«Многообразие религиозного опыта: исследование человеческой природы»

94.

Там же, письмо III, в сокращении.

Я прилагаю дополнительный документ, который попал в мое распоряжение и который ярко иллюстрирует то, что, вероятно, является весьма частым видом обращения, если противоположность «влюбленности» — «разлюбленность» — можно так назвать. Влюбленность также часто соответствует этому типу: скрытый процесс бессознательной подготовки часто предшествует внезапному осознанию того, что беда уже непоправимо свершилась. Свободный и непринужденный тон этого повествования придает ему искренность, которая говорит сама за себя.

«В течение двух лет этого времени я переживал очень тяжелый опыт, который чуть не свел меня с ума. Я страстно влюбился в девушку, которая, несмотря на свою молодость, обладала кокетством кошки. Оглядываясь на нее сейчас, я ненавижу ее и удивляюсь, как я мог пасть так низко, чтобы позволить ее чарам так сильно на себя воздействовать. Тем не менее, я впал в настоящую лихорадку, ни о чем другом не мог думать; всякий раз, когда я оставался один, я представлял себе ее прелести и проводил большую часть времени, когда должен был работать, вспоминая наши предыдущие встречи и воображая будущие разговоры. Она была очень хорошенькой, добродушной и веселой до крайности, и была чрезвычайно довольна моим восхищением. Она не давала мне решительного ответа ни да, ни нет, и самое странное было то, что, добиваясь ее руки, я втайне все время знал, что она не годится мне в жены и что она никогда не скажет “да”. Хотя в течение года мы обедали в одном пансионе, так что я видел ее постоянно и близко, наши более тесные отношения должны были быть в основном тайными, и этот факт, вместе с моей ревностью к другому ее поклоннику и моей собственной совестью, презиравшей меня за мою неконтролируемую слабость, делали меня настолько нервным и бессонным, что я действительно думал, что сойду с ума. Я хорошо понимаю тех молодых людей, которые убивают своих возлюбленных, что так часто появляется в газетах. Тем не менее, я действительно любил ее страстно, и в некотором смысле она этого заслуживала.

«Самое странное было то, как внезапно и неожиданно все это прекратилось. Однажды утром после завтрака я шел на работу, думая, как обычно, о ней и о своем несчастье, когда, словно какая-то внешняя сила овладела мной, я обнаружил, что разворачиваюсь и почти бегу в свою комнату, где немедленно достал все реликвии, связанные с ней, которые у меня были, включая прядь волос, все ее записки и письма, и амбротипы на стекле. Первые я сжег, вторые буквально раздавил каблуком в своего рода яростной радости мести и наказания. Теперь я полностью ненавидел и презирал ее, а что касается меня самого, то я чувствовал, как будто груз болезни внезапно был снят с меня. Это был конец. Я никогда больше не говорил с ней и не писал ей все последующие годы, и у меня никогда не было ни единого момента любящего чувства к той, кто так много месяцев полностью наполнял мое сердце. На самом деле, я всегда скорее ненавидел память о ней, хотя теперь вижу, что зашел в этом направлении излишне далеко. Во всяком случае, с того счастливого утра я вновь обрел свою собственную душу и с тех пор никогда не попадал в подобную ловушку».

Это кажется мне необычайно ясным примером двух разных уровней личности, противоречащих друг другу в своих велениях, но при этом настолько хорошо уравновешенных, что они долгое время наполняют жизнь раздором и неудовлетворенностью. Наконец, не постепенно, а в ходе внезапного кризиса, неустойчивое равновесие разрешается, и это происходит так неожиданно, что, говоря словами автора, «какая-то внешняя сила овладела» им.

Профессор Старбек приводит аналогичный случай, а также обратный случай, когда ненависть внезапно превращается в любовь, в своей «Психологии религии», стр. 141. Сравните другие весьма любопытные примеры, которые он приводит на стр. 137–144, внезапных нерелигиозных изменений привычек или характера. Он, по-видимому, прав, рассматривая все такие внезапные изменения как результаты особых мозговых функций, бессознательно развивающихся до тех пор, пока они не будут готовы сыграть контролирующую роль, когда они вторгаются в сознательную жизнь. Когда мы будем рассматривать внезапное «обращение», я буду максимально использовать эту гипотезу подсознательного инкубационного периода.

