Второй урок заключается в том, что, хотя формы правления и социальные традиции могут различаться, отношение общественного мнения к войне практически одинаково во всех странах Западной Европы. Это своего рода проверка европейской цивилизации. У каждой нации есть свои «бессонные сторожевые псы», и псы одной нации подстрекают псов другой, когда великая беспринципная группа тех, кто наживается на войне, запускает соответствующие военные страшилки. Подстрекатели войны, апостолы ненависти образуют братство между собой, и их успех в запугивании одной нации облегчает запугивание другой.
Это читатель может запомнить как последний урок. Нет цивилизованной нации, которая жаждала бы войны. Нигде нет безрассудной толпы, требующей крови. Школы покончили со всем этим. Распространение торговли принесло новую Землю с новыми симпатиями и новыми отношениями, в которых международной войне нет места.
Если вы уверены, что ваша собственная нация не имеет намерений применять насилие к какой-либо другой, вы можете быть столь же уверены, что никто другой не имеет злых умыслов против вас. Германский флот построен не как угроза Англии; большой он или маленький, это должно волновать Англию очень мало. Столь же мало размер британского флота касается Германии. Германский флот построен против германского народа. Рост британской армии и флота отчасти имеет тот же мотив. Армии и флоты сдерживают волны популизма и демократии. Они кажутся оплотом против социализма. Но в великих промышленных и торговых нациях они не будут использованы для войны, потому что не могут быть использованы. Жертвы ужасают: крах общества был бы неисчислим.
Но все же бессонные сторожевые псы лают. Это все, что они могут делать, и нам следует привыкнуть к ним. В нашей собственной стране, какой бы она ни была, у нас есть своя доля таких псов, и некоторые из них носят выдающиеся имена. Ни у одной другой нации их не больше, и ни одна нация не воспринимает их всерьез, не больше, чем мы. И у всех них лай хуже укуса, а стоимость их содержания, несомненно, хуже того и другого вместе взятого.
[pg 205]
В кастрюле
Return to Table of Contents
Специально для наших читателей
Те из вас, кто не получил свои экземпляры Review вовремя, вероятно, теперь найдут двойной интерес в статье из последнего номера «Наша государственная субсидия литературе». Пересылая периодические издания так дешево, дядя Сэм не только занимается плохим делом, но делает это дешево, а следовательно, плохо, и у него этого дела больше, чем он может хорошо обработать. В конце концов, он перевозит их как обычный груз, и большинство из вас знает, что это значит. Мы получаем жалобы на задержки со всех сторон, и значительная часть нежелательной субсидии, которую дает нам дядя Сэм, уходит на отправку дубликатов утерянных копий. Мы не признаем никаких обязательств, юридических или моральных, делать это; но мы любим наших подписчиков — более или менее бескорыстно — и стараемся делать для них все возможное добро. Отчасти для того, чтобы иметь возможность делать это, пока субсидия предоставляется, мы следуем примеру превосходного Пу-Ба и кладем свою гордость (и субсидию) в карман. Даже если бы мы так не любили наших подписчиков, нам все равно пришлось бы класть деньги в карман, потому что так делают наши конкуренты. Конкуренты — всегда очень бесстыдные люди.
Мы, однако, хотели бы, чтобы дядя Сэм оставил свою субсидию в своем собственном кармане и тем самым поднял на более высокий уровень всех конкурентов в журнальном бизнесе, включая тех, кто не хочет подниматься на более высокий уровень. Лучшим результатом такого шага с его стороны было бы то, что он также, через сложные влияния, описанные в упомянутой статье, поощрил бы подняться на более высокий уровень тех, кто пишет для популярных журналов. Те, кто пишет для The Unpopular Review, конечно, уже находятся на самом высоком уровне. Это замечание сделано исключительно для пользы читателей, впервые берущих в руки Review. Для других оно излишне, а если есть что-то, чего мы стараемся избегать, так это, как мы уже много раз должны были говорить добровольным авторам, излишеств. Даже популярности мы не стараемся избегать, но —!
