«The Scrap Book. Том 1, № 2 / Апрель 1906»

Но вскоре он обнаружил, что совершил ошибку. Его плоть постоянно воевала против ограничивающей жизни ученого, и в девятнадцать лет он сбежал в море, по старомодному способу из сборников рассказов.

После пяти лет на соленой воде он оказался обратно в Англии, не продвинувшись в земных благах дальше, чем когда сбежал из Оксфорда. Он бродил по Лондону, не смея вернуться домой, и без денег в карманах. Именно в этот кризис он случайно прочитал объявление с призывом к легкому комедианту присоединиться к труппе для провинции, с зарплатой два фунта (десять долларов) в неделю.

Кровь, унаследованная от отца-актера, забурлила в его венах, и он немедленно отправился подавать заявку на должность. Его красивая внешность и приятные манеры перевесили отсутствие опыта, и он был в восторге от того, что его наняли.

Во время игры в Дублине в роли Жоржа де Леспара в пьесе Бусико «Сбившийся с пути» его работа и внешность настолько впечатлили критика, что тот написал Бусико в Лондон о нем. Драматург немедленно послал за неизвестным актером и дал ему место в труппе в Хеймаркете, где за три года он вырос до ведущего актера. Оттуда он отправился в Лицеум под руководством Генри Ирвинга, где впервые использовал имя «Кирл Беллоу».

ДАНЬ ПАМЯТИ УМЕРШИМ БРАТЬЯМ.

НАДГРОБНЫЕ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННЫЕ СЭРОМ ЭКТОРОМ НАД СЭРОМ ЛАНСЕЛОТОМ И РОБЕРТОМ Г. ИНГЕРСОЛЛОМ НАД Э. К. ИНГЕРСОЛЛОМ.

Как бы ни был человек бесчувственен, его глубочайшие чувства волнуются, когда он стоит лицом к лицу со смертью. Чувство утраты; неопределенность; необъятность тайны, которую можно решить только догадками или интуицией веры — все эти торжественные элементы вызывают самые сокровенные мысли и чувства.

Среди записанных выражений скорби мы выбрали два для наших читателей. Каждое из них — надгробная речь над телом брата. В литературе мы возвращаемся к старому сэру Томасу Мэлори за «скорбными жалобами» сэра Эктора де Мориса над мертвым сэром Ланселотом, его братом. Напомним, что после смерти королевы Гвиневры, как записано в «Смерти Артура», сэр Ланселот «с тех пор ел мало пищи и не пил, но постоянно скорбел, пока не умер». Они отнесли его в Джойус Гард, где он желал быть похороненным, и туда пришел сэр Эктор, который семь лет тщетно искал своего брата.

Второе высказывание — это панегирик, произнесенный покойным Робертом Г. Ингерсоллом на похоронах своего брата Э. К. Ингерсолла. В подобных условиях скорби ни одна более глубокая нота не звучала так красноречиво. Полковник Ингерсолл затронул смыслы жизни и, будучи неверующим, рискнул выразить благородную надежду на смерть.

СЭР ЭКТОР О СЭРЕ ЛАНСЕЛОТЕ.

И тогда сэр Эктор отбросил свой щит, свой меч и свой шлем; и когда он увидел лицо сэра Ланселота, он упал в обморок; и когда он очнулся, трудно было бы любому языку передать скорбные жалобы, которые он возносил по своему брату. «Ах! Сэр Ланселот, — сказал он, — ты был главой всех христианских рыцарей. И теперь, я смею сказать, — сказал сэр Эктор, — что сэр Ланселот, там, где ты лежишь, ты никогда не был побежден руками ни одного земного рыцаря; и ты был самым учтивым рыцарем, который когда-либо носил щит; и ты был самым верным другом своему возлюбленному, который когда-либо садился на коня; и ты был самым верным любовником грешного человека, который когда-либо любил женщину; и ты был самым добрым человеком, который когда-либо разил мечом; и ты был самым красивым человеком, который когда-либо приходил среди толпы рыцарей; и ты был самым кротким человеком и самым нежным, который когда-либо ел в зале среди дам; и ты был самым суровым рыцарем к своему смертному врагу, который когда-либо клал копье на упор».

НАПУТСТВЕННАЯ РЕЧЬ ИНГЕРСОЛЛА.

Дорогие друзья: я собираюсь сделать то, что покойный часто обещал сделать для меня. Любимый и любящий брат, муж, отец, друг скончался, когда утро мужества едва коснулось полудня, а тени все еще падали на запад. Он не прошел на жизненном пути тот камень, что отмечает высшую точку; но, устав на мгновение, он прилег у дороги и, используя свою ношу как подушку, погрузился в тот безмятежный сон, который до сих пор целует его веки. Еще любя жизнь и восхищаясь миром, он отошел в тишину и бренный прах.

И все же, возможно, лучше всего в самый счастливый, самый солнечный час плавания, когда жадные ветры целуют каждый парус, разбиться о невидимую скалу и в одно мгновение услышать рев валов над затонувшим кораблем. Ибо в открытом море или среди бурунов у дальнего берега крушение в конце концов должно ознаменовать конец каждого из нас. И каждая жизнь, даже если каждый ее час богат любовью, а каждое мгновение украшено радостью, в своем финале станет трагедией, столь же печальной, глубокой и темной, как та, что соткана из основы и утка тайны и смерти. Этот храбрый и нежный человек в любую жизненную бурю был дубом и скалой, но в лучах солнца он был лозой и цветком.

Он был другом героических душ. Он взошел на высоты и оставил все суеверия далеко внизу, в то время как на его чело падал золотой рассвет более величественного дня. Он любил прекрасное, и цвет, форма и музыка доводили его до слез. Он вставал на сторону слабых и охотно подавал милостыню. С верным сердцем и чистейшими руками он добросовестно исполнял все общественные обязанности. Он был поклонником свободы, другом угнетенных. Тысячу раз я слышал, как он цитировал эти слова: «Для справедливости любое место — храм, а любое время года — лето».

Он верил, что счастье — единственное благо, разум — единственный факел, справедливость — единственное поклонение, человечность — единственная религия, а любовь — единственный священник. Он приумножил сумму человеческой радости; и если бы каждый, кому он оказал любящую услугу, принес цветок на его могилу, сегодня ночью он спал бы под морем цветов.

Жизнь — это узкая долина между холодными и бесплодными пиками двух вечностей. Мы тщетно пытаемся заглянуть за эти высоты. Мы взываем вслух, и единственный ответ — эхо нашего плачущего крика. С безмолвных уст не отвечающих мертвых не доносится ни слова; но в ночи смерти надежда видит звезду, а внимающая любовь может услышать шелест крыла. Тот, кто покоится здесь, умирая, приняв приближение смерти за возвращение здоровья, прошептал своим последним вздохом: «Мне теперь лучше».

Давайте верить, вопреки сомнениям и догмам, страхам и слезам, что эти дорогие слова истинны для всех бесчисленных мертвых. А теперь вам, выбранным из многих людей, которых он любил, чтобы исполнить последний печальный долг перед покойным, мы передаем его священный прах. Речь не может вместить нашу любовь. Не было и нет человека нежнее, сильнее и мужественнее.

Первая великая поэма Америки.

В истории литературы время от времени отмечаются имена выдающихся писателей, чья самая запоминающаяся работа была выполнена в самом начале их карьеры. Один примечательный пример — поэма «Танатопсис», написанная Уильямом Калленом Брайантом (1794–1878), когда ему было всего семнадцать лет.

Его отец нашел поэму в письменном столе сына вместе с рукописью «Водоплавающей птицы» и был настолько поражен открытием столь необычных стихов, что поспешил к дому соседа, вложил рукописи ему в руки, а затем разрыдался, воскликнув:

«О, прочтите это. Это Каллена!»

