«Солнечная сторона дипломатической жизни, 1875–1912»

Ложа, зарезервированная для Дипломатического корпуса, находится прямо напротив королевской. После нескольких минут паузы платформа, поддерживающая трон, была бесшумно заполнена многочисленными офицерами в их сверкающих и блестящих мундирах и членами двора в придворных костюмах, покрытых орденами, которые заняли свои места по обе стороны трона. Король вошел тихо, без всякой помпы, и был встречен самой восторженной и продолжительной демонстрацией. Он признал овацию, но, очевидно, тяготился небольшой задержкой, словно нетерпеливо желая начать свою речь. Перед этим он повернулся к ложе королевы с почтительным наклоном головы, как бы признавая ее присутствие, затем, поклонившись дипломатической ложе и повернувшись к аудитории, прочитал свою прокламацию.

Было очень трудно расслышать, что говорил король, так как мы находились высоко над ним; но мы поняли по частым прерываниям и восторженным benes и bravos, и аплодисментам, что то, что он сказал, понравилось его подданным. Речь закончилась, король в сопровождении свиты удалился так же тихо, как и вошел, среди последовавших за этим шумных аплодисментов. Королева затем встала, улыбнулась и поклонилась собранию и удалилась.

Улицы были запружены солдатами и людьми, и кучеру стоило огромного труда подъехать к дверям.

Мистер и миссис Филд почти закончили свой огромный дворец у Санта-Мария-Маджоре, но им не удалось, как они надеялись, сделать эту часть Рима модной. Они купили землю вплоть до Колизея; Золотой дом Нерона, который стоит на грядке с фенхелем, тоже их. Доходные дома рядом с ними продолжают украшать фасады еженедельной стиркой во всех состояниях ветхости. В том, как итальянцы стирают свое грязное белье, нет никакой приватности, хотя они и стирают дома.

Кажется, я знакомлю вас со всем Римом.

Мистер и мадам Мингетти — старые друзья — то есть я знаю ее с 1866 года. Тогда она была принцессой Кампореале, очень красивой и пленительной. Она такая же привлекательная и сейчас и держит Рим в своих руках. Ее салон — это тот салон, куда стекается весь модный Рим. Она устроила его самым художественным образом. Он заставлен мебелью, с уютными уголками и кокетливыми нишами между шкафами и пальмами. Ценные старые картины и гобелены украшают стены. Салон двухэтажный, с декоративной маленькой винтовой лестницей, на которой стоит огромный чучело павлина с распущенным хвостом, как будто охраняя то, что внизу. В ее воскресные послеобеденные часы обязательно можно услышать хорошую музыку. Никто не отказывается, так как возможность быть услышанным там придает человеку определенный престиж.

Мистер Мингетти, обладающий орденом Аннунциаты (высшая награда Италии), называется «Le cousin du Roi». Он важная персона. Он был премьер-министром и до сих пор играет очень заметную роль в политике. Он написал много книг по конституционному праву. Он высокий, красивый и в целом восхитительный.

Стори до сих пор живут на третьем небе дворца Барберини, куда по пятницам тянется бесконечная процессия жаждущих чая англичан и американцев, которые карабкаются вверх.

Два сына — это то, что мистер Стори называет «многообещающими». Уолдо (старший) обещает превзойти своего отца как скульптор. Джулиан обещает стать великим художником. Его картина кардинала Говарда, вся в красном на красном фоне, — это прекрасный этюд в цвете, помимо того, что это отличное сходство.

Хазелтаны процветают, как лавры в зелени. Их прекрасная квартира в палаццо Альтьери, где находится его мастерская, полна его изысканных акварелей и картин. У них гостит её брат, мистер Маршалл. Он очень забавный. Вчера вечером он привел всех в неописуемый восторг, рассказывая о недавнем случае.

На костюмированном балу у герцогини Фиано он был в костюме Миньона-Генриха II. Он описал его нам: светло-голубая атласная куртка и короткие штаны с преувеличенными разрезами, из которых виднелись белые атласные буфы, щегольская бархатная шапочка с длинным пером и белые атласные туфли с загнутыми носками.

Ворт сшил его и назначил цену, почти равную доходу Маршалла, и только потому, что он стоил так дорого и получил массу комплиментов, он счел своим долгом сфотографироваться в нем на память о своей безрассудной трате, прежде чем костюм будет предан забвению. В день назначенного сеанса у художника он был уже одет и готов. Поскольку день был дождливый, он захватил зонтик и пару галош, достаточно больших, чтобы надеть их поверх туфель, похожих на гондолы. В руке он также нес чучело сокола, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто он такой.

К несчастью, лошадь упала на скользком Корсо, и кучер настоял, чтобы Маршалл вышел.

«Можете представить мои чувства, — сказал он, — когда я был вынужден показаться средь бела дня в таком виде. Толпа глазеющих идиотов окружила меня и отпускала особенно саркастические замечания. Один сказал: “E il Re!” (“Это король”). Другой закричал: “Quante e bello i piccolo!” (“Какой маленький красавчик!”). И вот я стою посреди Корсо, держа в одной руке зонтик над головой, а в другой — этого нелепого сокола, перо стекает мне на спину; а когда я посмотрел на свои синие ноги, быстро меняющие цвет, и на свои огромные галоши, я понял, какое посмешище из себя сделал...»

Мы смеялись до слез. Он показал нам фотографию, и должен сказать, что менее похожего на Миньона-Генриха II Миньона и более типичного американского лица и фигуры невозможно было себе представить. Если бы Генрих II увидел его с этими тонкими ногами, бакенбардами и в очках, он бы перевернулся в гробу.

Доктор Невин, наш пастырь, действительно сделал очень много для американской церкви здесь и заслуживает благодарности. Он собрал столько денег, что не только построил красивую церковь, но и украсил ее высокими ангелами работы Берн-Джонса и копиями мозаик из Равенны. Он также построил удобный дом священника, который наполнил редкими безделушками. Говорят, что никто не может сравниться с этим преподобным джентльменом в умении торговаться с хитрыми антикварами, и дерзкие извозчики не смеют применять к нему свои трюки.

На кафедре он показывает другую сторону своего характера.

Один только звук собственного голоса при чтении Священного Писания доводит его до слез. В прошлое воскресенье он почти сорвался, когда читал об Илии и медведях (история, которая мне вовсе не кажется трогательной). Он заядлый спортсмен, с энтузиазмом играет во все игры, а также является страстным, но плохим игроком в вист, и когда он совершает ренонс (что случается часто), мы полагаем, что он обдумывает свою следующую воскресную проповедь. Во время летнего отпуска он ездит в Скалистые горы и убивает медведей.

Несколько воскресений назад был как раз тот случай, когда стоило сказать: «Не стреляйте в органиста; он делает все, что может». Синьор Ротоли (органист), который не знает ни слова по-английски, дремал во время обычной проповеди доктора Невина и, имея перед собой открытые ноты соло, которое должен был петь мистер Грант (тенор), услышав первые слова молитвы «О Господи, даруй...» (O Lord, grant...), решил, что это сигнал к началу гимна, и ударил по клавишам, взяв вступительные аккорды.