Предыдущий абзац был написан без особых мыслей о том, что будет к нему добавлено. Вы и мы имеем повод для гордости. Наш Review внес свою лепту в спасение всей Европы от растраты сотен миллионов денег, а литературы всей Европы — от деградации, подобной той, через которую проходит наша собственная. Прочтите следующее письмо:
Дорогой мистер [Редактор]:
Я уже отправил через —— благодарность за экземпляр The Unpopular Review, который вы были так добры прислать мне, но я хотел бы повторить свою благодарность вам лично и в то же время рассказать, как Review послужил европейским издателям.
Статья в последнем номере под названием «Наша государственная субсидия литературе» естественно заинтересовала меня с личной точки зрения, но статистика, которую вы приводите, показывающая влияние тарифа на почтовые отправления второго класса на продажи книг, была очень ценной для меня как представителя английских издателей в Исполнительном комитете Международного конгресса издателей.
На Конгрессе, состоявшемся в Будапеште в июне прошлого года, была принята резолюция, предписывающая Конгрессу настаивать на снижении почтового тарифа на периодические издания и введении международной марки. Шаги, которые необходимо предпринять для выполнения этой резолюции, обсуждались на заседании Комитета на прошлой неделе в Лейпциге, когда я представил экземпляр вашей статьи и дал Комитету краткий обзор статистики. Результатом стало единогласное решение не предпринимать дальнейших шагов по этому вопросу.
Я дрожу, думая о том, что могло бы случиться, если бы у меня не было вашей статьи перед глазами, ибо точка зрения, которую вы выдвинули, была той, которая не приходила в голову никому другому, связанному с Конгрессом, и если бы резолюция не была исключена на этом последнем заседании Исполнительного комитета, она попала бы на Почтовую конференцию, которая состоится в Мадриде этой осенью, при поддержке практически каждой европейской страны.
Я чувствую, что мы все в долгу перед вами за то, что вы так ясно изложили факты, и верю, что вам будет приятно узнать, что произошло.
Хотя мы не медлим с тем, чтобы присвоить себе все заслуги, на которые мы и наши сторонники имеем право в этом деле, мы очень медлили бы молчаливо принять львиную долю, которая принадлежит полковнику К. У. Берроузу из Кливленда, который предоставил все факты и почти все формулировки обсуждаемой статьи и который годами, в последнее время как президент Лиги одноцентовой почты, посвящал себя с неустанной энергией и самопожертвованием прекращению растраты денег и способностей, которую принесла стране ошибочная вспышка патернализма, которую мы обсуждаем.
Демос — хороший малый, когда ведет себя прилично, а это обычно означает, когда его не оскорбляют и не льстят ему; но как же он высшей степени смешон, если не сказать разрушителен, когда начинает маскироваться под ученого или судью; и как преступен демагог, который ищет личного возвышения, размахивая этими мантиями перед ним.
Наша скромность была настолько анестезирована предыдущим письмом, что позволяет нам показать вам, разумеется, в строжайшем секрете, абзац из другого. Новый подписчик, по-видимому, действующий вслепую по рекомендации друга, пишет:
«Мне сказали, что это лучший джентльменский журнал в Соединенных Штатах».
[pg 217]
Теперь, почему-то, «джентльмен» — это слово, которое мы очень остерегаемся использовать. Мы не могли бы поместить это замечание на рекламной странице, но, возможно, нет ничего противоречивого в том, чтобы поместить его здесь и признаться, что нам оно нравится — и что мы даже подозреваем, что у нас всегда было подсознательное представление, что это именно то, к чему мы стремились — что оно включает, или должно включать, почти все, чего мы пытаемся достичь. В любой интерпретации это, безусловно, стимул продолжать упорно трудиться.
Большинство наших читателей, вероятно, помнят письмо на стр. 432-3 «В кастрюле» в номере за апрель-июнь от человека, который думал, что мы пытаемся обманом заставить мир наемных работников пребывать в ложном и опасном довольстве существующими условиями. Этот вывод, вероятно, был сделан из нашего настойчивого распространения убеждения, что судьба человека больше зависит от него самого, чем от условий.
