. Он производил впечатление человека, который не был великим оратором. В храме предков и при дворе он говорил бегло, но с определенной сдержанностью.

При дворе он говорил с министрами низшего ранга откровенно и обходительно. С теми, кто был выше рангом, он говорил тихо, но решительно. В присутствии своего Государя он казался полным благоговения, но в то же время серьезным и собранным.

Когда правитель поручал ему прием почетных гостей, выражение его лица менялось, и ноги, казалось, подгибались под ним. Стоя в присутствии гостей, он приветствовал их сложенными руками, поворачиваясь справа налево и следя за тем, чтобы пола его халата была правильно поправлена спереди и сзади. Затем он спешил вперед с вытянутыми руками, как крылья птицы. Когда гость уходил, он докладывал об этом правителю, говоря: «Гость не оглядывается».

Когда он входил в ворота дворца, он казался согнутым, словно ворота были недостаточно велики, чтобы пропустить его. Он не стоял посреди дверного проема и, проходя через него, не наступал на порог. Когда он проходил мимо трона правителя, выражение его лица менялось, ноги подгибались, и слова, казалось, отказывали ему. Приподняв халат обеими руками, он поднимался на помост, слегка согнувшись и затаив дыхание, словно не смел дышать. Когда он выходил с аудиенции и спускался с первой ступени, его лицо теряло тревожное выражение, и он выглядел безмятежным и счастливым. Дойдя до подножия ступеней, он спешил прочь с вытянутыми, как крылья, руками; но когда он возвращался на свое место, он все еще казался полным благоговения.

Он нес регалии правителя, слегка согнувшись, словно едва мог выдержать их вес; он поднимал их до уровня головы и опускал до уровня груди. Его лицо выражало нервозность, и он волочил ноги, словно что-то удерживало их на земле.

При подношении подарков в качестве посла его вид был степенным.

На частной аудиенции он выглядел довольным.

Он не ел мяса, которое было небрежно нарезано или подано без надлежащего соуса. Хотя мяса могло быть в изобилии, он никогда не позволял ему превышать количество овощной пищи. Только в вине он не устанавливал для себя особого предела, но никогда не доходил до стадии опьянения. Он принимал имбирь с каждым приемом пищи. Он ел немного. Во время еды он не разговаривал; когда лежал в постели, не говорил. Даже если у него не было ничего, кроме грубого риса и овощного супа, он всегда благоговейно предлагал часть духам предков.

Он не садился на циновку, которая была положена криво.

Однажды, когда Цзи Кан-цзы прислал ему лекарство, он поклонился, принимая его, и сказал: Не будучи знаком с этим препаратом, я не рискну его пробовать.

Когда его конюшни сгорели, Учитель по возвращении из суда сказал: Кто-нибудь пострадал? Он не спрашивал о лошадях.

Если правитель присылал ему в подарок вареное мясо, он садился отведать его на правильно положенную циновку. Если правитель присылал ему в подарок сырое мясо, он велел его приготовить и приносил в жертву. Если правитель присылал ему живое животное, он содержал его в живых.

Когда правитель призывал его к себе, он отправлялся пешком, не дожидаясь своей колесницы.

Если кто-либо из его друзей умирал, не имея дома или родственников, он говорил: «Я позабочусь о похоронах».

В постели он не лежал, как покойник. В домашней жизни его манеры не были слишком официальными.

При виде человека в трауре, даже если это был близкий знакомый, он всегда выглядел серьезным. Встречая чиновника в мундире или слепого, каким бы оборванным тот ни был, он всегда выказывал ему знак уважения.

Когда перед ним ставили богатый пир, он выражал свою признательность взглядом и вставал, чтобы поблагодарить.

Он менялся в лице при ударе грома или внезапном порыве ветра.

Находясь в колеснице, он не оглядывался назад, не говорил быстро и не указывал пальцем.

Герцог Лин из Вэй спросил Конфуция о расстановке войск в военное время. Конфуций ответил: «Я кое-что знаю об искусстве мира, но никогда не изучал искусство войны». И на следующее утро он уехал. Но когда он прибыл в царство Чэнь, его отрезали от поставок, и его последователи были настолько обессилены, что едва могли стоять. Цзы-лу с негодованием искал встречи с Учителем, говоря: «Должен ли благородный муж испытывать нужду?» Учитель ответил: «Безусловно, нужда может встретиться на его пути, но только низкий человек в таких условиях становится деморализованным и безрассудным».