Доктор Невин метнул в него грозный взгляд, словно готов был убить на месте, и если бы под рукой оказалось что-то тяжелее его проповеди, он бы непременно запустил этим в него.

Март, 1881 г.

Дорогой ____, — Карнавал окончен. Поскольку это первый карнавал, который я видела, я должна описать его тебе. Он длится почти неделю. Начался в прошлую среду и закончился вчера. Мистер Сомерс из английского посольства снял балкон прямо напротив палаццо Фиано, куда всегда приходит королева. Он пригласил нас на всю неделю, и когда мы сами не участвовали в суматохе, мы приходили туда к пяти часам пить чай и смотреть corso di barberi (скачки диких лошадей). В первый день карнавала мы были полны энергии и нетерпения. Мы все были в нашей самой поношенной одежде, так как это принято. Кучер и лакей тоже были в своих худших нарядах, что уже о многом говорит, а лошади были еще хуже, чем обычно, что говорит о еще большем. Экипажи были переполнены цветами, конфетами и конфетти целыми корзинами. Наш слуга Джузеппе с раннего утра торговался за все это, и, усадив нас в экипаж, с гордостью смотрел, как мы уезжаем.

Мы выехали с Пьяцца-дель-Пополо в три часа и осыпали всех вокруг, безрассудно расходуя наши боеприпасы. Грязные маленькие мальчишки-попрошайки запрыгивали на подножку экипажа и выхватывали цветы, что могли, даже из наших рук, а потом продавали их нам обратно, толкаясь за сольди, которые мы им бросали; и, что еще хуже, они подбирали те же букеты, которые к тому времени превращались в одни стебли без цветов, покрытые грязью, и бросали их в нас. Им тоже хотелось повеселиться.

В пять часов мы стояли на балконе, наблюдая за скачками диких лошадей. Их привозят прямо из деревни, совершенно дикими и необъезженными. На них навешано множество звенящих жестяных предметов и петард, которые не только пугают их до ужаса, но и причиняют боль. Они стартовали на Пьяцца-дель-Пополо, и их гнали криками возбужденной толпы по всему узкому Корсо, длина которого составляет милю. Удивительно, что бедные существа в своем испуге не бросились в воющую толпу, но они этого не сделали. Они продолжали свой путь, доведенные до отчаяния фейерверками на своих спинах. На Пьяцца-Венеция улица сужается в очень узкий проход, который отделяет палаццо от соседнего здания напротив. Здесь через это узкое место были натянуты простыни (или, скорее, паруса), в которые ослепленные ужасом, сбитые с толку лошади врезались на полном ходу, и их легко ловили. Тот, кто добирался первым, получал приз и его вели обратно по улицам, уставшего и кроткого, с номером на карточке на шее. Это жестокий спорт, но итальянцы наслаждаются им, веря, как они верят, что у животных нет души, а потому они могут вынести любое количество пыток.

В пятницу ничего не происходит. Следующий вторник — Марди-гра — был последним днем. Тогда воцарилось безумие. После того как лошади закончили свой бег и на сцену опустились сумерки, начались moccoletti. Это настолько детский спорт, что кажется невозможным, чтобы взрослые мужчины и женщины могли находить какое-то развлечение в участии в нем. Зажечь свою маленькую сальную свечу и пытаться задуть соседскую — вот и все, к чему это сводится. Разве это не звучит глупо? И все же вся эта огромная толпа увлечена этим так, будто на кону их жизни и благополучие. Однако в восемь часов все закончилось, последний мерцающий огонек погас, и мы отправились домой — можно подумать, играть в куклы.

ROME,

1881.

Дорогой ____, — Поскольку мы лишены балов и вечеров, мы посвящаем время совершенствованию нашего итальянского. Йохан и я берем уроки у монсеньора, который появляется ровно в десять каждое утро. Мы продираемся через некоторые глаголы, а затем он ныряет в Данте, самую сложную вещь для понимания в итальянском языке. Затем он пытается объяснить это нам по-итальянски, что еще сложнее. Он заставляет нас читать ему вслух, во время чего складывает руки на своем толстом животе и слышно засыпает. Он просыпается от вздрагивания и извиняется, говоря, что встает в пять утра к заутрене и что, естественно, в одиннадцать его клонит в сон; но я думаю, что он только притворяется спящим и прячется за веками, чтобы поразмышлять над итальянским языком в том виде, «как он есть».

Сгамбати, самый лучший композитор и пианист в Риме, дает уроки Нине, у которой, по его словам, «molto talento». У Сгамбати чудесное и чуткое туше, одновременно бархатистое и мастерское. Его гавот — это шедевр. Он называет его гавотом, но я говорю ему, что он должен был бы назвать его «Шествие кавалеров», потому что в нем звучит такой маршевый тон. Он ничуть не напоминает гавот Людовика XV. Мне кажется, я вижу мысленным взором Генриха V, пытающегося сплотить вокруг себя своих товарищей и подстрекнуть их к бою. Сгамбати сам похож на доблестного рыцаря с его мягкими, кроткими голубыми глазами, длинными волосами и безмятежным челом. Он принес песню, которую сочинил, как он сказал, «per la distinta Eccellenza Hegermann, специально для нее от ее преданного и восхищенного Сгамбати». Хотя песня была прекрасна как фортепианная пьеса и в его исполнении, я не могла ее спеть. Я сказала:

«Мой дорогой Сгамбати, я никогда не смогу спеть “Mio” на си-бемоле. Не могу ли я заменить его на “А”?»

«Нет! — ответил Сгамбати. — Весь смысл будет потерян; но вы можете растянуть его и спеть “Miaa”».

Еще одно яркое светило — Тости, который часто к нам заходит. Он, безусловно, самый любимый из популярных композиторов. Он прекрасно понимает голос и сочиняет песни, которые мелодичны и легко поются. Поэтому их поют все. У него самого голос не очень сильный, но когда он поет свои сочинения, он делает их такими очаровательными, что они расходятся как горячие пирожки. Он самый любезный из гениев и никогда не отказывается петь, когда его просят.

Вчера я спела то, что сочинила как вокализ. Ему так понравилось, что он спросил, почему я не пою это как песню.

Я сказала: «Я не могу записать ни ее, ни аккомпанемент».

«Это проще простого, — ответил он. — Я запишу ее для вас», — и тут же набросал ее.

Он посвятил мне пьесу под названием «Навсегда», которую я пою по любому случаю.

У меня есть большой друг — мадам Хельбиг, жена герра Хельбига, немецкого археолога в Риме. Она урожденная русская княгиня и, безусловно, одна из лучших музыкантов-любителей, если не лучшая, из всех, кого я встречала. Она огромных размеров, очень высокая и очень дородная. Можно легко принять ее за священника, так как она всегда одета в длинное черное одеяние, которое является своего рода плащом; а поскольку волосы у нее короткие и она никогда не носит шляпу, вы можете себе представить, что она очень известна в Риме. Когда она подзывает извозчика, чтобы подняться на очень крутой холм Каффарелли, где они живут, извозчики, которые по-своему юмористы, смотрят на нее, потом на своих бедных, полуголодных лошадей и слабые рессоры своих ветхих экипажей, качают головами и, подняв два грязных пальца, говорят: «In due volte» (что означает «в два приема»). Мистер Росс, норвежский художник, чей английский не совсем на высоте, сказал, что она самая «адски большая» (hell-biggest) женщина, которую он когда-либо видел; а когда она собралась в поездку в Россию, сказал: «Боже мой, как она вообще может путешествовать с этим трупом?»