В качестве контраста к этому замечательному письму, с большим удовольствием хочу обратить внимание на следующее, еще более замечательное письмо. Оно от печатника — не из тех, кто у нас работает.
Я хочу поздравить вас с превосходством Review, как с литературной, так и с технической точки зрения. Как «рабочий», «член профсоюза», можно было бы предположить, что я поддерживаю взгляды критиков, приведенные на странице 432 второго номера. Это не так. Именно такие взгляды, как у него, вредят немыслящим — тем, кто считает капитал эмблемой порочности.
Я верю, что индивидуальные заслуги и достоинства — единственное, что имеет значение. Рабочий, который вкладывает свои лучшие усилия в свой труд и испытывает личную гордость, делая свою продукцию как можно более совершенной, будет признан, и его индивидуальная ценность для работодателя поднимет его над «общим уровнем». Вся эта чушь о «правящей олигархии», «угнетающей низший класс», опасна. Человек, у которого нет амбиций выше рытья канав и который старается выбросить как можно меньше земли за день, всегда будет одним из «погруженных». От каждого зависит — за исключением неизбежных физических или умственных недугов — поднимется он или опустится.
Снова я должен поздравить вас с позицией, которую вы занимаете в The Unpopular Review. Я «беру» и читаю от двадцати до двадцати пяти журналов и более сорока лет пытаюсь воспитать себя в правильном образе мышления, и результат таков, что я верю в то, что кратко изложено выше.
Особенно хороши «Греки о религии и морали», а также «Душа капитализма», «Борьба с трестами как национальное времяпрепровождение» и «Наша государственная субсидия литературе».
Возможно, некоторые из вас разочарованы тем, что не нашли в этом номере столько же мудрости о войне и мексиканской ситуации, сколько в ежедневных газетах. В некотором смысле мы и сами разочарованы: ибо мы договорились по крайней мере об одной статье такого общего характера от одного из наших наиболее квалифицированных авторов; но когда пришло время писать ее (говоря по календарю), он показал превосходство своей квалификации, сказав, что, учитывая ситуацию и функцию этого Review, время еще не пришло — что ситуация еще не стала достаточно зрелой или широкой для каких-либо общих выводов — для какой-либо обработки, выходящей за рамки того, что уже хорошо дано газетами и другими органами частой публикации, и что они предоставляют все необходимые детали. Мы подождем, тогда, и попытаемся философствовать, когда придет время.
Мы обнаружили, однако, что при небольшом преднамеренном намерении с нашей стороны этот номер оказался «сезонным» в другом смысле, и надеемся, что вы найдете его таковым. Свидетельство тому — статьи о Шотокуа, о железнодорожных узлах, о чаевых (под названием «Упрямый пережиток феодализма») и несколько других.
Философия во время мух
В старые добрые времена, до того как уничтожение белых сосен устранило главный источник американской изобретательности — всеобщую привычку строгать щепу, — у каждого мальчика был складной нож, а также были коробки, иногда деревянные, иногда из писчей бумаги, в которых он держал мух. Теперь у него нет ни мух, ни складного ножа.
Тогда, когда ему нужна была муха, в девяти случаях из десяти он мог поймать ее взмахом руки. Это было до того, как муху обвинили в таком количестве дурных дел, если они действительно были такими плохими, как их представляют, что это уничтожило бы человеческий род задолго до египетских казней; или, если не до мушиной казни, то заставило бы эту казнь не оставить в живых ни одного египтянина, чтобы насладиться последующими. С этими новыми мнениями о мухе начался крестовый поход против нее; и теперь мальчики больше не могут веселиться с ней — то есть, только хорошие мальчики могут — те, что ловят ее иллюзорными ловушками, по центу за сотню. Другой тип мальчиков может иногда быть достаточно спортивным, чтобы охотиться на нее с мухобойкой; но это довольно плохая охота: ибо дичь настолько пуглива, что обычно, прежде чем вы доберетесь до нее, она улетает: так что бить ее трудно, в то время как ловить ее рукой, как мы, мальчишки, делали раньше, практически невозможно.