95. H. Fletcher: Menticulture, or the A-B-C of True Living, New York and Chicago, 1899, pp. 26-36, abridged. 96. I have considerably abridged Tolstoy's words in my translation. 97. In my quotations from Bunyan I have omitted certain intervening portions of the text. 98. A sketch of the life of Stephen H. Bradley, from the age of five to twenty-four years, including his remarkable experience of the power of the Holy Spirit on the second evening of November, 1829. Madison, Connecticut, 1830. 99. Jouffroy is an example: “Down this slope it was that my intelligence had glided, and little by little it had got far from its first faith. But this melancholy revolution had not taken place in the broad daylight of my consciousness; too many scruples, too many guides and sacred affections had made it dreadful to me, so that I was far from avowing to myself the progress it had made. It had gone on in silence, by an involuntary elaboration of which I was not the accomplice; and although I had in reality long ceased to be a Christian, yet, in the innocence of my intention, I should have shuddered to suspect it, and thought it calumny had I been accused of such a falling away.” Then follows Jouffroy's account of his counter-conversion, quoted above on p. 176. 100. One hardly needs examples; but for love, see p. 179, note; for fear, p. 162; for remorse, see Othello after the murder; for anger, see Lear after Cordelia's first speech to him; for resolve, see p. 178 (J. Foster case). Here is a pathological case in which guilt was the feeling that suddenly exploded: “One night I was seized on entering bed with a rigor, such as Swedenborg describes as coming over him with a sense of holiness, but over me with a sense of guilt. During that whole night I lay under the influence of the rigor, and from its inception I felt that I was under the curse of God. I have never done one act of duty in my life—sins against God and man, beginning as far as my memory goes back—a wildcat in human shape.” 101. E. D. Starbuck: The Psychology of Religion, pp. 224, 262. 102. No one understands this better than Jonathan Edwards understood it already. Conversion narratives of the more commonplace sort must always be taken with the allowances which he suggests: “A rule received and established by common consent has a very great, though to many persons an insensible influence in forming their notions of the process of their own experience. I know very well how they proceed as to this matter, for I have had frequent opportunities of observing their conduct. Very often their experience at first appears like a confused chaos, but then those parts are selected which bear the nearest resemblance to such particular steps as are insisted on; and these are dwelt upon in their thoughts, and spoken of from time to time, till they grow more and more conspicuous in their view, and other parts which are neglected grow more and more obscure. Thus what they have experienced is insensibly strained, so as to bring it to an exact conformity to the scheme already established in their minds. And it becomes natural also for ministers, who have to deal with those who insist upon distinctness and clearness of method, to do so too.” Treatise on Religious Affections. 103. Studies in the Psychology of Religious Phenomena, American Journal of Psychology, vii. 309 (1896). 104. I have abridged Mr. Hadley's account. For other conversions of drunkards, see his pamphlet, Rescue Mission Work, published at the Old Jerry M'Auley Water Street Mission, New York city. A striking collection of cases also appears in the appendix to Professor Leuba's article. 105. A restaurant waiter served provisionally as Gough's “Saviour.” General Booth, the founder of the Salvation Army, considers that the first vital step in saving outcasts consists in making them feel that some decent human being cares enough for them to take an interest in the question whether they are to rise or sink. 106. The crisis of apathetic melancholy—no use in life—into which J. S. Mill records that he fell, and from which he emerged by the reading of Marmontel's Memoirs (Heaven save the mark!) and Wordsworth's poetry, is another intellectual and general metaphysical case. See Mill's Autobiography, New York, 1873, pp. 141, 148. 107. Starbuck, in addition to “escape from sin,” discriminates “spiritual illumination” as a distinct type of conversion experience. Psychology of Religion, p. 85. 108. Psychology of Religion, p. 117. 109. Psychology of Religion, p. 385. Compare, also, pp. 137-144 and 262. 110. For instance, C. G. Finney italicizes the volitional element: “Just at this point the whole question of Gospel salvation opened to my mind in a manner most marvelous to me at the time. I think I then saw, as clearly as I ever have in my life, the reality and fullness of the atonement of Christ. Gospel salvation seemed to me to be an offer of something to be accepted, and all that was necessary on my part was to get my own consent to give up my sins and accept Christ. After this distinct revelation had stood for some little time before my mind, the question seemed to be put, ‘Will you accept it now, to-day?’ I replied, ‘Yes; I will accept it to-day, or I will die in the attempt!’ ” He then went into the woods, where he describes his struggles. He could not pray, his heart was hardened in its pride. “I then reproached myself for having promised to give my heart to God before I left the woods. When I came to try, I found I could not.... My inward soul hung back, and there was no going out of my heart to God. The thought was pressing me, of the rashness of my promise that I would give my heart to God that day, or die in the attempt. It seemed to me as if that was binding on my soul; and yet I was going to break my vow. A great sinking and discouragement came over me, and I felt almost too weak to stand upon my knees. Just at this moment I again thought I heard some one approach me, and I opened my eyes to see whether it were so. But right there the revelation of my pride of heart, as the great difficulty that stood in the way, was distinctly shown to me. An overwhelming sense of my wickedness in being ashamed to have a human being see me on my knees before God took such powerful possession of me, that I cried at the top of my voice, and exclaimed that I would not leave that place if all the men on earth and all the devils in hell surrounded me. ‘What!’ I said, ‘such a degraded sinner as I am, on my knees confessing my sins to the great and holy God; and ashamed to have any human being, and a sinner like myself, find me on my knees endeavoring to make my peace with my offended God!’ The sin appeared awful, infinite. It broke me down before the Lord.” Memoirs, pp. 14-16, abridged. 111. Starbuck: Op. cit., pp. 91, 114. 112. Extracts from the Journal of Mr. John Nelson, London, no date, p. 24. 113. Starbuck, p. 64. 114. Starbuck, p. 115. 115. Starbuck, p. 113. 116. Edward's and Dwight's Life of Brainerd, New Haven, 1822, pp. 45-47, abridged. 117. Describing the whole phenomenon as a change of equilibrium, we might say that the movement of new psychic energies towards the personal centre and the recession of old ones towards the margin (or the rising of some objects above, and the sinking of others below the conscious threshold) were only two ways of describing an indivisible event. Doubtless this is often absolutely true, and Starbuck is right when he says that “self-surrender” and “new determination,” though seeming at first sight to be such different experiences, are “really the same thing. Self-surrender sees the change in terms of the old self; determination sees it in terms of the new.” Op. cit., p. 160. 118. A. A. Bonar: Nettleton and his Labors, Edinburgh, 1854, p. 261. 119. Charles G. Finney: Memoirs written by Himself, 1876, pp. 17, 18. 120. Life and Journals, Boston, 1806, pp. 31-40, abridged. 121. My quotations are made from an Italian translation of this letter in the Biografia del Sig. M. A. Ratisbonne, Ferrara, 1843, which I have to thank Monsignore D. O'Connell of Rome for bringing to my notice. I abridge the original. 122. Published in the International Scientific Series. 123. The reader will here please notice that in my exclusive reliance in the last lecture on the subconscious “incubation” of motives deposited by a growing experience, I followed the method of employing accepted principles of explanation as far as one can. The subliminal region, whatever else it may be, is at any rate a place now admitted by psychologists to exist for the accumulation of vestiges of sensible experience (whether inattentively or attentively registered), and for their elaboration according to ordinary psychological or logical laws into results that end by attaining such a “tension” that they may at times enter consciousness with something like a burst. It thus is “scientific” to interpret all otherwise unaccountable invasive alterations of consciousness as results of the tension of subliminal memories reaching the bursting-point. But candor obliges me to confess that there are occasional bursts into consciousness of results of which it is not easy to demonstrate any prolonged subconscious incubation. Some of the cases I used to illustrate the sense of presence of the unseen in Lecture III were of this order (compare pages 59, 61, 62, 67); and we shall see other experiences of the kind when we come to the subject of mysticism. The case of Mr. Bradley, that of M. Ratisbonne, possibly that of Colonel Gardiner, possibly that of Saint Paul, might not be so easily explained in this simple way. The result, then, would have to be ascribed either to a merely physiological nerve storm, a “discharging lesion” like that of epilepsy; or, in case it were useful and rational, as in the two latter cases named, to some more mystical or theological hypothesis. I make this remark in order that the reader may realize that the subject is really complex. But I shall keep myself as far as possible at present to the more “scientific” view; and only as the plot thickens in subsequent lectures shall I consider the question of its absolute sufficiency as an explanation of all the facts. That subconscious incubation explains a great number of them, there can be no doubt. 124. Edwards says elsewhere: “I am bold to say that the work of God in the conversion of one soul, considered together with the source, foundation, and purchase of it, and also the benefit, end, and eternal issue of it, is a more glorious work of God than the creation of the whole material universe.” 125. Emerson writes: “When we see a soul whose acts are regal, graceful, and pleasant as roses, we must thank God that such things can be and are, and not turn sourly on the angel and say: Crump is a better man, with his grunting resistance to all his native devils.” True enough. Yet Crump may really be the better Crump, for his inner discords and second birth; and your once-born “regal” character, though indeed always better than poor Crump, may fall far short of what he individually might be had he only some Crump-like capacity for compunction over his own peculiar diabolisms, graceful and pleasant and invariably gentlemanly as these may be. 126. In his book, The Spiritual Life, New York, 1900. 127. Op. cit., p. 112. 128. Op. cit., p. 144. 129. I piece together a quotation made by W. Monod, in his book La Vie, and a letter printed in the work: Adolphe Monod: I., Souvenirs de sa Vie, 1885, p. 433. 130. Commentary on Galatians, ch. iii. verse 19, and ch. ii. verse 20, abridged. 131.

