«Болтун, Том 2»

«Сэр,

Ваш покорный слуга и т. д.» [205]

Кофейня Сент-Джеймс, 3 октября.

Письма из лагеря под Монсом от 7-го числа текущего месяца по новому стилю сообщают, что траншеи были открыты перед Монсом 27-го числа прошлого месяца, и подступы велись двумя атаками с большим усердием и успехом, несмотря на дожди, которые выпали; что осаждающие овладели несколькими редутами и другими внешними укреплениями, и продвинули подступы в пределах десяти шагов от контрэскарпов горнверка. Генерал-лейтенант Кадоган получил легкое ранение в шею вскоре после открытия траншей.

Противник возводил укрепления между Кенуа и Валансьеном, а шевалье де Люксембург был разбит лагерем близ Шарлеруа с корпусом в 10 000 человек. Известия из Каталонии через Геную сообщают, что граф Штаремберг, перейдя Сегру, продвинулся к Балагеру, который он взял после нескольких часов сопротивления, и взял гарнизон, состоящий из трех испанских батальонов, в плен. Письма из Берна говорят, что армия под командованием графа Тауна начала переходить горы обратно и вскоре эвакуирует Савойю.

Поскольку мистер Бикерстафф получил сведения, что молодой джентльмен, который воспринял мои рассуждения о Джоне Партридже и других слишком буквально, подает в суд на старшего брата с целью выселения; вышеупомянутому молодому джентльмену настоящим рекомендуется прекратить свой иск, так как никто не считается мертвым по закону, кто ест, пьет и получает свои доходы.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[200] Двусторонний материал для одежды из смеси шелка и камвольной шерсти, производимый в Норвиче, и поэтому называемый норвичским крепом. Он приобрел такую популярность в начале нынешнего века, говорит «Словарь драпировщиков» Бека, что вытеснил бомбазин.

[201] См. № 59.

[202] См. № 74.

[203] См. «Болтун», № 74, 29 сентября (Стил).

[204] Уильям Грегг, клерк в офисе Харли, был уличен в предательской переписке с французским правительством и был казнен. Он оставил после себя бумагу, оправдывающую Харли, которого подозревали в соучастии.

[205] Это письмо может, как предположил Николс, быть написано Джоном Хьюзом. См. письма в № 64, 66 и 73.

№ 77. [Стил]. [206]

From Tuesday, Oct. 4, to Thursday, Oct. 6, 1709.

Из моей квартиры, 5 октября.

Как бы плох ни был мир, я обнаруживаю путем очень строгих наблюдений за добродетелью и пороком, что если бы люди казались не хуже, чем они есть на самом деле, у меня было бы меньше работы, чем в настоящее время я вынужден предпринимать для их исправления.

Они, как правило, приняли своего рода перевернутое честолюбие и притворяются даже в тех недостатках и несовершенствах, в которых они невинны. На днях в кофейне я стоял рядом с молодым наследником, со свежим, румяным и здоровым видом, который развлекал нас рассказом о своих трипперах и диетическом питье; хотя, насколько мне известно, он так же здоров, как любой из его арендаторов. Этот достойный юноша навел меня на размышления на эту тему; и я заметил, что фантастический нрав настолько всеобщ, что вряд ли найдется человек, который не был бы более или менее заражен им. Первые из этого разряда людей — это ипохондрики, которые никогда не бывают здоровы, но жалуются на отсутствие аппетита или покоя каждый день до полудня, а затем пожирают все, что попадается им на глаза. Леди Дэйнти [207] убеждена, что для благородной дамы необходимо быть нездоровой; и чтобы сохранить этот характер, она обедает каждый день в своем кабинете в двенадцать часов, чтобы она могла быть готова к столу в два часа и быть не в состоянии есть на публике. Около пяти лет назад, я помню, было модно быть близоруким: человек не признавал знакомого, пока сначала не осмотрит его через свое стекло. При входе дамы в театр вы могли видеть трубки, немедленно направленные на нее со всех сторон партера и боковых лож [208]. Однако эта мода на немощь прошла, и век восстановил свое зрение; но слепых, кажется, сменили хромые, и щегольская хромота — нынешняя красота. Я думаю, я ранее замечал, что трость — часть одежды щеголя, и всегда носится на пуговице, из страха, что его сочтут нуждающимся в ней, или сочтут действительно, а не по-джентльменски, калекой. Я обдумывал, но никогда не мог найти дно этого тщеславия. Я, правда, слышал о гасконском генерале, который, благодаря удачному касанию пули о край его чулка, воспользовался случаем, чтобы хромать всю оставшуюся жизнь. Но что касается наших мирных калек, я не знаю основания для их поведения, если только не предположить, что в этот воинственный век некоторые считают трость следующей честью после деревянной ноги. Этот род аффектации, как я знал, переходил от одной конечности или члена к другому. До того, как появились хромые, я помню расу шепелявых, прекрасных особ, которые питали отвращение к определенным буквам в нашем языке: некоторые никогда не произносили букву H; а другие питали такое же смертельное отвращение к S. У других был свой модный дефект в ушах, и они заставляли вас повторять все, что вы сказали, дважды. Я знаю одного моего древнего друга, чей стол каждый день окружен льстецами, который использует это, иногда как часть величия, а в другое время как искусство, чтобы заставить их повторять свои похвалы. Такие аффектации действительно были в мире в древние времена; но они впадали в них из политических целей. Александр Великий имел кривую шею, что сделало модным при его дворе держать голову набок, когда они приходили в присутствие. Один, который думал затмить весь двор, держал голову так очень любезно, что этот воинственный принц дал ему такую сильную пощечину, что поставил все головы двора прямо.

Этот нрав занимает место в наших умах, так же как и в телах. Я знаю в это время молодого джентльмена, который весь день говорит атеистически в кофейнях, и в своих степенях понимания выдает себя за вольнодумца; хотя можно доказать, что он читает свои молитвы каждое утро и вечер. Но этот класс современных остроумцев я оставлю для отдельной главы. Такого же толка все ваши ненавистники брака, которые ругают петлю, слова «На веки вечные» и тайно тоскуют по какой-нибудь молодой особе, которая заставляет их сердца болеть своим отказом. Следующие за ними — те, кто притворяется, что управляет своими женами, и хвастается, как плохо они с ними обращаются; когда в то же время, зайдите в их дома, и вы увидите, что они ступают так, как будто боятся шуметь, и так же нежны, как олдермен. Я не знаю, но иногда эти притворства могут возникать из желания скрыть противоположный дефект, чем тот, за который они выдают себя. Я помню, когда я был молодым парнем, у нас был компаньон очень боязливого склада, который, когда мы садились пить, просил нас забрать у него шпагу, когда он пьянел, ибо его несчастьем было быть сварливым. Есть много, много этих зол, которые требуют моего наблюдения; но поскольку меня в последнее время считали несколько слишком сатирическим, я дам им предупреждение и объявлю всему миру, что они не истинные, а ложные лицемеры; и докажу, что они хорошие люди в своих сердцах. Мотив этой чудовищной аффектации в вышеупомянутых и подобных деталях, я полагаю, исходит от той благородной жажды славы и репутации, которая заложена в сердцах всех людей. Поскольку это порождает элегантные сочинения и галантные действия у людей с большими способностями, это также порождает ложные произведения у людей, которые не способны отличиться вещами, которые действительно достойны похвалы. Поскольку желание славы у людей истинного остроумия и галантности проявляется в надлежащих случаях, то же желание у людей, которые имеют амбиции без надлежащих способностей, становится диким и обнаруживает себя в тысяче экстравагантностей, которыми они хотели бы сигнализировать себя от других и получить круг поклонников. Когда я был человеком средних лет, в Англии было много обществ амбициозных молодых людей, которые в своих поисках славы каждую ночь занимались тем, что жарили носильщиков, курили сапожников, сбивали сторожей, переворачивали констеблей, разбивали окна, чернили вывески и тому подобные бессмертные предприятия, которые распространяли их репутацию по всему королевству. Едва ли можно было найти дверную ручку на целой улице после полуночной экспедиции этих beaux esprits. Я был недавно очень удивлен рассказом моей горничной, которая вошла в мою спальню сегодня утром в очень большом испуге и сказала мне, что боится, что моя гостиная с привидениями; ибо она нашла несколько разбитых стекол в моих окнах, а пол был усыпан полпенни [209]. У меня еще нет полного света на этот новый путь, но я склонен думать, что это щедрый кусок остроумия, который используют некоторые из моих современников, чтобы разбивать окна и оставлять деньги, чтобы платить за них.