А теперь несколько вопросов, достаточно глубоких, чтобы соответствовать нашим страницам. (I) Выжила ли только избранная группа очень бдительных и быстрых мух? или (II) Рассказали ли мухи друг другу, что этот большой неуклюжий зверь всего с двумя ногами для ходьбы и двумя недоразвитыми, которые делают всякие глупости — зверь всего с одной линзой в глазу (хотя он иногда надевает на него стеклянную) и жалко недоразвитым хоботком — зверь, у которого нет крыльев и который не может продвинуться более чем на свою длину в секунду — что этот неуклюжий зверь наконец стал настолько завидовать шести ногам, столинзовым глазам, хоботку, крыльям и скорости мухи, что начал новый крестовый поход против нее и его нужно специально избегать?
Затем, после того как будет установлено, является ли робость мух тем, что эта история была передана среди них, или только тем, что люди уже перебили всех, кроме особо быстрых и пугливых; мы надеемся, что наши исследователи смогут найти ответ на дальнейший вопрос: (III) Как, если десятая часть того, что некоторые люди говорят против мух, правда, человеческий род так долго выживал?
Во избежание недопонимания следует добавить, что, несмотря на доступность в нашем детстве мух в качестве товарищей по играм, мы их не любим, особенно когда они садятся на наши руки, чтобы помочь нам писать статьи для этого Review.
Установление границ смеху
То, что на земле существует даже мера личной свободы, является одним из наших самых веских доказательств того, что вселенная управляется замыслом. Ибо свободу не любят ни многие, ни немногие; ее защита всегда была крайне непопулярной и может быть мужественно предпринята только в эпоху морального героизма. Настоящее время — не героическая эпоха, и поэтому наши личные права падают одно за другим, без защиты и, по-видимому, без сожаления. Потери, понесенные таким образом, должны быть оставлены будущим историкам, чтобы взвесить и оплакать их. Существует, однако, одно из наших естественных прав, ныне жестоко осаждаемое врагами, которое слишком ценно, чтобы уступить его плачам будущих историков. Это право смеяться.
Прошло едва ли четверть века с момента появления первых организованных усилий по обузданию духа смеха. Всех добрых мужчин и женщин убеждали верить, что нужно плакать, а не смеяться над нелепостями людей в состоянии опьянения. Затем нас предупреждали, что неприлично и не по-христиански смеяться над неловкостью ближнего — неловкой социальной ситуацией, проповедью или политической речью, сорванной из-за сценического страха, или стихотворением, испорченным глупостью печатника. Под прикрытием догмы о том, что смеяться над смешным незаконно, недавно окрепли многочисленные антисмеховые альянсы: расовые, национальные и профессиональные. Не так давно была установлена цензура ирландских шуток, и вскоре за этим последовал индекс запрещенных тевтонских шуток. Наши цветные сограждане поспешили выдвинуть требование, что шутки за счет их расы «дурно пахнут»; а энтузиасты сельской жизни торжественно заявили, что сельские и пригородные шутки — не что иное, как национальные бедствия. Недавнее сообщение прессы информирует нас, что шутка о суфражистках была исключена из варьете по всей стране. И движение растет быстрыми темпами. Домашняя прислуга, стенографистки, политики, профессора колледжей и священнослужители организуются, чтобы установить право быть смешным, не вызывая смеха.
Но что все это значит? Что такое смех, как не старомодное средство для пищеварения, более или менее дискредитированное текущим медицинским авторитетом? Пора нам понять, что смех имеет социальное значение: это первая стадия процесса понимания своего ближнего. Вопреки профессору Бергсону, вы не можете смеяться только своим интеллектом. Существенным элементом вашего смеха является сочувствие. Вы не можете смеяться над идиотом, ни над сверхчеловеком. Вы не можете смеяться над индусом или корейцем; вы едва ли сможете выдавить улыбку по поводу поведения болгарина, серба или словака. Вы начинаете находить что-то комичное в итальянце, потому что начинаете узнавать его. И весь мир смеется над ирландцем, потому что весь мир знает его и любит его.
