«Сексагенарий, или Воспоминания о литературной жизни (Том 2)»

Сексагенарий; или воспоминания литературной жизни, в двух томах. Том II.

СЕКСАГЕНАРИЙ; ИЛИ ВОСПОМИНАНИЯ ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ.

В ДВУХ ТОМАХ.

ТОМ II.

Лондон: ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ Ф. К. И Дж. РИВИНГТОНОВ, № 62, КЛАДБИЩЕ СВ. ПАВЛА; Р. и Р. Гилбертом, площадь Сент-Джон, Клеркенвелл

1817.

Pelliculam veterem retinens et fronte politus

Astutam vapido gestas sub pectore vulpem.

ГЛАВА I.

Следующая персона, о которой сохранились лишь разрозненные и отрывочные заметки, должна остаться предметом догадок, однако связанные с ней особенности весьма примечательны, а перемены в характере и поведении столь значительны, что некоторым читателям, возможно, будет небезынтересно оглянуться на последние двадцать пять лет и попытаться угадать, к кому они относятся.

Об индивиде, упомянутом в нашей рукописи, говорится, что он воспитывался в принципах диссентеров и в ранние годы служил клерком на какой-то мануфактуре или у купца в Ливерпуле. Можно усомниться, избавился ли он когда-либо полностью от своих прежних предрассудков, но в какой-то момент он решил предложить себя епископу Ландафскому в качестве кандидата в духовный сан. Тот его рукоположил и настолько проникся к нему симпатией, что сделал своим капелланом. Церковных назначений он ему дать не мог, по крайней мере, не представилось возможности обеспечить своего капеллана, и герой этой статьи долгие годы довольствовался скудным доходом, получаемым от изнурительной работы приходским священником и не менее тяжкого труда литературного поденщика у книготорговцев.

С принятием духовного сана дух ортодоксии и лояльности не сразу снизошел на него. Его ближайшими соратниками по-прежнему оставались те, кто при всяком удобном случае открыто выражал враждебность к Государственной церкви и симпатию к французским принципам; он настолько забылся, что некоторое время был активным членом знаменитого, или, вернее, печально известного Корреспондентского общества. Его ближайшими друзьями были мистер Стоун, Хелен Мария Уильямс, мистер Холкрофт, миссис Уолстонкрафт, доктор Пристли, доктор Киппис — et id genus omne.

В этот период он опубликовал проповеди, которые были хорошо приняты, и несколько эссе — довольно тяжеловесных, но свидетельствующих о способности мыслить. Он перевел весьма популярный богословский труд, и сделал это с таким успехом, что привлек внимание одного превосходного и почтенного прелата, о котором уже упоминалось ранее и который всегда охотно искал возможности отметить и вознаградить литературные труды, особенно те, что обещали быть полезными для Церкви.

Наш джентльмен проявил благоразумие, отозвав свое имя из вышеупомянутого общества, и стал проявлять чуть больше осмотрительности в выборе круга общения. Впрочем, он женился на убежденной диссентерке, которой в конечном счете и был обязан процветанием, сопровождавшим его на закате жизни.

Благодаря стечению счастливых обстоятельств он был наконец представлен премьер-министру и использован им для выполнения некоторых конфиденциальных поручений. Следствием этого стало столь значительное церковное назначение, что оно обеспечило ему полную независимость.

Его публикаций было великое множество, и он приобрел среди издателей своего рода репутацию, благодаря чему многие авторские рукописи доверялись ему для пересмотра и исправления. Среди прочего, он курировал весьма популярный труд полковника Дринкуотера об осаде Гибралтара. Однако следует опасаться, что он порой позволял ставить свое имя на обложке, не имея большого отношения к содержанию и основной части работы.

Вот и все о докторе —.

His primum studium est ciere risum

Ex re qualibet, et leves cachinnos

Movere, et recitatione ficti

Lingas nobilium excitare laudes.

Norunt scommatibus placere salsis

Et mordacibus irritare dictis

Si quem simplicioribus notarunt

Vitæ moribus esse, et institutis

Aptant denique, punctum ad omne, frontem.

ГЛАВА II.

Перипетии судьбы, принципов и поведения, характеризующие вышеупомянутого индивида, вероятно, напомнили Сексагенарию о другой личности, обладавшей еще более эксцентричными и противоречивыми качествами. Ибо сразу после приведенного очерка, после вычеркивания нескольких строк, в которых встречаются слова «непоследовательность», «беспринципность», «необыкновенная удача», мы находим следующие наблюдения:—

Я часто жалел, что, покидая его общество, не записывал постоянно остроты, сказанные Джоном Уилксом. Я воспроизвожу по памяти эти немногие подробности о нем и, возможно, в будущем дополню этот каталог.

Он был, право, скверный малый, но в высшей степени забавный, остроумный, находчивый, хорошо осведомленный и обладавший весьма разнообразными, хотя и не глубокими познаниями.

Иногда он бывал настолько невыносимо саркастичен, особенно за счет своих друзей из Сити, что удивительно, как он мог так долго оставаться в их милости. Находясь в компании по ту сторону Темпл-Бар, он никогда не сдерживал себя, предаваясь всей сатире своего остроумия за счет горожан. Достаточно привести несколько примеров из сотни тех, что легко можно было бы назвать.

Когда он был заключен в тюрьму Кингс-Бенч, его посетила делегация от одного из округов Сити, где освободилась должность олдермена. Поскольку из-за него уже наблюдалось сильное брожение, а ожидалось и того больше, депутаты взялись убеждать Уилкса в опасности для общественного спокойствия, которая возникнет, если он выдвинет свою кандидатуру в нынешних обстоятельствах, и выразили надежду, что он хотя бы подождет, пока не представится более подходящий случай. Но они ошиблись человеком; для него это стало дополнительным мотивом упорствовать в своих первоначальных намерениях. После долгих бесполезных разговоров один из депутатов наконец воскликнул: «Что ж, мистер Уилкс, если вы так решительно настроены, мы должны узнать мнение округа». «От всего сердца, — ответил Уилкс, — я узнаю мнение не-округа и побью вас десять к одному».

В другой раз Уилкс присутствовал на обеде в Сити, вскоре после получения им городских почестей. Среди гостей был шумный вульгарный депутат, большой обжора, который, входя в обеденный зал, всегда с великой невозмутимостью снимал парик, вешал его на крючок и с должной торжественностью надевал белый хлопчатобумажный ночной колпак. Уилкс, который, безусловно, был человеком благовоспитанным и никогда не привыкшим к подобным зрелищам, не мог оторвать глаз от столь странной и новой картины. Наконец, депутат с бесстыдной фамильярностью подошел к Уилксу и спросил, не считает ли тот, что ночной колпак ему к лицу? «О, да, сэр, — ответил Уилкс, — но он смотрелся бы гораздо лучше, если бы вы натянули его прямо на лицо».