Минь, слепой музыкант, навестил Конфуция, и когда он подошел к лестнице, Учитель сказал ему: «Здесь ступеньки»; а когда он подошел к циновке, расстеленной для него: «Здесь ваша циновка». Когда все посетители расселись, Учитель назвал ему их имена, говоря: «Такой-то сидит здесь, такой-то сидит там». После того как Минь ушел, Цзы-чжан спросил: «Правильно ли так говорить с музыкантом?» Учитель ответил: «Безусловно, правильно оказывать такую помощь слепому».

Жители Ци прислали в подарок герцогу Лу группу певиц, и Цзи Хуань-цзы принял этот дар. После этого три дня не проводилось собраний двора, и Конфуций уехал.

В этих обстоятельствах легко представить, насколько был бы просвещен он современной ежедневной прессой, которая существует почти исключительно за счет этих самых тем.

Я не в состоянии улучшить этот перевод, который заимствован у г-на Ку Хун-мина.

Это утверждение — по крайней мере, в отношении моральной добродетели (жэнь) — кажется безнадежно противоречащим свидетельствам «Лунь Юя». Возможно, имеется в виду лишь то, что он не желал догматизировать по столь деликатному вопросу. Например, на стр. 72 он отказывается судить, обладают ли определенные ученики истинной добродетелью или нет.

Это интерпретация г-на Дженнингса, и она кажется мне самой простой и лучшей.

Таким образом, говорит комментатор, проявляя сочувствие к скорби, уважение к рангу, нежность к страждущим. Ускорение шага также было знаком уважения.

Как будто у Конфуция был свой двор и свита, как у удельного князя. Вероятно, это произошло во время его изгнания в каком-то чужом царстве, где вероятность получения им публичных похорон, несомненно, была бы пропорциональна пышности, проявленной его последователями.

«Обычаи Китая, по-видимому, были такими же в древности, как и сейчас. Гость оборачивается и неоднократно кланяется при уходе, а хозяин не может вернуться на свое место, пока эти приветствия не закончатся». — ЛЕГГ.

Китайцы того времени обходились без стульев, как японцы обходятся до настоящего времени.

Суть в том, что в своей заботе о других Конфуций никогда не думал о собственной потере, а не в том, что он был равнодушен к страданиям животных.

Некоторые из приведенных выше мельчайших деталей не могут не показаться нам довольно нелепыми. Однако следует иметь в виду два момента: (1) что обычаи и церемонии, принадлежащие любой эпохе или стране, всегда на первый взгляд будут казаться странными и смешными людям любой другой эпохи и страны; (2) что сам Конфуций не может нести ответственность за чрезмерное рвение, которое побудило восхищенных учеников изображать его личные привычки с такой смущающей точностью. Многие ли философы вышли бы из такого испытания столь же достойно?

Буквально «дело о чашах и блюдах», т.е. вещи, относящиеся к жертвенному богослужению.

По приказу герцога.

Слепые и музыканты были почти взаимозаменяемыми понятиями в древнем Китае: то есть все музыканты были слепыми, а большинство слепых выбирали музыку в качестве профессии.

Знаменитый эпизод, кратко изложенный здесь, стал поворотным моментом в карьере мудреца. Из-за слабости своего правителя и ревности соперничающего министра Цзи Хуань-цзы он был внезапно низвергнут с вершины своей славы и обречен на тринадцать лет скитаний без крова.

КОНФУЦИЙ ГЛАЗАМИ ДРУГИХ

Цзы-цинь спросил Цзы-гуна: «Всякий раз, когда наш Учитель прибывает в новую страну, он обязательно узнает все о ее методах управления. Ищет ли он эту информацию сам или она предлагается добровольно?» Цзы-гун ответил: «Наш Учитель получает информацию, потому что он так доброжелателен и добр, так полон почтения, скромности и внимания к другим. В поиске информации разве ведет он себя не иначе, чем обычные люди!»

Учитель, войдя в Великий Храм, задавал вопросы обо всем. Кто-то заметил: «Кто говорит, что сын гражданина из Цзоу знает правила церемоний? Он приходит в Храм и спрашивает обо всем, что видит». Услышав это замечание, Учитель сказал: «Это само по себе и есть соблюдение церемоний».

