«Трудящаяся женщина: Опыт двух джентльменов в роли фабричных работниц»

MRS. JOHN VAN VORST AS "ESTHER KELLY"

Wearing the costume of the pickle factory

MISS MARIE VAN VORST AS "BELL BALLARD"

At work in a shoe factory

ТРУДЯЩАЯСЯ ЖЕНЩИНА Being the Experiences of Two Gentlewomen

as Factory Girls

АВТОРЫ:

МИССИС ДЖОН ВАН ВОРСТ и МАРИ ВАН ВОРСТ

ILLUSTRATED

NEW YORK:

DOUBLEDAY, PAGE & COMPANY

1903

DEDICATION

To Mark Twain In loving tribute to his genius, and

to his human sympathy, which in

Pathos and Seriousness, as well as

in Mirth and Humour, have made

him kin with the whole world:— this book is inscribed by BESSIE and MARIE VAN VORST.

PREFATORY LETTER FROM THEODORE ROOSEVELT Written after reading Chapter III. when published serially WHITE HOUSE, WASHINGTON, October 18, 1902.

Дорогая миссис Ван Ворст:

Я должен написать Вам несколько строк, чтобы сказать, как высоко я оценил Вашу статью «Трудящаяся женщина». Но для меня в ней есть глубоко печальная сторона, когда Вы затрагиваете то, что фундаментально и бесконечно важнее любого другого вопроса в этой стране, — а именно вопрос о расовом самоубийстве, полном или частичном.

Легкая, добродушная приветливость и желание быть «независимой» — то есть проживать свою жизнь исключительно в соответствии с собственными желаниями — ни в коем смысле не являются заменой фундаментальным добродетелям, практике сильных расовых качеств, без которых не может быть сильных рас, — качеств мужества и решимости как у мужчин, так и у женщин, презрения к тому, что является подлым, низким и эгоистичным, страстного стремления работать, бороться или страдать, если того требуют обстоятельства, при условии, что цель, которую предстоит достичь, достаточно велика, и презрительного отбрасывания простой праздности, пустого удовольствия, простого избегания труда и забот. Я не знаю, жалею ли я больше или презираю больше глупого и эгоистичного мужчину или женщину, которые не понимают, что единственные вещи, действительно стоящие в жизни, — это те, обретение которых обычно требует затрат и усилий. Если мужчина или женщина не по своей вине проживают жизнь, лишенные тех высших из всех радостей, которые проистекают только из семейной жизни, из рождения и воспитания многих здоровых детей, я испытываю к ним глубокое и уважительное сочувствие — сочувствие, которое выражают доблестному товарищу, погибшему в начале кампании, или человеку, который тяжело трудится и доведен до разорения по вине других. Но мужчина или женщина, которые сознательно избегают брака и имеют сердце настолько холодное, что не знают страсти, и мозг настолько поверхностный и эгоистичный, что не любят иметь детей, по сути, являются преступниками против расы и должны быть объектом презрительного отвращения со стороны всех здоровых людей.

Конечно, ни одно качество не делает человека хорошим гражданином, и ни одно качество не спасет нацию. Но существуют определенные великие качества, отсутствие которых не может искупить никакое интеллектуальное блестящее положение, материальное процветание или легкость жизни, и которые свидетельствуют о декадансе и коррупции в нации точно так же, если они порождены эгоизмом, холодностью и любящей покой ленью среди сравнительно бедных людей, как если бы они были порождены порочной или легкомысленной роскошью у богатых. Если мужчины нации не стремятся работать самыми разными способами, изо всех сил и со всей мощью, и не готовы и не способны сражаться в случае необходимости, и не стремятся быть отцами семейств, и если женщины не признают, что величайшее дело для любой женщины — быть хорошей женой и матерью, что ж, у этой нации есть повод для беспокойства о своем будущем.

Среди нас, американцев, нет физических проблем. Проблема ситуации, которую Вы изложили, заключается в характере, и поэтому мы можем преодолеть ее, если только захотим.

Very sincerely yours, THEODORE ROOSEVELT.