Нелюбовь Уилкса к шотландцам была достаточно известна, однако он был весьма пристрастен к Босуэллу и часто искал его общества. Я обедал с ним однажды (loquitur Sexagenarius noster), когда среди просвещенных людей присутствовал тяжеловесный, глупый, напыщенный субъект, занимавший какую-то городскую должность и часто по ходу разговора обращавшийся с Уилксом весьма грубо. По-видимому, Уилкс и Босуэлл встречались в Италии и вместе поднимались на вершину Везувия. Они с большим удовольствием и добродушием вспоминали различные обстоятельства своей экспедиции: и среди прочего Босуэлл с немалым удовлетворением напомнил Уилксу об изысканном Lacryma Christi, которое они нашли в хижине для путешественников на полпути к вершине горы: «Скажите, брат Уилкс, — спросил горожанин, — что такое Lacryma Christi?» Ответ, который здесь опущен, сочетал в себе самое совершенное остроумие с самым грубым богохульством.

Но Уилкс не щадил и Босуэлла, не скрывая перед ним своих предубеждений против шотландской нации. Казалось, он с особой жадностью пользовался любой возможностью подшутить над Босуэллом, когда заходила речь о Шотландии. «Вы должны признать, мой друг Уилкс, — заметил однажды Босуэлл, — что дорога в Эдинбург со стороны Лондона представляет собой весьма живописную и интересную картину». «Ну, возможно, и так, — ответил Уилкс, — но когда я был там, ветер дул мне в лицо и принес с собой такую чертову вонь, что я был вынужден всю дорогу держать платок у носа и ничего не видел».

Вскоре после этого Босуэлл рассказывал о каком-то шотландском дворянине, который очень любил сажать деревья и украсил свои владения прекрасными лесными деревьями. «Где это могло быть? — сказал Уилкс. — Я путешествовал по стране с американским слугой, и после того, как мы посетили различные места в разных частях Шотландии, я спросил его, каково его общее мнение о стране?» «О, сэр! — ответил американец, — она отлично расчищена».

Во времена Уилкса был один тяжеловесный лорд-мэр, который, упорно преследуя одну цель, сколотил огромное состояние и постепенно поднялся от достоинства члена муниципального совета до государственной кареты и особняка Mansion House. Его путь в жизни начался с работы обычным каменщиком. На одном из обедов в Олд-Бейли его светлость после роскошного угощения тюрбо и олениной съел огромное количество масла с сыром — «Ну, брат, — сказал Уилкс, — ты накладываешь его мастерком».

Существует любопытный анекдот об этом же лорд-мэре, свидетельствующий о скупости, благодаря которой он, несомненно, поднялся до богатства. Его единственный сын был воспитан в той же низкой профессии и однажды упал со строительных лесов и разбился насмерть. Отец, который присутствовал при этом, увидев несчастный случай, лишь воскликнул: «Присмотрите за его часами».

Во время беспорядков 1780 года, которые одновременно угрожали столице и позорили ее, Уилкс сетовал на неуправляемое насилие лондонской толпы; на это какой-то собрат-горожанин резко оборвал его, напомнив о беспорядках, виновником которых он был ранее. «Сэр, — ответил Уилкс, — я никогда не был уилкситом».

Он не был склонен внешне выражать что-либо похожее на огорчение или досаду, но свое поражение в Брентфорде, в последний раз, когда он выдвигал свою кандидатуру от Мидлсекса, он, безусловно, принял очень близко к сердцу. «Я бы очень хотел, — говаривал он, — умереть в упряжке». По похожему случаю он воскликнул: «Я могу сравнить себя только с потухшим вулканом».

Среди других особенностей и противоречий, которые отмечали характер Уилкса, была страсть к коллекционированию библий, которых он, безусловно, собрал огромное количество любопытных изданий. Но при этом он оставался верен своему распутству, и всякий раз, когда заходила речь о религии или Священном Писании, относился к ним с самой язвительной насмешкой.

Однажды утром он зашел к другу, который жил в очень тесном и уединенном месте в Сити, но имел перед домом небольшой дворик в несколько квадратных ярдов, а его окна украшали два растения в больших кадках, которые когда-то напоминали сирень. Люди красили фасад дома. «Брат, — сказал Уилкс своему другу, — позволь мне заступиться за эти две бедные сирени в кадках; умоляю, пусть их тоже покрасят».

Уилкс особенно любил общество ученых людей, хотя сам отнюдь не был глубоко эрудирован. Когда при нем упомянули одного выдающегося греческого ученого, он выразил огромное желание познакомиться с ним. «Пожалуйста, познакомьте меня с ним, — говорит Уилкс, — и скажите ему, что я очень хотел бы pergræcari с ним». На что упомянутый человек не возразил бы ни в малейшей степени.

В рукописи были и другие разорванные и незаконченные клочки об Уилксе, которые, по-видимому, предназначались для того, чтобы освежить в памяти обстоятельства, которые следовало подробно изложить в часы досуга. Однако в конце есть такое замечание.

Уилкс был настолько выдающимся мастером остроумия и юмора, можно даже сказать — остроты, что в моде того времени было приписывать любую яркую и популярную остроту ему, а примерно в то время, когда он сошел со сцены, — ему или Джекиллу. Оба они, по всей вероятности, имели репутацию людей, говорящих то, чего никто из них никогда не произносил; хотя оба были исключительно выдающимися мастерами, естественно и непринужденно изрекавшими бесчисленное множество острот.

Некоторые из этих «детей сомнительного происхождения» сохранились. Неважно, кому из вышеупомянутых или кому-либо еще они принадлежат.

Вопрошающий. — Где, заметил католик в жарком споре с протестантом, где была ваша религия до Лютера?

В. Вы умывались сегодня утром?

О. Да.

В. Где было ваше лицо до того, как его умыли?

Желаю вам отправиться к черту, — сказал кто-то Уилксу.

А я не желаю вам того же.

Почему?

Потому что я никогда не желаю встретиться с вами снова.

Откуда, черт возьми, вы взялись? — сказал Уилкс нищему на острове Уайт.

От черта.

Что там происходит?

Почти то же самое, что и здесь.

А именно?

Богатых принимают, а бедных не пускают.

Следующее с большей вероятностью можно приписать Джекиллу, нежели Уилксу.

Ваш друг Н. женился.

На ком?

На высокой мисс Г.

Что, на этом тонком, как щепка, предмете мебели? Это не могло быть из похоти плоти, ибо в ней нет ни унции веса.

На обеде, где выражалось большое удовлетворение, было шутливо предложено, чтобы президент отправился на кухню и поцеловал повара.

Это, — заметил —, был бы салют в Спитхеде.