Начальник пограничной заставы в городе И попросил представить его Конфуцию, сказав: «Я никогда не упускал возможности получить аудиенцию у любого мудреца, посещавшего эти края». После этого он был представлен последователями Учителя, и, выходя, сказал: «Сыновья мои, почему вы скорбите о потере власти вашим Учителем? Империя давно идет по дурному пути, но теперь Бог собирается сделать Конфуция своим глашатаем, чтобы пробудить страну».

Учитель сказал: «Шэнь, единый принцип пронизывает все мое учение». Цзэн-цзы ответил: «Да». Когда Учитель вышел, ученики спросили: «Какой принцип он имеет в виду?» Цзэн-цзы сказал: «Учение нашего Учителя сводится просто к этому: верность самому себе и человеколюбие к ближнему».

Янь Юань глубоко вздохнул и сказал: «Чем больше я смотрю на учение нашего Учителя, тем выше оно кажется. Чем больше я проверяю его, тем более надежным оно представляется. Я смотрю на него перед собой, и вот! оно внезапно оказывается позади меня. Наш Учитель знает, как вести людей за собой размеренными шагами. Он расширяет наш кругозор с помощью благородного учения и сдерживает наши порывы с помощью внутреннего самоконтроля. Даже если бы я хотел остановиться, я не смог бы этого сделать; но после того, как я исчерпал все свои усилия в погоне за целью, остается нечто недосягаемое, возвышающееся впереди; и хотя я хотел бы направиться к нему, я не могу найти путь».

Цзы-лу однажды провел ночь в Ши-мэне, где привратник сказал ему: «Откуда вы пришли?» Цзы-лу ответил: «Из школы Конфуция». — «О, разве это не тот человек, — сказал другой, — который пытается сделать то, что, как он знает, невозможно?»

Чэнь Кан спросил Бо Юя: «Получали ли вы когда-нибудь тайное наставление от своего отца?» Он ответил: «Нет. Но однажды, когда я поспешно проходил через наш зал, я встретил отца, стоявшего в одиночестве, и он сказал: «Изучал ли ты «Ши цзин»?» Я ответил: «Еще нет». Он сказал: «Если ты не изучишь «Ши цзин», ты не сможешь вести беседу». После этого я удалился и изучил «Ши цзин». В другой день я снова встретил его, стоящего в одиночестве, когда я спешил через зал, и он сказал: «Изучал ли ты «Книгу ритуалов»?» Я ответил: «Еще нет». Он сказал: «Если ты не изучишь «Книгу ритуалов», у тебя не будет твердости характера». Я удалился и изучил «Книгу ритуалов». Это два наставления, которые я получил». Чэнь Кан ушел, радуясь, и сказал: «Я спросил об одном, а узнал три — кое-что о «Ши цзин», кое-что о ритуалах, а также то, что благородный муж не имеет секретов даже со своим собственным сыном».

Ян Хо хотел встретиться с Конфуцием, но Конфуций не пошел к нему. Поэтому он послал Конфуцию в подарок молочного поросенка. Конфуций, однако, выбрал время, когда того не было дома, чтобы пойти и засвидетельствовать свое почтение. Но он случайно столкнулся с ним на дороге. Тогда Ян Хо обратился к Конфуцию, говоря: «Идемте со мной. Мне нужно кое-что сказать вам. Можно ли назвать истинно человеколюбивым того, кто прижимает свою драгоценность к груди и позволяет своей стране погрузиться в хаос?» — «Нельзя», — был ответ. — «Можно ли назвать истинно мудрым того, кто желает участвовать в общественных делах, но упускает несколько возможностей сделать это?» — «Нельзя». — «Что ж, — добавил Ян Хо, — дни и месяцы летят, и годы не будут ждать нас». — «Верно, — ответил Конфуций, — я вскоре приму должность».

Эксцентричный Цзе-юй из царства Чу проезжал мимо колесницы Конфуция, напевая: «О феникс! О феникс! Как пала твоя добродетель! Прошлое не должно больше быть предметом упреков, но против будущего еще можно принять меры. Остановись, остановись! Велика опасность для тех, кто сейчас занимается управлением». Конфуций сошел с колесницы, желая поговорить с ним, но Цзе-юй поспешно удалился, и он не смог с ним поговорить.