ROME, HOLY WEEK,

1881.

Моя дорогая тетя, — Церкви открыты весь день. В соборе Святого Петра, Латеранском соборе, Санта-Мария-Маджоре — в каждой есть один из знаменитых сопрано. Музыка — ну, просто божественна! Больше ничего не могу сказать. Вы должны услышать это, чтобы оценить. (Надеюсь, когда-нибудь вы услышите.) Страстная пятница — великий день в соборе Святого Петра. В церкви так много народу, что едва можно найти место, чтобы стоять. Во время Страстной недели во всех церквях не хватает стульев для многочисленных приезжих, которые наводняют Рим. Мой слуга обычно носит складной стул и коврик, и я сижу в оцепенении, слушая в сгущающихся сумерках небесные звуки Палестрины, Перголези и Марчелло. Иногда солисты поют «Ave Maria» Гуно и «Stabat Mater» Россини и, к счастью, заглушают скрипучие тона старого органа. Хор мужчин и мальчиков сопровождает их в «Inflammatus», где высокие ноты плачущего голоса М. почти сверхъестественны. В субботу люди стекаются в Латеранский собор, чтобы послушать вечерню, которая особенно прекрасна. После окончания соло священники начинают свои монотонные григорианские песнопения, а в конце их с грохотом хлопают молитвенниками по деревянным скамьям, на которых сидят, производя шум, способный разбудить мертвых. Я думала, что они в ярости друг на друга и отказываются петь дальше. Это казалось совершенно неуместным проявлением гнева. Знающий друг сказал мне, что это старый еврейский обычай, который повторяется веками в этот конкретный день и в этот час. Он завершает сезон Великого поста.

В пасхальное воскресенье я пела в американской церкви. Доктор Невин так настаивал, что я не могла отказать. Я выбрала прекрасный гимн Мендельсона «Придите ко Мне».

ROME,

1883.

Дорогой ____, — Мы переехали из палаццо Роспильози в палаццо Титтони на Виа Разелла, которая ведет от палаццо Барберини вниз к фонтану Треви. Я бы никогда не выбрала этот дворец, каким бы красивым он ни был, если бы могла предвидеть страдания, которые испытываю, слыша, как злые кучера погоняют и бьют своих бедных животных, поднимая их на этот крутой холм. Бедняги напрягают каждый мускул под своими невероятными грузами, но их все равно бьют. Я действительно счастлива, когда слышу крик — я хочу сказать, рев — осла. В нем есть ликующий оттенок, как будто он каким-то образом наслаждается собой, и мое сердце сочувствует ему. Но, возможно, это лишь его способ выразить глубочайшую скорбь.

Миссис Чарльз Бристэд из Нью-Йорка, недавно принявшая католичество, принимает гостей по субботам вечером. Она совершила то, что до сих пор считалось невозможным, — а именно, объединила «черных» (ультракатолическую партию, принадлежащую Ватикану) и «белых», партию, приверженную Квиринальскому дворцу. Эти две партии встречаются в ее салоне так, словно они одного цвета. Певцы Папы — главное развлечение. У нее либо невероятно длинный кошелек, либо огромная сила убеждения, чтобы заполучить их, ибо ее салон — единственное место вне церквей, где их можно услышать. Поэтому этот салон — единственная площадка в Риме, где две антагонистические партии встречаются и смотрят друг на друга с ненавистью.

Мы были там в прошлую субботу. Стулья были расставлены рядами, поначалу поражая своей симметрией, но после того, как мимо пронеслись первые юбки, все пришло в безнадежное замешательство. Две дамы сидели на одном стуле, одна дама занимала два стула вместо одного, а другая сидела боком на трех. В результате посреди комнаты образовалось скопление пустых стульев, в то время как толпы утомленных гостей стояли в дверях и около них, при том что температура была запредельной! Когда видишь певцов Папы в вечерних костюмах и белых галстуках, престиж и эффект полностью теряются. Этот конкретный вечер был необычайно блестящим, так как монсеньоров и кардиналов было в избытке. Нам раздали печатные программы со списком многочисленных песен, которые мы собирались услышать.

Знаменитый Мореска, который поет в Латеранском соборе, — это полнолицый сопрано сорока зим. В каждой его ноте слышны слезы, а в каждом вздохе — вздох. Он спел арию с жемчугом из «Фауста», которая казалась ужасно неуместной. Особенно когда он спрашивает (глядя в ручное зеркальце), действительно ли он Маргарита, возникает искушение ответить за него: «Macché» («Да ну»). Затем они спели хор Палестрины, все кричали во весь голос, очевидно, думая, что они в соборе Святого Петра. Им и в голову не пришло смягчить свои голоса ради бедных агнцев, зажатых у стен.

Затем последовал дуэт «Quis est homo» из «Stabat Mater» Россини, исполненный двумя седовласыми сопрано. Это было чрезвычайно красиво, но лучше всего было соло, исполненное толстым баритоном с желтыми усами. Я никогда не слышала ничего, что могло бы сравниться с его изысканным голосом. Мы никогда не услышим ничего подобного в этом мире, и я сомневаюсь, что в следующем. Марони — человек, который всегда дирижирует певцами Папы. Он производит больше шума, отбивая такт своим нотным свитком по пианино, чем все извозчики внизу на Пьяцца-дель-Пополо.

Комната для ужина была зрелищем, достойным внимания — огромный стол, буквально скрипящий под тяжестью всевозможных яств, занимал половину комнаты, оставляя очень мало места для гостей. Сопрано пробрались первыми, опередив даже любезную хозяйку, которая остановила всю процессию, пытаясь пройти в дверь вровень с дородным кардиналом и белым дипломатом, оставив нас, голодных черных и белых овец, все еще сражающихся со стульями.

Вы, должно быть, слышали о Гамильтоне Эйде, авторе «Поэта и принца» и других произведений. Он часто приходит к нам и всегда приносит либо новую книгу, либо новую песню — ведь он не только выдающийся писатель, но и композитор. Он охотно поет, когда его просят. Он очень любит одну из своих песен под названием «Река Дунай». Если бы он не принес ноты и я не увидела название, когда положила их на пианино, я бы никогда не узнала, что он поет о чем-то столь живом, как река. Хотя я иногда могла расслышать слово «река», я надеялась, что по мере того, как река и певец будут продолжать, в них появится немного больше «жизни»; но они продолжали лепетать, не обращая внимания на препятствия и время. Я была крайне сконфужена, увидев, что несколько моих гостей задремали. Река и певец оказали на них слишком усыпляющий эффект.

ROME,

1883.

Дорогой ____, — Рядом с палаццо Титтони живет восхитительная семья — граф и графиня Джильюччи с сыном и двумя дочерьми. Графиня — знаменитая Клара Новелло, известная своими ораториями. Все три дамы совершенно очаровательны. Я люблю ходить к ним и часто заглядываю к чаю, когда получаю отличную чашку английского чая и вкусные кексы, и наслаждаюсь ими в этом уютном семейном кругу.