В некоторых обращениях оба шага отчетливы; в этом, например:—

«Пока я читал евангельский трактат, меня вскоре поразило выражение: “совершенный труд Христа”. “Почему, — спросил я себя, — автор использует эти термины? Почему он не говорит “искупительный труд”?” Затем эти слова: “Свершилось”, — предстали перед моим умом. “Что свершилось?” — спросил я, и в одно мгновение мой ум ответил: “Совершенное искупление греха; полное удовлетворение дано; долг уплачен Заместителем. Христос умер за наши грехи; не только за наши, но и за грехи всех людей. Если, таким образом, весь труд завершен, весь долг уплачен, что остается мне делать?” В другое мгновение свет был пролит в мой ум Святым Духом, и радостное убеждение было дано мне, что ничего больше не нужно делать, кроме как пасть на колени, принять этого Спасителя и Его любовь, славить Бога вечно». Автобиография Хадсона Тейлора. Я перевожу обратно на английский с французского перевода Шаллана (Женева, без даты), так как оригинал недоступен.

132. Tolstoy's case was a good comment on those words. There was almost no theology in his conversion. His faith-state was the sense come back that life was infinite in its moral significance. 133. American Journal of Psychology, vii. 345-347, abridged. 134. Above, p. 152. 135. Dwight: Life of Edwards, New York, 1830, p. 61, abridged. 136. W. F. Bourne: The King's Son, a Memoir of Billy Bray, London, Hamilton, Adams & Co., 1887, p. 9. 137. Consult William B. Sprague: Lectures on Revivals of Religion, New York, 1832, in the long Appendix to which the opinions of a large number of ministers are given. 138. Memoirs, p. 34. 139.

Эти сообщения о сенсорном фотизме переходят в то, что, очевидно, является лишь метафорическим описанием чувства нового духовного озарения, как, например, в заявлении Брейнерда: «Когда я шел по густой роще, невыразимая слава, казалось, открылась постижению моей души. Я не имею в виду никакой внешней яркости, ибо я не видел ничего подобного, ни какого-либо воображения тела света на третьем небе, или чего-либо в этом роде, но это было новое внутреннее постижение или видение, которое я имел о Боге».

В случае, подобном этому следующему из рукописной коллекции Старбека, освещение тьмы, вероятно, также метафорично:—

«В одно воскресенье вечером я решил, что, когда приду домой на ранчо, где я работал, я предложу себя со своими способностями и всем остальным Богу, чтобы Он использовал меня только для Себя и ради Него... Шел дождь, и дороги были грязными; но это желание стало настолько сильным, что я опустился на колени у обочины дороги и рассказал Богу все об этом, намереваясь затем встать и идти дальше. Такая вещь, как какой-то особый ответ на мою молитву, никогда не приходила мне в голову, будучи обращенным верой, но все еще, несомненно, спасенным. Что ж, пока я молился, я помню, как протягивал руки к Богу и говорил Ему, что они будут работать для Него, мои ноги будут ходить для Него, мой язык будет говорить для Него и т. д., и т. д., если Он только будет использовать меня как Свой инструмент и даст мне удовлетворяющий опыт — когда внезапно тьма ночи, казалось, осветилась — я почувствовал, осознал, узнал, что Бог услышал и ответил на мою молитву. Глубокое счастье охватило меня; я почувствовал, что был принят во внутренний круг возлюбленных Божьих».

В следующем случае вспышка света также метафорична:—

«Молитвенное собрание было назначено по окончании вечерней службы. Священник полагал, что я впечатлен его проповедью (ошибка — он был скучен). Он подошел и, положив руку мне на плечо, сказал: “Разве ты не хочешь отдать свое сердце Богу?” Я ответил утвердительно. Тогда он сказал: “Иди на переднее сиденье”. Они пели, молились и говорили со мной. Я не испытал ничего, кроме необъяснимого несчастья. Они заявили, что причина, по которой я не “обрел мира”, заключалась в том, что я не был готов отдать все Богу. Примерно через два часа священник сказал, что мы пойдем домой. Как обычно, отходя ко сну, я молился. В большом смятении я в это время просто сказал: “Господи, я сделал все, что мог, я оставляю все дело на Тебя”. Немедленно, как вспышка света, ко мне пришел великий мир, и я встал, пошел в спальню родителей и сказал: “Я чувствую себя так удивительно счастливым”. Это я считаю часом обращения. Это был час, в который я стал уверен в божественном принятии и благоволении. Что касается моей жизни, то это не произвело немедленных изменений».

140.

Я добавляю в примечании еще несколько записей:—

«Однажды утром, находясь в глубоком смятении, боясь каждую минуту, что я упаду в ад, я был вынужден искренне взывать о милости, и Господь пришел мне на помощь и избавил мою душу от бремени и вины греха. Все мое тело дрожало с головы до ног, и моя душа наслаждалась сладким миром. Удовольствие, которое я тогда почувствовал, было неописуемым. Счастье длилось около трех дней, в течение которых я ни с кем не говорил о своих чувствах». Автобиография Дэна Янга, под редакцией У. П. Стрикленда, Нью-Йорк, 1860.

«В одно мгновение во мне возникло такое чувство Божьей заботы о тех, кто полагается на Него, что в течение часа весь мир был кристальным, небеса были прозрачными, и я вскочил на ноги и начал плакать и смеяться». Г. У. Бичер, цитируется по Леба.

«Мои слезы печали сменились радостью, и я лежал там, славя Бога в таком экстазе радости, который может осознать только душа, переживающая его». — «Я не могу выразить, что я чувствовал. Это было так, как если бы я был в темной темнице и поднят в свет солнца. Я кричал и пел хвалу Тому, кто возлюбил меня и омыл меня от моих грехов. Я был вынужден уединиться в тайном месте, ибо слезы текли, и я не хотел, чтобы мои товарищи по работе видели меня, и все же я не мог сохранить это в тайне». — «Я испытал радость почти до слез». — «Я чувствовал, что мое лицо должно было сиять, как у Моисея. У меня было общее чувство легкости. Это была величайшая радость, которую мне когда-либо доводилось испытывать». — «Я плакал и смеялся попеременно. Я был легок, как будто шел по воздуху. Я чувствовал, что обрел больший мир и счастье, чем когда-либо ожидал испытать». Корреспонденты Старбека.