Когда Бенджамин Франклин шел по улицам Филадельфии, неся книгу под мышкой и жуя корку хлеба, его заметил только один человек — румяная девица, которая весело смеялась над ним. Как рассказывали наши старые школьные учебники с наивным удивлением, этой девице суждено было стать верной женой Франклина. И все же психология должна была заставить нас ожидать такого результата. Самый глупый маленький мальчик, корчащий рожи или делающий сальто перед глазами своей косоглазой возлюбленной, свидетельствует о своем понимании сентиментальной ценности смешного. Когда мы впервые предоставили какой-то маленький уголок в наших сердцах китайцам? Это было тогда, когда нас познакомили с игроком Брета Гарта:
За путями, что темны, и трюками, что тщетны,
Язычник-китаец своеобразен.
Естественную историю расовой или профессиональной шутки легко написать. Вначале она груба и жестока, полностью за счет представленной группы. Со временем мир устает от неравной борьбы, и у нас появляется новый порядок шуток, в которых предполагаемая жертва ведет себя хорошо. Это тоже уступает место более высокому порядку, в котором раса, национальность или профессия используются лишь как маска для общего человечества. Последовательные стадии отмечают прогресс в ассимиляции, вызванный в значительной степени смехом. Нет другой социальной силы, столь мощной в создании взаимного понимания и практического братства духа; в установлении существенного единства человечества под его феноменальным разнообразием. Установление границ смеху: да ведь это значит отдать ангела милосердия в кабалу отцу лжи и господину ненависти.
Аспирантура для академических доноров
На недавнем собрании университетского клуба Монтессори специальный комитет отчитался о деле доноров колледжам и университетам. Отчет большинства содержал довольно тяжелое обвинение. Было показано, что дарители колледжам и университетам редко учитывали реальные потребности своих бенефициаров. Доноры любили дарить дорогие здания без фонда на содержание, любили дарить огромные спортивные поля, радовались стадионам, увлекались мемориальной скульптурой и витражами, баловались ландшафтным дизайном, но редко были известны тем, что давали что-либо без условий или, в частности, предназначали дар для таких невдохновляющих нужд, как больше книг или оплата профессоров. Результатом дарения без предварительного учета потребностей бенефициара — колледжа или университета — было то, что каждый дар делал бенефициара более однобоким. Некоторые университеты были почти опрокинуты своей случайной архитектурой. Другие субсидировали аспирантов, которым были отказаны условия для успешных исследований. Третьи приглашали великих специалистов в преподавательский состав, не предоставляя аппаратуры для преследования этих специальностей. Другие предпочитали предлагать финансовую помощь студентам, которые были бедны — во всех смыслах. Доноры, по-видимому, без исключения, имели узкое мышление. Они ясно видели, что хотели дать, но никогда не утруждали себя тем, чтобы увидеть пожертвование в его отношении к учреждению в целом. Отчет большинства, который был составлен нашим знаменитым латинистом, профессором Клавдием Сенексом, завершился отчаянной нотой Timeo Danaos et dona ferentes. Отчет меньшинства был представлен устно молодым Симпсоном Смитом с кафедры банковского дела и финансов. Он «допустил», что все, что утверждалось в отчете большинства, было правдой, но не видел смысла останавливаться на таких истинах, поскольку доноры всегда делали и всегда будут делать только то, что им чертовски нравится.