Кофейня Сент-Джеймс, 5 октября.

У меня нет никаких новостей, кроме тех, что были у всего города на днях; за исключением того, что у меня есть подлинное письмо маршала Буфлера французскому королю после недавней битвы в лесах, которое я перевожу для пользы английского читателя.

«Сэр,

«Это чтобы дать понять Вашему Величеству, что к Вашей бессмертной чести и уничтожению союзников Ваши войска проиграли еще одну битву. Артаньян творил чудеса, Роган совершал чудеса, Гиш творил чудеса, Гаттион совершал чудеса, вся армия отличилась, и каждый творил чудеса. И в завершение чудес дня я могу заверить Ваше Величество, что хотя Вы потеряли поле битвы, Вы не потеряли ни дюйма земли. Враг маршировал за нами с уважением, а мы убегали от них смелые, как львы».

Письма были отправлены мистеру Бикерстаффу относительно нынешнего состояния города Бат, в которых жители этого места просили его отозвать врачей. Поэтому всем джентльменам этой профессии настоящим предписывается немедленно вернуться к своим местам практики; и дилижансы обязаны брать их перед другими пассажирами, пока не будет сертификата, подписанного мэром или мистером Пауэллом [210], что в городе осталось только два врача на одного пациента.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[206] В № 78 фолиантного издания две поправки в этом номере введены следующими словами: «Будучи в эти лунные ночи сильно занят своими астрономическими наблюдениями, я не мог следить за прессой так тщательно, как должен был, из-за чего в мои сочинения вкралось больше обычного errata, вплоть до создания ложного английского».

Глядя на заботу Аддисона о пересмотре своей работы в «Зрителе» и в других местах, и на безразличие Стила к таким вопросам, Николс пришел к выводу, что Аддисон, вероятно, принимал некоторое участие в подготовке этого номера.

[207] Имя аффектированной дамы в пьесе Колли Сиббера «Двойной галант; или, Лекарство для больной леди» (1707).

[208] См. № 50, примечание.

[209] Разбивание окон полпенни было любимым времяпрепровождением «Никеров». См. «Тривию» Гея, iii. 323:—

"His scattered pence the flying Nicker flings,

And with the copper shower the casement rings."

№ 78. [Стил]. [211]

From Thursday, Oct. 6, to Saturday, Oct. 8, 1709.

Из моей квартиры, 7 октября.

Как ваши художники, которые имеют дело с историческими картинами, часто развлекаются набросками и меньшими росчерками карандаша; так и я нахожу некоторое облегчение в том, чтобы вычеркивать разнообразные намеки и внезапные порывы фантазии, без какого-либо порядка или связи, после того как истощил себя на более регулярных и сложных диссертациях. Я в настоящее время в этом легком состоянии ума, сел за свой секретер; где, для лучшего расположения моей корреспонденции, я написал на каждом ящике соответствующее название его содержимого, как лицемерие, кости, пластыри, политика, любовь, дуэли и так далее. Мои различные советы расположены под такими отдельными заголовками, за исключением того, что у меня есть отдельная коробка для Паколета и другая для Монокулюса [212]. Я не могу не заметить, что моя дуэльная коробка, которая наполнена письмами людей чести, так очень плохо написана, что трудно расшифровать их писания. Моя любовная коробка, хотя и на совершенно противоположную тему, наполненная работами самых прекрасных рук в Великобритании, почти так же неразборчива. Частный ящик, который священен для политики, имеет в себе некоторые из самых изысканных панегириков и сатир, которые произвел любой век. У меня сейчас перед глазами несколько рекомендаций для мест за моим столом славы: три из них необычайного характера, в которых я обнаруживаю, что меня неправильно поняли, и поэтому попрошу разрешения представить их. Они от квакера, придворного и горожанина.

«Исаак,

«Твои ночные бдения, как ты любишь их называть, были прочитаны несколькими нашими друзьями, которые были оскорблены: поскольку ты исключаешь из братства всех лиц, которые достойны похвалы за религию, мы боимся, что ты заполнишь свой стол никем, кроме язычников, и не можешь надеяться увидеть там брата; ибо нет никого из нас, кто мог бы быть помещен среди убивающих героев или нечестивых остроумцев; поскольку мы не нападаем на наших врагов рукой плоти, ни наших противников тщеславием человеческой мудрости. Если поэтому ты будешь вести себя по этому случаю с правильным суждением, согласно дарам, которые есть в тебе, мы желаем, чтобы ты поместил Джеймса Нейлера [213] в верхнем конце твоего стола.

«Иезекииль Стифрамп».

В ответ моему доброму другу Иезекиилю я должен стоять на том, что не могу нарушить свое правило ради Джеймса Нейлера; не зная, не обидится ли Александр Великий, который является холерическим героем, на то, что он сидит в верхнем конце стола в шляпе.

Но к моему придворному:

«Сэр,

«Я удивлен, что вы теряете время, делая комплименты мертвым, когда вы можете делать свой двор живым. Позвольте мне только сказать вам на ухо, Александр и Цезарь (как бы щедры они ни были раньше) теперь не имеют ни гроша, чтобы распорядиться. Заполните свой стол хорошей компанией: я знаю особу благородного происхождения, которая даст вам 100 фунтов стерлингов за место за ним. Будьте скрытны и будьте богаты.

«Ваш,

Вы знаете мой почерк».

Этот джентльмен, кажется, имеет истинный дух, без формальности младшего придворного; поэтому я буду откровенен с ним и позволю ему оставить имя своего придворного и 100 фунтов стерлингов в руках Морфью: если я смогу взять это, я возьму.

Мой горожанин пишет следующее:

«Мистер Исаак Бикерстафф, Сэр,

«Ваш «Болтун» от 13 сентября [214] сейчас читаю, и в вашем списке знаменитых людей прошу не забыть олдермена Уиттингтона, который начал мир с кошкой и умер, имея триста пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, которые он оставил единственной дочери через три года после своего мэрства. Если вам нужны какие-либо дальнейшие подробности о вышеупомянутом олдермене, дочери или кошке, дайте мне знать, и при первой возможности сообщу необходимое. Что завершает,

«Ваш любящий друг,

Лемуэль Леджер».