«Танатопсис» был отнесен доктором Брайантом редактору недавно основанного «Североамериканского обозрения»; но этот джентльмен и друзья, которым он его показал, поначалу не хотели верить, что американец мог написать столь прекрасную поэму. Тем не менее она была опубликована (в 1817 году); однако даже тогда, и долгое время после, большинство людей приписывали ее доктору Брайанту, а не его сыну.

Значение «Танатопсиса» одновременно литературное и историческое. В действительности это первая оригинальная нота, когда-либо прозвучавшая в американской поэзии. До того времени американцы лишь подражали любому стилю письма, который оказывался популярным в Англии. Брайант же достиг спонтанного самовыражения и отчетливой индивидуальности. Он черпал прямое вдохновение из самой Природы; и его строки были оживлены воображением, которое не было натужным. Публикация «Танатопсиса», следовательно, теперь считается датой, с которой начинается национальная литература Америки.

ТАНАТОПСИС.

УИЛЬЯМ КАЛЛЕН БРАЙАНТ.

To him who in the love of nature holds

Communion with her visible forms, she speaks

A various language: for his gayer hours

She has a voice of gladness, and a smile

And eloquence of beauty; and she glides

Into his darker musings with a mild

And healing sympathy, that steals away

Their sharpness ere he is aware. When thoughts

Of the last bitter hour come like a blight

Over thy spirit, and sad images

Of the stern agony, and shroud, and pall,

And breathless darkness, and the narrow house,

Make thee to shudder and grow sick at heart,

Go forth under the open sky, and list

To Nature's teachings, while from all around—

Earth and her waters, and the depths of air—

Comes a still voice: Yet a few days, and thee

The all-beholding sun shall see no more

In all his course; nor yet in the cold ground,

Where thy pale form was laid with many tears,

Nor in the embrace of ocean, shall exist

Thy image. Earth, that nourished thee, shall claim

Thy growth, to be resolved to earth again;

And, lost each human trace, surrendering up

Thine individual being, shalt thou go

To mix forever with the elements—

To be a brother to the insensible rock,

And to the sluggish clod, which the rude swain

Turns with his share and treads upon. The oak

Shall send his roots abroad, and pierce thy mold.

Yet not to thine eternal resting-place

Shalt thou retire alone, nor couldst thou wish

Couch more magnificent. Thou shalt lie down

With patriarchs of the infant world—with kings,

The powerful of the earth—the wise, the good—

Fair forms, and hoary seers of ages past,

All in one mighty sepulcher. The hills,

Rock-ribbed and ancient as the sun—the vales

Stretching in pensive quietness between—

The venerable woods—rivers that move

In majesty, and the complaining brooks

That make the meadows green; and, poured round all,

Old ocean's gray and melancholy waste—

Are but the solemn decorations all

Of the great tomb of man. The golden sun,

The planets, all the infinite hosts of heaven,

Are shining on the sad abodes of death,

Through the still lapse of ages. All that tread

The globe are but a handful to the tribes

That slumber in its bosom. Take the wings

Of morning; traverse Barca's desert sands,

Or lose thyself in the continuous woods

Where rolls the Oregon, and hears no sound

Save his own dashings—yet the dead are there;

And millions in those solitudes, since first

The flight of years began, have laid them down

In their last sleep—the dead reign there alone.

So shalt thou rest; and what if thou withdraw

In silence from the living, and no friend

Take note of thy departure? All that breathe

Will share thy destiny. The gay will laugh

When thou art gone, the solemn brood of care

Plod on, and each one, as before, will chase

His favorite fantom; yet all these shall leave

Their mirth and their employments, and shall come

And make their bed with thee. As the long train

Of ages glide away, the sons of men—

The youth in life's green spring, and he who goes

In the full strength of years, matron, and maid,

And the sweet babe, and the gray-headed man—

Shall one by one be gathered to thy side

By those who in their turn shall follow them.

So live that when thy summons comes to join

The innumerable caravan which moves

To that mysterious realm where each shall take

His chamber in the silent halls of death,

Thou go not, like the quarry-slave at night,

Scourged to his dungeon, but, sustained and soothed

By an unfaltering trust, approach thy grave

Like one who wraps the drapery of his couch

About him, and lies down to pleasant dreams.

ПРЕДПАСХАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Несколько размышлений, уместных и неуместных, на тему одежды, ее стоимости и последствий портновского великолепия.

Dwellers in huts and marble halls—

From shepherdess up to queen—

Cared little for bonnets, and less for shawls,

And nothing for crinoline.

But now simplicity's not the rage,

And it's funny to think how cold

The dress they wore in the Golden Age

Would seem in the Age of Gold.

Генри С. Ли — «Две эпохи».

Nothing is thought rare

Which is not new, and follow'd; yet we know

That what was worn some twenty years ago

Comes into grace again.

Бомонт и Флетчер — «Пролог к благородному джентльмену».

Dress drains our cellar dry,

And keeps our larder lean; puts out our fires,

And introduces hunger, frost, and wo.

Where peace and hospitality might reign.

Купер — «Задача». Кн. II.

Тот, кто гордится шелестом своих шелков, подобно безумцу, смеется над лязгом своих оков. Ибо, поистине, одежда должна напоминать нам о нашей утраченной невинности.

Фуллер — «Священные и светские состояния».

I'll be at charges for a looking-glass,

And entertain some score or two of tailors,

To study fashions to adorn my body:

Since I am crept in favor with myself,

I will maintain it with some little cost.

«Ричард III». Акт I. Сц. 2.

So tedious is this day,

As is the night before some festival

To an impatient child, that hath new robes,

And may not wear them.

«Ромео и Джульетта». Акт III. Сц. 2.

Costly thy habit as thy purse can buy,

But not express'd in fancy; rich, not gaudy;

For the apparel oft proclaims the man.

«Гамлет». Акт I. Сц. 3.

The glass of fashion and the mold of form,

The observ'd of all observers.

«Гамлет». Акт III. Сц. 1.

Their clothes are after such a pagan cut too,

That, sure, they've worn out Christendom.

«Генрих VIII». Акт I. Сц. 3.

You, sir, I entertain for one of my hundred;

only I do not like the fashion of your garments.

«Король Лир». Акт III. Сц. 6.

He is only fantastical that is not in fashion.

Бертон — «Анатомия меланхолии».

And as the French we conquer'd once,

Now gives us laws for pantaloons,

The length of breeches and the gathers,

Port-cannons, periwigs, and feathers.

Батлер — «Гудибрас». Ч. I. Песнь III.

Thy clothes are all the soul thou hast.

Бомонт и Флетчер — «Удача честного человека». Акт V. Сц. 3.

A winning wave, deserving note,

In the tempestuous petticoat;

A careless shoe-string, in whose tie

I see a wild civility—

Do more bewitch me than when art

Is too precise in every part.

Роберт Геррик — «Прелесть беспорядка».

Fashion—a word which knaves and fools may use,

Their knavery and folly to excuse.

Черчилль — «Росциада».

As good be out of the world as out of the fashion.

Колли Сиббер — «Последняя уловка любви».

Who seems most hideous when adorned the most.

Ариосто — «Неистовый Роланд». XX. 116.

I see that the fashion wears out more apparel than the man.

«Много шума из ничего». Акт III. Сц. 3. Стр. 148.

Be plain in dress, and sober in your diet;

In short, my deary, kiss me! and be quiet.

Леди М. У. Монтегю — «Краткое изложение совета лорда Литтелтона».

Классика от Карлейля.

Два самых знаменитых отрывка из «Sartor Resartus», написанных великим шотландским философом в том, что он называл «самым одиноким уголком Британии».

«Приведенные здесь отрывки взяты из произведения, которое почти всеми считается шедевром Томаса Карлейля (1795–1881). «Sartor Resartus» («Портной перекроенный») — это название книги, которая являет саму душу Карлейля со всем ее смешанным презрением, беззаконием, юмором и пафосом. Он писал в том, что называл «самым одиноким уголком Британии» — на маленькой шотландской ферме в Крейгенпуттоке.