Клуб занял более обнадеживающую позицию в этом деле, и было проголосовано, что наш Клуб должен преобразоваться в попечителей и факультет Аспирантуры для академических доноров. Наш комитет рекомендовал нам квалифицировать наших продвинутых студентов, присуждая низшую степень Бездумного Донора (Б.Д.) каждый год всем дарителям, о которых можно показать, что они давали наугад. Никакой метод обучения не казался более подходящим, чем семинарский план практических упражнений, основанных на конкретных примерах. Первый лабораторный эксперимент был проведен в присутствии семинара из семи Б.Д. на специально созванном собрании женатых профессоров, одетых только в банные халаты, одолженные у команд гребцов и бейсболистов. В это собрание внезапно был введен класс Б.Д. Они, естественно, поинтересовались значением зрелища и были проинформированы, что ни в коем случае простая зарплата этих профессоров не позволяла им вообще носить одежду. «Но вы же обычно носите одежду?» — поинтересовался студент у любимого профессора. «Как вы ее достаете?» — «Университетскими лекциями по десять долларов за лекцию», — был тихий ответ. Другой профессор объяснил, что он достает одежду, занимаясь с тупыми студентами, другой — рецензированием книг. Один несколько пристыженно сказал, что одежда куплена на деньги жены. Один отказался отвечать, и, по правде говоря, его одежду обычно сначала носит более удачливый старший брат.
В целом результаты нашего первого семинарского упражнения были удовлетворительными. Один студент немедленно выписал значительный чек в фонд зарплаты, другой, который планировал подарить хоккейную площадку, сказал, что обдумает все. Третий сдал сорок пар слегка поношенных брюк университетскому казначею, «кому это может касаться». Только один принял демонстрацию с удовлетворением. Он признал, что низкая оплата и дополнительная работа тяжелы для профессоров, но он также чувствовал, что эта посторонняя деятельность рекламирует университет и является хорошим бизнесом. Конечно, вы изнашивали некоторых профессоров в процессе, но вы всегда могли получить других.
Наше второе семинарское упражнение было менее зрелищного рода. Каждому из аспирантов-доноров была предоставлена библиография. В каждом случае она содержала названия книг, которые конкретный профессор или аспирант в университете должен был изучить для своих занятий на следующей неделе. Профессор Сенекс кратко объяснил, что оригинальное исследование не может быть успешно выполнено без обращения ко всем первоисточникам и к трудам других ученых. Библиографии варьировались от десяти названий или около того до почти сотни, в зависимости от характера конкретного исследования. Упражнение состояло в том, чтобы пойти в университетскую библиотеку и сопоставить эти названия desiderata с книгами, фактически имеющимися в каталоге. После различных интервалов аспиранты-доноры вернулись со своим отчетом. Никто не нашел более половины искомых книг: многие нашли меньше.
Эффект этой демонстрации был интересным. Донор, который склонялся к хоккейной площадке, вместо этого перевел свои 100 000 долларов в фонд покупки книг. Он сказал, что, по его догадке, старому месту нужно больше настоящих книг, чем искусственного льда. Другие последовали его примеру в меру своих способностей.
Студент, который был удовлетворен нашим собранием факультета в банных халатах, вернулся из библиотеки столь же довольным. Он не сравнивал свою библиографию с каталогом, но краткий общий осмотр убедил его, что в библиотеке уже больше книг, чем кто-либо мог прочитать. Его намерение оставалось твердым — подарить своей Альма-матер башню выше любой университетской башни в истории и содержащую перезвон колоколов, который периодически играл бы песню колледжа. Башня, естественно, должна была носить его имя, которое также было именем его дорогой матери.
Предложение относительно каникул
Почему бы сельским колледжам не сократить летние каникулы и не удлинить зимние? Тогда городские студенты не были бы так долго летом предоставлены сами себе, чтобы понять, что с собой делать; и, что более важно, зимой и преподаватели, и студенты имели бы больше возможностей для столичного опыта. Во время летних каникул в городах нет музыки, драмы и почти всего остального, что делает их по-настоящему ценными. Интеллектуально деревне нужен город по крайней мере так же, как морально городу нужна деревня.
Реклама
Мы склонны немного бесплатно порекламировать хорошие дела. Ниже приведено первое эссе. Оно совершенно подлинное. Пожалуйста, пришлите нам еще.
Требуется помощь. От молодого человека с образованием, досугом и энергией, который желает посвятить часть своего времени, в связи с учеными и филантропами, реформе мирового значения. Такой человек, возможно, сможет узнать о подходящей возможности, обратившись.
X.T.C. В редакцию The Unpopular Review.