Когда одного популярного дворянина наградили зеленой лентой, он встретил своего остроумного друга, который тепло поздравил его с новым достоинством и зеленой лентой. «Да, — сказал дворянин, — но вы найдете меня тем же человеком, что и прежде». «Что ж, тогда, — ответил остроумец, — вы будете Зеленым Человеком и Прежним».

Одна дерзкая молодая леди гуляла однажды утром по Стейну в Брайтоне, когда встретила нашего остроумного друга. «Видите, мистер —, я вышла немного погреться на солнце и подышать воздухом».

Вам лучше, мадам, сначала завести мужа.

Выше приведены несколько остроумных афоризмов, которые, по мнению Сексагенария, заслуживали сохранения. В рукописи есть и другие, но они либо более фамильярны, либо менее интересны. В противовес вышесказанному, приводятся два необычайных примера невежества, которые, по-видимому, были записаны как удивительные образцы полного отсутствия понимания и интеллекта.

Женщина приличного вида вошла в лавку канцелярских товаров, где присутствовал Сексагенарий, и пожелала купить перо, за которое заплатила пенни. Получив его, она вернула его с замечанием, что оно ни на что не годится. Ей дали другое, но она вернула и его с тем же замечанием. Когда ее спросили, какой изъян она в них нашла, она ответила: «Ну как они могут быть хоть на что-то годны, если у обоих на конце разрез».

Другой случай не менее любопытен и также произошел в присутствии нашего друга.

Женщина вошла в книжную лавку с клочком бумаги в руке, на котором был написан стих из Священного Писания с указанием места, откуда он был взят.

«Мне нужна, — сказала она, — проповедь на этот текст, и двое моих соседей тоже будут рады получить по экземпляру». Книготорговец, удивленный, спросил, чья это проповедь. «Нашего кюре, — ответила она, — он проповедовал ее в прошлое воскресенье». Когда ее спросили, знает ли она, была ли она напечатана, она немного рассердилась и капризно заметила: «Как же ее можно было проповедовать, если она не была напечатана». Никакие объяснения или увещевания не помогли, и она покинула лавку, убежденная, что книготорговец мог бы, если бы захотел, предоставить ей то, что она просила.

Temeritas est videlicet florentis ætatis, prudentia senescentis.

Adolescentia sola est invalida viribus, infirma consiliis, vitio calens, fastidiosa monitoribus, illecebrosa deliciis.

ГЛАВА III.

Литературная жизнь, подобно невзгодам, знакомит человека со странными и противоположными знакомствами. Гений, талант и ученость не ограничены рангом или положением, и искреннее желание получать, а также передавать информацию побуждает человека с такими наклонностями отбросить те предрассудки, которые неизбежно порождаются различиями во мнениях в вопросах веры и политики. Что именно таковы были чувства и обстоятельства нашего почтенного друга в определенный период его жизни, видно из следующих разрозненных заметок, которые он, очевидно, намеревался в какой-то момент упорядочить и систематизировать.

Что может возразить и как отразить обвинение в непоследовательности тот, кто начал свой жизненный путь под покровительством Джеймса Таунсенда из Брюс-Касла, патриотичных олдерменов Соубриджа и Оливера; кто признается, что проводил приятные часы с Прайсом и Пристли, Хорном Туком и майором Картрайтом; и Кипписом; а впоследствии с известным популярным баронетом, доктором Диснеем, Уокером из Ливерпуля и многими другими подобного рода. Тот же человек на закате жизни не имел друзей, соратников или даже знакомых, кроме тех, чьи принципы, взгляды и поведение были диаметрально противоположны взглядам вышеназванных лиц, как свет тьме.

Факт объясняется следующим образом: — Первое вступление в жизнь должно быть совершенно случайным; наши первые связи неизбежно являются связями наших родственников, их друзей и соратников; принципы раскрываются только со временем и опытом, и именно тогда близость и привязанности формируются и укрепляются сходством вкусов, взглядов и занятий. Наш Сексагенарий, как следует из его записей, сначала жил там, где почти все, что можно было правильно назвать вкусом и ученостью, было ограничено диссентерами. Заметьте, читатель, не методистами; никогда среди этих сектантов не было заметно особого вкуса или учености, но среди старых пресвитериан, которые составляли в упомянутом месте многочисленный и уважаемый класс. И слово «пресвитерианин» отнюдь не означало «аморальный человек, пагубный гражданин или нелояльный подданный». Поэтому он был вынужден, оставаясь твердым и непоколебимым в своих собственных религиозных убеждениях, много и близко общаться с ними, чтобы участвовать в общем литературном обмене, который велся со всей справедливостью и либеральностью со всех сторон.

Впоследствии, создав нежную семейную связь, ответвление от которой привело его, не без желания, в метрополию; его семейные обязательства внезапно, в разгар американской войны, бросили его в «толпу патриотов», многие из имен которых уже упоминались. Молодой и неопытный, ослепленный именем свободы, сбитый с толку тонкостями аргументации, которую, если он не мог точно проанализировать, он все же был не в состоянии опровергнуть; и, наконец, с перспективой легкости и независимости, может ли вызвать удивление, что он запутался в сети, ячеи которой были в то же время настолько тонкими, что ускользали от обнаружения, и слишком прочными, чтобы позволить выбраться?

Политика, однако, не была предметом, для которого он был лучше всего подготовлен, и она никогда не интересовала его чувства и не упражняла лучшие способности его ума. Он был скорее инструментом, чем оператором, и признается, что часто оглядывался назад с своего рода стыдом и угрызениями совести за то, что иногда был средством распространения ингредиентов, о полной направленности которых он тогда не подозревал, но которые, как он впоследствии установил, развили некоторые из тех ядовитых семян, пагубные последствия которых Европа, да и весь мир, испытывали последние двадцать пять лет.

Он находит, однако, некоторое утешение в надежде, более того, в уверенном убеждении, что многие из тех лиц, к которым его привела цепь случайных обстоятельств, сами не осознавали конечных последствий своего поведения. Дух недоверия и подозрительности, который в нашей свободной стране всегда с неустанной бдительностью следит за мерами и министрами правительства, эмоции уязвленной гордости, разочарованных амбиций, а в некоторых случаях и личной вражды, объединились, чтобы сформировать стимул, который побуждал к действиям многих из лучших и способнейших персонажей среди них. Многие также, как полагают, вовремя обнаружили иллюзию и отказались от своих ошибок, прежде чем они успели нанести вред их стране.

Как бы то ни было, вся хунта исчезла, как «бесплотное видение», и из лиц, о которых упоминалось особо, автор этих страниц был, когда это записывалось, «единственным уцелевшим обломком».

Возможно, будет небезынтересно сказать немного о некоторых из этих достойных мужей, основываясь на личном знакомстве.

Какие бы травы ни были перемешаны в блюде, вся масса поглощается под одним названием «салат». Подобным же образом, рассматривая имена, я сделаю мешанину из различных статей.