Я буду иметь должное уважение к рекомендации этого джентльмена; но не могу не заметить, как удивительно этот стиль адаптирован для ведения дел путем исключения незначительных частиц: кроме того, отбрасывание первого лица — это искусный способ освободить человека от вины за опрометчивые слова или обещания. Но я должен учитывать, что репутация горожанина — это кредит, а не слава; и я должен оставить эти возвышенные темы для дела частного беспокойства в следующем письме передо мной.

«Сэр,

«Я только что оправился от изнурительной болезни благодаря заботе Гиппократа [215], который посещал меня на протяжении всей моей болезни и был настолько далек от того, чтобы брать какую-либо плату, что он узнавал о моих обстоятельствах и хотел бы помочь мне также и этим путем, но я не нуждался в этом. Я не знаю способа отблагодарить его, кроме как порекомендовать вам прославить такую великую человечность тем способом, который вы считаете подходящим, и сделать это с духом и чувствами человека, только что избавленного от горя, нищеты и боли; к радости, удовлетворению и покою: в чем вы представите благодарное чувство

«Вашего покорного слуги,

Т. Б.».

Я думаю, что автор этого письма облек дело в такой же хороший наряд, как я могу для него; однако я не могу не добавить свои аплодисменты к тому, что сказал этот несчастный человек. Нет более полезного человека в государстве, чем хороший врач; и, следовательно, нет более достойного человека, чем тот, кто использует свое мастерство с щедростью, даже к людям благородного происхождения, и состраданием к тем, кто находится в нужде: что и есть поведение Гиппократа, который проявляет столько же либеральности в своей практике, сколько он проявляет остроумия в разговоре и мастерства в своей профессии. Богатый врач, который может помочь бедному человеку и не сделает этого без платы, имеет меньше чувства человечности, чем бедный разбойник, который убивает богатого человека, чтобы удовлетворить свои нужды. Это нечто чудовищное — рассматривать человека с либеральным образованием, вырывающего внутренности бедной семьи, беря за визит то, что содержало бы их неделю. Гиппократу не нужно сравнение такого вымогательства, чтобы подчеркнуть его щедрость; но я упоминаю его щедрость, чтобы добавить стыда такому вымогательству.

Настоящим уведомляются все изобретательные джентльмены в городах Лондон и Вестминстер и их окрестностях, которые имеют желание обучаться благородным наукам музыки, поэзии и политики, чтобы они направлялись в кофейню Смирна [216] на Пэлл-Мэлл, между часами восьми и десяти вечера, где они могут быть обучены бесплатно, с подробными эссе на словах по всем или любым из вышеупомянутых искусств. Ученики должны подготовить свои тела тремя чашками Бохеи и очистить свои мозги двумя щепотками табака. Если какой-либо молодой студент дает указание на способности, слушая внимательно или задавая уместный вопрос, один из профессоров должен выделить его, взяв табак из своей коробки в присутствии всей аудитории.

N.B. — Очаг знаний ныне перенесен из угла у камина слева поближе к окну, к круглому столу посреди залы, напротив огня; перемена, весьма оплакиваемая носильщиками и извозчиками, которые получали немалое назидание через оконное стекло, остававшееся разбитым все прошлое лето.

Я не могу не уведомить своих корреспондентов, что, по моему мнению, некоторые из них обращаются со мной в чересчур фамильярной манере, используя фразы, которые не подобает им писать, а мне — принимать. Посему впредь я желаю, чтобы, отвечая на мое письмо, никто не писал мне, что «получил любезность моего письма»; но если он не считает уместным сказать, что «получил честь оного», пусть пишет на простом английском языке, что получил мое письмо от такого-то числа. Я также настаиваю, чтобы письма заканчивались словами «С глубоким уважением» или просто «Преданный вам», без всяких добавлений; и не оскорбляли меня заверениями, что они «с великой правдой» и «почтением» являются моими покорными слугами. Существует и другой признак превосходства, который я не могу терпеть, а потому должен известить своих корреспондентов, что я отвергаю всех «верных» покорных слуг и намерен не читать писем, которые не подписаны «Ваш покорнейший» или «Ваш покорный слуга», либо и то и другое вместе. Для вульгарных умов это может показаться пустяками, но люди чести и достоинства должны придавать им значение. И я прекрасно помню знаменитую дуэль во Франции, где четверо были убиты с одной стороны и трое с другой, и причиной тому послужило то, что один джентльмен подписался «Ваш нежнейший друг».

Час ночи, 8 октября 1709 года.

Этой ночью я взирал на луну и по верным знакам на этом светиле обнаружил, что некий человек, находящийся под ее властью и много лет пребывающий в расстройстве ума, через несколько часов опубликует памфлет, в котором вознамерится приписать мои «Ночные бдения» другому лицу; и я требую, чтобы все здравомыслящие люди избегали встреч с упомянутым безумцем и не оказывали ему иного доверия, кроме того, которого требует жалость; а также заперли сего субъекта, где бы они его ни нашли, лишив его пера, чернил и бумаги. И я настоящим запрещаю кому бы то ни было присваивать мои сочинения под страхом быть отправленным мною в Лету вместе с этим безумцем и всеми его трудами.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[210] Кукольник.

[211] Исправления, отмеченные в следующем номере фолиантного издания, позволяют предположить, что Аддисон участвовал в написании этой статьи.

[212] См. № 36 и 73.

[213] Джеймс Нейлер, квакер, родился около 1617 года. Энтузиасты провозглашали, что он обладает сверхъестественными силами; он был осужден за богохульство, выставлен у позорного столба и высечен. Сам Нейлер говорил лишь, что «Христос в нем», но последователи поклонялись ему как Богу. Умер в 1660 году.

[214] № 67.

[215] Возможно, сэр Сэмюэл Гарт (ум. 1719), автор ироикомической поэмы «Диспансер».

[216] См. № 10.

[217] Ссылка здесь не на «Аннотации к Болтуну» Уолтера Вагстаффа, эсквайра, как предполагал Николс, поскольку автор того труда ясно называет Стила автором «Болтуна», а книга была опубликована лишь в августе 1710 года. Первая часть по цене 1 шиллинг рекламировалась в «Пост Мэн» и «Пост Бой» с 31 августа по 2 сентября 1710 года, а вторая часть была анонсирована как вышедшая в свет в «Дейли Курант» 20 сентября 1710 года.

№ 79. [Стил.

From Saturday, Oct. 8, to Tuesday, Oct. 11, 1709.

Felices ter, et amplius,

Quos irrupta tenet copula; nec malis

Divulsus querimoniis

Supremâ citius solvet amor die.

Гораций, Оды, I, 13, 17.

Из моей квартиры, 10 октября.