Чан Цзюй и Цзе Ни работали вместе в поле, когда Конфуций проезжал мимо и послал Цзы-лу узнать у них, где находится брод. Чан Цзюй спросил: «Кто этот человек, держащий вожжи?» — «Это Конфуций», — ответил Цзы-лу. — «Конфуций из царства Лу?» — «Да». — «Тогда, конечно, он должен знать, где брод». Цзы-лу затем спросил Цзе Ни. Цзе Ни сказал: «Кто вы, сударь?» — «Я Чжун Ю». — «Вы ученик Конфуция из царства Лу?» — «Я», — ответил он. — «Вся Империя, — сказал Цзе Ни, — несется к гибели, и кто тот, кто исправит ее? Что касается вас, вместо того чтобы следовать за человеком, который уходит от правителя за правителем, не лучше ли следовать за человеком, который ушел от мира совсем?» И он продолжал полоть, не останавливаясь. Цзы-лу вернулся и передал эти замечания, на что Учитель удивленно посмотрел и сказал: «Мы не можем присоединиться к компании птиц и зверей. Если я не буду общаться с этими людьми правящего класса, с кем же мне общаться? Если бы в Империи преобладали правильные принципы, тогда, конечно, мне не нужно было бы ее исправлять».

Шу-сунь У-шу, выступая перед министрами при дворе, сказал: «Цзы-гун — больший мудрец, чем Конфуций». Цзы-фу Цзин-бо передал это Цзы-гуну, который сказал: «Позвольте мне использовать сравнение с домом, окруженным стеной. Моя стена поднимается лишь до высоты плеч человека, так что любой может заглянуть и увидеть совершенство здания внутри. Но стена моего Учителя высотой во много саженей, так что тот, кто не находит ворот, не может увидеть красот храма или богатых одежд священнослужителей. Может быть, лишь немногие преуспеют в поиске ворот. Нужно ли нам тогда удивляться замечанию Его Превосходительства?»

Шу-сунь У-шу порочил Конфуция. Цзы-гун сказал: «Это бесполезно. Конфуций неуязвим для клеветы. Мудрость других людей подобна холмам и горным вершинам, на которые, как бы высоки они ни были, все же можно взобраться. Но Конфуций подобен солнцу или луне, до которых никогда не дотянуться ногой человека. Человек может захотеть отгородиться от их света, но какой вред это причинит солнцу или луне? Это лишь очень ясно показывает, что он не имеет представления о соразмерности способностей».

Это было на границе царства Вэй, куда Конфуций с небольшой группой учеников удалялся с тяжелым сердцем после своего поражения в Лу.

Буквально «собирается использовать его как колокольчик с деревянным языком» — это инструмент, используемый для объявлений или для созыва людей. Пророчество дружелюбного начальника должно было сбыться более удивительно, чем он мог себе представить. Никогда, возможно, в истории человеческого рода один человек не оказывал такого огромного влияния на благо будущих поколений.

Перевод Легга «Мое учение — это учение о всепроникающем единстве» совершенно несостоятелен, и ни один другой переводчик не последовал за ним здесь. Логика отрывка очевидно требует значения, приведенного выше.

Это высказывание следует сравнить с теми, что на стр. 91 и 69. Оно общепризнано как лучшее воплощение конфуцианского учения, однако именно г-ну Ку Хун-мину, китайцу, было суждено дать первый правильный перевод его на английский язык. Два важных слова — «чжун» и «шу», «добросовестность» и «человеколюбие», о которых см. примечания на стр. 58 и 69. Версия Легга «Быть верным принципам нашей природы и доброжелательно применять их к другим», хотя и тяжеловесна, по-видимому, попала в истинный смысл, если бы он не испортил ее примечанием о том, что «шу» — это «исполнение долга на принципе взаимности». Это не имеет никакого отношения к взаимности, будучи на самом деле той бескорыстной любовью к ближнему, которая проповедовалась пятьсот лет спустя в Палестине. Другое наставление, воплощенное в слове «чжун», — это в точности шекспировское «Будь верен самому себе» — благородная моральная концепция, за которую, будучи скрытой неумелыми переводчиками, Конфуций до сих пор не получил полного признания.

Эпоха, в которую жил Конфуций, была настолько предана силам беспорядка, милитаризма и интриг, а шансы морального реформатора считались настолько безнадежными, что для людей принципа было обычным делом полностью отойти от общественных дел и либо вести уединенную жизнь отшельника, либо заняться каким-нибудь низким трудом ради пропитания. Говорят, что привратник здесь был одним из этого класса. Конфуций, однако, был сделан из более твердого материала, и можно утверждать, что он в конечном итоге, благодаря чистой силе характера, преуспел в достижении «невозможного».