ГЛАВА IV.

Джеймс Т. из Брюс-Касла был самым необычайным персонажем из всех. Он был из хорошей семьи, его отец был богатым купцом, олдерменом Лондона и членом парламента. Обладал ли этот джентльмен тем решительным и непримиримым духом сопротивления мерам правительства, который впоследствии характеризовал его сына, не записано. Первое появление этого Джеймса Т. в качестве кандидата на политическую славу произошло, когда он исполнял должность шерифа вместе с Соубриджем, и, возможно, эта должность никогда с тех пор не заполнялась такими личностями, обладающими в таком полном единстве столь эксцентричными качествами. Не предполагается писать жизнь Т., хотя она заслуживает места в наших биографических сборниках гораздо больше, чем многие, которые там появляются.

Принцип, по которому он, по-видимому, действовал, заключался в том, чтобы сопротивляться правительству во всем, хотя это было едва ли справедливо с точки зрения благодарности. Он женился на внебрачной дочери последнего лорда К., который оставил миссис Т. все свои поместья, которые были весьма обширны, но поскольку она родилась за границей и никогда не была натурализована, поместья были конфискованы в пользу короны. Тогдашний лорд Холланд имел тесную политическую связь с отцом мистера Т., и благодаря его парламентскому влиянию поместья были возвращены дочери лорда К. и подтверждены за ней актом парламента.

Эта щедрость, однако, не оказала никакого влияния на его поведение; его собственное мнение по любому вопросу было стандартом правоты, а fari quid sentiat — его девизом. Во время исполнения им должности шерифа правительство сочло целесообразным казнить некоторых бунтовщиков в Спиталфилдсе, по соседству с тем местом, где было совершено преступление. Этому он и его коллега-шериф решительно воспротивились, утверждая, что они не вправе приводить приговор закона в исполнение иначе, как в обычном месте казни. Однако они были вынуждены уступить. В другой раз он сопротивлялся уплате земельного налога и позволил конфисковать свое имущество в Т. под предлогом того, что в деле Уилкса и Латтрелла графство Мидлсекс не было представлено законным образом.

Он обладал большим природным красноречием, хотя и не прилагал особых усилий к развитию своего ума; и он всегда привлекал внимание в Палате общин, где однажды едва избежал отправки в Тауэр из-за некоторых несдержанных выражений в адрес вдовствующей принцессы Уэльской. Его самыми близкими друзьями были лорд Шелберн и полковник Барре. Он представлял Калн, избирательный округ лорда Шелберна, и, находясь в городе, всегда жил в доме его светлости. Что бы ни думали о его политике, хотя она, безусловно, имела пагубную направленность, он был твердым и верным другом и настолько дорожил своим словом, что мог покинуть самый отдаленный уголок королевства и самое восхитительное общество, чтобы приехать и отдать свой голос в Гилдхолле, даже ради самого ничтожного человека и самой скромной должности. Он был очень горд и дорожил своим достоинством среди великих, хотя и был в высшей степени любезен со своими подчиненными. Он мог путешествовать из одного конца королевства в другой без слуги, с небольшой сменой белья в кожаном сундуке за седлом.

Сексагенарий однажды сопровождал его на рыбалку в отдаленной провинции, и он решил на кухне деревенского кабачка, где они остановились перекусить, приготовить часть пойманной рыбы. Зашел рабочий человек, чтобы спросить трактирщика, как отправить письмо в Лондон с наименьшими затратами. «Дайте мне ваше письмо, — сказал мистер Т., — и это ничего не будет стоить». Он соответственно попросил перо и чернила и франкировал его, к великому изумлению семи или восьми крестьян, которые стояли вокруг, чтобы посмотреть на диковинное зрелище джентльмена, готовящего свою собственную рыбу.

Можно было бы сказать гораздо больше, и не без интереса, об этом необычном персонаже, но, по-видимому, заметки нашего друга должны быть сокращены; иначе они растянулись бы на слишком большую длину. За исключением лорда Шелберна и полковника Барре, политические друзья мистера Т. несколько менялись в зависимости от времени и обстоятельств. Он был однажды очень близок с лордом Терлоу, с Хорном Туком, с Соубриджем, Оливером и Уилксом, и многими подобными персонажами того дня, но перед его смертью эти связи прекратились вовсе.

Его сын, по-видимому, разделял энтузиазм своего отца, или то, что они оба понимали как дело свободы, и примкнул к пламенным патриотам того времени.

Лондонские олдермены тех дней, по крайней мере, это верно для многих из них, в некоторых отношениях отличались от нынешних. Было немало людей знатного происхождения и состояния, мало связанных с торговлей, которые использовали свое влияние, чтобы получить мантию олдермена, исключительно из политических взглядов и целей; таким был мистер Т., таким же был и Соубридж.

Мистер Соубридж был сельским джентльменом, не имевшим связей в Сити, но пылким в своей политике и озлобленным на правительство за то, что он считал нарушением конституции, не позволяя Уилксу заседать в качестве представителя от Мидлсекса. В то время он заседал в парламенте от одного из Пяти портов и настолько отличился той ролью, которую взял на себя в пользу Уилкса, что стал чрезвычайно популярен среди граждан Лондона, которые еще до того, как он стал олдерменом, избрали его вместе с Т. на должность шерифа. В свое время он был и олдерменом, и лорд-мэром, а впоследствии представлял город Лондон в трех последовательных парламентах.

Он был яростным и постоянным противником американской войны и систематическим сторонником парламентской реформы; и в течение всего того времени, пока он имел место в палате, он никогда не упускал случая ежегодно вносить предложение о сокращении срока полномочий парламента.

Он был совершенным джентльменом в манерах и очень мало подходил для того, чтобы ассимилироваться с теми, в чье близкое общество его вводили его политические вражды и предрассудки.

Другим из этого круга был мистер Оливер; он был вест-индским купцом и по своим внешним манерам — совершенным джентльменом.

Обстоятельство, которое впервые привело его к городским почестям и политическому значению, было одновременно причудливым и случайным. У него был брат, который при какой-то вакансии на представительство Лондона объявил себя кандидатом с большими перспективами на успех. Однако его поразила сильная и опасная болезнь, которая помешала ему появиться на избирательной трибуне в день выдвижения. В этот день, однако, мистер Ричард Оливер, герой настоящего очерка, представился гражданам и посетовал, что состояние здоровья его брата делает невозможным для него воспользоваться почестями, которые, вероятно, ожидали его; но что он, который сейчас обращается к ним, приверженец той же партии, руководствующийся теми же принципами и обладающий равной независимостью, просит их перенести доброту, которую они замышляли для его брата, на него самого. Он преуспел без сопротивления, и в промежутке между днем выдвижения и выборами был избран олдерменом, а впоследствии стал лорд-мэром.