PREFATORY NOTE

Часть материалов этой книги была опубликована серийно под тем же названием в журнале «Everybody's Magazine». Почти треть тома не была опубликована ни в каком виде.

CONTENTS

By MRS. JOHN VAN VORST Chapter Page I.Introductory1 II.In a Pittsburg Factory7 III.Perry, A New York Mill Town59 IV.Making Clothing in Chicago99 V.The Meaning of It All 155 By MARIE VAN VORST Chapter Page VI.Introductory165 VII.A Maker of Shoes at Lynn169 VIII.The Southern Cotton Mills215 The Mill Village The Mill IX.The Child in the Southern Mills275

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Мисс Мари и миссис Джон Ван Ворст в своих фабричных костюмах

«Улицы покрыты снегом, и поверх снега мягко падает сажа, словно мантия вечного траура»

«Машущие руки дыма и пара, символ потраченной энергии, поглощенных и вновь исчезающих жизней»

«Они играют с любовью»

После субботних вечерних покупок

Воскресный вечер на Силвер-Лейк

«Дыхание черной, сладкой ночи достигло их, зловонное, тяжелое от запаха смерти, когда оно пронеслось над скотобойнями»

На чикагской фабрике театральных костюмов

Чикагские типажи

Задний двор чикагского многоквартирного дома для бедных

Утонченный тип красоты на работе на обувной фабрике в Линне и одна из «шишек» фабрики: очень опытная «мотальщица», ирландская девушка, зарабатывающая от 10 до 14 долларов в неделю

«Обучение» новой работницы

Окно гостиной мисс К. в Линне, штат Массачусетс

«Модная проклейка» и опытная работница широкого профиля

«Могучая фабрика — гордость архитектора и коммерческого магната»

«Лицо южного фабричного рабочего уникально, это пугающий тип»

ТРУДЯЩАЯСЯ ЖЕНЩИНА

CHAPTER I—INTRODUCTORY

BY

MRS. JOHN VAN VORST

ГЛАВА I

INTRODUCTORY

Любое путешествие в мир, любое исследование литературы, любое изучение общества демонстрирует существование двух различных классов, обозначаемых как богатые и бедные, удачливые и неудачливые, высшие и низшие, образованные и необразованные — и еще множество других противоположных эпитетов. Немногие из нас, принадлежащих к первой категории, вступали в более чем краткий контакт с рабочими, которые на фабриках или в других местах изо дня в день добывают средства к существованию, зачастую недостаточные для их нужд. И все же всех нас беспокоит их борьба, все мы признаем нищету их окружения, скудость их морального и эстетического вдохновения, отсутствие у них возможностей для физического развития. У всех нас есть стремление, явное или скрытое, помочь им, облегчить их страдания, улучшить их положение в чем-то, во всем.

Теперь, что касается этого неизвестного класса, чье угнетение мы оплакиваем, у нас есть два источника информации: финансисты, которые ради собственного материального продвижения используют рабочего как средство, и филантропы, которые рассматривают бедных как объекты благотворительности, к которым следует относиться сентиментально, или как экономические случаи, подлежащие теоретическому изучению. Не экономикой и не одним лишь распределением хлеба мы можем найти решение социальной проблемы. Важнее для счастья человека надежда, которую мы лелеем, на то, что в конечном итоге на земле воцарится справедливость и равенство.