Возлюбленный моей сестры Дженни, честный Транквилл (ибо таково будет его имя), нетерпеливо дожидался от меня необходимых наставлений к свадьбе, дабы, пока я занят воображаемыми схемами (как он их называл), он не сгорал от реального желания и мук ожидания. Упрекнув его за пыл, с которым он выражался — пыл, в котором, на мой взгляд, недоставало того благоговения, с каким должно восходить на брачное ложе, — я сказал ему, что день его бракосочетания должен состояться в ближайшую субботу, 8-го числа. Вечером 7-го числа бедная Дженни вошла в мою комнату и, будучи полна мыслей о великой перемене в жизни, переходе от девичества к состоянию жены, долго сидела молча. Я видел, что она ждет, когда я заведу беседу на эту важную тему, которая была слишком деликатной, чтобы она сама могла ее коснуться; посему я избавил ее от смущения следующим образом: «Сестра, — сказал я, — ты покидаешь меня; и утешься тем, что оставляешь общество болтливого старика ради общества трезвого молодого человека: но запомни, что в состоянии, в которое ты вступаешь, нет середины, и ты будешь либо бесконечно счастлива, либо несчастна, и твое счастье в этой жизни будет целиком делом твоих рук. Во всех браках, что я видел (большинство из которых были несчастливы), великим источником зла служили пустяки; и я считаю первой максимой супружеской жизни то, что ты должна быть выше мелочей. Когда два человека столь высокого мнения друг о друге, что соединяются на всю жизнь, они не будут расходиться в важных вопросах, ибо думают друг о друге с уважением во всем, что может их затронуть, и готовы к взаимной помощи и поддержке в таких случаях; но к менее значительным поводам они не выработали никаких решений и оставляют свои умы неподготовленными. Вот почему, дорогая Дженни, ссора между сэром Гарри Уиллитом и его леди, начавшаяся из-за ее белки, стала непримиримой: сэр Гарри читал серьезного автора; она вбегает в его кабинет и в игривом настроении хлопает белкой по фолианту. Он в ярости бросает животное на пол; она подхватывает его, называет сэра Гарри кислым педантом, лишенным доброты и хороших манер. Это привело его в такую ярость, что он опрокинул стоявший перед ним стол, пнул книгу по комнате, а затем опомнился: "Боже, мадам, — сказал он, — зачем вы пустились в такие выражения? Я был, — сказал он, — в величайшем восторге от этого автора, когда вы хлопнули своей белкой по моей книге", — и, улыбнувшись, добавил, вспомнив: "Я питаю великое уважение к вашему любимцу, и молю, давайте помиримся". Моя леди была столь далека от принятия этого извинения, что немедленно возымела решимость держать его в подчинении вечно и с серьезным видом ответила: "Не стоит обращать внимания на слова человека, который может впасть в столь непристойную ярость и столь жалкую покорность в один и тот же момент, за что я вас абсолютно презираю". После чего она выбежала из комнаты. Сэр Гарри остался на несколько минут, чтобы подумать и овладеть собой; после чего последовал за ней в спальню, где она лежала ничком на кровати, рвала на себе волосы и называла имена двадцати щеголей, которые обошлись бы с ней иначе. Это разозлило его до такой степени, что он удержался лишь от того, чтобы не побить ее; и все слуги в доме стояли на своих местах, прислушиваясь, как лучшие мужчина и женщина, лучшие хозяин и хозяйка поносили друг друга так, что не повторить даже на рынке Биллингсгейт. Ты знаешь, что это закончилось немедленным расставанием: она жаждет вернуться домой, но не знает как; он приглашает ее домой каждый день, а сам спит с каждой женщиной, какую может заполучить. Ее муж не требует от нее никакой покорности; но она думает, что само ее возвращение будет означать, что она виновата, и она решила быть виноватой вечно, нежели признать это. Итак, дорогая Дженни, мой главный совет тебе: остерегайся давать или принимать мелкие поводы для раздора. Великих причин для обид у меня нет оснований опасаться ни с твоей стороны, ни со стороны твоего мужа». После этого мы перевели разговор в более веселый тон и расстались: но прежде я заставил ее навсегда отказаться от табакерки и чуть не утопить себя, смывая вонь затхлого табака. Но наступило свадебное утро, и, поскольку наша семья весьма многочисленна, нельзя было избежать неудобства сделать церемонию и праздник более публичными, чем то, что одобряю я в современной манере их празднования. Невеста на следующее утро вышла из своей комнаты, одетая со всем искусством и тщанием, на какие была способна модистка миссис Туалет. В день свадьбы ей было двадцать три года: ее внешность далека от того, что мы называем правильной красотой; но известная сладость в лице, легкость в осанке и движениях, с непринужденной скромностью во взгляде, имели прелесть, превосходящую то, что могут внушить симметрия и точность без добавления этих даров. Когда ее возлюбленный вошел в комнату, ее лицо вспыхнуло от стыда и радости; и та искренняя манера, полная страсти и трепета, с которой Транквилл подошел, чтобы приветствовать ее, подала мне добрые предзнаменования его будущего поведения по отношению к ней. Свадьба была целиком под моим присмотром. После церемонии в церкви я решил угостить компанию обедом, подобающим случаю, и выбрал «Аполлона» в таверне «Старый дьявол» у Темпл-Бар как место, священное для веселья, умеряемого благоразумием, где Бен Джонсон и его «сыновья» имели обыкновение проводить свои вольные собрания. Здесь явились главные из рода Стаффов; и как только компания вошла в эту просторную залу, Лепидус Вагстафф начал расточать мне комплименты за выбор места и пустился в рассуждения на тему удовольствий и развлечений, почерпнутые из правил Клуба Бена, которые начертаны золотыми буквами над камином. Лепидус обладает весьма необычной манерой и говорит на темы, на которых любой другой человек непременно вызвал бы неудовольствие, с великой ловкостью. Он дал нам пространный отчет о публичных собраниях всех просвещенных умов, прошедших через эту жизнь в минувшие века, и завершил свое приятное повествование рассуждением о браке и повторением следующих стихов из Мильтона:

Hail wedded love! mysterious law! true source

Of human offspring, sole propriety

In Paradise, of all things common else.

By thee adult'rous lust was driven from men

Among the bestial herds to range; by thee,

Founded in reason, loyal, just, and pure,

Relations dear, and all the charities

Of father, son, and brother, first were known,

Perpetual fountain of domestic sweets,

Whose bed is undefiled, and chaste pronounced,

Present or past, as saints or patriarchs used.

Here Love his golden shafts employs; here lights

His constant lamp, and waves his purple wings:

Reigns here, and revels not in the bought smile

Of harlots, loveless, joyless, unendeared,

Casual fruition; nor in court amours,

Mixed dance, or wanton mask, or midnight ball,

Or serenade, which the starved lover sings

To his proud fair, best quitted with disdain.[222]

В этих стихах пробуждаются все образы, которые могут прийти в голову молодой женщине по такому случаю; но сделано это столь целомудренно и элегантно, что невеста поблагодарила его за приятную беседу, и мы сели обедать. Среди прочих гостей затесался малый, которого вы называете остряком. Этот изобретательный субъект — обычная душа всех пиров и увеселений, ибо говорит нелепости и приводит всех благовоспитанных и скромных людей в замешательство. Как только мы сели, он выпил за развлечение невесты в ту ночь, а затем отпустил двадцать двусмысленностей по поводу слова «штучка». Мы — самая благовоспитанная семья, для столь многочисленной, в этом королевстве; и, право, мы все были бы так же смущены, как невеста, если бы нас не выручил наш честный грубоватый родственник, сидевший в нижнем конце стола, лейтенант морской пехоты.