Из всех политических популярных персонажей своего времени мистер Оливер, пожалуй, был наиболее последовательно привержен принципам, которые он впервые провозгласил. Это он продемонстрировал более конкретно в отношении Уилкса. Как только он начал подозревать, что Уилкс руководствуется другими мотивами и имеет другие взгляды, помимо тех, которые они защищали и преследовали сообща, он полностью отошел от связи и упорно отказывался исполнять должность шерифа с Уилксом в качестве коллеги.

Несколько лет спустя, ближе к концу американской войны, в отчаянии, как он заметил в речи перед Корпорацией Лондона, от того, что не видит большей мудрости в мерах правительства, он сложил с себя как мантию олдермена, так и место в парламенте. Затем он отправился посетить свое поместье в Вест-Индии, где, пробыв некоторое время, отправился на обратном пути в Англию и умер во время плавания на борту пакетбота.

Весьма отличался от вышеупомянутых лиц почти во всем Брэсс Кросби, о котором едва ли есть что-то более памятное, чем то, что вместе с Оливером он проявил значительную твердость в деле печатников и был вместе с ним заключен в Тауэр за предполагаемое нарушение привилегий парламента. Но он был человеком без талантов, с грубой внешностью и неотесанными манерами.

К вышеупомянутому конклаву принадлежал также Ричард Бекфорд, внебрачный сын знаменитого олдермена Бекфорда, и великий любитель свободы; но он был также не менее известен как любитель кое-чего другого, а именно еды и питья. Если остался кто-то, кто лично знал и может помнить его, они согласятся, что редко можно было увидеть более достойного кандидата на место за Круглым столом рыцарей Гелиогабала.

Его доблесть в этом отношении была огромна. Если за обедом у него было всего две бутылки мадеры, он считал себя обделенным, и даже после более обильной порции нередко отправлялся вечером в какой-нибудь из модных клубов в окрестностях Сент-Джеймс-стрит и повторял дозу. Он был удивительно крупным, неуклюжим человеком и имел конвульсивную немощь в голове и шее, что делало разговор с ним чрезвычайно неприятным.

О полковнике Барре и лорде Шелберне нет необходимости что-либо говорить. Их можно было считать точкой опоры, на которой держалась эта политическая ассоциация; но есть один человек, о котором, возможно, стоит сказать немного больше, и это был Г—е Б—с. Он был самым совершенным, шумным, беспокойным демагогом; великим крикуном за свободу, и, как все подобные, кислым, угрюмым и тираническим в своей собственной семье. Он выражал огромное презрение к женщинам в целом и, казалось, питал удивительную неприязнь к тому, что считается женскими достоинствами. Вследствие этих абсурдных предрассудков он был особенно суров к своей жене и дочерям и отказывал последним в возможности приобрести самые обычные и более существенные навыки. Они дрожали при его появлении и ликовали с неподдельным удовлетворением всякий раз, когда какой-нибудь неожиданный случай задерживал его вне дома.

Он был тем, что на языке Сити называется депутатом, то есть представителем олдермена округа в его отсутствие. Он был человеком здравого смысла, и, льстя его тщеславию, его находили чрезвычайно полезным для своей партии на общих собраниях, судах муниципального совета и собраниях округов. В моде того дня, и, по-видимому, это продолжается до настоящего времени, было оскорблять Королевскую власть наглыми нападками под видом петиций и протестов. В таких случаях персона, о которой здесь идет речь, всегда была заметным исполнителем.

У него был сын, который, если не считать того, что он унаследовал отцовские слабости, касающиеся партии и политики, был разумным и образованным джентльменом. Однако он умер преждевременно.

Были и другие лица этого братства, но менее известной важности. Связь, однако, которая удерживала их всех вместе, была сначала ослаблена, а затем окончательно разорвана.

En ego non paucis quondam munitus amicis

Dum flavit velis aura secunda meis,

Ut fera ninboso tumuerunt æquora vento

In mediis lacera puppe relinquor aquis,

Cumque alii nolint etiam me nosse videri

Vix duo projecto tresve tulistis opem

Quorum tu princeps.

ГЛАВА V.

Едва ли может быть предметом удивления, что от частого общения с вышеупомянутыми лицами, а также как от семейных связей, так и от неоднократных заверений в независимости, ум молодого и неопытного человека должен был в некоторой степени исказиться. Что он должен был в некоторой мере испытывать благоприятный уклон к чувствам и предрассудкам, которые он постоянно слышал от многих, кого уважал, и которые защищались не только с необычайной степенью тонкости, но и с величайшими силами аргументации и интеллекта.

Заблуждение, однако, длилось недолго. Пыл политической ассоциации и мечты о предвкушаемом богатстве были внезапно, но эффективно развеяны. Золотой образ независимости был виден лишь сквозь тусклое стекло и на огромном расстоянии. Стало необходимым твердо и усердно упражнять те способности, которыми обладал, чтобы исполнить сладчайшую из милосердий и самую священную из обязанностей.

В то время как ум был еще в неустойчивом состоянии, а воображение блуждало в видениях призрачных занятий, случай (из всех случаев, безусловно, самый счастливый) поместил на пути человека, обрисовать характер которого с верностью и правдой, хотя и является восхитительной задачей, но требует немалых талантов — немалого внимания.

Это событие и этот человек придали решительный уклон будущим занятиям, исследованиям, взглядам, связям и перспективам Сексагенария. Влияние было подобно влиянию восходящей звезды, и ни одно темное облако никогда не вставало между этой звездой и объектом, который с удовлетворением и привязанностью созерцал ее мягкий и благотворный аспект. Два потока соединились, которые вместе образовали реку, нежную, но далеко не скучную, и полную, не выходящую из берегов. Быстрота восприятия с одной стороны смягчалась рассудительным обдумыванием с другой; богатство выражения было облагорожено классической точностью, а чрезвычайная легкость передачи идей была модерирована и сдержана спасительной трезвостью и сдержанностью.

Поначалу, действительно, казалось, что между сторонами существует нечто вроде непреодолимой пропасти, образованной нескрываемым проявлением качеств ума, которыми они по отдельности отличались. Первая встреча, ибо так ее можно назвать, произошла в период, когда популярность миссис Сиддонс была на пике. Сексагенарий, горячий, импульсивный и живший в большой близости с семьей мистера и миссис Йейтс, театральной памяти, настаивал на превосходстве своего друга и фаворитки и считал, что совершенство миссис Сиддонс состоит исключительно в знании своего искусства, без возбуждения или демонстрации великих черт и впечатляющих эмоций природы. С другой стороны, с равным упорством утверждалось, что миссис Сиддонс имеет гораздо более высокие и сильные претензии на восхищение и что ее популярность была результатом чувства, сотрудничающего с суждением. Как обычно, ни одна из сторон не была убеждена аргументами оппонента, и они расстались не очень довольные друг другом. Но сдержанность, вызванная этим столкновением чувств, вскоре прошла и исчезла вовсе. Сходные исследования, занятия и цели вызвали близость, которая никогда не прерывалась, кроме как холодной рукой смерти.