141. Psychology of Religion, pp. 360, 357. 142. Sainte-Beuve: Port-Royal, vol. i. pp. 95 and 106, abridged. 143. “ ‘Love would not be love,’ says Bourget, ‘unless it could carry one to crime.’ And so one may say that no passion would be a veritable passion unless it could carry one to crime.” (Sighele: Psychologie des Sectes, p. 136.) In other words, great passions annul the ordinary inhibitions set by “conscience.” And conversely, of all the criminal human beings, the false, cowardly, sensual, or cruel persons who actually live, there is perhaps not one whose criminal impulse may not be at some moment overpowered by the presence of some other emotion to which his character is also potentially liable, provided that other emotion be only made intense enough. Fear is usually the most available emotion for this result in this particular class of persons. It stands for conscience, and may here be classed appropriately as a “higher affection.” If we are soon to die, or if we believe a day of judgment to be near at hand, how quickly do we put our moral house in order—we do not see how sin can evermore exert temptation over us! Old-fashioned hell-fire Christianity well knew how to extract from fear its full equivalent in the way of fruits for repentance, and its full conversion value. 144. Example: Benjamin Constant was often marveled at as an extraordinary instance of superior intelligence with inferior character. He writes (Journal, Paris, 1895, p. 56), “I am tossed and dragged about by my miserable weakness. Never was anything so ridiculous as my indecision. Now marriage, now solitude; now Germany, now France, hesitation upon hesitation, and all because at bottom I am unable to give up anything.” He can't “get mad” at any of his alternatives; and the career of a man beset by such an all-round amiability is hopeless. 145. The great thing which the higher excitabilities give is courage; and the addition or subtraction of a certain amount of this quality makes a different man, a different life. Various excitements let the courage loose. Trustful hope will do it; inspiring example will do it; love will do it; wrath will do it. In some people it is natively so high that the mere touch of danger does it, though danger is for most men the great inhibitor of action. “Love of adventure” becomes in such persons a ruling passion. “I believe,” says General Skobeleff, “that my bravery is simply the passion and at the same time the contempt of danger. The risk of life fills me with an exaggerated rapture. The fewer there are to share it, the more I like it. The participation of my body in the event is required to furnish me an adequate excitement. Everything intellectual appears to me to be reflex; but a meeting of man to man, a duel, a danger into which I can throw myself headforemost, attracts me, moves me, intoxicates me. I am crazy for it, I love it, I adore it. I run after danger as one runs after women; I wish it never to stop. Were it always the same, it would always bring me a new pleasure. When I throw myself into an adventure in which I hope to find it, my heart palpitates with the uncertainty; I could wish at once to have it appear and yet to delay. A sort of painful and delicious shiver shakes me; my entire nature runs to meet the peril with an impetus that my will would in vain try to resist.” (Juliette Adam: Le Général Skobeleff, Nouvelle Revue, 1886, abridged.) Skobeleff seems to have been a cruel egoist; but the disinterested Garibaldi, if one may judge by his “Memorie,” lived in an unflagging emotion of similar danger-seeking excitement. 146. See the case on p. 70, above, where the writer describes his experiences of communion with the Divine as consisting “merely in the temporary obliteration of the conventionalities which usually cover my life.” 147. Above, p. 201. “The only radical remedy I know for dipsomania is religiomania,” is a saying I have heard quoted from some medical man. 148. Doddridge's Life of Colonel James Gardiner, London Religious Tract Society, pp. 23-32. 149.

Вот, например, случай из книги Старбека, в котором «сенсорный автоматизм» быстро привел к тому, чего молитвы и решения не смогли достичь. Субъект — женщина. Она пишет:—

«Когда мне было около сорока, я пыталась бросить курить, но желание было во мне и держало меня в своей власти. Я плакала, молилась и обещала Богу бросить, но не могла. Я курила пятнадцать лет. Когда мне было пятьдесят три года, когда я однажды сидела у огня и курила, ко мне пришел голос. Я не слышала его ушами, но скорее как сон или своего рода двойное мышление. Он сказал: “Луиза, брось курить”. Я сразу ответила: “Ты заберешь это желание?” Но он только продолжал говорить: “Луиза, брось курить”. Тогда я встала, положила свою трубку на каминную полку и больше никогда не курила и не имела никакого желания. Желание исчезло, как будто я никогда не знала его и не прикасалась к табаку. Вид других курящих и запах дыма никогда не вызывали у меня ни малейшего желания прикоснуться к нему снова». «Психология религии», стр. 142.

150.

Профессор Старбек выражает радикальное разрушение старых влияний физиологически, как отсечение связи между высшими и низшими мозговыми центрами. «Это состояние, — говорит он, — при котором ассоциативные центры, связанные с духовной жизнью, отсекаются от низших, часто отражается в том, как корреспонденты описывают свой опыт... Например: “Искушения извне все еще нападают на меня, но внутри нет ничего, что отвечало бы на них”. Эго [здесь] полностью отождествляется с высшими центрами, чье качество чувства — это качество внутренней направленности. Другой из респондентов говорит: “С тех пор, хотя сатана искушает меня, вокруг меня как бы медная стена, так что его стрелы не могут коснуться меня”». — Бесспорно, функциональные исключения такого рода должны происходить в мозговом органе. Но со стороны, доступной интроспекции, их причинным условием является не что иное, как степень духовного возбуждения, становящегося, наконец, настолько высоким и сильным, что оно становится суверенным; и следует откровенно признаться, что мы не знаем точно, почему и как такой суверенитет возникает у одного человека и не возникает у другого. Мы можем лишь дать нашему воображению некоторую обманчивую помощь с помощью механических аналогий.

Если мы представим, например, что человеческий разум с его различными возможностями равновесия может быть подобен многогранному телу с различными поверхностями, на которых он мог бы лежать плашмя, мы могли бы уподобить ментальные революции пространственным революциям такого тела. Когда его приподнимают, скажем, рычагом, из положения, в котором оно лежит на поверхности А, например, оно будет некоторое время оставаться неустойчивым на полпути, и если рычаг перестанет его подталкивать, оно упадет обратно или «откатится» под постоянным притяжением гравитации. Но если, наконец, оно повернется достаточно далеко, чтобы его центр тяжести полностью вышел за пределы поверхности А, тело упадет на поверхность Б, скажем, и останется там навсегда. Силы гравитации по направлению к А исчезли и теперь могут не приниматься во внимание. Многогранник стал невосприимчив к дальнейшему притяжению с их стороны.

В этой фигуре речи рычаг может соответствовать эмоциональным влияниям, направленным на новую жизнь, а начальное притяжение гравитации — древним препятствиям и торможениям. До тех пор, пока эмоциональное влияние не достигает определенной степени эффективности, изменения, которые оно производит, нестабильны, и человек возвращается к своему первоначальному отношению. Но когда новая эмоция достигает определенной интенсивности, критическая точка пройдена, и тогда наступает необратимая революция, эквивалентная созданию новой природы.