Этот солдат и моряк обладал здравым смыслом и видел, что не так, не хуже других; у него была манера смотреть в свою тарелку и говорить вслух как бы про себя; и всякий раз, когда остряк упоминал слово «штучка» или слова «то самое», лейтенант тем же голосом кричал: «Сбить его с ног». Веселый малый, удивленный, рассерженный и оглядывающийся по сторонам, стал развлечением для всего стола. Когда он пытался оправиться и сказать: «За лучшие помыслы невесты», — «Сбить его с ног», — говорил лейтенант, и так далее. Этот глупый юмор развлек нас и спас от тошнотворного развлечения невоспитанного наглеца, и невеста выпила за здоровье лейтенанта. Мы вернулись в мою квартиру, и Транквилл проводил жену в ее покои без церемонии бросания чулка, которая обычно стоит двух или трех девственностей безо всякой церемонии вовсе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[218] См. № 35.

[219] См. № 27.

[220] Большой зал в таверне «Дьявол».

[221] «Застольные законы», напечатанные в «Сочинениях» Джонсона, были выгравированы золотом на деревянной панели.

[222] «Потерянный рай», IV, 750.

№ 80. [Стил.

From Tuesday, Oct. 11, to Thursday, Oct. 13, 1709.

Кофейня «Греческая», 12 октября.

Этот ученый Совет пожаловался мне на непомерную цену, установленную в последние годы на книги, а следовательно, и на знания, что повысило вознаграждение, требуемое учеными мужами за их советы и труды. [223]

Дабы урегулировать и установить стандарт в этих делах, богословы, врачи и юристы прислали обширные предложения, которые содержат немало света и наставлений. Из прочтения этих меморандумов я пришел к немедленному решению, пока не найду досуга рассмотреть дело подробно, а именно: в богословии Отцов следует ценить согласно их древности, схоластов — по весу в фунтах, а проповеди — по их достоинству. В моей собственной профессии, которая по большей части есть врачевание, авторов следует оценивать согласно их языку. Греческий понимают столь редко, а английский — столь хорошо, что я считаю их не имеющими ценности, так что лишь латынь будет иметь цену, и то согласно ее чистоте и тому, насколько она лучше всего служит для рецептов. В праве ценность должна определяться согласно запутанности и неясности автора и черноте шрифта; при условии всегда, что переплет будет из телячьей кожи. Этот метод я установлю также в отношении всех прочих писаний; до такой степени, что даже эти наши «Ночные бдения», хотя бы они впредь печатались Альдом, Эльзевиром или Стефаном, не должны стоить более одного пенни.

Шоколадный дом Уайта, 12 октября.

Мне будет позволено заметить, что я всегда выказывал великое уважение в делах, касающихся прекрасного пола; но бесчеловечность, с которой обошлись с автором следующего письма, не может быть терпима.

Сэр,

9 октября.

Вчера я имел несчастье заглянуть к леди Хоти в ее приемный день. Когда я вошел в комнату, где она принимает гостей, все они, правда, встали; но стояли так, словно собирались глазеть на меня, а не принимать. После долгой паузы слуга принес круглый табурет, на который я сел в нижнем конце комнаты в присутствии не менее двенадцати человек, джентльменов и дам, развалившихся в креслах. И в довершение моего позора, в этом обществе была моя дама сердца. Я тщетно пытался овладеть собой, не зная, куда деть ноги или руки, ни как придать выражение лицу; глаза всей комнаты по-прежнему были устремлены на меня в глубоком молчании. Мое смущение в конце концов стало столь велико, что, не сказав ни слова и не дождавшись обращения к себе, я сбежал и оставил собрание поступать со мной по их усмотрению. Лекция от вас по поводу этих бесчеловечных различий в свободной нации, не сомневаюсь, предотвратит подобные беды в будущем и сделает, как мы говорим, сидение столь же дешевым, как и стояние. Я с величайшим уважением,

Сэр,

Ваш покорнейший и покорный слуга,

Дж. Р.

P.S. — Я чуть не забыл сообщить вам, что прекрасная молодая леди сидела на стуле без подлокотников по правую руку от меня с явным недовольством на лице.

Вскоре после получения этого послания я услышал очень тихий стук в мою дверь: моя служанка спустилась и принесла весть, что высокий, худой, смуглый человек, хорошо одетый, который сказал, что не имеет чести быть со мной знакомым, просит допустить его. Я велел ей проводить его, встретил у двери своей комнаты, а затем отступил на несколько шагов. Он подошел ко мне с великим почтением и тихим голосом сказал, что он тот самый джентльмен, который сидел на круглом табурете. Я немедленно вспомнил, что в моей комнате есть табурет на трех ножках, который, как я опасался, он может принять за инструмент дискриминации, и потому подмигнул своему мальчику, чтобы тот унес его в мой чулан. Затем я взял его за руку и повел в верхний конец комнаты, где усадил в свое большое кресло; одновременно придвинув другое, без подлокотников, для себя, чтобы сидеть рядом с ним. Затем я спросил его, в какое время с ним приключилось это несчастье? Он ответил: между семью и восемью часами вечера. Я далее спросил его, что он ел или пил в тот день? Он ответил: ничего, кроме порции овсянки с несколькими сливами. Затем я прощупал его пульс, который был очень слабым и вялым. Эти обстоятельства укрепили меня в мнении, которое я составил при первом прочтении его письма, что джентльмен глубоко погружен в сплин. Поэтому я посоветовал ему встать на следующее утро и окунуться в холодную ванну, оставаясь под водой, пока он почти не утонет. Я приказал ему повторять это шесть дней подряд; а на седьмой — явиться в обычный час к леди Хоти и сообщить мне впоследствии, с чем он там столкнется; и в особенности сказать мне, покажется ли ему, что они глазели на него так же сильно, как в прошлый раз. Джентльмен улыбнулся; и по его манере говорить со мной он показал себя человеком превосходного ума во всех отношениях, кроме тех случаев, когда речь заходила о тростниковом стуле, круглом или трехногом табурете. Он открыл мне свое сердце в то же время по поводу нескольких других обид; таких как: быть обойденным вниманием на публичных собраниях, оставаться без ответа на свои поклоны, быть обслуженным последним за столом и посаженным в задней части кареты; со многими другими бедствиями, которые иссушили его лицо и превратили его в скелет. Найдя его человеком разумным, я вник в суть его недуга. «Сэр, — сказал я, — на этом острове Великобритания больше людей вашего склада, чем в любой другой части света; и я прошу вас оказать мне любезность и сказать, не замечаете ли вы, что чаще всего сталкиваетесь с оскорблениями в дождливые дни». Он ответил чистосердечно, что давно заметил, что люди менее дерзки в солнечную погоду, чем в пасмурную. На что я прямо сказал ему, что его недуг — сплин; и что, хотя мир весьма недобр, он не так плох, как он полагает. Я далее заверил его, что использование холодной ванны вместе с курсом железа, который я ему пропишу, наверняка излечит большинство его знакомых от их грубости, дурного поведения и дерзости. Мой пациент улыбнулся и пообещал соблюдать мои предписания, не забыв дать мне отчет об их действии. Поскольку этот недуг довольно эпидемичен, я, на благо человечества, буду давать публике отчет о прогрессе, который я делаю в его излечении.