Хотя они живут во дворце и имеют показного швейцара, они не гнушаются делать покупки из окна с помощью корзины, которую служанка спускает на веревке для ежедневных закупок. Даже открытки и письма получают таким образом, так как швейцар отказывается нести что-либо на их третий этаж. «Sortita!» («Выходи!»), выкрикнутое пронзительным голосом, — это ответ посетителю, ожидающему внизу во дворе.

Когда три дамы сидят за чайным столом, разливая чай, одна из них внезапно начинает трио из «Илии» — «Возведи очи твои» — остальные двое присоединяются (поя, конечно, без аккомпанемента) самым восхитительным образом. Их голоса настолько похожи по тембру и качеству, что почти невозможно отличить один от другого. После трио они продолжают разливать чай, как будто ничего не произошло, тогда как для меня это событие. Это такое совершенство!

Графиня Джильюччи иногда приходит и поет со мной. Ее голос по-прежнему прекрасен и чист, как колокольчик. Каким же он должен был быть в расцвете сил? В своих письмах ко мне она называет меня «мой восхитительный дрозд».

ROME,

March, 1883.

Король Швеции приехал в Рим с официальным визитом к их Величествам. Я полагаю, он называется официальным, потому что он остановился в качестве гостя в Квиринальском дворце, поэтому его почти не видят в частном порядке. Вы помните, что я много виделась с ним, когда он был в Париже в 1867 году. Он тогда был наследным принцем шведского престола и его называли принцем Оскаром. Он пробыл в Риме всего три дня. Был торжественный обед, на который были приглашены все дипломаты. Он приветствовал меня очень сердечно, пожал руку в своей добродушной манере и говорил о прошлом (шестнадцать лет назад), как будто это было вчера. Он сказал, улыбаясь:

«Видите ли, с тех пор как я стал королем, я подстригся».

Я понятия не имела, что он имеет в виду, и выглядела озадаченной.

«Неужели вы не помните, — сказал он, — вы называли меня “наследным волосом” (Hair Apparent) из-за моих длинных локонов?»

«О, Ваше Величество, — сказала я, — как я могла быть такой грубой?»

«Это не было грубостью, — сказал он любезно. — Вы говорили то, что хотели, в те дни. Вы тогда не были женой дипломата».

В день его отъезда из Рима мы поехали на вокзал. Король был очень любезен и сказал Йохану: «Надеюсь, вы с женой когда-нибудь приедете в Швецию», — и пожал мою руку с особой теплотой. Крепкое рукопожатие его руки было чем-то, что стоило запомнить!

Королева попросила меня петь с ней, и я регулярно хожу дважды в неделю в Квиринальский дворец к двум часам. Мы поем все виды дуэтов, классические и ультрасовременные. Учитель пения королевы, синьор Вера, и иногда композитор, синьор Маркетти, аккомпанируют нам — они приносят новую музыку, которая появилась, которую мы разбираем под их критическими взглядами. Для меня величайшее наслаждение иметь возможность быть с ее Величеством в такой неформальной обстановке. Она такая очаровательная, такая естественная, такая веселая и такая пленительная. Никто не может устоять перед ней. Разве я не очень привилегированная особа? Я представила ей Нину на прошлой неделе — ее Величество велела мне привести ее с собой в один из наших дней уроков пения в половине второго — так что у нас было полчаса беседы до прихода учителя пения. Королева сказала после того, как Нина ушла: «Какая она красавица! Она покорит мир».

Май, 1883 г.

Визит молодоженов, принца Томазо, брата королевы, и принцессы Изабеллы Баварской, стал поводом для многих празднеств.

Вчера в Квиринальских садах был садовый праздник. День был идеальный, и прекрасные туалеты дам делали лужайку похожей на партер из живых цветов. Территория настолько велика, что там проходило несколько развлечений одновременно, не мешая друг другу.

Группа цыган в своих блестящих нарядах пела в одном месте, а в боскете труппа неаполитанцев танцевала тарантеллу своими босыми ногами в белых чулках. Были киоски, где можно было сфотографироваться и погадать. Везде вам давали сувениры того или иного рода. Играли в томболу и всегда получали приз. Буфеты, конечно, на каждом шагу. Мы переходили от одного сюрприза к другому. Принц Неаполитанский был вездесущ и, казалось, получал огромное удовольствие. Тот, кто устроил этот праздник, должен был получить награду. Сумерки и необходимость одеваться к вечернему концерту положили конец этому восхитительному дню. Вечером был торжественный концерт, который был очень занимательным. Он начался с пьесы, написанной бароном Ренци и очень хорошо исполненной любителями, и несколькими мандолинистами, которые сыграли несколько вещей более или менее приемлемо, а затем последовала длинная и утомительная симфония, которая была слишком классической для большинства аудитории. Королева и герцогиня Генуэзская, казалось, наслаждались ею. Я тоже, но король выглядел смертельно скучающим, а жених быстро уснул. Королева, сидевшая рядом с ним, сильно ущипнула его, чтобы разбудить. Щипок возымел желаемый эффект, но стон, который он издал, был почти слишком слышным. В антракте, когда подавали мороженое, принцесса разговаривала с женами дипломатов, которых подводили к ней. Королева, все еще смеясь над конфузом своего брата, ходила среди других гостей.

Декабрь, 1883 г.

Мы вернулись в Рим неделю назад. Говорили, что их Величества выразили желание, чтобы как можно больше дипломатов присутствовало, когда кронпринц Германии приедет с визитом в Квиринальский дворец.

Во время пребывания кронпринца Фридриха толпы терпеливо ждали у Квиринальского дворца, надеясь хоть мельком увидеть его. Он очень популярен, и всякий раз, когда он показывается, его приветствуют до изнеможения. Иногда он выходил на балкон, а однажды взял принца Неаполитанского на свои сильные руки и воскликнул: «Evviva l'Italia!» («Да здравствует Италия!»). Люди хлопали в ладоши, пока не устали.

В его честь был устроен фейерверк у замка Святого Ангела, который был удивительно красив.

Чтобы добраться до балконов, зарезервированных для Дипломатического корпуса, мы были вынуждены оставить наши экипажи на маленькой улочке и пройти через длинный ковровый коридор, стены которого были увешаны прекрасными старинными гобеленами, снятыми из Квиринальского дворца, чтобы скрыть неприглядные предметы, скрытые за ними. Балконы были возведены снаружи ветхих домов, которые выходят на Тибр и обращены к замку Святого Ангела. Как им вообще удалось сделать этот проход — загадка! Днем невозможно было увидеть возможность прорубиться через лабиринт этих заброшенных полуразрушенных домов. Мы сидели, дрожа от страха, что шаткие доски внезапно проломятся и бросят нас в бушующий Тибр под нашими ногами. Фейерверк был самым великолепным пиротехническим шоу, которое я когда-либо видела. А букет в финале был великолепным огненным торнадо, который оставил огромную пылающую букву «F», осветившую декабрьскую ночь. Мы были благодарны, когда добрались домой живыми.

Следующим и последним вечером празднеств была торжественная опера, где было много аплодисментов и энтузиазма, которые сопровождали довольно слабое исполнение «Аиды». Говорили, что Верди был в зале, но он не появился, и никакой демонстрации в его честь не было.