151. I use this word in spite of a certain flavor of “sanctimoniousness” which sometimes clings to it, because no other word suggests as well the exact combination of affections which the text goes on to describe. 152. “It will be found,” says Dr. W. R. Inge (in his lectures on Christian Mysticism, London, 1899, p. 326), “that men of preëminent saintliness agree very closely in what they tell us. They tell us that they have arrived at an unshakable conviction, not based on inference but on immediate experience, that God is a spirit with whom the human spirit can hold intercourse; that in him meet all that they can imagine of goodness, truth, and beauty; that they can see his footprints everywhere in nature, and feel his presence within them as the very life of their life, so that in proportion as they come to themselves they come to him. They tell us what separates us from him and from happiness is, first, self-seeking in all its forms; and, secondly, sensuality in all its forms; that these are the ways of darkness and death, which hide from us the face of God; while the path of the just is like a shining light, which shineth more and more unto the perfect day.” 153.

«Энтузиазм человечности» может привести к жизни, которая во многих отношениях сливается с жизнью христианской святости. Возьмите следующие правила, предложенные членам Union pour l'Action morale, в Bulletin de l'Union, 1–15 апреля 1894 г. См. также Revue Bleue, 13 августа 1892 г.

«Мы хотели бы сделать известной в наших собственных лицах полезность правила, дисциплины, смирения и отречения; мы хотели бы учить необходимой вечности страдания и объяснить творческую роль, которую оно играет. Мы вели бы войну против ложного оптимизма; против низкой надежды на счастье, приходящее к нам в готовом виде; против понятия спасения только знанием или только материальной цивилизацией, этим тщетным символом цивилизации, ненадежным внешним устройством, плохо приспособленным для замены интимного союза и согласия душ. Мы вели бы войну также против дурных нравов, будь то в общественной или частной жизни; против роскоши, привередливости и излишней утонченности; против всего, что ведет к увеличению болезненного, аморального и антисоциального умножения наших потребностей; против всего, что возбуждает зависть и неприязнь в душе простых людей и подтверждает мнение, что главная цель жизни — свобода наслаждаться. Мы проповедовали бы своим примером уважение к начальству и равным, уважение ко всем людям; ласковую простоту в наших отношениях с низшими и незначительными людьми; снисходительность там, где затрагиваются только наши собственные претензии, но твердость в наших требованиях, где они касаются обязанностей по отношению к другим или по отношению к обществу.

«Ибо простые люди — это то, чем мы помогаем им стать; их пороки — это наши пороки, на которые смотрят, которым завидуют и подражают; и если они возвращаются со всей своей тяжестью на нас, это справедливо».

154. Above, pp. 248 ff. 155. H. Thoreau: Walden, Riverside edition, p. 206, abridged. 156. C. H. Hilty: Glück, vol. i. p. 85. 157. The Mystery of Pain and Death, London, 1892, p. 258. 158. Compare Madame Guyon: “It was my practice to arise at midnight for purposes of devotion.... It seemed to me that God came at the precise time and woke me from sleep in order that I might enjoy him. When I was out of health or greatly fatigued, he did not awake me, but at such times I felt, even in my sleep, a singular possession of God. He loved me so much that he seemed to pervade my being, at a time when I could be only imperfectly conscious of his presence. My sleep is sometimes broken,—a sort of half sleep; but my soul seems to be awake enough to know God, when it is hardly capable of knowing anything else.” T. C. Upham: The Life and Religious Experiences of Madame de la Mothe Guyon, New York, 1877, vol. i. p. 260. 159. I have considerably abridged the words of the original, which is given in Edwards's Narrative of the Revival in New England. 160. Bougaud: Hist. de la Bienheureuse Marguerite Marie, 1894, p. 125. 161. Paris, 1900. 162. Page 130. 163. Page 167. 164. Op. cit., p. 127. 165. The barrier between men and animals also. We read of Towianski, an eminent Polish patriot and mystic, that “one day one of his friends met him in the rain, caressing a big dog which was jumping upon him and covering him horribly with mud. On being asked why he permitted the animal thus to dirty his clothes, Towianski replied: ‘This dog, whom I am now meeting for the first time, has shown a great fellow-feeling for me, and a great joy in my recognition and acceptance of his greetings. Were I to drive him off, I should wound his feelings and do him a moral injury. It would be an offense not only to him, but to all the spirits of the other world who are on the same level with him. The damage which he does to my coat is as nothing in comparison with the wrong which I should inflict upon him, in case I were to remain indifferent to the manifestations of his friendship. We ought,’ he added, ‘both to lighten the condition of animals, whenever we can, and at the same time to facilitate in ourselves that union of the world of all spirits, which the sacrifice of Christ has made possible.’ ” André Towianski, Traduction de l'Italien, Turin, 1897 (privately printed). I owe my knowledge of this book and of Towianski to my friend Professor W. Lutoslawski, author of “Plato's Logic.” 166. J. Patterson's Life of Richard Weaver, pp. 66-68, abridged. 167. As where the future Buddha, incarnated as a hare, jumps into the fire to cook himself for a meal for a beggar—having previously shaken himself three times, so that none of the insects in his fur should perish with him. 168. Bulletin de l'Union pour l'Action Morale, September, 1894. 169. B. Pascal: Prières pour les Maladies, §§ xiii., xiv., abridged. 170. From Thomas C. Upham's Life and Religious Opinions and Experiences of Madame de la Mothe Guyon, New York, 1877, ii. 48, i. 141, 413, abridged. 171. Op. cit., London, 1901, p. 130. 172. Claparède et Goty: Deux Héroines de la Foi, Paris, 1880, p. 112. 173. Compare these three different statements of it: A. P. Call: As a Matter of Course, Boston, 1894; H. W. Dresser: Living by the Spirit, New York and London, 1900; H. W. Smith: The Christian's Secret of a Happy Life, published by the Willard Tract Repository, and now in thousands of hands. 174. T. C. Upham: Life of Madame Catharine Adorna, 3d ed., New York, 1864, pp. 158, 172-174. 175. The History of Thomas Elwood, written by Himself, London, 1885, pp. 32-34. 176. Memoirs of W.E. Channing, Boston, 1840, i. 196. 177. L. Tyerman: The Life and Times of the Rev. John Wesley, i. 274. 178. A. Mounin: Le Curé d'Ars, Vie de M. J. B. M. Vianney, 1864, p. 545, abridged. 179. B. Wendell: Cotton Mather, New York, no date, p. 198. 180. That of the earlier Jesuit, Rodriguez, which has been translated into all languages, is one of the best known. A convenient modern manual, very well put together, is L'Ascétique Chrétienne, by M. J. Ribet, Paris, Poussielgue, nouvelle édition, 1898. 181. Saint Jean de la Croix, Vie et Œuvres, Paris, 1893, ii. 94, 99, abridged. 182. “Insects,” i.e. lice, were an unfailing token of mediæval sainthood. We read of Francis of Assisi's sheepskin that “often a companion of the saint would take it to the fire to clean and dispediculate it, doing so, as he said, because the seraphic father himself was no enemy of pedocchi, but on the contrary kept them on him (le portava adosso), and held it for an honor and a glory to wear these celestial pearls in his habit.” Quoted by P. Sabatier: Speculum Perfectionis, etc., Paris, 1898, p. 231, note. 183. The Life of the Blessed Henry Suso, by Himself, translated by T. F. Knox, London, 1865, pp. 56-80, abridged. 184. Bougaud: Hist. de la bienheureuse Marguerite Marie, Paris, 1894, pp. 265, 171. Compare, also, pp. 386, 387. 185. Lejeune: Introduction à la Vie Mystique, 1899, p. 277. The holocaust simile goes back at least as far as Ignatius Loyola. 186. Alfonso Rodriguez, S. J.: Pratique de la Perfection Chrétienne, Part iii., Treatise v., ch. x. 187. Letters li. and cxx. of the collection translated into French by Bouix, Paris, 1870. 188. Bartoli-Michel, ii. 13. 189. Rodriguez: Op. cit., Part iii., Treatise v., ch. vi. 190. Sainte-Beuve: Histoire de Port Royal, i. 346. 191. Rodriguez: Op. cit., Part iii., Treatise iii., chaps. vi., vii. 192. R. Philip: The Life and Times of George Whitefield, London, 1842, p. 366. 193. Edward Carpenter: Towards Democracy, p. 362, abridged. 194. Speculum Perfectionis, ed. P. Sabatier, Paris, 1898, pp. 10, 13. 195.