Нужно сказать еще кое-что об этой персоне.

Родившись в весьма уважаемой семье, он получил образование в государственной школе, где его таланты вскоре внушили уважение, а его остроумие и находчивость сделали его чрезвычайно популярным. Этот дух никогда не покидал его на протяжении всей жизни, ибо он неизменно продолжал оживлять общество, частью которого был, непрестанными вспышками жизнерадостности, хорошего настроения и самого лучшего рода разговорами. Его таланты, однако, были еще более высокого порядка, и, возможно, не было ситуации в пределах его амбиций, которую он не был бы квалифицирован заполнить с достоинством и к общественной пользе. Он был здравым и отличным ученым, как этот термин обычно понимается, но он был, более того, отмечен весьма обширными общими знаниями и приобретениями.

Он несколько раз привлекал внимание публики как автор, и характерными чертами всего, что он писал, были здравый смысл, здравое суждение и совершенное знание своего предмета. Эти твердые и трезвые качества оказались восхитительной проверкой слишком большой быстроты, чрезвычайной живости и стремительности восприятия, которые отличали его друга, который в течение не очень короткого срока был также его соавтором.

В ходе несколько расширенной жизни он занимал различные должности и исполнял обязанности всех их с самой образцовой верностью и честью. Почему он не был назначен на исполнение функций еще более возвышенных и достойных? Это вопрос, на который не очень легко ответить. Он мог бы, если бы счел нужным. Если бы он снизошел до использования обычных средств, которые практикуют лица в аналогичных обстоятельствах, и обычно с успехом, не было ничего в линии его профессии слишком высокого для его претензий, и чего связи и дружба, которые он сформировал, не могли бы легко достать. Но хотя он был не более горд, чем подобало человеку столь одаренному и столь выдающемуся, он не обладал гибкостью, которую в нынешнем состоянии общества те, у кого есть хорошие вещи для обмена, неизменно требуют от тех, кто в них нуждается. Он презирал льстить и преклонять колено перед теми, с кем он вошел в жизнь на равных и продолжал общаться на тех же условиях мужского равенства, но кого лучшая удача или большая ловкость, а не превосходная заслуга или более сильные претензии, подняли до высоты мирских почестей. Хотя он не был лишен амбиций, он имел своего рода гордое и мужественное пренебрежение к прибыльным ситуациям, просто рассматриваемым как таковые, и был совсем не склонен отступать от своих обычных привычек или отклоняться от своих привычных путей в погоне за ними.

Он действительно достиг, и только силой заслуг, средств прохождения через жизнь с большим уважением и честью, во владении всеми ее удобствами и с немалым количеством ее лучших преимуществ. Этими он наслаждался в полной мере, участвуя в них с не очень ограниченным кругом старых и давно проверенных друзей. То, что было сказано о его претензиях на мирские различия, в равной степени применимо к его умственным способностям. Его ученость и его таланты были равны любому предприятию. Он был бы хорошим историком, если бы направил свой ум на эту отрасль знаний. Поэтом он был, и в эпиграмматической части поэзии его превосходили очень немногие; он был хорошо знаком с тонкостями и нюансами грамматики, и своего собственного языка более конкретно. Он отнюдь не был спорщиком, но, если требовал случай, был экспертом в полемической литературе. Чтобы закончить все, он был критиком неординарной точности и остроты.

Что у него были недостатки, не претендуется отрицать; но они не наносили ран. Своего рода холодность и сдержанность манеры часто рассматривались как результат гордости и иногда вызывали неблагоприятные впечатления; но это была не гордость, и очень скоро таяла в фамильярности. Среди его близких друзей невозможно было быть более коммуникабельным, остроумным и приятным. Но пора заканчивать?

Вышеупомянутая дань выплачивается от полного и теплого сердца. Это результат долгой, очень долгой привязанности, уважения и благодарности; дружбы, никогда не прерывавшейся; общения, которое цементировала продолжительная серия лет. Может ли быть необходимо сказать больше?

Peering in maps, for ports, and piers, and roads.

ГЛАВА VI.

Плоскость литературного горизонта Сексагенария стала гораздо шире вследствие этой связи, и много «terra incognita» было обнаружено и исследовано. Несколько планет также в литературной системе были с помощью, переданной из этого источника, созерцаемы с большей точностью и аккуратностью; равнины Муз были пройдены с родственным пылом, каждая извлекая сходное удовлетворение из одних и тех же источников. Многое уже было сказано, и действительно, кажется, едва ли есть какой-либо предел тому, что можно было бы сказать о талантах, характерах, выступлениях и судьбах их различных соратников.

Заметки о великом множестве персон все еще остаются более или менее детализированными в нашей рукописи; но работа кажется уже расширенной за пределы, возможно, терпения многих читателей, и задача выбора и упорядочивания из сырой массы не является самой удовлетворительной, которую можно вообразить.

Сексагенарий, по-видимому, имел с детства замечательную пристрастность к книгам о путешествиях и странствиях и искал их с величайшим рвением, от изобретательных и воображаемых приключений Робинзона Крузо до тех более важных работ подлинного открытия и фактического описания, которые за последнее столетие, и действительно гораздо раньше, получили санкцию общественного одобрения и уважения. Это чувство естественно побудило его искать личного знакомства со всеми теми среди его современников, которые сделали себя выдающимися либо своими географическими знаниями, либо своими фактическими визитами в отдаленные регионы и страны, менее совершенно известные.

О многих из этих персон он оставил заметки, которые вызывают склонность верить, что он имел в одно время намерение написать что-то в связанной форме на предмет ценности их различных наблюдений и открытий. Это, однако, он не сделал; но из замечаний, которые он сделал, читатель может, возможно, найти некоторое мимолетное развлечение в подборке, которая следует.

Александр Далримпл.

Это был весьма значительный человек; пожалуй, мало кто из его современников, если вообще кто-либо, мог сравниться с ним по широте и точности географических и навигационных познаний. Его труды по этим предметам были весьма многочисленны и важны, а его оригинальные рукописи, которые после его смерти были переданы в архивы Адмиралтейства, содержат немало ценных сокровищ.

Следовало бы пожелать, чтобы правительство, насколько это оправдано разумной политикой и национальными интересами, позволило при определенных ограничениях делать выписки из этих бумаг для информирования и удовлетворения интересов публики.

Английская публика всегда была ревностным и щедрым покровителем всех начинаний, направленных на приумножение географических знаний. Нет более верных успеху публикаций, чем те, что претендуют на описание открытий ранее неизвестных регионов; которые описывают нравы народов, с которыми мы менее знакомы, сочетая тем самым просвещение с пользой. Подобные стремления заслуживают со стороны правительства, насколько оно может это позволить, адекватного ответа.