ROME,

January, 1884.

Дорогой ____, — В посольствах произошли некоторые изменения. Сэр Сэвилл Ламли сменил сэра Огастеса Пэджета в английском посольстве. Собственные картины сэра Сэвилла теперь закрывают шоколадных херувимов леди Пэджет — только те, что над дверью, и их камыши остались, чтобы рассказать историю. Месье Декра, новый французский посол, и его жена, которые заменили Де Ноай в палаццо Фарнезе, уже обосновались. Ледяной холод Сибири продолжает пронизывать дворец, несмотря на все усилия согреть эти огромные салоны, колоссальные по своим пропорциям — я не знаю, сколько метров они в высоту до потолка. Галерея Карраччи отделяет спальни от салонов. Мадам Декра говорит, что они вынуждены одеваться как эскимосы, когда пересекают ее, что они делают двадцать раз в день.

Как, должно быть, изменился римский климат с тех пор, когда римляне ходили в тогах и сандалиях и лежали на мраморных плитах после бани!

Мы рады, что наш дорогой друг М. де Шлёцер здесь. Он посланник при Ватикане и (или должен быть) черный как чернила, в то время как мы, квиринальцы, белы как снег; но у него нет предрассудков относительно цвета, как и у нас, поэтому мы видимся очень часто и обедаем вместе, когда можем. Как только его серебро было распаковано, нас сразу же пригласили на обед. Его комнаты в палаццо Капраника (принадлежащем семье мужа мадам Ристори) такие же пустые, как те, что он занимал в Вашингтоне — даже пустее, ибо здесь нет портьер. В салоне у него был его любимый рояль Steinway, один жесткий диван, четыре огромных кресла, предназначенных для его кардиналов, несколько маленьких позолоченных «летающих стульев» (как он называет маленькие стулья, которые легко перемещать), один стол, на котором покоится последний кусок мрамора, подобранный во время прогулки по Форуму, и, как высшая банальность, рождественский подарок его племянницы, коврик под лампу, на котором стоит лампа в одиноком величии.

Обеды у Шлёцера — лучшие и самые забавные. Он всем руководит сам и не жалеет сил. Каждое блюдо при подаче сопровождается вступительной речью: «Ce paté, mon cher, est la gloire de ma cuisinière» («Этот паштет, мой дорогой, — гордость моей кухарки») и т. д.

Он говорит, что всю птицу нужно разделывать за столом, поэтому он сам разделывает дичь и кур, размахивая ножом с удовольствием, пока точит его.

А что касается вин! Боже мой! Наполнив свой бокал, он держит его против света, пробует вино, причмокивает губами и говорит: «Ce vin de Bordeaux est du '64. Il faut le boire avec recueillement. Je l'ai débouché moi-même» («Это бордо 64-го года. Его нужно пить с благоговением. Я сам его откупорил»).

Он очень симпатизирует Ленбаху (знаменитому художнику), хотя они совершенно разные по характеру и повадкам. Ленбах не музыкален и довольно груб и резок в манерах. Даже его лучшие друзья признают, что он не обладает тем, что называется манерами. Он умен и остроумен по-своему, но его манера саркастична и сварлива. Иногда, когда он говорит с вами, он попеременно сияет и хмурится из-за своих очков. Вы думаете, что он слушает вас, но вовсе нет! Он только обдумывает свои собственные мысли, в которые, кажется, всегда погружен.

Ленбах занимает ту же квартиру в палаццо Боргезе, в которой жила Полина Бонапарт. Вероятно, там до сих пор стоит та самая кушетка, на которой она возлежала для своей знаменитой статуи. Вы помните, что сказала ей одна скромная подруга: «Cela m'étonne que vous ayez pu poser comme cela!» («Меня удивляет, что вы смогли так позировать!») — имея в виду, без одежды; на что принцесса ответила: «Но почему вы удивляетесь? У Кановы в комнате был огонь».

Ленбах попросил разрешения написать Нину. Мы не отказали и ожидали многого. Он фотографировал ее двадцать раз в разных позах, поворачивая ее голову (физически, а не морально) во все стороны, и написал тринадцать картин с нее, но была только одна (очень красивый профиль мелками с розовым ушком и маленьким желтым штрихом на волосах), которую он счел достаточно хорошей, чтобы отдать нам.

Не спрашивайте меня, что мы делали или кого видели. Мы выходим утром, днем и ночью. Каждый день происходит регулярная «прецессия равноденствий» — обеды, ужины и вечера в изобилии.

Я пою дважды в неделю с королевой — для меня это знаменательные дни. Я с радостью жду возможности провести этот час с ней. Я никогда не знала никого, кто был бы так полон интереса, юмора и интеллекта. Восхитительно видеть ее, когда она веселится. Она может так искренне смеяться, и никто, когда есть повод для сочувствия, не готов проявить его больше. Ее добрые глаза могут наполниться слезами так же быстро, как они могут увидеть забавную сторону ситуации.

Нина и я выходим каждое утро с десяти до двенадцати. Йохан в это время занят своими депешами и заперт в канцелярии. В эти часы модно ездить в извозчике по Корсо. Не считается шиком выезжать в собственном экипаже до второй половины дня. Я рада предлогу купить хотя бы пачку булавок, чтобы побыть на солнце.

Еще одна странная мода заключается в том, что по воскресеньям джентльмены (самые высокопоставленные), у которых есть свои прекрасные экипажи, которыми они так гордятся в будние дни, ездят в модные места, такие как вилла Боргезе и вилла Дориа, в извозчиках. Иногда вы увидите самых модных щеголей, сжатых (трое или четверо из них) в маленьком экипаже (итальянское название для извозчика), выглядящих очень неудобно. Но поскольку так принято, они горды и счастливы делать это. Но в другие дни! — ужасно! Тем не менее, именно по воскресеньям (особенно по воскресеньям) принц Массимо заставляет людей останавливаться и глазеть, потому что он выезжает в этот день в своем фаэтоне с высоким сиденьем, его длинные бакенбарды развеваются на ветру, а слуги в их заметных темно-красных ливреях, покрытых гербовым галуном, с бледно-голубыми манжетами и воротниками, сидят позади него. Тогда римляне говорят себе: наша аристократия еще не умерла.

Наши коллеги, де В., имели ложу в театре Арджентина и пригласили нас на днях пойти с ними посмотреть великого Сальвини в «Гамлете». Театр был заполнен до самых верхних ярусов; нельзя было втиснуть еще одного человека. Публика в зале, когда не аплодировала, была тихой, как мыши; это не похоже на обычного итальянского театрала, который читает и шуршит своей вечерней газетой на протяжении всего представления, изредка поднимая глаза, чтобы пошипеть.

Сальвини превзошел самого себя, возможно, из-за присутствия ее Величества, чьи глаза никогда не покидали сцену, за исключением антрактов, когда она отвечала на овации, которые публика всегда устраивает, где бы она ни появилась. Она вставала и кланялась со своей милой улыбкой, улыбкой, которая покоряет все сердца.