«Стиль» или привычное имя Кун Ли, единственного сына Конфуция.

«Ли» здесь — это, очевидно, название книги, а не «правила приличия» или даже «искусства», как считают Легг и г-н Ку Хун-мин соответственно. В то же время мы должны быть осторожны, чтобы не отождествлять ее с существующей ныне «Ли цзи», или «Книгой ритуалов», которая приняла форму лишь в гораздо более поздний период.

Потому что этикет потребовал бы подтверждения получения подарка в доме дарителя.

Этот эпизод, вероятно, следует отнести к 502 году до н.э., когда Ян Хо, номинальный подчиненный Цзи Хуань-цзы (сам склонный к узурпации, см. Введение, стр. 15), был в открытом мятеже и, казалось, мог стать хозяином всего царства Лу. Он стремился заручиться престижем такого человека, как Конфуций, на своей стороне, но последний твердо отказывался потворствовать его планам. В следующем году Ян Хо был изгнан из царства, и благодарность побудила герцога предложить Конфуцию губернаторство.

По-видимому, даос, который связывал свою веру с недавно провозглашенным Лао-цзы учением о недеянии.

Также даосские отшельники.

Говорят, что это насмешка над беспокойством, которое заставляло Конфуция скитаться по всей стране, так что ни одно место не могло быть ему незнакомым.

Идея заключается в том, что «каждый человек занимается своим делом. Почему же мне не заниматься управлением — предметом, которому я посвятил свою жизнь?» Я не согласен с Леггом в том, что составитель этой главы не мог быть учеником мудреца. Конфуций успешно опровергает аргумент отшельника о невмешательстве, который отговаривал его от реформ на странном и неудовлетворительном основании, что дела мира находятся в крайне плохом состоянии. Любому, кроме даоса, было бы очевидно, что это самое время для реформ.

Ведущий член одной из трех великих семей в царстве Лу.

Высокопоставленный чиновник.

ИЗРЕЧЕНИЯ УЧЕНИКОВ

Ю-цзы сказал: «Редко бывает, чтобы хорошие сыновья и братья были склонны к неподчинению. То, что те, кто не любит неподчинение, должны быть готовы разжигать мятеж, — это нечто совершенно неизвестное. Мудрый человек заботится о корне; ибо если он правильно посажен, добродетель прорастет из него. А что является корнем всей доброты, как не сыновняя почтительность и братская любовь?»

Цзэн-цзы сказал: «Есть три момента, в которых я ежедневно проверяю себя: был ли я добросовестен, работая для других? Был ли я правдив в общении с друзьями? Практиковал ли я то, что проповедую?»

Цзы-ся сказал: «Человек, который может ценить моральные достоинства и освободить свой ум от чувственных страстей; который может приложить все свои силы, чтобы служить своим родителям, и отдать свою жизнь, чтобы служить своему правителю; который говорит искренне в общении с друзьями: такой человек, хотя мир может называть его необученным, по моему мнению, получил лучшее и высшее образование».

Цзы-гун сказал: «Что вы скажете о бедном человеке, который отказывается льстить, и о богатом человеке, который свободен от гордости?» — «Они достаточно хороши, — ответил Учитель, — но еще лучше бедный человек, который весел, и богатый человек, который лелеет внутренний принцип гармонии и самоконтроля». Цзы-гун сказал: «Нужно «резать, а затем вырезать, долотом работать, а затем полировать», как говорится в «Ши цзин». Разве этот отрывок не иллюстрирует то, что вы говорите?» Учитель воскликнул: «Вот наконец кто-то, с кем я действительно могу обсудить «Ши цзин». Укажите ему на любой старый стих, и он увидит его применение».

Цзы-ся спросил: «Каков смысл отрывка:

«Какие ямочки в ее чарующей улыбке! Какие прекрасные глаза, чистые белые и черные! Простота подчеркивает ее украшения»?

Учитель ответил: «У вас должен быть простой фон, прежде чем вы сможете наложить цвета». — «Правила церемоний тогда требуют фона?» — «Ах! — воскликнул Учитель, — Шан всегда улавливает мой ход мыслей. Вот, по крайней мере, кто-то, с кем я могу обсудить «Ши цзин».

Цзы-ю сказал: «Слишком много придирок к правителям влечет за собой позор; к друзьям — это приносит отчуждение».