В это место Карлейль привез свою невесту, Джейн Уэлш, очень блестящую женщину, и там они прожили годы среди самого пустынного окружения и в самом грубом быту. Они были странной и плохо подходящей друг другу парой — он по манерам и внешности был сутулым и неотесанным крестьянином, она — утонченной и нервной светской дамой. Карлейль страдал от диспепсии, которая часто делала его свирепым, как волк. Его жена, вышедшая за него замуж не столько по любви, сколько потому, что считала, что его ждет великая карьера, страдала от его невнимательности и грубости, но мстила ему остротой своего языка и жгучими записями, которые оставила об их взаимной горечи и злобе.

Именно в этом уединенном месте Карлейль написал «Sartor Resartus», который впервые появился в «Фрейзерс мэгэзин» (1833–1834). Это одно из самых странных и эксцентричных литературных произведений. У него нет формы. Его язык часто восклицательный, шумный и дикий — к тому же пересыпанный иностранными словами и словами, которые Карлейль придумал сам. Он действительно излагает личные мнения, причудливые размышления и душевные муки своего автора; и он предвосхищает почти демоническую силу, с которой Карлейль впоследствии написал историю Французской революции, которую сам назвал «истиной, облаченной в адское пламя».

Карлейль как человек был настолько неуравновешенным, что с ним было почти невозможно иметь дело. Его взгляды были крайними, и он любил выкрикивать их самыми яростными и неистовыми словами, оскорбляя тех, кто с ним не соглашался, снедаемый колоссальным тщеславием, и все же, несомненно, будучи гением первого порядка.

Ночной вид города.

«Ах, мой дорогой друг, — сказал он однажды в полночь, когда мы вернулись из кофейни после довольно серьезного разговора, — это истинное величие — жить здесь. Эти бахромы уличных огней, пробивающиеся сквозь дым и тысячи испарений на несколько саженей в древнее царство Ночи, что думает о них Волопас, когда ведет своих Гончих псов через зенит на их поводке из звездного огня?

«Этот приглушенный гул Полуночи, когда Движение улеглось отдохнуть; и колесницы Тщеславия, все еще катящиеся кое-где по дальним улицам, несут ее в залы под крышей, освещенные в должной мере для нее; и только Порок и Страдание, чтобы рыскать или стонать, подобно ночным птицам, бродят снаружи; этот гул, говорю я, подобно хриплому, неспокойному сну больной Жизни, слышен на Небесах! О, под этим отвратительным покрывалом из паров, гниения и невообразимых газов, какой Бродильный чан кипит и скрыт!

«Радостные и скорбящие здесь; люди умирают здесь, люди рождаются; люди молятся — по другую сторону кирпичной перегородки люди проклинают; и вокруг них всех — огромная, пустая Ночь.

«Гордый Гранд все еще задерживается в своих надушенных салонах или покоится за дамасскими занавесками; Нищета съеживается на койках или дрожит, терзаемая голодом, в своем логове из соломы; в темных подвалах «Руж-э-нуар» вяло извергает свой голос судьбы изможденным, голодным Злодеям; в то время как Государственные советники сидят, плетя интриги и играя в свою высокую шахматную партию, где пешки — это Люди.

«Любовник шепчет своей даме, что карета готова, и она, полная надежды и страха, скользит вниз, чтобы бежать с ним через границы; Вор, еще тише, прикладывает свои отмычки и ломы или затаился в ожидании, пока сторожа не захрапят в своих будках.

«Веселые особняки с залами для ужина и танцев полны света, музыки и высоко бьющихся сердец; но в Камерах смертников пульс жизни бьется трепетно и слабо, и налитые кровью глаза смотрят сквозь тьму, которая вокруг и внутри, в ожидании света сурового последнего утра. Шесть человек должны быть повешены завтра; не доносится ли стук молотка со Скалы Ворона? — их виселица, должно быть, уже строится.

«Свыше пятисот тысяч двуногих животных без перьев лежат вокруг нас в горизонтальном положении; их головы в ночных колпаках и полны глупейших снов. Бунт кричит во весь голос, шатаясь и кичась в своих зловонных логовах позора; и Мать с распущенными волосами преклоняет колени над своим бледным умирающим младенцем, чьи потрескавшиеся губы теперь увлажняют только ее слезы — все они навалены и сбиты в кучу, и только плотницкая и каменная кладка между ними — набиты, как соленая рыба в бочке — или барахтаются, скажу ли я, как египетский кувшин с прирученными гадюками, каждая из которых пытается поднять свою голову над другими; такая работа идет под этим дымным покрывалом! Но я сижу над всем этим; я один со Звездами».

В дикой природе.

«Горы не были для него в новинку; но редко можно увидеть Горы в таком сочетании величия и грации, как здесь. Скалы того типа, который минералоги называют Первобытными, всегда располагаются массами сурового, гигантского характера; эта суровость, однако, здесь смягчена удивительной воздушностью форм и мягкостью окружения; в климате, благоприятном для растительности, серая скала, сама покрытая лишайниками, пробивается сквозь одеяние листвы или зелени; а белые, яркие коттеджи, затененные деревьями, теснятся вокруг вечного гранита. В прекрасной смене Красота чередуется с Величием; вы едете через каменистые лощины, вдоль узких проходов, пересекаемых потоками, нависающими высокими стенами скал; теперь извиваясь среди разбитых, лохматых расщелин и огромных обломков; теперь внезапно выходя в изумрудную долину, где ручей собирается в Озеро, и человек снова нашел прекрасное жилище, и кажется, будто Мир утвердился в лоне Силы.

«На Мир, однако, в этом вихре существования Сын Времени претендовать не может; тем более, если какой-то Призрак преследует его из Прошлого; а Будущее — это целиком стигийская Тьма, несущая призраков. Разумно мог бы Странник воскликнуть про себя: Разве врата счастья этого мира не закрыты перед тобой неумолимо; есть ли у тебя надежда, которая не безумна? Тем не менее, можно все еще бормотать вслух, или на оригинальном греческом, если это больше подходит тебе: «Тот, кто может смотреть на смерть, не вызовет теней».

«От таких размышлений внимание Странника отвлекается наружу; ибо теперь долина резко сужается, пересеченная огромной горной массой, каменистый, размытый водой подъем которой нельзя преодолеть верхом. Оказавшись наверху, он снова чувствует себя поднятым в вечерний свет заката; и не может не остановиться и не оглядеться вокруг на несколько мгновений.

«Возвышенное, неровное пространство пустоши, где долины сложными ветвлениями внезапно или медленно направляют свой спуск к каждой части неба. Горные хребты у ваших ног и сложены вместе; только более высокие вершины смотрят вниз кое-где, как на вторую равнину; озера также лежат чистые и серьезные в своем одиночестве.

«Никаких следов человека теперь не видно; если только, конечно, это не он создал то маленькое видимое звено Шоссе, здесь, как кажется, взбирающееся в недоступное, чтобы соединить Провинцию с Провинцией.

«Но посмотрите, к солнцу! Как оно возвышается прямо вверх, мир Гор, диадема и центр горного региона! Сотни и сотни диких пиков в последнем свете Дня; все светящиеся, золотые и аметистовые, как гигантские духи пустыни; там, в своей тишине, в своем одиночестве, точно так же, как в ту ночь, когда Потоп Ноя впервые высох!»

«Прекрасным, даже торжественным было внезапное зрелище для нашего Странника. Он смотрел на эти изумительные массы с удивлением, почти с тоскливым желанием; никогда до этого часа он не знал Природу, что она Едина, что она его Мать и божественна.