Очевидно, что для оказания практической помощи этому классу мы должны жить среди них, понимать их нужды, знакомиться с их желаниями, их надеждами, их стремлениями, их страхами. Мы должны открыть и принять их точку зрения, поставить себя в их условия, взять на себя их бремя, объединиться с ними в их повседневных усилиях. Только так, а не навязывая им заранее придуманный идеал, мы можем принести им реальную пользу, помочь им найти моральный, духовный, эстетический стандарт, соответствующий их условиям жизни. Такое предприятие невозможно для большинства. Уверенная в его полезности, вдохновленная его практической важностью, я решила пойти на жертвы, которые оно влекло за собой, и узнать на опыте и наблюдениях, чему они могут научить. Я отправилась в путь, чтобы преодолеть физическую усталость и отвращение, чтобы поставить свой интеллект и сочувствие в контакт в качестве посредника между работающей девушкой, которая хочет помощи, и более удачливыми, которые хотят ей помочь. В статьях, которые последуют, я попыталась дать правдивую картину вещей, как они существуют, как на фабрике, так и вне ее, и предложить средства, которые показались мне практическими. Мое желание — выступить в качестве рупора для женщины-работницы. Я приняла ее образ жизни с надеждой, что смогу облечь в слова ее крик о помощи. Моей целью было выяснить, какова ее способность к страданию и радости по сравнению с нашей; какие у нее вкусы, какие амбиции, каково оснащение женщины по сравнению с мужчиной: ее оснащение, как определено,

1st.By nature, 2d.By family life, 3d.By social laws;

какова ее сила и каковы ее слабости по сравнению с женщиной досуга; и, наконец, распознать тенденции нового общества, проявляющиеся в его работающих девушках.

Проведя много недель среди них как одна из них, я ушла убежденной, что никакие искренние усилия по их улучшению не бесплодны. Я надеюсь, что мои правдивые описания, возможно, подскажут сердцам тех, кто читает, некоторые способы оказания личной и общей помощи тому классу, который из-за убогости и нищеты своего материального окружения, ограниченности своих возможностей, обречен на медленную смерть — умственную, моральную, физическую смерть! Если в самую середину их тюрьмы после прочтения этих строк будет доставлено хотя бы одно помилование от смерти, моя работа не будет напрасной.

ГЛАВА II

IN A PITTSBURG FACTORY

Выбирая место для своего первого опыта, я остановилась на Питтсбурге как на промышленном центре, характер которого определялся его рабочим населением. Он превосходит все другие города страны по разнообразию и масштабам своей производственной продукции. Из его 321 616 жителей 100 000 — это рабочие, занятые на фабриках. Добавьте к этому огромное количество женщин и девушек, работающих на фабриках и в швейных мастерских, и характер этого места становится очевидным с первого взгляда. Есть, кроме того, еще одна причина, которая направила меня к этому городу Среднего Запада, не имеющему себе равных. Эта земля, которую мы привыкли называть демократической, в действительности состоит из множества королевств, деспотами которых являются работодатели — мультимиллионеры-покровители, — а крепостными — рабочие мужчины и женщины. Правители наделены властью и могуществом, не отличающимися от тех, которыми обладали ранние бароны, феодальные лорды, Лоренцо Медичи, Хеопс; но с той разницей, что, в то время как фараон своей уникальной волей контролировал тысячу рабов, стальной магнат использует для своих целей также тысячи отдельных волей. Это была покорная толпа, которая строила пирамиды. Фабрики, производящие половину стали, необходимой миру, управляются совокупностью индивидуумов. Цивилизация претерпела изменения. Множества когда-то работали на одного; теперь каждый человек работает сначала на себя, а во вторую очередь — на хозяина. В нашем новом обществе, где традиции не играют никакой роли, где полезное является первостепенным, где бизнес утверждает себя над искусством и красотой, где материальные потребности удовлетворяются первыми и где невостребованные богатства страны являются нашим главным стимулом к усилиям, небезынтересно найти аналогию с обществом в Италии, которое породило Возрождение. Диаметрально противоположные в своих идеалах, они имеют общий дух. В Италии возрождение было любовью к искусству и классическим формам, желанием украшать — все это было вдохновлено культурой прекрасного; Возрождение в Америке — это возрождение оригинальности человека в изобретении полезного, девственная сила человеческого ума, оживленная в грубой борьбе за жизнь. Флоренция — это место par excellence, где мы можем изучать итальянское Возрождение; Питтсбург показался мне наиболее благоприятным местом для наблюдения за американским Возрождением, оживлением энергий, которые придают ценность человеку, лишенному образования, энергий, которые в их ежедневном упражнении с опытом порождают новую силу, силу, которая делает нашу страну такой, какая она есть, промышленно и экономически. Поэтому именно к Питтсбургу я сначала направила свои шаги, но перед отъездом из Нью-Йорка я приняла свое обличье. В парижской одежде, которую я привыкла носить, я представляю привычный силуэт любой светской женщины. С помощью грубой шерстяной одежды, поношенной фетровой шляпы-канотье, дешевого куска меха, вязаной шали и перчаток я превращаюсь в работающую девушку обычного типа. Я родилась, выросла и воспиталась в мире удачливых — теперь я перехожу в мир неудачливых. Я должна разделить их бремя, вести их жизнь, присутствовать как одна из них на зрелище их страданий и радостей, их амбиций и печалей.