Из моей квартиры, 12 октября.

Автор следующего письма ведет себя столь искренне, что я не могу долее откладывать ответ ему.

Почтенный сэр,

6 октября.

Недавно у меня развилась весьма честная и непритворная хромота в левой ноге, которая станет для меня двойным огорчением, если (согласно вашему «Болтуну» от сего дня [224]) она должна сойти в глазах мира за проявление оригинальности и жеманства. Посему я должен смиренно просить позволения ковылять по улицам на свой манер, иначе я буду неизбежно разорен платой за извозчиков. Как только я сносно поправлюсь, я обещаю ходить так же прямо, как призрак в трагедии, будучи не того роста, чтобы жертвовать хоть дюймом высоты, на который могу претендовать. Я чту ваши «Ночные бдения» и пребываю с глубочайшей покорностью,

Почтенный сэр,

Ваш покорнейший и

Покорнейший слуга и т. д.

Не сомневаясь, что дело обстоит так, как представляет джентльмен, я настоящим приказываю мистеру Морфью выдать ему лицензию по уплате пошлин, которая даст ему право носить трость до 13 марта следующего года; пять месяцев — это максимум, который я могу позволить на растяжение связок.

Кофейня Сент-Джеймс, 12 октября.

Мы получили сегодня почту из Голландии, которая приносит известие, что осада Монса ведется с такой энергией и храбростью, что мы надеемся очень скоро стать хозяевами этого места. Все необходимое для штурма горнверка и равелина со стороны атаки Бертамона было подготовлено, и наступление началось с обстрела бомбами и гранатами, который был столь горяч, что враг покинул свой пост, и мы заняли эти укрепления без сопротивления. Во время этого штурма одна из наших бомб попала в пороховой склад врага и взорвала его. Есть известия, говорящие, что двор Франции сделал новые мирные предложения союзникам; но это известие требует подтверждения.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[223] Согласно Закону об авторском праве 1709 года (8 Анна, гл. 19), авторы уже напечатанных книг, не передавшие свои права, и книготорговцы, купившие их, наделялись исключительным правом печатать их в течение двадцати одного года; а авторы ненапечатанных книг и их правопреемники — на четырнадцать лет, с возможным продлением еще на четырнадцать лет в случае, если такие авторы будут живы по истечении первого срока.

[224] № 77.

№ 81. [Стил и Аддисон. [225]

From Thursday, Oct. 13, to Saturday, Oct. 15, 1709.

Hic manus, ob patriam pugnando vulnera passi,...

Quique pii vates, et Phæbo digna locuti,

Inventas aut qui vitam excoluere per artes,

Quique sui memores alios fecere merendo.

Вергилий, Энеида, VI, 660.

Из моей квартиры, 14 октября.

Существует два вида бессмертия: то, которым душа действительно наслаждается после этой жизни, и то воображаемое существование, благодаря которому люди живут в своей славе и репутации. Лучшие и величайшие деяния проистекали из надежды на то или другое из них; но мой замысел — рассуждать лишь о тех, кто главным образом полагал последнее основной наградой своих трудов. Именно по этой причине я исключил из своих таблиц славы всех великих основателей и приверженцев религии; и именно по этой причине я более чем обычно тревожусь о том, чтобы воздать должное лицам, о которых собираюсь говорить; ибо, поскольку слава была единственной целью всех их предприятий и изысканий, человек не может быть слишком щепетилен в распределении ее должной доли. Именно это соображение заставило меня призвать на помощь весь корпус ученых; многим из которых я должен признаться в своих обязательствах за каталоги прославленных лиц, которые они прислали мне по этому случаю. Вчера я провел весь день, сравнивая их друг с другом; что произвело столь сильное впечатление на мое воображение, что они нарушили мой сон в первую часть следующей ночи и в конце концов погрузили меня в весьма приятное видение, которое я попрошу позволения описать во всех подробностях.

Мне приснилось, что я перенесен на широкую и бескрайнюю равнину, покрытую чудовищными множествами людей, которых никто не мог сосчитать. Посреди нее стояла гора, вершина которой была выше облаков. Склоны были чрезвычайно круты и имели столь своеобразное строение, что ни одно существо, не имеющее человеческого облика, не могло бы взойти на нее. Внезапно с вершины послышался звук, подобный звуку трубы; но столь необычайно сладкий и гармоничный, что он наполнил сердца тех, кто его слышал, восторгом и дал столь высокие и восхитительные ощущения, что, казалось, одушевил и возвысил человеческую природу над самой собой. Это привело меня в великое изумление, ибо я обнаружил столь немногих в этом бесчисленном множестве, у кого были уши, достаточно тонкие, чтобы слышать или наслаждаться этой музыкой с удовольствием: но мое удивление утихло, когда, оглядевшись, я увидел, что большинство из них внимают трем сиренам, одетым как богини и различаемым по именам: Леность, Невежество и Удовольствие. Они восседали на трех скалах посреди прекрасного разнообразия рощ, лугов и ручьев, лежавших у подножия горы. В то время как низменная и пресмыкающаяся толпа разных народов, рангов и возрастов слушала этих обманчивых божеств, те, кто имел более прямой облик и возвышенный дух, отделились от остальных и двинулись большими группами к горе; откуда они слышали звук, который становился все слаще, чем больше они к нему прислушивались.