Кто мог бы лучше подойти для такой официальной задачи, чем джентльмен, сменивший Далримпла на посту гидрографа? Было бы чрезвычайно трудно указать на коллекцию, не исключая даже национальных хранилищ, где можно было бы найти столь огромное собрание книг и трактатов по географии и навигации, как в библиотеке мистера Далримпла. Их насчитывались многие тысячи, и, пожалуй, не было ни одной, в которой он не сделал бы рукописных заметок. Более того, у него были лучшие и самые популярные работы такого рода на всех языках.

Его беседа была живой, интересной и содержательной; он, очевидно, был подвержен сильной раздражительности, что могло быть отчасти врожденным, а отчасти, возможно, вызванным теми тяжелыми приступами подагры, которыми он страдал.

На закате жизни его внешний вид был несколько причудливым. Всякий раз, когда он наносил визиты, он носил с собой маленький табурет, который казался ему необходимым для комфорта.

Он всегда был готов и рад поделиться своими знаниями, и тем, кто нуждался в информации о королевствах и океанах мира, было весьма полезно внимательно слушать Александра Далримпла.

По-видимому, Сексагенарий был еще более близко знаком с доктором П. Р.

Dare atque accipere te volo

Dei divites sunt—deos decent opulentiæ

Et factiones—verum nos homunculi

Salillum animæ, qui cum extemplo amisimus

Æquo mendicus atque ille opulentissimus

Censetur censu, ad acherontem mortuus.

ГЛАВА VII.

Действительно, в мемуарах намекается, что едва ли не самым интересным обстоятельством его литературной жизни была связь с этой особой. У этого доктора Р. был брат, который в течение долгих лет проживал в отдаленной чужой стране, где успешно практиковал по своей профессии. Благодаря близкому общению и личным наблюдениям он настолько хорошо изучил естественную историю этой страны, особенности климата, эндемические болезни, нравы жителей, законы, обычаи и своеобразия, что написал и опубликовал интересную книгу на эту тему, которая была очень благосклонно встречена и широко разошлась.

Доктор П. унаследовал от брата профессиональную репутацию, положение и местные преимущества и, упражняя свой ум на подобных объектах, при наличии еще более благоприятных возможностей, значительно приумножил накопленные братом запасы и стал исключительно квалифицированным для того, чтобы переиздать с важными изменениями и дополнениями труд, который принес его предшественнику немалую долю признания. Ему было предложено взять на себя эту почетную обязанность, и он согласился.

В тот период Сексагенарий был своего рода ученым на вольных хлебах и, по-видимому, не будучи непосредственно занят какой-либо работой, которая требовала бы исключительно его внимания, не гнушался задачей пересмотра рукописей авторов и наблюдения за их трудами в печати. За эту работу ожидалось и выплачивалось адекватное вознаграждение.

Стороны в данном случае часто встречались и находились в определенных дружеских отношениях. Однажды вечером доктор отвел автора этих записок в сторону и предложил ему взяться за пересмотр его рукописи, а впоследствии — за корректуру в печати. Это было охотно принято, но условия ни с той, ни с другой стороны не оговаривались.

Рукопись, которая была немалого объема, была получена, изучена с тщательным вниманием, ценой немалой затраты времени и, наконец, отдана в печать.

Она составила не менее двух больших томов в четверть листа, и в общей сложности на эту работу ушел, вероятно, год или чуть больше. В этот промежуток времени наш Сексагенарий и его семья привыкли размышлять о золотом урожае, который предстояло собрать в качестве вознаграждения. Что это будет? Бочонок мадеры? Пара серебряных подсвечников? Золотые часы с репетиром?

Наконец, последний лист был отправлен в печать, и был объявлен день публикации. Корректор навестил автора, чтобы поздравить его с благополучным разрешением от бремени. Прошла неделя — две — месяц — все еще никакой мадеры, никакого серебра; короче говоря, никакого существенного вознаграждения, лишь много пустых похвал. Впрочем, об этом вскоре забыли.

Temporis officium solatia dicere certi est.

И так было не всегда. Подобные занятия предлагались ему и впоследствии, но он обладал мудростью, почерпнутой из полученного опыта, и не брался ни за что без определенных условий вознаграждения.

Это кажется подходящим случаем для вставки отдельного анекдота на тему вознаграждения за литературный труд, который встречается где-то в нашей рукописи.

Один почтенный старый священник, который отчасти направлял образование нашего друга и принимал теплый и дружеский интерес к его репутации и благополучию, был проинформирован, отнюдь не из добрых побуждений, что тот продает свои знания и таланты нуждающимся книготорговцам.

Сексагенарий по тому или иному случаю вновь посетил место, где проживал его друг и покровитель, и как из привязанности, так и из благодарности поспешил засвидетельствовать свое почтение, которое было столь заслуженно. Он был крайне удивлен, обнаружив, что теплота, с которой его неизменно встречали до сих пор, сменилась крайней холодностью.

На просьбу об объяснении старый джентльмен сказал: «Сэр, мне сообщили, что вы пишете для книготорговцев, что, как я полагаю, является чем-то более унизительным и менее подобающим для ученого и джентльмена, чем что-либо иное».

«Прошу вас, сэр, разве Аддисон, Свифт, Поуп, а до них Драйден, не писали для книготорговцев?»

«Согласен, но это совсем другое дело: их репутация была установлена, и, кроме того, они получали очень большие суммы за свои произведения».

«Если, сэр, размер суммы увеличивает или уменьшает, как вы, по-видимому, полагаете, постыдность этого действия, сколько, по-вашему, я получил за свою последнюю работу? Прошу вас также помнить, что у меня большая и растущая семья, и мне не на что рассчитывать, кроме как на свои таланты и прилежание».

«Ну, возможно, пятьдесят фунтов».

«Я получил семьсот гиней».

Недовольство старого джентльмена мгновенно улетучилось. «Я не могу вас винить, я не могу вас винить», — воскликнул он, и они расстались такими же добрыми друзьями, как и прежде.

Теперь вернемся к автору-брату, доктору. Если не считать этого единственного обстоятельства, что он был слишком прижимист в отношении денег, он был весьма приятным, знающим и добродушным человеком. Несмотря на преклонный возраст, он сохранил много живости и часто оживлял многочисленный круг своей остротой и юмором. Никто не переносил шутки с большим терпением; а поскольку он приехал из страны, где господствовал магометанский закон, и написал подробный отчет об обычаях и особенностях гарема, его часто в шутку упрекали в том, что он пользуется привилегиями магометанского закона в полной мере. Что он числится пашой с тремя бунчуками, имеет четырех жен и т. д.