«И когда румяное сияние угасало в ясности неба, и Солнце уже ушло, ропот Вечности и Бескрайности, Смерти и Жизни прокрался в его душу; и он почувствовал, как будто Смерть и Жизнь — одно, как будто Земля не мертва, как будто Дух Земли имеет свой трон в этом великолепии, и его собственный дух пребывает с ним в общении».

«Заклинание было нарушено звуком каретных колес. Появившись из скрытого Севера, чтобы вскоре погрузиться в скрытый Юг, проехала веселая карета-баруш, запряженная четверкой; она была открыта; слуги и форейторы носили свадебные знаки; та счастливая пара, значит, нашла друг друга, это был вечер их свадьбы! Несколько мгновений сблизили их; Du Himmel! Это был герр Таугуд и — Блюмина!

«С легким, не узнающим приветствием они проехали мимо меня; погрузились вниз среди соседних зарослей, дальше, к Небесам и к Англии; а я, словами моего друга Рихтера, остался один, позади них, с Ночью!»

ФАКТИЧЕСКАЯ ВЫСОТА МОРСКИХ ВОЛН.

Средний показатель в разных океанах — пятьдесят два фута — высота самого высокого вала, измеренного до сих пор — не более тридцати футов в Северной Атлантике.

Волны — это агенты колоссальной силы, что подтверждают удары, получаемые большими океанскими лайнерами во время зимних штормов. Но, несмотря на истории, рассказываемые пугливыми или впечатлительными пассажирами на пароме Европа-Америка, волны Северной Атлантики — не самые высокие и не самые сильные. Самые огромные моря — те, что образуются к югу от мыса Доброй Надежды и мыса Горн, где океанический пояс не прерывается сушей.

Насколько высоко поднимаются эти южные волны, точно не измерено, насколько можно выяснить; но, вероятно, они не намного выше, чем волны дальше на север. Как сообщает нью-йоркская «Сан»:

«Моряки в наше время никогда не видели таких волн, как те, что, по утверждению ранних мореплавателей, достигали высоты от ста до ста тридцати футов. Лаперуз утверждал, что видел волны, вздымающиеся в Тихом океане на высоту почти двухсот футов. В наши более научные дни мы можем сказать, что самая высокая измеренная волна имела высоту около пятидесяти двух футов.

Это было в южном океане, немного севернее антарктических регионов; и совершенно точно, что самые высокие волны, когда-либо виденные в том регионе, не превышали пятидесяти восьми футов в высоту. Волна такой высоты, безусловно, была бы грозным объектом, и ее гребень омывал бы окна пятого этажа многих нью-йоркских зданий».

Средняя высота волн в разных океанах была установлена с некоторым приближением к точности в результате множества измерений. Самые высокие волны, наблюдаемые в Индийском океане, например, составляют около сорока футов. Самые высокие волны в Северной Атлантике — от двадцати пяти до двадцати девяти футов, а в Средиземном море — от шестнадцати до девятнадцати футов.

Даже самая маленькая из этих больших волн обладает значительной разрушительной силой. Некоторые из них движутся со скоростью двадцать пять миль в час. Волна высотой около тридцати футов содержит тысячи тонн воды, и когда эта огромная сила обрушивается на какое-либо сооружение, причиненные разрушения, скорее всего, будут впечатляющими.

БЕЙСБОЛЬНЫЕ БАРДЫ «НА ПАЛУБЕ».

Гирлянда поистине американских стихов — поэмы, новые и старые, воспевающие славу великой национальной игры.

СТАРЫЙ ЭНТУЗИАСТ.

С. Э. Кайзер.

There's a glad old-fashioned feeling stealing over me once more;

I forget that I'm gray-headed and am verging on threescore;

There are many weighty matters that my earnest care should claim—

But come, old man, let's knock off and go out and see the game.

Let's get a bag of peanuts, and be boys again and shout

For the men who lam the leather and who line three-baggers out;

Let's go out and root and holler, and forget that we have cares,

And that still the world has markets which are worked by bulls and bears.

Every year or two they tell us that baseball is out of date;

But each spring it's back in fashion when they line up at the plate,

When the good old, glad old feeling comes again to file its claim—

When a man can turn from trouble and go out and see the game.

I can feel the warm blood rushing through my veins again—hooray!

See those slender pennants waving? Hear the umpire calling "Play!"

Yah, you bluffer—no, you didn't—aw, say, umpire, that's a shame!

What? Two strikes? Come off, you robber! Well, you're rotten all the same!

Oh, if we'd a man like Anson or Dan Brouthers used to be,

To hold down that first bag—say, what a corker that was! Gee!

Go it! Slide, you chump—you've got to—never touched him! Yip! Hurrah!

Say, that boy's a wonder—hold it! Ah, the dub, they've caught him—pshaw!

Ever see John Ward as short-stop? There's the boy that had the head!

Why, if we had him out yonder he would scare those fellows dead!

And Mike Kelly—Whee-e-e! A beauty! Home run, sure as Brown's my name!

Downed 'em nine to eight, by golly! Wasn't it a corkin' game?

Chicago Record-Herald.

МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ СЛЕДИТ ЗА БИТАМИ.

Байд Дадли.

Just see him stride from bench to plate—

The boy who keeps the bats;

With truly a majestic gait—

The boy who keeps the bats.

His clothes are old, his feet are bare,

His face unwashed, unkempt his hair,

He's still in pride a millionaire—

The boy who keeps the bats.

A most important man is he—

The boy who keeps the bats;

Possessed of great activity—

The boy who keeps the bats.

He knows each player by his name,

His age, his weight, from whence he came,

And just how long he's played the game—

The boy who keeps the bats.

He'll lug ten sticks and laugh with glee—

The boy who keeps the bats.

"De gang" regards with jealousy

The boy who keeps the bats.

Although he's not employed for pay,

He "gets inside to see 'em play,"

Which beats his former knot-hole way—

The boy who keeps the bats.

He knows each player's stick, you bet—

The boy who keeps the bats.

'Twould break his heart should he forget—

The boy who keeps the bats.

Whene'er a ball is knocked away,

He throws them one with which to play,

He's there for business ev'ry day—

The boy who keeps the bats.

He yells when worthy work is done—

The boy who keeps the bats.

He "hollers" after ev'ry run—

The boy who keeps the bats.

He's overjoyed at victory,

And tells the other kids how "we"

Won out as easily as could be—

The boy who keeps the bats!

St. Joseph News.

КЕЙСИ У БИТЫ.

ФИНЕАС ТЕЙЕР.

It looked extremely rocky for the Mudville nine that day;

The score stood two to four, with but an inning left to play.

So, when Cooney died at second, and Burrows did the same,

A pallor wreathed the features of the patrons of the game.

A straggling few got up to go, leaving there the rest,

With that hope which springs eternal within the human breast,

For they thought: "If only Casey could get a whack at that,"

They'd put up even money now, with Casey at the bat.

But Flynn preceded Casey, and likewise so did Blake,

And the former was a puddin', and the latter was a fake,

So on that stricken multitude a deathlike silence sat,

For there seemed but little chance of Casey's getting to the bat.

But Flynn let drive a "single," to the wonderment of all,

And the much-despised Blakey "tore the cover off the ball."

And when the dust had lifted, and they saw what had occurred,

There was Blakey safe at second, and Flynn a-huggin' third.

Then, from the gladdened multitude went up a joyous yell,

It rumbled in the mountain-tops, it rattled in the dell;

It struck upon the hillside and rebounded on the flat;

For Casey, mighty Casey, was advancing to the bat.

There was ease in Casey's manner as he stepped into his place;

There was pride in Casey's bearing, and a smile on Casey's face.

And when, responding to the cheers, he lightly doffed his hat,

No stranger in the crowd could doubt 'twas Casey at the bat.

Ten thousand eyes were on him as he rubbed his hands with dirt,

Five thousand tongues applauded when he wiped them on his shirt;

Then while the New York pitcher ground the ball into his hip,

Defiance gleamed in Casey's eye, a sneer curled Casey's lip.