Во время представления была только одна заминка, когда Гамлет и Полоний сражались на дуэли; последний, к несчастью, промахнулся и пронзил шпагой парик Гамлета, на котором он застрял, несмотря на самые отчаянные попытки стряхнуть его. Сальвини, совершенно не осознавая этого, продолжал фехтовать, пока не увидел свой парик, болтающийся в воздухе, и, осознав свою не-гамлетовскую лысую голову, попятился в кулисы, оставив Полония уходить со сцены как придется.

В антракте месье де В. и я обсуждали пьесу, и, к несчастью, я сказала: «Существовал ли Гамлет на самом деле?» Бомба, взорвавшаяся у нас под носом, не могла бы быть более катастрофичной! Он разразился возмущенным тоном, и мы чуть не дошли до литературных кулаков в нашей яростной дискуссии. М. де В. настаивает на том, что Шекспир знал все о Гамлете и о том, где он жил, о средневековой одежде, которую он носил, и что он был тем самым погребальным принцем, с которым мы так хорошо знакомы; что Офелия была очень обиженной и несчастной молодой леди, которая утопилась в пруду с кувшинками; и что папа Гамлета приходил по ночам и пугал до смерти придворных.

«Подождите немного, — сказала я. — Я льщу себя надеждой, что знаю историю Гамлета досконально. Я провела все прошлое лето, изучая старую датскую хронику, которая была написана на латыни в 1200 году монахом по имени Саксон Грамматик, затем переведена на старомодный датский, который я перевела, чтобы развлечь себя, на английский. Если то, что говорит Саксон, правда, Гамлет жил примерно за двести или триста лет до Христа».

«Невозможно!» — почти закричал мой друг.

Я продолжала, не обращая внимания на опасный настрой М. де В.: «Дания в то время была разделена на несколько королевств, и отец Гамлета был королем в части Ютландии, которая, скажем так, была такой же маленькой, как Род-Айленд —»

«Что за чепуха!» — возмущенно прервал М. де В.

«Он, вероятно, ходил в обернутых мехом ногах и овечьей шкуре на плечах, как тогда было принято. Его звали Амлет; Шекспир просто переставил букву h. Он был непослушным маленьким мальчиком, порочным и мстительным. Он презирал свою мать и ненавидел своего дядю, который был его отчимом».

ДВЕ МОЛОДЫЕ КОРОЛЕВЫ. С фотографии, сделанной в 1878 году, двух дочерей короля Дании. Они тогда были принцессой Уэльской и великой княгиней Дагмар. Сейчас они вдовы двух европейских монархов, вдовствующая королева Александра Английская и вдовствующая императрица России. Они проводят лето вместе в небольшом коттедже недалеко от Копенгагена. Александра справа на снимке.

«Почему?» — спросил более мягким тоном М. де В.

«Потому что его мать и дядя, желая пожениться и взойти на престол, убили отца Гамлета. Гамлет провел свою юность, преследуемый мыслями о мести и о том, как он может наказать двух грешников».

«Было умно со стороны Шекспира позволить отцу заниматься преследованием, а Гамлету оставить роль простодушного и сентиментального юноши; авторитеты не согласны относительно того, был ли Гамлет действительно дураком или только притворялся таковым».

«Дураком он точно не был, — ответила я. — Он был достаточно умен, чтобы играть роль дурака, и он играл ее так хорошо, что никто, даже в то время, не мог понять, кем он был на самом деле».

«Тогда, — заявил М. де В., — Шекспир правильно передал эту часть — возможно, вы признаете хотя бы это. А как насчет могилы Гамлета? Конечно, в этом нет никакого обмана? Я сам ее видел. Она существует с двухсотого года до н.э.?»

«Могила Гамлета в Хельсингёре — это интересный плод воображения. Уникальный пример неточности со стороны датчан! Гамлет дожил до того, чтобы стать королем в своей маленькой стране, и был похоронен там, где умер — если он вообще жил, как сказал бы ирландец».

«Как вы запутываете, — сказал мой оппонент. — Вы разрушаете мои самые дорогие иллюзии — я, который обожает шекспировского Гамлета».

«Я тоже обожаю шекспировского Гамлета, но я не обожаю Гамлета Саксона. Любовь Гамлета к отцу была единственным искупающим моментом в нем. Вы знали, что он женился на дочери короля Англии?»

«Шекспир упоминает только Офелию, и нас заставляют верить, что Гамлет умер холостым».

«Ну, — ответила я, — если Саксон прав, он был женат, имел кучу детей и продолжал династию до сих пор».

«Продолжайте! Вы меня заинтересовали».

«Он вел себя очень неприятно дома со своими глупыми разговорами и ненавистью к королю и королеве. В разговоре с матерью он отбросил всякую маскировку, а также высказал несколько неприятных и крайне нелицеприятных истин прямо в материнское лицо».

«Это не говорит в его пользу», — сказал мистер де В.

«Чтобы избавиться от него, — продолжала я, воодушевляясь темой, — датский двор отправил его к английскому двору с милым рекомендательным письмом, а одновременно отправил письмо королю Англии с просьбой как-нибудь убить Гамлета, но умный Гамлет украл и прочитал письмо и сам убил гонца».

«Это показывает, что он не был дураком», — признал М. де В.

«Король Англии дал ему прекрасный обед, и я думаю, английский двор должен был открыть глаза, когда Гамлет оттолкнул еду, сказав, что ее “слишком плохо есть”. Он сказал им, что хлеб пахнет костями мертвецов, а вино — кровью, и, что хуже всего, что королева не была благородной дамой. Когда двор в один голос спросил, как он посмел произнести такое оскорбление, он ответил, что есть три вещи, которые доказывают, что сказанное им — правда».

«Меня бы позабавило узнать, что это за три вещи», — сказал М. де В.

«Одна была, — сказала я, — что королева приподнимала платье во время ходьбы; другая, что она накидывала шаль на голову; и последняя, что она ковыряла в зубах и жевала содержимое! Я действительно краснею за датчан, когда читаю отчет об этом обеде».

«Признаюсь, — рассмеялся де В., — что это было довольно плохо. Расскажите мне еще».

«Придворные поспешили разобраться в делах и обнаружили, что все, что сказал Гамлет, было правдой. Бедная королева была ужасно сконфужена, так как они обнаружили, что ее папа был крестьянином».

«Я полагаю, — сказал М. де В., — что после этого двор запретил бракосочетание».

«Нет, — сказала я, — Гамлет вернулся домой со своей невестой, и королевский датский двор Ютландии устроил огромный пир по случаю возвращения принца и его супруги. Это было то, чего Гамлет ждал всю свою жизнь. Саксон торопится пройти этот мучительный эпизод. Гамлету удалось напоить всех гостей до бесчувствия, затем он сорвал все гобелены на них, поджег дворец и сжег их всех. Что вы теперь думаете о своем обожаемом Гамлете?»

«Я думаю, — отрезал М. де В., — учитывая все обстоятельства, что Гамлет был чертовым дураком!»

«Я тоже так думала, пока не прочитала речь, которую он произнес перед своими подданными, когда взошел на престол. Это был прекраснейший кусочек сентиментальности, нежнейшая дань уважения его покойному отцу, и она показала его непоколебимую любовь к своей стране. Мне жаль, что Шекспир не упомянул об этом».

Мистер Стори, который был с нами, сказал, что однажды слышал, как одна дама сказала, что ей не очень нравится Шекспир, потому что он «так полон цитат».