Учитель хотел привлечь Ци-дяо Кая к делам управления, но тот сказал: «Нет, я еще не могу достаточно доверять себе». Учитель был доволен ответом.

Однажды, когда Янь Юань и Цзи-лу стояли рядом, Учитель сказал: «Ну же, скажите мне, каждый из вас, желание ваших сердец». Цзы-лу сказал: «Я хотел бы иметь колесницы, лошадей и прекрасные меховые одежды и делиться ими с друзьями; и я бы не расстроился, если бы они износились таким образом». Янь Юань сказал: «Мое желание — не выставлять напоказ добродетель и не демонстрировать тяготы оказанных услуг». Цзы-лу затем сказал: «Я хотел бы, сударь, услышать ваши собственные желания». Учитель сказал: «Утешать стариков, завоевывать доверие друзей, любить и лелеять молодых».

Учитель сказал: «Юна вполне можно было бы сделать правителем». Чжун-гун задал вопрос о Цзы-сан Бо-цзы. Учитель ответил: «Он хороший человек в целом, хотя и покладистый». Чжун-гун возразил: «Разве не простительно человеку, который строг в своих собственных привычках, быть покладистым в обращении с людьми, находящимися под его началом? Но если он становится покладистым в своих собственных привычках, а также в своей практике за границей, это, безусловно, слишком много хорошего». Учитель сказал: «Слова Юна верны».

Жань Ю спросил: «Наш Учитель за или против правителя Вэй?» — «О, — сказал Цзы-гун, — я спрошу его об этом». Он вошел и сказал: «Какими людьми были Бо И и Шу Ци?» — «Они были двумя древними достойными людьми», — был ответ. — «Роптали ли они когда-нибудь?» — спросил он. — «Они сделали совершенную добродетель своей целью, и они достигли ее. Почему же тогда они должны роптать?» Цзы-гун вышел снова и сказал: «Наш Учитель не за правителя».

Цзэн-цзы сказал: «Способность, просящая наставления у некомпетентности, изобилие, сидящее у ног недостаточности, человек всякой добродетели, который думал, что у него ее нет, твердый в характере, но выставляющий себя нулем, обижаемый, но никогда не отвечающий тем же — вот в каком смиренном состоянии духа мой покойный друг провел свою жизнь».

Цзэн-цзы сказал: «Если человеку можно безопасно доверить заботу о юном осиротевшем принце или управление большой провинцией, и если приближение чрезвычайной ситуации не может поколебать его решимость, не является ли он человеком благородного типа? Благородного типа он, несомненно!»

Власти Лу предлагали реконструировать Длинную Казну. Минь Цзы-цянь сказал: «Почему бы не восстановить ее, скорее, в древнем стиле? Зачем необходимо обновлять ее полностью?» Учитель сказал: «Этот человек не болтун, но когда он говорит, он говорит по существу».

Сы-ма Ню, сетуя, сказал: «У всех других людей есть братья; у меня одного их нет». Цзы-ся сказал ему: «Я слышал, что жизнь и смерть — это божественное провидение, что богатство и ранг зависят от воли Бога. Благородный муж неизменно внимателен к своему собственному поведению и проявляет уважение и истинную вежливость к другим. Таким образом, все в пределах четырех морей — его братья. Как же тогда он должен скорбеть о том, что у него нет братьев?»

Цзи Цзы-чэн сказал: «Благородный муж обладает твердыми качествами, и это все. Что ему делать с украшательством?» Цзы-гун ответил: «Мне жаль, сударь, слышать, как вы говорите такие вещи о благородном муже; ибо четверка лошадей не может догнать сказанное слово. Ценность украшения и ценность сути тесно связаны. Очищенная от шерсти шкура тигра или леопарда очень похожа на шкуру собаки или овцы».

Герцог Ай спросил Ю Жо: «Это был год голода. Моя казна пуста. Что мне делать?» Ю Жо ответил: «Почему бы не собирать десятину?» — «Что вы, — сказал герцог, — с налогом в две десятых у меня все еще недостаточно. Как мне сделать так, чтобы хватило одной десятой?» — «Если у людей есть достаток, — был ответ, — как может правитель один быть в нужде? Но если люди в нужде, как может правитель один иметь достаток?»

Цзэн-цзы сказал о благородном муже, что его культура стремится привести его к общению с друзьями, а его дружба стремится усилить его альтруизм.