Апология М. Антонии Буриньон, Лондон, 1699, стр. 269, 270, в сокращении.

Еще один пример из рукописной коллекции Старбека:—

«На собрании, состоявшемся в шесть часов следующего утра, я услышал, как человек рассказывал свой опыт. Он сказал: Господь спросил его, исповедует ли он Христа среди каменотесов, с которыми он работал, и он сказал, что исповедует. Затем Он спросил его, отдаст ли он для использования Господом четыреста долларов, которые он отложил, и он сказал, что отдаст, и таким образом Господь спас его. Мысль пришла ко мне сразу же, что я никогда не делал настоящего посвящения ни себя, ни своего имущества Господу, но всегда пытался служить Господу по-своему. Теперь Господь спросил меня, буду ли я служить Ему по-Его, и пойду ли один и без гроша, если Он так повелит. Вопрос был поставлен ребром, и я должен был решить: оставить все и иметь Его, или иметь все и потерять Его! Я вскоре решил принять Его; и пришла благословенная уверенность, что Он принял меня как Своего, и моя радость была полной. Я вернулся домой с собрания с чувствами, простыми, как у ребенка. Я думал, что все будут рады услышать о радости Господней, которая овладела мной, и поэтому я начал рассказывать эту простую историю. Но к моему большому удивлению, пасторы (ибо я посещал собрания в трех церквях) выступили против этого опыта и сказали, что это фанатизм, и один сказал членам своей церкви избегать тех, кто исповедует это, и я вскоре обнаружил, что мои враги — это домашние мои».

196. J. J. Chapman, in the Political Nursery, vol. iv. p. 4, April, 1900, abridged. 197. George Fox: Journal, Philadelphia, 1800, pp. 59-61, abridged. 198. Christian saints have had their specialties of devotion, Saint Francis to Christ's wounds; Saint Anthony of Padua to Christ's childhood; Saint Bernard to his humanity; Saint Teresa to Saint Joseph, etc. The Shi-ite Mohammedans venerate Ali, the Prophet's son-in-law, instead of Abu-bekr, his brother-in-law. Vambéry describes a dervish whom he met in Persia, “who had solemnly vowed, thirty years before, that he would never employ his organs of speech otherwise but in uttering, everlastingly, the name of his favorite, Ali, Ali. He thus wished to signify to the world that he was the most devoted partisan of that Ali who had been dead a thousand years. In his own home, speaking with his wife, children, and friends, no other word but ‘Ali!’ ever passed his lips. If he wanted food or drink or anything else, he expressed his wants still by repeating ‘Ali!’ Begging or buying at the bazaar, it was always ‘Ali!’ Treated ill or generously, he would still harp on his monotonous ‘Ali!’ Latterly his zeal assumed such tremendous proportions that, like a madman, he would race, the whole day, up and down the streets of the town, throwing his stick high up into the air, and shriek out, all the while, at the top of his voice, ‘Ali!’ This dervish was venerated by everybody as a saint, and received everywhere with the greatest distinction.” Arminius Vambéry, his Life and Adventures, written by Himself, London, 1889, p. 69. On the anniversary of the death of Hussein, Ali's son, the Shi-ite Moslems still make the air resound with cries of his name and Ali's. 199. Compare H. C. Warren: Buddhism in Translation, Cambridge, U. S., 1898, passim. 200. Compare J. L. Merrick: The Life and Religion of Mohammed, as contained in the Sheeah traditions of the Hyat-ul-Kuloob, Boston, 1850, passim. 201. Bougaud: Hist. de la bienheureuse Marguerite Marie, Paris, 1894, p. 145. 202. Bougaud: Hist. de la bienheureuse Marguerite Marie, Paris, 1894, pp. 365, 241. 203. Bougaud: Op. cit., p. 267. 204.

Примеры: «Страдая от головной боли, она стремилась, во славу Божью, облегчить себя, держа во рту определенные ароматические вещества, когда Господь явился ей, любяще склонившись к ней, и сам нашел утешение в этих ароматах. После того как Он нежно вдохнул их, Он поднялся и сказал с довольным видом Святым, как будто довольный тем, что Он сделал: “Смотрите на новый подарок, который Моя невеста дала Мне!”

«Однажды в часовне она услышала сверхъестественно спетые слова: “Sanctus, Sanctus, Sanctus”. Сын Божий, склонившись к ней, как сладкий любовник, и давая ее душе самый нежный поцелуй, сказал ей на втором Sanctus: “В этом Sanctus, обращенном к Моей личности, прими с этим поцелуем всю святость Моего божества и Моего человечества, и пусть это будет для тебя достаточной подготовкой для приближения к столу причастия”. И в следующее воскресенье, пока она благодарила Бога за эту милость, вот Сын Божий, более прекрасный, чем тысячи ангелов, берет ее в Свои объятия, как будто Он гордится ею, и представляет ее Богу Отцу в той полноте святости, которой Он наделил ее. И Отец нашел такое наслаждение в этой душе, представленной таким образом Его единственным Сыном, что, как будто не в силах больше сдерживаться, Он дал ей, и Святой Дух дал ей также, Святость, приписываемую каждому Его собственным Sanctus — и таким образом она осталась наделенной полной полнотой благословения Святости, дарованной ей Всемогуществом, Мудростью и Любовью». Révélations de Sainte Gertrude, Париж, 1898, i. 44, 186.