And now the leather-covered sphere came hurling through the air,

And Casey stood a-watching it in haughty grandeur there.

Close by the sturdy batsman the ball unheeded sped—

"That ain't my style," said Casey. "Strike one," the umpire said.

From the benches, black with people, there went up a muffled roar,

Like the beating of storm waves on a stern and distant shore.

"Kill him! Kill the umpire!" shouted some one on the stand.

And it's likely they'd have killed him had not Casey raised a hand.

With a smile of Christian charity great Casey's visage shone;

He stilled the rising tumult; he bade the game go on:

He signaled to Sir Timothy, once more the spheroid flew;

But Casey still ignored it, and the umpire said, "Strike two."

"Fraud!" cried the maddened thousands, and echo answered "Fraud!"

But one scornful look from Casey and the audience was awed.

They saw his face grow stern and cold, they saw his muscles strain,

And they knew that Casey wouldn't let that ball go by again.

The sneer is gone from Casey's lip, his teeth are clenched in hate;

He pounds with cruel violence his bat upon the plate.

And now the pitcher holds the ball, and now he lets it go,

And now the air is shattered by the force of Casey's blow.

Oh, somewhere in this favored land the sun is shining bright;

The band is playing somewhere, and somewhere hearts are light.

And somewhere men are laughing, and somewhere children shout:

But there is no joy in Mudville—mighty Casey has struck out.

ПРИЧУДЫ ЛИТЕРАТОРОВ.

Многие качества, которые считались бы предосудительными, если бы ими обладали обычные мужчины и женщины, часто воспринимаются с уважением, окрашенным восхищением, когда они присущи людям гениальным.

Едва ли найдется известный писатель или музыкант, у которого не было бы какой-нибудь странности, забавляющей его друзей. Во многих случаях эти причуды служат ключом к характеру их обладателя. Некоторые из них естественны, тогда как другие кажутся результатом необъяснимого жеманства. Однако, как ни посмотри, все они интересны.

Китс любил красный перец на тостах.

Сарду воображает, что у него постоянный насморк.

Диккенс любил носить броские украшения.

Эрнест Ренан отращивал неестественно длинные ногти.

Уолтер Сэвидж Лэндор швырял посуду, чтобы дать выход своим чувствам.

Эдгар Аллан По спал со своей кошкой. Он был чрезмерно горд своими ступнями.

Альфонс Доде носил очки во время сна. Лучше всего он работал, когда был голоден.

Теккерей имел обыкновение приподнимать шляпу всякий раз, когда проходил мимо дома, в котором писал «Ярмарку тщеславия».

Томас Вентворт Хиггинсон обладает удивительной властью над дикими птицами и может легко их приручать.

Александр Дюма-сын покупал новую картину каждый раз, когда у него выходила новая книга.

Любимым отдыхом Роберта Льюиса Стивенсона была игра на флейте, чтобы, как он говорил, настроить свои мысли.

Роберт Браунинг не мог сидеть спокойно. От постоянного шарканья ногами в ковре протирались дыры.

Лонгфелло любил гулять только на рассвете или на закате и говорил, что именно в это время его посещает самое возвышенное настроение.

Вашингтон Ирвинг никогда не упоминал имени своей невесты после ее смерти, а если кто-то другой делал это, он немедленно покидал комнату.

Натаниэль Готорн всегда мыл руки перед тем, как прочитать письмо от жены. Он находил удовольствие в том, чтобы подолгу изучать старые объявления в подшивках газет.

Маколей держал свои шкафы набитыми богато вышитыми жилетами, и чем крикливее они были, тем больше они ему нравились.

Дизраэли носил корсеты. Чем старше он становился, тем сильнее было его желание одеваться как молодой человек. Во время письма он закладывал по ручке за каждое ухо.

Ф. Мэрион Кроуфорд носит с собой свои собственные письменные принадлежности, ручку и чернила, и никогда не пишет другими. Каждое слово каждого своего романа он написал одним и тем же держателем для пера.

Бьёрнсон держал карманы полными семян деревьев, разбрасывая их горстями во время своих ежедневных прогулок. Он даже пытался убедить своих знакомых делать то же самое.

Дарвин не испытывал никакого почтения к книгам как к таковым и мог разрезать большой том пополам для удобства обращения или вырвать страницы, которые ему требовались для справок.

Золя мог целыми неделями пребывать в уверенности, что он идиот. Находясь в этом состоянии, он писал больше, чем в любое другое время. Он никогда не принимал приглашений на обед.

Оливер Уэнделл Холмс имел обыкновение носить конский каштан в одном кармане, а картофелину в другом, чтобы уберечься от ревматизма. Он питал огромную любовь к деревьям и всегда садился под одним из них, когда была возможность.

Вольтер, в качестве подготовки к дневному труду, затачивал ровно дюжину карандашей. Он развязывал и завязывал свой шейный платок всякий раз, когда какая-нибудь мысль о работе особенно радовала его.

Граф Толстой имел обыкновение ходить босиком и без головного убора круглый год. Он любит французские духи и держит свое белье надушенным ароматическим порошком. На его столе во время письма всегда стоит цветок. Несмотря на богатство, он носит самую дешевую одежду, какую только может купить.

Сэр А. Конан Дойл даже в самую холодную погоду никогда не носит пальто. Когда он выступает с дневной лекцией, он снимает жилет и застегивает свой сюртук вплотную к телу. Он энтузиаст гольфа и проводит все возможное время на полях для игры.

Брет Гарт, когда его посещало вдохновение, нанимал кэб на всю ночь и ехал без остановок сквозь темноту, пока борьба за идеи не заканчивалась и он не становился достаточно спокойным, чтобы писать. Ничто не радовало его больше, чем когда его принимали за англичанина.

Самые быстрые поезда в мире.

Великобритания лидирует по скорости, Франция идет следом, а Соединенные Штаты занимают лишь медленное третье место. — Некоторая статистика пассажирских перевозок.

Скорость — это волшебник, который делает мир меньше. Сравните часовые пробеги старых дилижансов с часовыми пробегами современного железнодорожного поезда, и мы без труда сможем подсчитать, насколько мир сжался за семьдесят пять лет — хотя, как это всегда бывает в магии, это сжатие кажущееся, а не реальное. Автомобили сейчас делают настолько мощными, что самые быстрые могут проезжать более двух миль в минуту — скорость, которая пока не считается практически применимой для обычных поездок. Железнодорожные поезда показывают феноменальное время на коротких дистанциях, и есть один поезд, который регулярно преодолевает сто восемнадцать с половиной миль со скоростью около шестидесяти миль в час.

Некоторым сюрпризом будет узнать, что американские поезда — не самые быстрые. Англия на первом месте, Франция — на втором. Следующая статья из «Нью-Йорк Сан» приводит показатели скорости самых быстрых поездов всех стран, где достигается высокая скорость:

Самый быстрый регулярный дальний рейс без остановок в мире совершается по линии «Грейт Вестерн» из Лондона в Бристоль: 118,5 миль за 120 минут, или практически шестьдесят миль в час. Чтобы высадить пассажиров в Бате, вагон отцепляют от поезда на ходу — это устройство для экономии времени, действующее на ряде европейских дорог, хотя у нас оно все еще неизвестно.

Самый длинный рейс без остановок в любой стране совершается из Лондона в Ливерпуль по линии «Лондон энд Нортуэстерн»: 201 миля со скоростью пятьдесят четыре мили в час. Следующий по длине — по линии «Мидленд» из Лондона в Лидс: 196 миль со скоростью пятьдесят две мили в час.

«Эмпайр Стейт Экспресс».