Ученики Цзы-ся спросили Цзы-чжана о принципах, которые должны управлять дружбой. Цзы-чжан сказал: «Каково мнение Цзы-ся?» Они ответили: «Цзы-ся говорит: общайтесь с теми, кто соответствует вашим стандартам; отвергайте всех тех, кто не соответствует». — «Это, — сказал Цзы-чжан, — отличается от того, чему меня учили. Благородный муж чтит добродетельных и мудрых, но он допускает в свое общество всех людей без различия. Он восхищается добрыми, но он также жалеет более слабых братьев. Я ли человек великой мудрости и доброты? — тогда кто есть среди моих собратьев, кого я не потерплю? Или я ни мудр, ни добр? — тогда другие люди отвергнут меня. Как можно оправдать это отвержение других?»

Цзы-ся сказал: «Низкий человек всегда пытается приукрасить свои ошибки».

Цзы-ся сказал: «Мудрый человек завоюет доверие людей, прежде чем возлагать на них бремя; в противном случае они сочтут это угнетением. Он завоюет доверие своего государя, прежде чем критиковать его действия; в противном случае последний сочтет это простой клеветой и оскорблением».

Цзы-ся сказал: «Того, кто не нарушает основные принципы добродетельного поведения, можно извинить за пренебрежение границей в вопросах меньшего значения».

Цзы-ю сказал: «Последователи и ученики Цзы-ся обучены достаточно хорошо в том, как кропить и подметать пол, как отвечать на вопросы, как входить и выходить из комнаты. Но это лишь аксессуары. Об основах они совершенно невежественны. Как это можно считать достаточным?» Цзы-ся, услышав эти замечания, сказал: «Ах! Янь Ю ошибается. Это не путь мудрого учителя — проводить различие между предметами первостепенной важности, которые должны преподаваться, и предметами второстепенной важности, которыми можно пренебречь. Он возделывает умы так же, как он возделывал бы растения, каждый вид требует отдельного подхода. Это не может быть путем мудрого человека — создавать путаницу и ошибки. Только тот вдохновлен, кто учит методично, имея начало и конец».

Цзы-ю сказал: «Пусть чиновник, у которого есть свободное время, посвятит его учебе; пусть студент, у которого есть свободное время, посвятит его общественным делам».

Цзы-ю сказал: «Траурные обряды не должны выходить за рамки выражения сердечной скорби».

Глава семьи Мэн, назначив Ян Фу судьей по уголовным делам, последний отправился к Цзэн-цзы за советом. Цзэн-цзы сказал: «Наши правители сбились с пути, и люди давно рассеяны и отвлечены. Когда вы обнаружите факты преступления, не радуйтесь, а скорее сочувствуйте и скорбите».

Цзы-гун сказал: «Ошибки великого и доброго человека подобны затмениям солнца и луны: его промах виден всем, и когда он исправляет его, все смотрят на него с благоговением».

Цзы-гун, который перешел от бедности к достатку, хотел привлечь внимание к своей свободе от пороков, характерных для каждого состояния, но его Учитель рекомендует стремление к добродетели в более позитивной форме. Цитата из «Ши цзин» лишь подчеркивает необходимость непрестанного труда в деле самосовершенствования. Конфуций всегда был в восторге от удачной иллюстрации из своей любимой книги.

Китайский текст выше, как обычно, чрезвычайно краток. Несколькими оборотами речи я обязан переводу г-на Дженнингса.

Буквально «демонстрировать тяготы». Смысл, по-видимому, такой же, как в тацитовской фразе «exprobrare beneficia».

Буквально «тот, кто обращен на юг» — обычное положение для восседающего на троне монарха.

Правящий герцог, который сменил своего деда и теперь противостоял попыткам своего отца вернуться из изгнания и обеспечить себе трон. См. стр. 43.

См. примечание на стр. 74.

Ученик Янь Хуэй.

Считается, что они составляют границы обитаемой земли, подобно гомеровской Океан-реке. Отсюда эта фраза используется как синоним Китайской Империи.

Министр в царстве Вэй.

Пословица.

Упрек правителю за его жадность во время бедствия.

Каждый педагог ухватил только одну сторону истины. Нам не нужно отвергать никого из наших собратьев, и все же проявлять разборчивость в выборе наших соратников. См. первое изречение на стр. 53, где Конфуций, более здравомыслящий, чем его ученики, излагает дело в двух словах.

The Project Gutenberg eBook of The Sayings of Confucius, by Confucius, translated by Lionel Giles.