Внезапно, как мне показалось, этот избранный отряд бросился вперед с решимостью взойти на вершину и последовать зову этой небесной музыки. Каждый взял с собой что-то, что, как он думал, может быть ему подспорьем в пути. У многих были обнажены мечи, некоторые несли в руках свитки бумаги, у кого-то были циркули, у других квадранты, телескопы и карандаши; у одних на головах были лавры, у других на ногах котурны: короче говоря, едва ли был какой инструмент механического искусства или свободной науки, который не был бы использован по этому случаю. Мой добрый демон, стоявший по правую руку от меня на протяжении всего этого видения, заметив во мне жгучее желание присоединиться к этой славной компании, сказал, что высоко одобряет тот благородный пыл, которым я, казалось, был охвачен; но в то же время посоветовал мне закрыть лицо маской на все время, пока я буду трудиться при восхождении. Я последовал его совету, не спрашивая о причинах. Весь корпус теперь разбился на разные партии и начал взбираться на кручу по десяти тысячам разных троп. Многие попали в маленькие аллеи, которые не вели далеко вверх по холму, прежде чем заканчивались и не вели дальше; и я заметил, что большинство ремесленников, что значительно уменьшило наше число, попали на эти тропы. Мы оставили позади себя еще одну значительную группу искателей приключений, которые думали, что открыли обходные пути вверх по холму, которые оказались столь запутанными и сложными, что, продвинувшись по ним немного, они совсем терялись среди поворотов и извилин; и хотя они были столь же активны в своих движениях, как и любые другие, они делали лишь малый прогресс в восхождении. Это, как сообщил мне мой проводник, были люди тонкого нрава и запутанной политики, которые хотели заменить подлинную мудрость хитростью и уловками. Среди тех, кто был далеко продвинулся в своем пути, были некоторые, кто из-за одного неверного шага падал назад и терял больше почвы в одно мгновение, чем приобрел за многие часы, или мог когда-либо надеяться вернуть. Мы теперь продвинулись очень высоко и заметили, что все разные тропы, которые бежали по склонам горы, начали сходиться в две большие дороги, которые незаметно собирали все множество путешественников в два больших корпуса. На небольшом расстоянии от входа на каждую дорогу стоял отвратительный призрак, который противился нашему дальнейшему проходу. У одного из этих видений правая рука была наполнена дротиками, которыми он размахивал перед лицом всех, кто подходил с той стороны. Толпы бежали назад при его появлении и кричали: «Смерть». Призрак, охранявший другую дорогу, был Зависть: она не была вооружена оружием разрушения, как предыдущий; но ужасными шипениями, звуками упреков и жутким безумным смехом она казалась более пугающей, чем сама Смерть, до такой степени, что множество нашей компании было обескуражено и не шло дальше, а некоторые казались пристыженными тем, что зашли так далеко. Что касается меня, должен признаться, мое сердце сжалось при виде этих призрачных явлений: но внезапно голос трубы стал звучать для нас полнее, так что мы почувствовали, как в нас возрождается новая решимость; и по мере того, как эта решимость росла, ужасы перед нами, казалось, исчезали. Большинство из компании, у кого в руках были мечи, двинулись с великим духом и видом вызова вверх по дороге, которой командовала Смерть; в то время как другие, у кого в глазах были мысль и созерцание, шли вперед более спокойным образом вверх по дороге, занятой Завистью. Путь выше этих призраков становился гладким и однородным и был столь восхитителен, что путешественники шли с удовольствием и через некоторое время прибыли на вершину горы. Здесь они начали вдыхать восхитительный вид эфира и увидели все поля вокруг себя покрытыми своего рода пурпурным светом, который заставлял их с удовлетворением размышлять о своих прошлых трудах и разливал тайную радость по всему собранию, которая проявлялась в каждом взгляде и черте лица. Посреди этих счастливых полей стоял дворец весьма славного строения: у него было четыре большие створчатые двери, которые выходили на четыре стороны света. На вершине его восседала богиня горы, которая улыбалась своим почитателям и трубила в серебряную трубу, которая призвала их вверх и подбадривала их в пути к ее дворцу. Они теперь сформировались в несколько подразделений, отряд историков занимал свои места у каждой двери, согласно лицам, которых они должны были представить.

Внезапно труба, которая до сих пор звучала лишь маршем или сигналом к бою, теперь раздула все свои ноты в триумф и ликование: все здание содрогнулось, и двери распахнулись. Первым, кто шагнул вперед, был прекрасный и цветущий герой, и, как я слышал по ропоту вокруг, Александр Великий. Его сопровождала толпа историков. Лицо, которое шло непосредственно перед ним, было примечательно вышитой одеждой, и, будучи не очень знакомым с этим местом, он вел его в покои, предназначенные для приема сказочных героев. Имя этого ложного проводника было Квинт Курций. Но Арриан и Плутарх, которые лучше знали подходы к этому дворцу, провели его в большой зал и поместили в верхнем конце первого стола. Мой добрый демон, чтобы я мог видеть всю церемонию, перенес меня в угол этой комнаты, где я мог воспринимать все происходящее, оставаясь невидимым. Следующим, кто вошел, была очаровательная дева, ведущая почтенного старика, который был слеп. Под левой рукой она несла арфу, а на голове гирлянду. Александр, который был очень хорошо знаком с Гомером, встал при его входе и поместил его по правую руку от себя. Дева, которая, по-видимому, была одной из девяти сестер, прислуживавших богине Славы, улыбнулась с невыразимой грацией при их встрече и удалилась. Юлий Цезарь теперь выходил вперед; и хотя большинство историков предлагали свои услуги, чтобы представить его, он оставил их у двери и не хотел никакого проводника, кроме самого себя. Следующим, кто продвинулся, был человек с простоватым, но веселым видом, сопровождаемый лицами более значительными, чем кто-либо, появлявшийся по этому случаю. Платон был по правую руку от него, а Ксенофонт — по левую. Он поклонился Гомеру и сел рядом с ним. Ожидалось, что Платон сам займет место рядом со своим учителем Сократом; но внезапно послышался великий шум спорщиков у двери, которые появились с Аристотелем во главе. Тот философ с некоторой грубостью, но великой силой разума убедил весь стол, что право на пятое место принадлежит ему, и занял его соответственно. Он едва успел сесть, как та же прекрасная дева, что представила Гомера, привела другого, который задержался у входа и извинился бы, если бы его скромность не была преодолена приглашением всех, кто сидел за столом. Его проводник и поведение позволили мне легко заключить, что это был Вергилий. Цицерон появился следом и занял свое место. Он навел справки у двери о неком Лукцее, чтобы тот представил его; но не найдя его там, он довольствовался сопровождением многих других писателей, которые все (кроме Саллюстия) казались весьма довольными этой обязанностью.

Мы ждали некоторое время в ожидании следующего достойного мужа, который вошел с большой свитой историков, имен которых я не мог узнать, большинство из них были уроженцами Карфагена. Лицо, таким образом ведомое, коим был Ганнибал, казалось весьма встревоженным и не могло удержаться от жалоб Совету на оскорбления, с которыми он столкнулся среди римских историков, «которые пытались, — говорит он, — увести меня в подземные покои; и, возможно, сделали бы это, если бы не беспристрастность этого джентльмена», — указывая на Полибия, — «который был единственным лицом, кроме моих собственных соотечественников, кто был готов проводить меня сюда». Карфагенянин занял свое место, и Помпей вошел с великим достоинством в собственной персоне, предшествуемый несколькими историками. Лукан-поэт был во главе их, и, заметив Гомера и Вергилия за столом, собирался сесть сам, если бы последний не шепнул ему, что, какие бы претензии он ни имел в другом случае, он утратил право на него, войдя как один из историков. Лукан был столь раздражен этим отказом, что пробормотал что-то себе под нос и был услышан, когда сказал, что, раз он не может иметь места среди них сам, он приведет того, кто один имел больше заслуг, чем все их собрание: после чего он подошел к двери и привел Катона Утического. Тот великий муж подошел к компании с таким видом, который показывал, что он презирает честь, на которую претендует. Заметив, что место напротив Цезаря пустует, он завладел им и произнес две или три острые фразы о природе старшинства, которое, по его словам, состояло не в месте, а в подлинной заслуге; к чему он добавил, что самый добродетельный человек, где бы он ни сидел, всегда находится в верхнем конце стола. Сократ, который обладал великим духом насмешки наряду со своей мудростью, не мог удержаться от улыбки при виде добродетели, которая прилагала так мало усилий, чтобы сделать себя приятной. Цицерон воспользовался случаем, чтобы произнести длинную речь в похвалу Катона, которую он произнес с большим жаром. Цезарь ответил ему с большим количеством кажущегося спокойствия: но так как я стоял на большом расстоянии от них, я не мог слышать ни слова из того, что они говорили. Но я не мог не заметить, что во всех рассуждениях, которые проходили за столом, слово или кивок Гомера решали спор. После короткой паузы появился Август, оглядывая всех писателей своего века со спокойным и приветливым лицом, которые соревновались между собой, кто из них выкажет ему наибольшие знаки благодарности и уважения. Вергилий встал из-за стола, чтобы встретить его; и хотя он был желанным гостем для всех, он казался более таковым для ученых, чем для военных мужей. Следующий человек поразил весь стол своим появлением: он был медлителен, торжественен и молчалив в своем поведении и носил одеяние, причудливо украшенное иероглифами. Войдя в середину комнаты, он откинул полу его и обнаружил золотое бедро. Сократ при виде этого заявил против того, чтобы водиться с кем-либо, кто не сделан из плоти и крови; и поэтому попросил Диогена Лаэртского проводить его в покои, отведенные для сказочных героев и достойных мужей сомнительного существования. Уходя, он сказал им, что они не знают, кого отпускают; что он теперь Пифагор, первый из философов, и что прежде он был весьма храбрым человеком при осаде Трои. «Это может быть очень верно, — сказал Сократ, — но вы забываете, что вы также были весьма великой блудницей в свое время». [226] Это исключение освободило место для Архимеда, который вышел вперед со схемой математических фигур в руке; среди которых я заметил конус и цилиндр. [227]