Поезд в нашей стране, наиболее близкий к этим длинным рейсам без остановок, — это «Эмпайр Стейт Экспресс» на линии «Нью-Йорк Сентрал», идущий из Нью-Йорка в Олбани, 143 мили, со скоростью 53,64 мили в час; а время того же поезда до Буффало, 440 миль за 500 минут, лишь немногим быстрее, чем у экспресса «Мидленд» из Лондона в Глазго, 447 миль за 510 минут. Каждый из них делает четыре регулярные остановки. «Нортуэстерн» пускает поезд из Лондона в Глазго, 401,5 мили, за восемь часов, делая две остановки.

«Грейт Нортерн» пускает поезд из Лондона в Донкастер, 156 миль, без остановок, за 169 минут, со скоростью 55,5 миль в час, а поезд «Грейт Сентрал» идет по новой дороге Англии из Лондона в Шеффилд, 165 миль, за 170 минут, что быстрее 58 миль в час, отцепляя вагон в Лестере без остановки.

Такие рейсы, как между Лондоном и Бирмингемом на «Грейт Вестерн», расстояние 129,25 мили, совершаемые без остановок за 140 минут, или со скоростью более 55 миль в час, менее примечательны; ибо это, по-видимому, обычный темп для многих поездов в Англии.

Такие быстрые и длинные рейсы обычны для всех магистральных линий в Англии, тогда как в Соединенных Штатах быстрые рейсы ограничены только двумя дорогами: «Нью-Йорк Сентрал» и «Пенсильвания». По сравнению со многими английскими быстрыми рейсами, время в пути между Нью-Йорком, Вашингтоном и Бостоном медленное. Расстояние до этих двух городов от Нью-Йорка примерно одинаковое, и в обоих случаях самые быстрые поезда преодолевают его за пять часов (или теперь немного больше до Бостона), то есть со скоростью 46 миль в час.

Для рейсов протяженностью почти 1000 миль ни одна страна не может показать поезда, сравнимые с поездами Нью-Йорк — Чикаго на линии «Нью-Йорк Сентрал»: лучшие поезда преодолевают 980 миль за 1080 минут, или со скоростью 54 мили в час. Хотя это не так быстро, как время, показываемое быстрыми поездами из Парижа в Лион и Марсель, расстояние здесь вдвое больше, чем через всю Францию.

Быстрое сообщение с Атлантик-Сити.

Переходя к коротким рейсам и специальным летним поездам, несомненно, самые быстрые — это поезда из Камдена в Атлантик-Сити. Здесь было показано очень быстрое время на местности, идеальной для высокой скорости, как «Ридингом», так и «Пенсильванией». Лучшее время «Ридинга» — 56,5 миль за 50 минут, или 66 миль в час, в то время как лучшее время «Пенсильвании» — 59 миль со скоростью 64 мили в час.

Это все очень быстрые регулярные поезда в Соединенных Штатах. Самый быстрый рейс в Новой Англии, помимо рейса Бостон — Нью-Йорк, — это рейс из Бостона в Портленд со скоростью 44 мили в час, а на Западе и Юге показатели еще хуже. Чикаго, во многих отношениях величайший железнодорожный центр в мире, не имеет быстрых поездов, кроме упомянутых поездов «Нью-Йорк Сентрал» и «Пенсильвания».

По всему Западу, хотя лучшие поезда очень роскошны, рейсы все короткие, в среднем около 30 миль между станциями, и скорость нигде не достигает в среднем 40 миль в час.

После скорости можно рассмотреть частоту движения поездов, их оснащение и т. д. В этом отношении еще более выраженная разница проявляется в разных странах с почти равным населением.

Больше поездов отправляется с великого Южного терминала в Бостоне за один день, чем проходит в одном направлении по всем дорогам Испании и Португалии за две недели. С одного терминала в Лондоне ежедневно отправляется больше поездов, чем проходит за десять дней для обеспечения всего населения России.

Крупнейшая станция в мире.

Южный терминал в Бостоне не только является крупнейшей станцией в мире, но и ежедневно отправляет более 400 поездов, почти вдвое больше, чем отправляется с Центрального вокзала тремя дорогами, начинающимися оттуда. Следующее по величине число поездов, отправляемых с любой станции в этой стране, составляет около 350 с терминала «Бостон энд Мэн» в Бостоне, а следующее — около 325 со станции Брод-стрит в Филадельфии. Затем идут Центральный вокзал в Нью-Йорке и терминал «Ридинг» в Филадельфии.

Но эти цифры не равны показателям великих лондонских терминалов. Там одна станция отправляет 700 поездов ежедневно — наибольшее число с любой одной станции в мире, и все двенадцать великих терминалов отправляют большое количество поездов.

Включая все пригородные поезда и рассчитывая по среднему показателю зимы и лета, регулярные поезда по расписанию ежедневно отправляются из четырех великих центров в следующем количестве (цифры приведены для всех дорог и являются приблизительно верными): Нью-Йорк — 1400; Бостон — 1000; Филадельфия — 850; Чикаго — 850. Ни в одном другом американском городе нет 400.

Хорошее дорожное полотно за рубежом.

Дорожное полотно и эксплуатационное оборудование лучше в Англии и некоторых частях Франции и Германии, чем в Америке, и благодаря постоянно действующим мерам предосторожности аварии случаются примерно в пять раз реже, чем в Америке. Все основные дороги в Англии имеют два пути, а многие магистральные линии — четыре.

В этом отношении американцы сейчас делают большие улучшения: так, «Пенсильвания» имеет четыре пути от Нью-Йорка до Питтсбурга, а «Нью-Хейвен» — от Нью-Йорка до Нью-Хейвена, в то время как «Нью-Йорк Сентрал» имеет три пути на части пути до Олбани и четыре пути оттуда до Буффало.

Обращаясь к континентальной Европе, обнаруживается, что только Франция балует себя по-настоящему быстрыми поездами, и, возможно, она опережает даже Англию по количеству поездов, регулярно идущих со скоростью выше пятидесяти миль в час. Самый важный туристический маршрут на континенте — из Парижа на юг, в Лион, Марсель и к Средиземному морю, и здесь можно найти прекрасные и быстрые поезда.

Рейс из Парижа в Марсель, 585 миль, совершается за 750 минут, всего с шестью остановками. Многие более короткие рейсы, такие как из Парижа в Кале, к бельгийской границе и т. д., совершаются со скоростью от пятидесяти восьми до шестидесяти двух миль в час по регулярному расписанию.

Средние показатели скорости в Европе.

Согласно немецкому источнику, средняя скорость самых быстрых поездов в Европе такова: французских — пятьдесят восемь миль в час, английских — пятьдесят пять миль в час, немецких — пятьдесят одна. По опыту, быстрые поезда трудно найти в Германии, и обслуживание в этом отношении не идет ни в какое сравнение с Францией.

Самый быстрый поезд идет 227 минут из Берлина в Гамбург, 178 миль, что составляет 47,5 миль в час, а поезд «люкс», единственный быстрый поезд между Мюнхеном и Веной, идет со скоростью всего 45,60 миль в час; но, как правило, по всей Германии часто ходят поезда, и обслуживание хорошее.

Для всей остальной Европы скорость экспрессов падает примерно до 30 миль в час. Италия удивительно медленна. Экспрессу требуется 965 минут, чтобы доехать из Турина в Рим, 413 миль, или всего 26 миль в час, хотя экспресс Милан — Рим развивает почти 40 миль в час.

Между Римом и Неаполем, 155 миль, курсирует всего четыре или пять поездов в день, самый быстрый — со скоростью 34 мили в час, в то время как лучший поезд из Рима в Бриндизи идет 920 минут на расстояние 439 миль, что составляет менее 30 миль в час.

Экспресс между Стокгольмом и Гётеборгом, двумя крупными городами Швеции, едва развивает 30 миль в час. В остальных континентальных странах поезда еще медленнее.

ИСТОКИ ВЕЩЕЙ.