Я не успеваю отойти от депо, как замечаю, что со мной обращаются так, будто я невежественна и лишена опыта. Как правило, контролер говорит уважительное «Направо» или «Налево» и полагается на интеллект хорошо одетого слушателя. Одно слово — это все, что вызывает секундное колебание. Работающей девушке он объясняет следующее: «Теперь ты берешь свой билет, понимаешь, а я заберу твои деньги; тебе не нужно ничего платить за паром — просто положи эти три цента обратно в свой кошелек и иди туда, где стоит тот джентльмен, и он направит тебя к твоему поезду».

Это без того, чтобы я задала вопрос. Я лишила себя определенного авторитета вместе со своей хорошей одеждой и стала одной из класса, который, как обнаружил контролер и как я сама обнаруживаю позже, лишен всякого знания о мире и, помимо своего ручного обучения, невежественен по всем предметам.

Мой поезд опаздывает на три часа, что приводит меня в Питтсбург около полудня. У меня нет ни друга, ни знакомого в радиусе сотен миль. С сумкой в руке я пробираюсь по темным, оживленным улицам к Христианской ассоциации молодых женщин. Она находится внизу, возле замерзшей реки. Ветер дует резко и кусаче над ледяной водой; улицы покрыты снегом, и поверх снега мягко падает сажа, словно мантия вечного траура. Движения почти нет. Бесчисленные трамваи звенят, проезжая по проспектам, опутанным проводами; время от времени состав товарных вагонов заявляет о себе предупреждающим звонком посреди города. Это черный город труда, каждый третий человек — рабочий. У них нет нужды в транспортных средствах для удовольствия. Троллейбусы везут их на работу, поезда перевозят продукцию фабрик.

Я слышу, как говорят на всех языках: этот чудовищный город — западный базар, где нации собираются не для того, чтобы покупать, а чтобы быть нанятыми. Застойная пена других стран приплывает сюда, чтобы очиститься в яростном бульоне живой возможности. Это космополитическая процессия, которая проходит мимо меня: смуглый восточный человек в папахе из астрахана, итальянец с нежными глазами в шали ярких цветов, венгр с отвисшими губами, бледный, мистический швед, немец с женой и детьми, висящими у него на руке.

"THE STREETS ARE COVERED WITH SNOW, AND OVER THE SNOW THE SOOT FALLS SOFTLY LIKE A MANTLE OF PERPETUAL MOURNING"

В этом гигантском бюро труда собираются все национальности, объединенные общей связью надежды, движимые общим шансом на процветание, родственные через общее усилие, сограждане в новой стране свободы.

В центральном офисе Христианской ассоциации молодых женщин я получаю то внимание, которое может уделить мне занятая секретарша. Она спрашивает, а я отвечаю, как могу.

«Что вы хотите?»

«Жилье и работу на фабрике».

«Вы когда-нибудь работали на фабрике?»

«Нет, мэм».

«Вы когда-нибудь занимались работой по дому?»

Она говорит низким, доверительным тоном тех, кто привык перевоспитывать заключенных и вразумлять бедных.

«Да, мэм, я занималась работой по дому».

«Сколько вы зарабатывали?»

«Двенадцать долларов в месяц».

«Я могу устроить вас в место, где у вас будет отдельная комната и четырнадцать долларов в месяц. Вы хотите этого?»

«Нет, мэм».