ROME,

1884.

Дорогой ____, — Король каждый день ездит в своем высоком английском фаэтоне по переполненным улицам, не боясь подвергать себя опасности перед своим народом, как это делают некоторые другие монархи.

Когда кто-то возразил ему: «Ваше Величество не должны так рисковать», он ответил, улыбаясь: «Comment donc! C'est un des ennuis de notre métier» («Ну как же! Это одна из неприятностей нашей профессии»). Все почтительно кланяются, и в ответ он снимает шляпу и держит ее под прямым углом, держа вожжи в другой руке. Иногда у него нет возможности надеть шляпу обратно на голову на всем протяжении Корсо. Его адъютант сидит рядом с ним, а лакей сидит сзади, одетый в черное. Король любит простоту во всем.

Королева ездит в ландо (à huit ressorts), в сопровождении своей фрейлины; слуг в их блестящих красных ливреях можно увидеть издалека. Ее Величество узнает каждого, улыбается и кланяется направо и налево; иногда она оглядывается и дарит человеку дополнительную улыбку. Она говорит, что может видеть, пролетая мимо, все предметы, выставленные в витринах магазинов, и часто посылает слугу обратно купить то, что она заметила.

Когда их Величества встречаются во время поездки в своих соответствующих экипажах, королева встает со своего места, как будто делая реверанс, а король отвечает самым церемонным образом.

Перед Рождеством королева ходит по магазинам и делает свои собственные покупки (магазины в это время закрыты для публики). Все придворные дамы получают великолепные подарки, обычно в виде драгоценностей.

Король всегда держит на своем письменном столе и под рукой множество редких неоправленных камней. Ему нравится смотреть на них и держать их в руках; а затем, когда наступает случай сделать подарок, он заказывает оправу для камней в бриллианты.

MILAN,

November 2, 1884.

Моя дорогая тетя, — Мы прибыли сюда вчера вечером и останемся до завтра, когда нас ждут в Монце, куда король и королева пригласили нас навестить их.

Граф Джанотти пришел сегодня днем сказать нам, что мы должны сесть на поезд, отправляющийся отсюда в три часа. Йохан и я отправились на прогулку, пока горничная и камердинер собирали вещи. Мы бродили по галерее Виктора Эммануила, затем зашли в вечно очаровательный собор. Я никогда не устаю видеть это чудесное место. Я плачу свои два сольди за стул и сижу там, погруженная в мысли и восхищение. Полумрак и тишина делают его очень торжественным и спокойным. Время от времени процессия поющих священников проходит мимо, чтобы направиться к какому-нибудь алтарю в одной из боковых часовен для какой-то особой службы. Иногда это крещение, и крестьяне, чьих детей собираются крестить, стоят в благоговейной группе вокруг купели. Все делается самым обыденным образом. Я смотрю на великолепную резьбу и филигрань из мрамора и удивляюсь, как одна гора могла дать столько мрамора, ведь она начала поставлять его сотни лет назад. К счастью, гора принадлежит исключительно Церкви!

Вернувшись в отель, я обнаружила визитную карточку графини Марчелло с сообщением, что королева предложила нам посетить театр Ла Скала и что мы займем королевскую ложу. Она только что покинула Монцу. Она фрейлина королевы, и, поскольку ее обязанности в этом месяце закончились, ее сменила принцесса Палавичини. Она сказала нам, что в настоящее время в Монце нет гостей. По ее словам, существует три категории туалетов: «хорошие, лучшие и самые лучшие» (как она выразилась), не считая непредвиденных случаев, которые всегда возникают в виде придворного траура, и к ним нужно быть готовым. Когда там находится сестра короля (принцесса Клотильда), носят только строгие, скромные и закрытые платья. Для матери королевы (герцогини Генуэзской) — обычное вечернее платье, декольтированное, со шлейфом. Но когда приезжает королева Португалии, все должно быть необычайно великолепно: тиары, обилие драгоценностей и последние новинки моды.

Мы прибыли в театр как раз в тот момент, когда опускался занавес после первого акта. Публика пристально разглядывала нас в бинокли и без них. Полагаю, люди думали, что мы члены какой-то королевской семьи. Поскольку спектакль был неинтересным, а я устала, мы ушли рано. Набрасываю эти строки перед самым сном.

МОНЦА, 3 ноября.

Видите, я пишу на королевской бумаге, что означает, что мы здесь. Теперь расскажу вам о том, как мы добирались. На вокзале в Милане нас встретил граф Джанотти и благополучно усадил в карету с королевской короной; нас сопровождала принцесса Бранкаччо. По прибытии на вокзал Монцы нас ждал синьор Перуцци и открытый фаэтон, запряженный четверкой лошадей с форейторами из королевских конюшен. Мы проехали через город и по длинной аллее, ведущей к замку, с огромной скоростью, и люди снимали шляпы, когда мы проезжали мимо.

ДВОРЕЦ, МОНЦА (ФАСАД) Летом здесь живут король и королева Италии.

ДВОРЕЦ И САДЫ Здесь король и королева принимали своих друзей. Апартаменты на втором этаже, вся правая половина, как видно на снимке, были заняты четой де Хегерманн-Линденкроне.

Во дворе (который огромен) карета остановилась у входа в левое крыло, и мы вошли в замок, где нас встретила маркиза Вилламарина и проводила в наши апартаменты. По пути она сказала мне, что Ее Величество с большим удовольствием ждет встречи с нами, что нас ожидают к пяти часам на чай в салоне и что я могу прийти в том, в чем одета, добавив, что она зайдет за нами, чтобы показать дорогу.

У меня было время полюбоваться нашим роскошным набором комнат, который лучше всего, что я видела раньше — лучше, чем в Компьене, и, безусловно, лучше, чем наши апартаменты во Фреденсборге.

Мы прошли через прихожую, которая вела в мой салон, стены которого обиты красным дамастом, шторы и мебель — из той же ткани; на стенах висят прекрасные современные картины, стоят красивые витрины, наполненные безделушками. Моя гардеробная полностью обита синим атласом сверху донизу — даже потолок. В ней установлены длинные зеркала, в которых я отражаюсь до бесконечности. Моя ванная комната — просто мечта, с кафельными стенами и мраморной ванной. (Комната моей горничной рядом.) Моя спальня размером с бальный зал; шторы, портьеры, диваны и удобные кресла — из белого атласа, а посередине висит стеклянная люстра, достойная дворца дожей. Сотня свечей может освещать меня, когда я ложусь спать. Моя кровать стоит на довольно высоком подиуме, с белыми атласными занавесками, свисающими с балдахина с бахромой и кистями, а весь пол устлан огромным ковром Обюссон.

Рядом с моей спальней находится спальня Йохана, тоже очень большая, с двумя окнами, обставленная красной парчой; огромные позолоченные консоли поддерживают итальянские зеркала в изысканных рамах. Затем идет его гардеробная, соединенная с ванной комнатой и комнатой его камердинера. Далее еще одна прихожая, выходящая в коридор, который ведет в большую галерею.

Маркиза подошла к моей двери, и мы последовали за ней через две или три гостиные, прежде чем попали в центральную комнату — огромный зал с куполом, охватывающим три этажа.