205. Furneaux Jordan: Character in Birth and Parentage, first edition. Later editions change the nomenclature. 206. As to this distinction, see the admirably practical account in J. M. Baldwin's little book, The Story of the Mind, 1898. 207. On this subject I refer to the work of M. Murisier (Les Maladies du Sentiment Religieux, Paris, 1901), who makes inner unification the mainspring of the whole religious life. But all strongly ideal interests, religious or irreligious, unify the mind and tend to subordinate everything to themselves. One would infer from M. Murisier's pages that this formal condition was peculiarly characteristic of religion, and that one might in comparison almost neglect material content, in studying the latter. I trust that the present work will convince the reader that religion has plenty of material content which is characteristic, and which is more important by far than any general psychological form. In spite of this criticism, I find M. Murisier's book highly instructive. 208. Example: “At the first beginning of the Servitor's [Suso's] interior life, after he had purified his soul properly by confession, he marked out for himself, in thought, three circles, within which he shut himself up, as in a spiritual intrenchment. The first circle was his cell, his chapel, and the choir. When he was within this circle, he seemed to himself in complete security. The second circle was the whole monastery as far as the outer gate. The third and outermost circle was the gate itself, and here it was necessary for him to stand well upon his guard. When he went outside these circles, it seemed to him that he was in the plight of some wild animal which is outside its hole, and surrounded by the hunt, and therefore in need of all its cunning and watchfulness.” The Life of the Blessed Henry Suso, by Himself, translated by Knox, London, 1865, p. 168. 209. Vie des premières Religieuses Dominicaines de la Congrégation de St. Dominique, à Nancy; Nancy, 1896, p. 129. 210. Meschler's Life of Saint Louis of Gonzaga, French translation by Lebréquier, 1891; p. 40. 211. In his boyish note-book he praises the monastic life for its freedom from sin, and for the imperishable treasures, which it enables us to store up, “of merit in God's eyes which makes of Him our debtor for all Eternity.” Loc. cit., p. 62. 212.

Мадемуазель Мори, роман, цитируемый в «Прогулках по Риму» Хэра, 1900, i. 55.

Я не могу устоять перед искушением процитировать из книги Старбека, стр. 388, еще один случай очищения через устранение. Он гласит следующее:—

«Признаки ненормальности, которые проявляют освященные лица, встречаются часто. Они выходят из гармонии с другими людьми; часто они не хотят иметь ничего общего с церквями, которые считают мирскими; они становятся гиперкритичными по отношению к другим; они становятся небрежными в своих социальных, политических и финансовых обязательствах. В качестве примера этого типа можно упомянуть женщину шестидесяти восьми лет, которую автор специально изучал. Она была членом одной из самых активных и прогрессивных церквей в оживленной части большого города. Ее пастор описал ее как достигшую стадии осуждения. Она все больше и больше теряла симпатию к церкви; ее связь с ней в конечном итоге состояла просто в посещении молитвенного собрания, на котором ее единственным посланием было порицание и осуждение других за жизнь на низком уровне. Наконец, она вышла из общения с любой церковью. Автор нашел ее живущей в одиночестве в маленькой комнате на верхнем этаже дешевого пансиона, совершенно оторванной от всех человеческих отношений, но, по-видимому, счастливой в наслаждении своими собственными духовными благословениями. Ее время было занято написанием брошюр об освящении — страница за страницей мечтательной рапсодии. Она оказалась одной из небольшой группы людей, которые утверждают, что полное спасение включает три шага вместо двух; не только должны быть обращение и освящение, но и третий, который они называют “распятием” или “совершенным искуплением”, и который, по-видимому, имеет такое же отношение к освящению, какое оно имеет к обращению. Она рассказывала, как Дух сказал ей: “Перестань ходить в церковь. Перестань ходить на собрания святости. Иди в свою комнату, и Я буду учить тебя”. Она заявляет, что не заботится ни о колледжах, ни о проповедниках, ни о церквях, а только хочет слушать то, что Бог говорит ей. Ее описание своего опыта казалось совершенно последовательным; она счастлива и довольна, и ее жизнь полностью удовлетворяет ее саму. Слушая ее рассказ, хотелось забыть, что это жизнь человека, который не мог жить в соответствии с ним в общении со своими ближними».

213.

Лучшие миссионерские жизни изобилуют победоносным сочетанием непротивления с личным авторитетом. Джон Г. Пэтон, например, на Новых Гебридах, среди жестоких меланезийских каннибалов, сохраняет заколдованную жизнь благодаря этому. Когда доходит до дела, никто никогда не осмеливается действительно ударить его. Местные обращенные, вдохновленные им, проявили аналогичную добродетель. «Один из наших вождей, полный рожденного Христом желания искать и спасать, послал сообщение внутреннему вождю, что он и четыре сопровождающих придут в субботу и расскажут им евангелие Бога Иеговы. Ответ пришел с суровым запретом на их визит и угрозой смертью любому христианину, который приблизится к их деревне. Наш вождь послал в ответ любящее сообщение, говоря им, что Иегова научил христиан воздавать добром за зло, и что они придут безоружными, чтобы рассказать им историю о том, как Сын Божий пришел в мир и умер, чтобы благословить и спасти Своих врагов. Языческий вождь снова прислал суровый и быстрый ответ: “Если вы придете, вы будете убиты”. В субботу утром христианский вождь и его четыре спутника были встречены за пределами деревни языческим вождем, который умолял и угрожал им еще раз. Но первый сказал:—

«“Мы приходим к вам без оружия войны! Мы приходим только рассказать вам об Иисусе. Мы верим, что Он защитит нас сегодня”».

«По мере того как они неуклонно продвигались к деревне, в них начали бросать копья. Некоторых они избегали, будучи все, кроме одного, ловкими воинами; а другие они буквально принимали голыми руками и отводили их в сторону невероятным образом. Язычники, по-видимому, пораженные тем, что эти люди приближаются к ним без оружия войны и даже не отбрасывают назад свои собственные копья, которые они поймали, после того как бросили то, что старый вождь назвал “ливнем копий”, прекратили это из чистого удивления. Наш христианский вождь позвал, когда он и его спутники остановились посреди них на деревенской общественной площади:—

«“Иегова таким образом защищает нас. Он отдал нам все ваши копья! Когда-то мы бросили бы их обратно в вас и убили бы вас. Но теперь мы пришли не сражаться, а рассказать вам об Иисусе. Он изменил наши темные сердца. Он просит вас теперь сложить все это ваше другое оружие войны и услышать, что мы можем рассказать вам о любви Бога, нашего великого Отца, единственного живого Бога”».