«Вы сейчас что-нибудь зарабатываете?»

«Нет, мэм».

«Вы можете позволить себе оплачивать жилье?»

«Да, так как я надеюсь сразу получить работу».

Она направляет меня в пансион, который одновременно является убежищем для одиноких и приютом для беспризорников. Вновь прибывшее население быстрорастущего города кажется незнакомым с адресом, который я несу, написанным на карточке. Я жду на холодных углах улиц, я проезжаю мили полузаселенной местности, длинные полосы лачуг и салунов, прижавшихся к линии троллейбуса. Термометр показывает ноль. Около трех часов я нахожу пансион для беспризорников.

Матрона находится в гостиной, склонившись над газовой плитой. У нее фальшивые волосы, фальшивые зубы, фальшивые украшения и сухая, сварливая, любопытная манера праздных людей, которым доверена власть. Она здесь для того, чтобы руководить другими и ничего не делать самой, быть злой и внушать страх. Вдалеке я слышу пронзительный, гнусавый оркестр детских голосов. Мне холодно и я голодна. У меня пока нет работы. Шум, убогость, ведьмоподобная матрона раздражают меня. У меня внезапный порыв бежать, искать тепла, еды и приличного крова — щелкнуть пальцами на опыт и быть благодарной, что я родилась среди удачливых. Что-то внутри меня призывает: «Мужайся!» Я снимаю комнату за три доллара в неделю с питанием, кладу туда свои вещи и, пока мои ноги еще ноют от холода, отправляюсь искать фабрику, фабрику по производству солений, которая, как говорит мне матрона, управляется христианским джентльменом.

Я чувствовала себя робкой и даже слишком смелой в разные моменты своей жизни, но никогда не была такой дерзкой, как при входе в фабричную дверь, отмеченную позолоченными буквами: «Женщины-работницы».

Цербер между мной и исполнением моей цели — седовласый хронометрист с добрыми глазами. Он сидит в стеклянной клетке, а вокруг него два десятка или более часов, все они громко тикают и окружены дополнительным циферблатом с маленькими цифрами от одного до тысячи. Каждая цифра означает рабочего — каждый тик часов — момент его жизни, ушедший на службу компании по производству солений. Я стучу в окно стеклянной клетки. Оно открывается.

«Вам нужны девушки?» — спрашиваю я, стараясь не показывать своего волнения.

«Когда-нибудь работали на фабрике?»

«Нет, сэр; но я очень ловкая».

«Что вы делали?»

«Работу по дому», — отвечаю я с убеждением, начиная сама в это верить.

«Ну, — говорит он, глядя на меня, — им нужна помощь в отделе розлива; но я не знаю, стоит ли это того — они не дают больше шестидесяти или семидесяти центов в день».

«Я ужасно хочу работать, — говорю я. — Не могла бы я начать и получить прибавку, может быть?»

«Конечно — всегда есть место для тех, кто проявляет правильный дух. Приходите завтра утром без четверти семь. Вы можете попробовать, и вы не должны падать духом; для хороших работников работы полно».

Кровь покалывает мои холодные руки. Мое сердце легче. Я пришла не зря. У меня есть место!

Когда я возвращаюсь в пансион, уже сумерки. Голоса, которые я слышала и которыми была раздражена, материализовались. Перед газовой плитой сидят девять маленьких личностей, одетых в странную комбинацию форменных клетчатых фартуков и лакированных ботинок, изношенных и выброшенных младенцами удачливых. Маленькие ножки, которые они обхватывают, скрещены, а свежевымытые лица скромны, пока матрона в парике хмурится в газету, из которой она время от времени шипит команду к порядку. Три миниатюрных члена яростно качаются в крошечных креслах-качалках.

«Перестаньте качаться!» — кричит на них фальшивая мать. «У меня от вас голова болит. Большинству из них не нужны родители, — объясняет она мне. — Ни у кого из них нет дома».