Королева встретила меня очень сердечно и, казалось, была очень рада меня видеть. Она поцеловала меня в обе щеки и усадила рядом с собой на диван. Она была, как всегда, прекрасна и любезна.

Угощение представляло собой очень пышный файв-о-клок: всевозможные холодные закуски, дичь, конфитюры, различные виды пирожных и сэндвичи.

Я спросила королеву, много ли она пела летом. «Увы, нет! — ответила она. — Мой голос был в отпуске, Вера и Маркетти тоже отдыхали. Я была в Стрезе с мамой и в Турине, но теперь, когда вы здесь, мы обязательно будем музицировать. Вера здесь», — и в этот самый момент появился любезный старый маэстро. Мы проговорили почти до шести часов, а затем поднялись одеваться к обеду. Я лучше рассмотрела наши комнаты. Они показались еще более великолепными, чем прежде. Моя горничная все распаковала, и в спальне ярко горел камин, делая ее уютной, если вообще можно сделать такой королевский и роскошный номер уютным.

Я посмотрела на свою кровать на подиуме и задалась вопросом, как же я буду в нее забираться, когда придет время. Простыни и наволочки были из тончайшего полотна, отделанного изысканным валансьенским кружевом, словно огромные носовые платки. Вместо одеял было большое белое атласное саше с ароматом, с пришитым по краю шнуром, полностью покрывающее кровать.

Йохану сказали не надевать вечерний костюм. Король всегда носит редингот и черный галстук. Остальные джентльмены, конечно, делают то же самое. Обед был в семь часов. Все уже собрались, когда мы вошли в салон. Принц Неаполитанский беседовал с дамами. Его наставник, полковник Озио, стоял рядом. Через несколько минут вошли король и королева. Король приветствовал нас с большой добротой. Принц поцеловал руку матери, отдал воинское приветствие отцу и вышел из салона. Ему сейчас пятнадцать лет, но выглядит он моложе. Он носит форму, которая делает его еще меньше, чем он есть на самом деле. Король предложил руку королеве, и все последовали в столовую через Японскую комнату. Я бы сказала, что за столом было человек двадцать, причем мы с Йоханом были единственными гостями. Я сидела справа от короля, а Йохан — справа от королевы. Обед был восхитительным. Нам подали знаменитые белые трюфели из Пьемонта, поставляемые исключительно для короля. Эти трюфели растут только в определенных лесах, принадлежащих Короне в Пьемонте. И есть только определенная порода свиней, обладающих особым чутьем, чтобы находить их и выкапывать из-под земли. Свинья и ее нос — не самые привлекательные поставщики, но, тем не менее, трюфели восхитительны. Когда их подают, они имеют довольно сильный запах чеснока, но на вкус он совсем не чувствуется.

— Ну, — сказал король, когда мы сели за стол, — что вы делали?

— Ваше Величество, вы бы скоро устали, если бы я рассказала вам все, что я делала, — ответила я.

— Bien! Это хорошее начало. Нам хватит на весь обед... Я слушаю...

— Начнем с того, что мы провели два месяца в Дании. Затем я ездила в Америку навестить мать; потом в Париж; затем на Ривьеру; и оттуда, из Монте-Карло, сюда.

— Монте-Карло, — заметил король. — Это плохое место. Я там никогда не был. Это вне круга моих официальных обязанностей, — добавил он со смехом.

— Это очень плохое место, Ваше Величество, если вам не везет в игре; в остальном это прекрасное место.

— Конечно, вы играли за столами? — спросил король.

— Конечно, — ответила я.

— И проиграли все свои деньги, — сказал король и рассмеялся.

— Нет, Ваше Величество. Я выиграла. Я выиграла достаточно, чтобы увезти с собой стофранковую золотую монету, которую храню как талисман.

— Одолжите ее мне! Мне очень нужен талисман, — сказал король.

— Конечно, — и я приготовилась снять ее с цепочки, на которой она висела.

— Нет, нет! Я только шучу. Мне не нужно ничего, чтобы принести удачу. — Затем он внезапно сменил тему разговора.

После обеда мы вернулись в большой зал. Король и джентльмены немного посидели с дамами, а затем ушли курить в бильярдную. Поскольку король почти никогда не садится — или, если садится, то на край бильярдного стола, — джентльмены были вынуждены стоять в течение того часа, пока король не присоединился к королеве. Мы, дамы, сидели с королевой, которая развлекала нас своими впечатлениями от романов, которые только что прочитала.

У нее такой удивительный дар воспринимать и анализировать, что она может в нескольких словах дать полный и краткий синопсис сюжета и всех ситуаций, а также сделать остроумные критические замечания.

Было одиннадцать часов, когда Его Величество и джентльмены вернулись из бильярдной с сигарами. Королева встала, пожелала нам спокойной ночи и вышла из комнаты вместе с королем.

Я была в ужасе, когда пришло время занимать свою королевскую кровать. Она казалась еще более внушительной и величественной, чем когда я видела ее в последний раз. Я попыталась поставить стул на подиум, но подиум был слишком узким. Единственный способ — взобраться на стул рядом с кроватью и с него совершить отчаянный прыжок. Итак, я поставила стул, сказала: «Раз, два, три» — и прыгнула. Белые атласные занавески, бахрома и кисти закачались и зазвенели от отдачи. Оказавшись в постели, я уютно устроилась под надушенным бельем. Я поднесла саше к носу, где оно задержалось на мгновение, прежде чем соскользнуть с меня и с кровати.

Затем началась серия подтягиваний и сползаний, которая продолжалась до тех пор, пока я окончательно не проснулась. Единственный способ, которым я справилась с саше, — это осторожно сбалансировать его и притвориться, что я сплю.

Утром нам подали настоящий итальянский завтрак в номер: некрепкий чай пеко, немного сливок, много сахарной пудры и ассортимент сладких пирожных, заменивших привычные английские гренки с маслом.

MONZA,

November 4, 1884.

Дорогая мама, я хочу рассказать тебе, что мы делали, хотя ничего особенно интересного не было. Погода была такой ужасной, что мы не могли выехать на прогулку, как это делает королева каждый день. После обеда пригласили синьора Веру (учителя пения королевы, который сопровождал нас в Риме), и мы с Ее Величеством пели наши дуэты.

Кажется, вся музыка из Квиринальского дворца была перевезена сюда, и Вера точно знает, где найти все, что нужно. Есть новое издание псалмов Марчелло, которые очень забавно разбирать. Иногда королева берет партию сопрано, иногда — контральто.

В три часа королева ушла в свои апартаменты, и я воспользовалась случаем, чтобы нанести визиты другим дамам в их салонах. Мы встретились в большом зале к чаю. М. и г-жа Мингетти прибыли из Милана тем же поездом, на котором мы приехали в понедельник, и пришли прямо из кареты в салон. Королева была очарована, увидев их. Они обаятельные люди. Он восхитителен и непритязателен, что редко встречается у человека столь знаменитого, а она не утратила своего очарования, хотя уже бабушка. Они привезли последние новости из Рима, и разговор зашел о политике и войне; они говорили так быстро, что ни мой мозг, ни мой итальянский не поспевали за ними. Я могла бы рассказать вам что-нибудь интересное, если бы смогла понять, что они говорили.