«Язычники были совершенно подавлены. Они явно смотрели на этих христиан как на защищенных неким Невидимым. Они впервые услышали историю Евангелия и Креста. Мы дожили до того, что увидели этого вождя и все его племя сидящими в школе Христа. И, возможно, нет острова в этих южных морях, среди всех тех, что были завоеваны для Христа, где нельзя было бы рассказать о подобных актах героизма со стороны обращенных». Джон Г. Пэтон, миссионер на Новых Гебридах, Автобиография, вторая часть, Лондон, 1890, стр. 243.

214. Saint Peter, Saint Teresa tells us in her autobiography (French translation, p. 333), “had passed forty years without ever sleeping more than an hour and a half a day. Of all his mortifications, this was the one that had cost him the most. To compass it, he kept always on his knees or on his feet. The little sleep he allowed nature to take was snatched in a sitting posture, his head leaning against a piece of wood fixed in the wall. Even had he wished to lie down, it would have been impossible, because his cell was only four feet and a half long. In the course of all these years he never raised his hood, no matter what the ardor of the sun or the rain's strength. He never put on a shoe. He wore a garment of coarse sackcloth, with nothing else upon his skin. This garment was as scant as possible, and over it a little cloak of the same stuff. When the cold was great he took off the cloak and opened for a while the door and little window of his cell. Then he closed them and resumed the mantle,—his way, as he told us, of warming himself, and making his body feel a better temperature. It was a frequent thing with him to eat once only in three days; and when I expressed my surprise, he said that it was very easy if one once had acquired the habit. One of his companions has assured me that he has gone sometimes eight days without food.... His poverty was extreme; and his mortification, even in his youth, was such that he told me he had passed three years in a house of his order without knowing any of the monks otherwise than by the sound of their voice, for he never raised his eyes, and only found his way about by following the others. He showed this same modesty on public highways. He spent many years without ever laying eyes upon a woman; but he confessed to me that at the age he had reached it was indifferent to him whether he laid eyes on them or not. He was very old when I first came to know him, and his body so attenuated that it seemed formed of nothing so much as of so many roots of trees. With all this sanctity he was very affable. He never spoke unless he was questioned, but his intellectual right-mindedness and grace gave to all his words an irresistible charm.” 215. F. Max Müller: Ramakrishna, his Life and Sayings, 1899, p. 180. 216. Oldenberg: Buddha; translated by W. Hoey, London, 1882, p. 127. 217. “The vanities of all others may die out, but the vanity of a saint as regards his sainthood is hard indeed to wear away.” Ramakrishna, his Life and Sayings, 1899, p. 172. 218. “When a church has to be run by oysters, ice-cream, and fun,” I read in an American religious paper, “you may be sure that it is running away from Christ.” Such, if one may judge by appearances, is the present plight of many of our churches. 219. C. V. B. K.: Friedens- und Kriegs-moral der Heere. Quoted by Hamon: Psychologie du Militaire professional, 1895, p. xli. 220. Zur Genealogie der Moral, Dritte Abhandlung, § 14. I have abridged, and in one place transposed, a sentence. 221. We all know daft saints, and they inspire a queer kind of aversion. But in comparing saints with strong men we must choose individuals on the same intellectual level. The under-witted strong man, homologous in his sphere with the under-witted saint, is the bully of the slums, the hooligan or rowdy. Surely on this level also the saint preserves a certain superiority. 222. See above, p. 327. 223. Above, pp. 327-334. 224. Newman's Securus judicat orbis terrarum is another instance. 225. “Mesopotamia” is the stock comic instance.—An excellent old German lady, who had done some traveling in her day, used to describe to me her Sehnsucht that she might yet visit “Philadelphiā,” whose wondrous name had always haunted her imagination. Of John Foster it is said that “single words (as chalcedony), or the names of ancient heroes, had a mighty fascination over him. ‘At any time the word hermit was enough to transport him.’ The words woods and forests would produce the most powerful emotion.” Foster's Life, by Ryland, New York, 1846, p. 3. 226.

Два голоса. В письме к г-ну Б. П. Бладу Теннисон сообщает о себе следующее:—

«У меня никогда не было никаких откровений через анестетики, но своего рода бодрствующий транс — это за неимением лучшего слова — у меня часто бывал, с самого детства, когда я был совсем один. Это приходило ко мне через повторение моего собственного имени про себя молча, пока вдруг, как будто из интенсивности сознания индивидуальности, сама индивидуальность не казалась растворяющейся и исчезающей в безграничном бытии, и это не запутанное состояние, а самое ясное, самое верное из верных, совершенно за пределами слов — где смерть была почти смехотворной невозможностью — потеря личности (если это так) казалась не исчезновением, а единственной истинной жизнью. Я стыжусь своего слабого описания. Разве я не сказал, что состояние совершенно за пределами слов?»

Профессор Тиндаль в письме вспоминает, как Теннисон говорил об этом состоянии: «Клянусь Всемогущим Богом! в этом деле нет никакого заблуждения! Это не туманный экстаз, а состояние трансцендентного удивления, связанное с абсолютной ясностью ума». Мемуары Альфреда Теннисона, ii. 473.

227. The Lancet, July 6 and 13, 1895, reprinted as the Cavendish Lecture, on Dreamy Mental States, London, Baillière, 1895. They have been a good deal discussed of late by psychologists. See, for example, Bernard-Leroy: L'Illusion de Fausse Reconnaissance, Paris, 1898. 228. Charles Kingsley's Life, i. 55, quoted by Inge: Christian Mysticism, London, 1899, p. 341. 229. H. F. Brown: J. A. Symonds, a Biography, London, 1895, pp. 29-31, abridged. 230. Crichton-Browne expressly says that Symonds's “highest nerve centres were in some degree enfeebled or damaged by these dreamy mental states which afflicted him so grievously.” Symonds was, however, a perfect monster of many-sided cerebral efficiency, and his critic gives no objective grounds whatever for his strange opinion, save that Symonds complained occasionally, as all susceptible and ambitious men complain, of lassitude and uncertainty as to his life's mission. 231. What reader of Hegel can doubt that that sense of a perfected Being with all its otherness soaked up into itself, which dominates his whole philosophy, must have come from the prominence in his consciousness of mystical moods like this, in most persons kept subliminal? The notion is thoroughly characteristic of the mystical level, and the Aufgabe of making it articulate was surely set to Hegel's intellect by mystical feeling. 232.