Вот они, маленькое королевство, нежеланные, незваные, необеспеченные, на которых рычат и ворчат. И все же каждый развивается вопреки случаю; каждый час за часом определяет свое наследие от неизвестных родителей. Матрона оставляет нас; качание начинается снова. Разговор оживленный. Трехлетний ребенок носит имя трехлетнего героя. Этот «Дьюи» жалуется жалобным голосом на слишком долго отсутствующую мать. Его розовые губы вытянуты даже с носом. Снова и снова он повторяет рефрен: «Моя мама никогда не приходит ко мне. Она не приносит мне игрушек». А потом с гордостью: «Моя мама покупает рис, чай и кучу вещей», и, бросаясь к окну, когда мимо гремит троллейбус: «Моя мама приезжает на уличных трамваях, только», — грустно, — «она никогда не приходит».

Ни один из них не забыл, что судьба заставила их обходиться без. Сначала они испуганно смотрят на мою протянутую руку. Она идет, чтобы наказать? Мало-помалу они успокаиваются и, обретая уверенность, набрасывают для меня в несвязных главах короткие очертания своих жизней.

«Я была в больнице, — говорит одна, — и Лили тоже. Я выпила много стиральной соды, и мне стало плохо».

Лили начинает свои больничные воспоминания. «У меня была тифозная лихорадка — я была в детском отделении ужасно долго, и однажды ночью они выключили свет — это был просто вечер — и пришел мужчина, и он взял одного из младенцев на руки, и мы все сказали: «Что за шум? Что за шум?» И он говорит: «Тише, ребенок умер». А в коридоре было что-то белое, и он понес ребенка и положил его в белую штуку, и у ребенка была кукла, которая могла говорить, и он положил ее в белую штуку тоже, прямо рядом с мертвым ребенком. В другой раз, — продолжает Лили, — был ребенок в кроватке рядом с моей, и однажды он пил из бутылочки, и вдруг он поперхнулся; и он продолжал давиться, а потом умер, и он все еще пил из своей бутылочки».

Лили пять лет. Я вижу в ней и в ее спутниках знакомство не только с тайнами, но и с суровыми реалиями жизни. У них понимающий взгляд при упоминании смерти, пьянства и всех домашних трудностей или беспорядков. Их словарный запас и разговор отражают жестокую и грубую сторону существования — единственную, с которой они знакомы.

Перед сном я пробираюсь вверх по темным и узким лестницам, которые открываются в длинную комнату со скошенной крышей. Она служит детской и гостиной. В тусклом свете печи и масляной лампы сидят четыре или пять женщин с младенцами на коленях. У них кроткий вид тех, кто обрекает себя на принятие несчастья, плоские, покорные фигуры переутомленных. Их свободные шерстяные куртки висят на их изможденных плечах; их прямые волосы зачесаны жестко и гладко к высоким лбам. Один младенец лежит удобным свертком в руках матери; другой почернел в лице после приступа кашля; третий воет о своих бедах через алое лицо. Углы комнаты заполнены трутнями — теми, кто «работает за кусок еды». Кухарка, закончив стирку, сложила свои ноющие кости в кучу; ее осунувшееся лицо ждет, как индикатор, какого-то свежего сигнала к новой усталости. Мэри, женщина на все руки, которая провела не одну ночь в тюремных стенах, давно была огрублена упорством жизни вопреки преступлению; ее седые волосы рябят, как песок под отступающими волнами; ее профиль силен и прекрасен, но в ее глазах пленка страдания — тупые и безмолвные, они притупляют ее лицо. А Дженни, уборщица, она калека или это труд так искривил ее тело? Ее руки, длинные и иссохшие, качаются, как сломанные ветви узловатого дерева; ее спина искривлена, а голова склонена к земле. Чуждая отдыху, она кажется механическим существом, заведенным для работы и остановившимся посреди задачи.