Сургуч в нынешнем виде был впервые замечен в Лондоне в середине XVI века. Древние египтяне использовали своего рода землю для запечатывания бумаг и документов. Египтяне накладывали такую землю на рога скота, и на ней ставилась печать жреца. Так помечали скот, предназначенный для жертвоприношений.

Водолазный колокол не упоминался до XVI века. Два грека в том же столетии (1538 г.) дали представление перед Карлом V, спустившись в воду на значительную глубину в большом перевернутом котле. Они взяли с собой горящие светильники. Люди вернулись на поверхность, не намокнув. Свет все еще горел.

Ломбардцы первыми применили эффективные карантинные методы против чумы и инфекционных заболеваний, и упоминания о карантине в Ломбардии и Милане встречаются в 1374, 1383 и 1399 годах. До того времени христианские общины смиренно принимали нашествие чумы, рассматривая его как божественную кару.

И. Г. Шульце, немец, получил первые настоящие фотографические копии (письменного текста) в 1727 году; а Томасу Веджвуду принадлежит честь первым получить изображения на светочувствительных поверхностях в 1802 году. Между 1826 и 1833 годами Луи Жак Дагер и Нисефор Ньепс усовершенствовали дагеротипный процесс — первую практическую фотографию. Об их открытии было сообщено Французской академии наук в 1839 году.

Индейка — американская птица. Лукулл и эпикурейцы о ней не знали. Ее обнаружили в диком состоянии уже после времен Колумба. Примерно через сто лет после открытия Америки жареные молодые индейки стали большим деликатесом на столе французов.

Телеграфная линия, состоящая из двадцати четырех проводов, каждый из которых представлял букву, была установлена Лесажем в Женеве в 1774 году; и в том же году епископ Уотсон проводил эксперименты с двухмильным проводом недалеко от Лондона. В Германии изобретение приписывают Земмерингу — 1809 год.

Пробка была известна грекам и римлянам и находила почти столько же применений, сколько и сегодня, хотя в Риме нет упоминаний о линолеуме, несмотря на его римское звучание. Стеклянные бутылки с пробковыми затычками для вина и пива вошли в употребление только в середине XIV века.

Водяные мельницы использовались во времена Юлия Цезаря. В римские времена рабов приговаривали к работе на зерновых мельницах, которые приводились в движение ходьбой. Позже стали использовать скот. В III и IV веках в Риме было до трехсот конных мельниц.

Зерновые мельницы часто упоминаются в Библии. Оригинальная зерновая мельница очень напоминала современный аптекарский пестик. Моисей запрещал брать зерновые мельницы в залог, ибо считал, что это все равно что брать в залог человеческую жизнь.

Джозеф Генри первым сконструировал электромагниты в полезной форме. В 1832 году в Олбанской академии ему удалось позвонить в колокольчик через милю провода.

Проволоку сначала выбивали молотом, но ремесленники Нюрнберга в 1350 году начали ее волочить, что стало большим шагом вперед в этом искусстве.

Первая камера-обскура была изобретена Джамбаттистой делла Порта, итальянским философом, во второй половине XVI века.

Первый одеколон назывался «венгерской водой» — по стране его изобретения. Его делали из винного спирта, настоянного на розмарине.

Цветное стекло пришло из Египта. Египтяне довели это искусство до большого совершенства, по-видимому, еще до того, как история начала о нем рассказывать.

Гречиху начали культивировать в Англии в 1597 году. В Европу ее завезли из Азии за сто лет до этого.

Обои с причудливыми цветными рисунками начали использовать в 1620 году. В дальнейшем это искусство в значительной степени развивали французы.

СПАСЕННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.

«Сборник» извлекает из печальной безвестности жемчужину, которая в противном случае могла бы быть потеряна для потомков.

История гласит, что в 1895 году Лэнгдон Смит, в то время связанный с воскресным выпуском «Нью-Йорк Геральд», написал первые несколько строф следующего стихотворения. Они были напечатаны в «Геральд». Четыре года спустя, перейдя тем временем в штат «Нью-Йорк Джорнал», мистер Смит наткнулся на эти стихи среди своих бумаг и, перечитав их, был поражен ощущением их незавершенности. Он добавил строфу или две и отложил стихотворение. Позже он написал еще несколько строф, наконец завершил его и отправил Артуру Брисбену, редактору «Ивнинг Джорнал». Мистер Брисбен, не имея возможности его использовать, передал его Чарльзу Э. Расселу из «Морнинг Джорнал». Оно появилось в «Морнинг Джорнал» — посреди страницы с объявлениями! Как оно оказалось так погребено, может знать какой-нибудь наборщик. Возможно, верстальщика осенило проблеском редакторского интеллекта «разрядить» страницу.

Но даже глубокая рамка из «объявлений» не смогла задушить стихотворение. Мистер Смит получил поздравительные письма со всех концов света вместе с просьбами о копиях. Стихотворение пользовалось постоянным спросом, и его было почти невозможно достать. Здесь оно впервые представлено публике на подобающем месте, с должным признанием — еще одно доказательство того, что истинная искра не может долго оставаться скрытой под спудом.

Мистер Смит уловил ноту глубокого интереса. Он связал эволюцию с теорией переселения душ — перевел оду Вордсворта о бессмертии на язык науки. «Слава и мечта» приходят не из другого мира, а из палеозойской эры, в которой существовали древнейшие формы жизни, следы которых сохранились до сих пор. И автор дает нам проблески человека в нескольких геологических периодах, показывая его, наконец, как пещерного человека каменного века; откуда сравнительно недалеко до двадцатого века — и ресторана «Дельмонико».

ЭВОЛЮЦИЯ.

АВТОР: ЛЭНГДОН СМИТ.

When you were a tadpole and I was a fish,

In the Paleozoic time,

And side by side on the ebbing tide

We sprawled through the ooze and slime,

Or skittered with many a caudal flip

Through the depths of the Cambrian fen,

My heart was rife with the joy of life,

For I loved you even then.

Mindless we lived and mindless we loved,

And mindless at last we died;

And deep in a rift of the Caradoc drift

We slumbered side by side.

The world turned on in the lathe of time,

The hot lands heaved amain,

Till we caught our breath from the womb of death,

And crept into light again.

We were Amphibians, scaled and tailed,

And drab as a dead man's hand;

We coiled at ease 'neath the dripping trees,

Or trailed through the mud and sand,

Croaking and blind, with our three-clawed feet

Writing a language dumb,

With never a spark in the empty dark

To hint at a life to come.

Yet happy we lived, and happy we loved,

And happy we died once more;

Our forms were rolled in the clinging mold

Of a Neocomian shore.

The eons came, and the eons fled,

And the sleep that wrapped us fast

Was riven away in a newer day,

And the night of death was past.

Then light and swift through the jungle trees

We swung in our airy flights,

Or breathed in the balms of the fronded palms,

In the hush of the moonless nights.

And oh! what beautiful years were these,

When our hearts clung each to each;

When life was filled, and our senses thrilled

In the first faint dawn of speech.

Thus life by life, and love by love,

We passed through the cycles strange,

And breath by breath, and death by death,

We followed the chain of change.

Till there came a time in the law of life

When over the nursing sod

The shadows broke, and the soul awoke

In a strange, dim dream of God.

I was thewed like an Auroch bull,

And tusked like the great Cave Bear;

And you, my sweet, from head to feet,

Were gowned in your glorious hair.

Deep in the gloom of a fireless cave,

When the night fell o'er the plain,

And the moon hung red o'er the river bed,

We mumbled the bones of the slain.

I flaked a flint to a cutting edge,

And shaped it with brutish craft;

I broke a shank from the woodland dank,

And fitted it, head and haft.

Then I hid me close to the reedy tarn,

Where the Mammoth came to drink;—

Through brawn and bone I drave the stone,

And slew him upon the brink.