Ηδη μεν πολέων εδαην βουληντε νοοντε

Ανδρων ηρωων πολληνδ’ επεληλυθα γαιαν

Αλλ’ ουπω τοιουτον εγων ιδον οφθαλμοισιν

Οιον—

ГЛАВА VIII.

Брюса, по-видимому, видели один раз, и только один раз, наш Сексагенарий, который, тем не менее, выражает в различных частях своей рукописи общее доверие к его правдивости и огромное восхищение его доблестью и бесстрашием. Он жил в тесной близости с некоторыми из самых близких друзей Брюса и имел частые возможности убедиться, что многие утверждения, сделанные путешественником, подобно утверждениям Геродота, подтверждались последующими наблюдениями и исследованиями. Но характерной чертой Брюса было то, что если он замечал или хотя бы подозревал какое-либо отсутствие доверия у своих слушателей, он презирал всякие объяснения и его невозможно было склонить к дальнейшему обсуждению.

Он был очень большим другом и частым корреспондентом лица, упомянутого на страницах непосредственно перед этим, который был способен, исходя из своих личных знаний и местного положения, подтвердить многие вещи, утверждаемые Брюсом, которые поначалу в этой стране считались сомнительными. По возвращении из своих отдаленных и длительных путешествий он получил несколько вопросов на тему Библии на языке Абиссинии от почтенного и весьма выдающегося члена нашей Церкви, на которые он ответил весьма удовлетворительно. Впоследствии он добровольно взялся перевести буквально ряд предложенных текстов из Пятикнижия Абиссинской Библии, чтобы их можно было сравнить с английской версией. Он сделал это, но они, к сожалению, затерялись среди его многочисленных бумаг. Они, однако, весьма вероятно, существуют и могут появиться в будущем.

Один весьма изобретательный священник, который также был хорошо сведущ в восточных языках, составил систематический каталог рукописной библиотеки Брюса, который сам по себе был бы очень ценен для ученого мира. Рукописи, однако, как следует надеяться, не будут позволены оставаться погребенными в Шотландии, но, поскольку они имеют величайшее значение для разъяснения Писания, будут в будущем переданы в некоторые из публичных библиотек этой страны.

Ниже приведены некоторые из этих рукописей:—

Ветхий Завет в пяти томах, которые не содержат Псалмов, но имеют копию Эфиопской Псалтири Лудольфа.

Это было переписано для мистера Брюса в Гондаре местными писцами на пергаменте. Почерк ясный и красивый, имеются маргинальные варианты. Многие книги начинаются и заканчиваются молитвой, и поскольку в Европе никогда прежде не было полной копии Эфиопского Писания, следует принять меры, чтобы обеспечить Христианскую Церковь в Африке полной копией Библии.

Четвертый том содержит книгу Еноха. Кроме того, имеется Новый Завет на эфиопском языке в двух томах, также на пергаменте.

Первый том содержит предварительный дискурс о Евангелиях и масоретский анализ стихов и параграфов.

Апостольские писания также найдены в двух томах на пергаменте. Эти четыре тома, по всей вероятности, составляют единственную полную копию Нового Завета в Европе, написанную на языке Абиссинии.

Другой том содержит постановления Апостолов. Другой имеет заглавие Синаксарь и является историей святых, почитаемых в Абиссинии.

Арабские рукописи многочисленны и ценны.

Путешествия, опубликованные Брюсом, были в большой чести у Сексагенария, который оставил различные аннотации к разным содержащимся в них отрывкам. Хотя он в целом был очень пристрастен к этому необычайному человеку, он отнюдь не был слеп к его ошибкам и не был нечувствителен к его неточностям. Его доверие к нему в последнее время значительно уменьшилось, после того как он обнаружил, что Брюс, по всей вероятности, никогда не был в битве при Себракосе, которую он, тем не менее, описывает с обстоятельной точностью и к которой приложил планы, составленные с точностью человека, хорошо сведущего в военном деле. Было также нечто удивительно таинственное и подозрительное, как казалось нашему другу, в обстоятельствах и характере Луиджи Балугани, который сопровождал Брюса в качестве рисовальщика. Он был обязан его талантам больше, чем хотел признать, а история его смерти затушевана весьма неудовлетворительным образом.

В нашей рукописи есть длинная диссертация о теории Брюса относительно путешествия Соломона в Офир, и, возможно, можно пожалеть, что она слишком длинна для включения. Выводы, которые Брюс сделал из своих предпосылок, не признаются, и он не кажется имевшим очень ясного представления о предмете, о котором писал, и полностью не смог доказать, что Софола — это Офир.

В завершение этой статьи, из совпадающих свидетельств последующих путешественников следует, что Брюс никогда не был назначен на управление Рас-эль-Филем, да и вообще ни на какое управление.

Возможно, не будет неуместным добавить, что среди рукописей Брюса есть коптская рукопись на папирусе.

Она была найдена среди руин Фив в Египте. Она написана на саидском или фиванском диалекте коптского языка, то есть языка фараонов. Вышеупомянутая рукопись была описана доктором Войде.

Orbis situm dicere, impeditum opus et facundiæ minime capax, constat enin fere ex gentium locorumque nominibus, et eorum perplexo satis ordine, quem persequi longa est magis quam benigna materia, verum adspici tamen cognoscique dignissimum, et quod sine ope ingenii Orantis ac ipsa sui contemplatione, pretium operæ attendentium absolvat.

ГЛАВА IX.

Можно ли считать человека, следующим названного в наших заметках, знаменитым путешественником — вопрос спорный; но каждый согласится, что, поскольку географические знания связаны с путешествиями и путешественниками, найдется немного, если вообще найдутся, людей нового времени, перед которыми наука в большем долгу, чем перед майором Р.

До него мы в этой стране почти ничего не знали о научном построении карт, и некоторые лица здесь именовались географами Короля, будучи совершенно невежественными в принципах своей профессии. Майор, однако, дал примечательный пример того, чего можно достичь личным наблюдением, действующим в сочетании с подлинной наукой. Обязательства, которыми обязаны ему его соотечественники в этом отношении, нелегко объяснить, но его можно считать отцом английской географической школы; и теперь мы сопровождаем путешественника во всех тех частях света, которые он взялся иллюстрировать, с уверенностью и спокойствием.

Карта полуострова Индия выше всяких похвал, а подробная диссертация, которой она сопровождается, возможно, является самой совершенной вещью такого рода на нашем языке.

Как мало мы знали об Африке до последних двадцати лет, и как несовершенны были лучшие географические описания этого региона, не исключая описания Д'Анвиля! Как мало мы также знали бы даже из хорошо проведенных экспедиций Хорнемана, Брауна, Парка и других, если бы та же искусная рука не помогла в иллюстрации их отдельных путешествий.

Великий вопрос из всех, однако, имеет ли Нигер какое-либо сообщение с Нилом, все еще остается нерешенным; ученый предмет этой статьи решительно придерживается мнения, что эти реки не встречаются.