Видя этот стол полным, я попросил своего проводника для разнообразия отвести меня в сказочные покои, крыша которых была расписана горгонами, химерами и кентаврами, со многими другими эмблематическими фигурами, которые я не имел ни времени, ни умения разгадать. Первый стол был почти полон. В верхнем конце сидел Геркулес, опираясь рукой на свою палицу. По правую руку от него были Ахилл и Улисс, а между ними Эней. По левую были Гектор, Тесей и Ясон. В нижнем конце были Орфей, Эзоп, Фаларид [228] и Мусей. Устроители, казалось, были в замешательстве из-за двенадцатого человека, когда, как мне показалось, к моей великой радости и удивлению, я услышал, как некоторые в нижнем конце стола упомянули Айзека Бикерстаффа: но те, что в верхнем конце, встретили это с презрением и сказали, что если им нужен британский достойный муж, они возьмут Робин Гуда. Пока я был восхищен оказанной мне честью и сгорал от зависти к своему сопернику, я был разбужен шумом пушек, которые тогда палили по случаю взятия Монса. [229] Я был бы очень расстроен тем, что меня выбросило из столь приятного видения в любом другом случае; но счел приятной переменой, что мои мысли были отвлечены от величайших среди мертвых и сказочных героев к самым знаменитым среди реальных и живущих.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[225] В списке, который он дал Тикеллу, Стил описывает эту статью как написанную Аддисоном и им совместно. Хоуксворт приписывал Свифту № 66, 67, 74 и 81, и, без сомнения, идея «таблиц славы» (№ 67) была начата им. 8 октября Стил писал Свифту: «Я удивляюсь, что вы иногда не пишете мне. Город в великом ожидании от Бикерстаффа; то, что произошло на выборах для первого стола, должно быть опубликовано через неделю. Я давно не видел Бена Тука, но жажду представить вас и ваших миру». Но кажется ясным, что Свифт оставил своим друзьям выполнение плана. Как отмечает Николс, Свифт впоследствии писал: «Мне говорили, что Брут и его предок Юний, Сократ, Эпаминонд, Катон Младший и сэр Томас Мор были постоянно вместе: сектумвират, к которому все века мира не могут добавить седьмого». Теперь только двое из этого сектумвирата допущены к местам за первым «столом славы» в «Болтуне». Кроме того, в этой статье есть явные отклонения от плана, предложенного в № 67, и очевидные противоречия ему. О «боковом столе» здесь забыто; герои «великой славы, но сомнительного существования» превращены в отдельные покои; число компании за вторым столом сокращено с двадцати до двенадцати; Бикерстафф, который «не умер сто лет назад», упомянут, чтобы составить дюжину; о третьем столе ничего не сказано; и тема, кажется, окончательно обсуждена в одной статье, которая, очевидно, предназначалась для трех.

[226] Аннотаторы издания 1786 года посвятили очень длинное примечание защите Пифагора против того, что здесь сказано о нем. Что касается его «блудливости», он явно не мог нести ответственность за метаморфозы своей души после смерти. Его душа продолжала, как говорили, менять свои обиталища; и Дикеарх, почти целый век спустя после смерти Сократа, рассказывал, что при третьем переселении она попала в тело Алке, прекрасной куртизанки. (Авл Геллий, «Аттические ночи», IV, xi.) Лукиан, долго спустя, взяв век, следующий за Пифагором, заставляет его душу одушевлять тело Аспазии, любовницы Перикла.

[227] Архимед приказал воздвигнуть на своей могиле сферу, включенную в цилиндр, диаграмму его тридцать второго предложения. Эта фигура была соответственно вырезана на камне возле одних из ворот Сиракуз и стала средством, позволившим Цицерону обнаружить гробницу Архимеда, покрытую терновником и колючками. (Цицерон, «Тускуланские беседы», V, 23.)

№ 82. [Стил.

From Saturday, Oct. 15, to Tuesday, Oct. 18, 1709.

Где существует величайшая и честнейшая любовь, иногда лучше соединиться в смерти, чем быть разлученными жизнью. — Валер. Макс.

Из моей квартиры, 17 октября.

После того как ум был занят созерцаниями, подобающими его величию, неестественно переходить к внезапному веселью или легкомыслию; но мы должны дать душе успокоиться, как она поднялась, надлежащими степенями. Мои недавние размышления о древних героях наложили определенную серьезность на мой ум, которая гораздо выше мелкого удовлетворения, получаемого от вспышек юмора и фантазии, и погрузила меня в приятную печаль. В этом состоянии мысли я смотрел на огонь и в задумчивости размышлял о великих несчастьях и бедствиях, свойственных человеческой жизни; среди которых нет таких, что трогают столь чувствительно, как те, что постигают лиц, которые выдающимся образом любят и встречают роковые прерывания своего счастья, когда меньше всего ожидают этого. Благочестие детей к родителям и привязанность родителей к детям — это следствия инстинкта; но привязанность между любовниками и друзьями основана на разуме и выборе, что всегда заставляло меня думать, что горести последних гораздо более достойны жалости, чем горести первых. Созерцание бедствий такого рода смягчает ум человека и делает сердце лучше. Оно гасит семена зависти и недоброжелательства к человечеству, исправляет гордыню процветания и сбивает всю ту свирепость и дерзость, которые склонны проникать в умы дерзких и удачливых. По этой причине мудрые афиняне в своих театральных представлениях выставляли перед глазами народа величайшие бедствия, которые могли постичь человеческую жизнь, и незаметно облагораживали их нрав такими представлениями. Среди современных, действительно, возник химерический метод распоряжаться судьбой представляемых лиц согласно тому, что они называют поэтической справедливостью; и не позволять быть несчастными никому, кроме тех, кто этого заслуживает. В таких случаях умный зритель, если он обеспокоен, знает, что не должен быть таковым; и не может ничему научиться из такой нежности, кроме того, что он слабое существо, чьи страсти не могут следовать велениям его разума. Очень естественно, когда человек попадает в такой образ мыслей, вспомнить те примеры печали, которые произвели сильнейшее впечатление на наше воображение. Позвольте мне поделиться одним или двумя такими примерами.