Loud I howled through the moonlit wastes,

Loud answered our kith and kin;

From west and east to the crimson feast

The clan came trooping in.

O'er joint and gristle and padded hoof,

We fought, and clawed and tore,

And cheek by jowl, with many a growl,

We talked the marvel o'er.

I carved that fight on a reindeer bone,

With rude and hairy hand,

I pictured his fall on the cavern wall

That men might understand.

For we lived by blood, and the right of might,

Ere human laws were drawn.

And the Age of Sin did not begin

Till our brutal tusks were gone.

And that was a million years ago,

In a time that no man knows;

Yet here to-night in the mellow light,

We sit at Delmonico's;

Your eyes are deep as the Devon springs,

Your hair is as dark as jet.

Your years are few, your life is new,

Your soul untried, and yet——

Our trail is on the Kimmeridge clay,

And the scarp of the Purbeck flags,

We have left our bones in the Bagshot stones,

And deep in the Coraline crags;

Our love is old, our lives are old,

And death shall come amain;

Should it come to-day, what man may say

We shall not live again?

Then as we linger at luncheon here,

O'er many a dainty dish,

Let us drink anew to the time when you

Were a Tadpole and I was a Fish.

ГОРОСКОП МЕСЯЦЕВ.

АВТОР: МАРИОН Й. БУННЕР.

ВТОРОЙ ВЫПУСК.

Что говорят старые астрологические традиции о характере и судьбе тех, кто родился под знаком «Овна», представляющим период между 21 марта и 19 апреля.

Составлено и отредактировано для «Сборника».

ОВЕН: БАРАН. 21 МАРТА — 19 АПРЕЛЯ. КУСПИД: 21 МАРТА — 27 МАРТА.

Созвездие «Овен» — первый знак зодиака и главный знак Огненного триплицитета — оказывает свое влияние с 21 марта по 19 апреля, период, совпадающий с первым месяцем римского года. Это кардинальный, равноденственный, подвижный, мужской знак, положительный полюс Огненного триплицитета, управляющий лицом и головой. Самые типичные качества его подопечных — неизменное мужество, интуиция и разум.

Человек, рожденный в период куспида, когда солнце находится на краю знака, не получает в полной мере преимуществ индивидуальности ни одного из знаков, но приобщается к характеристикам обоих.

Люди, рожденные под этим знаком, позитивны, послушны, но при этом обладают способностью командовать, как бы парадоксально это ни казалось. Они также изобретательны, оригинальны, решительны и исполнительны. Как только Овен принял решение, ничто не может заставить его свернуть с намеченного пути. Прежде чем взяться за любое новое дело, он имеет привычку тщательно изучать всю ситуацию, тем самым обнаруживая и извлекая выгоду из многих, казалось бы, незначительных, но в конечном итоге важных моментов, которые, вероятно, ускользнули бы от обычного человека.

Овны — хорошие собеседники, обладающие острым интеллектом. Многие прекрасные писатели, поэты, лекторы и учителя выходят из этого знака.

Они агрессивны и возбудимы, зачастую доходя до крайностей в своем возбуждении, и склонны проявлять слишком много антагонизма. Они вступают в борьбу, чтобы победить, и ничто не может заставить их отступить. Женщина-Овен обладает тем же боевым духом и стоит за своих друзей до конца, какими бы ни были обстоятельства.

Овны легко выходят из себя, но огонь быстро гаснет, не оставляя после себя ни обиды, ни злобы. Они щедры, отзывчивы и добры, и так высоко ценят своих друзей, что никогда не признают недостатков товарища. С другой стороны, они никогда не упускают возможности увидеть недостатки своих врагов и высказаться о них в самых недвусмысленных выражениях.

Черты Овнов, пожалуй, более разнообразны и своеобразны, чем у любого другого из двенадцати знаков. Они не обладают природным терпением, но чрезвычайно терпеливы с теми, кого любят.

Мужчина-Овен обычно хорошо сложен, силен и высок.

Согласно некоторым авторитетам, невысокие, широкоплечие субъекты гораздо более удачливы в зарабатывании денег, чем высокие. У них интеллектуальные глаза, румяный цвет лица. Лоб широкий в области бровей. Глаза обычно глубоко посажены. Они более чем готовы работать ради того, чего хотят достичь.

Успех Овна зависит от того, как он использует свою великолепную энергию, действие, систематические усилия и, наконец, от его решимости не бросать начатое дело и доводить его до завершения.

Недостатки — нетерпеливость и гнев.

Главные недостатки Овнов — нетерпеливость, гнев, эгоизм и непостоянство, а также склонность к чрезмерной агрессивности. Физический темперамент субъекта будет нервно-сангвиническим, если он родился в южном климате, и желчно-сангвиническим, если он родился в северной широте.

Когда соединяются Овен и Стрелец, астрологи объявляют, что счастливая семейная жизнь обеспечена. Дети будут физически прекрасными, их натура — еще лучше, а интеллект — высочайшего порядка.

Детей-Овнов следует воспитывать очень осторожно и нежно. Ими можно легко управлять только с помощью доброты и любви. На самом деле, дети-Овны, кажется, требуют постоянного проявления любви. Они жаждут справедливой оценки любого маленького дела, которое они могут выполнить.

Очень важно, чтобы ребенка-Овна не перехваливали, ибо в этом случае его высшее развитие наверняка будет остановлено.

Управляющие планеты месяца — Марс и Нептун, а камни — сапфир, бирюза и алмаз. Астральные цвета — синий, белый и розовый. Старая рифма гласит:

Those who in April date their years,

Diamonds should wear, lest bitter tears

For vain repentance flow.

Традиции месяца.

Для Овнов вторник — самый удачный день недели, а июнь и июль — самые благоприятные месяцы для успешного завершения любых деловых операций. Овну хорошо стараться осуществлять свои самые важные деловые интересы в эти месяцы.

Цветок, символизирующий Овна, — амариллис, означающий непреклонную гордость. Древнееврейское племя, над которым правит этот знак, — это племя Гада, а правящий ангел знака — Махидиэль.

В старом римском счете апрель был вторым месяцем, но в юлианском календаре он считается четвертым. Традиционное происхождение названия — omnia aperit, «он открывает все». У римлян этот месяц был посвящен Венере. Первые двадцать дней отдавались пирам, играм и конным состязаниям. 21-го числа, которое считалось днем рождения Рима, впервые пробовали вино предыдущей осени; 25-го числа проводилась церемония Робигалий для предотвращения мучнистой росы, а в последние три дня проходил «Танец цветов».

1 апреля давно стало днем для розыгрышей. Согласно старой традиции, этот обычай берет начало в поверье, что именно в первый день апреля Ной отправил своего голубя на бесплодные поиски доказательств спада вод потопа. Голубь вернулся без оливковой ветви, но нет никаких оснований полагать, что Ной расценил неудачу миссии птицы как шутку.

Как ни странно, великий день для розыгрышей в Индостане — 31 марта.

Обычно в апреле также выпадает Пасха. Слово «Пасха» (Easter) имеет саксонское происхождение. У тевтонских народов апрель назывался Остермонат — месяц восточного ветра. Наша Пасха должна быть между 21 марта и 25 апреля. Она определяется наступлением пасхального полнолуния, или первого полнолуния между весенним равноденствием и четырнадцатью днями после него.

Хотя давно вошло в обычай делать день Пасхи поводом для празднования воскресения Христа, в Новом Завете или в трудах апостольских отцов нет никаких следов такого празднования.

День Святого Георгия — 23-е число месяца, а канун Святого Марка с его суеверием о тех, кому суждено умереть, приходится на 24-е.

Хорошим примером агрессивности, независимости, целеустремленности и силы характера Овнов является преподобный доктор Чарльз Х. Паркхерст. Бисмарк был отличной иллюстрацией упорной решимости и боевых характеристик этого знака.