На что можно было надеяться в таком окружении? При каждой попытке быть чистым грязь накапливается быстрее, чем ее можно смыть. Было невозможно, как я обнаружила по собственному опыту, быть действительно чистым. Во всем было полное отсутствие красоты — ни линии изящества, ни приятного звука, ни приятного запаха нигде. Можно было привыкнуть к этому уродству, стать даже нечувствительной к едким запахам, которые пронизывают многоквартирный дом. Вероятно, мои товарищи ни в какой момент не чувствовали дискомфорта, который чувствовала я, но вред, причиненный им, — это не физическое страдание, которое вызывает их состояние, а моральное и духовное рабство, в котором оно их держит. Они не класс трутней, созданных иначе, чем мы. Я не видела ничего, что указывало бы на то, что они не родились с такими же способностями, как наши. Как наши тела привыкают к роскоши и чистоте, так их тела закаляются к лишениям и грязи. Как наши души развиваются с преимуществами всего, что составляет идеал — интеллектуальный, эстетический и моральный идеал, — так их души уменьшаются под гнетом постоянного физического усилия удовлетворить материальные требования. Тот факт, что они становятся физически нечувствительными к тому, что мы считаем невыносимым, используется как аргумент для их эмоциональной нечувствительности. Я считаю такой аргумент ложным. Из всего, что я видела, я убеждена, что при их относительной подготовке к страданию и к удовольствию их горести и их радости такие же, как наши, по роду и по степени.

Когда привыкаешь к дням, начинающимся по желанию по вызову опрятной горничной, пробуждение в половине шестого означает быть стражем часов до тех пор, пока не наступит это время. Как только встанешь, туалет, который я совершила в ночной темноте своей комнаты, лучше всего описать замечанием матроны мне, когда я ложилась спать: «Если хочешь умыться, — сказала она, — лучше умойся сейчас; у тебя в комнате не может быть воды, и никого не будет, когда ты уйдешь утром». Мое вечернее купание дополняется взмахом губки в пять часов.

Снаружи черно — более интенсивная чернота, чем начало ночи, когда все в движении. Улицы безмолвны, изредка проносится поезд, группы мужчин спешат туда-сюда, размахивая руками, растирая уши на морозном воздухе. У многих из них нет ни пальто, ни перчаток. Время от времени проносится женщина. Ее юбки имеют тот же взмах, что и мои короткие; под мышкой она несет газетный сверток, значение которого я научилась понимать. Мой собственный содержит обед: две холодные жареные устрицы, два сухих бутерброда с вареньем, соленый огурец и апельсин. Мой путь лежит через мост. В первом сером рассвете река кажется черной под своим бременем льда. Вдоль ее неспокойных берегов бесчисленные трубы посылают свою горячую активность, облака кипящего пламени, машущие руки дыма и пара — символ потраченной энергии, поглощенных и вновь исчезающих жизней, искры, которые сияют мгновение на темном небе и гаснут навсегда.

Когда я приближаюсь к фабрике, я двигаюсь с потоком коллег, направляющихся к стеклянной клетке хронометриста. Он приветствует меня и начинает мое восхождение с пожеланием, чтобы я не падала духом, напоминая, что усердный работник всегда прокладывает путь для себя.

«Что вы будете делать со своим именем?» «Что вы будете делать со своими волосами и руками?» «Как вы можете обманывать людей?» Это некоторые из вопросов, которые мне задавали мои друзья.

Прежде чем кто-либо захотел или должен был узнать мое имя, было утро второго дня, и мое вымышленное имя казалось к тому времени единственным, которое у меня когда-либо было. Что касается волос и рук, полдня работы достаточно для их порчи. И мое маскировка настолько успешна, что я обманула не только других, но и себя. Я стала с отчаянной реальностью фабричной девушкой, одинокой, неопытной, без друзей. Я зарабатываю 4,20 доллара в неделю и трачу 3 из них только на жилье, и я боюсь не быть достаточно сильной, чтобы сохранить свою работу. Я поднимаюсь по бесконечным лестницам, мне дают белую шапочку и фартук, и моя жизнь как фабричной девушки начинается. Я становлюсь частью непрекращающегося, неумолимого механизма, приводимого в движение бедными.

Фабрика, которую я выбрала, была построена одновременно с реформами и санитарным контролем. Там есть чистые, хорошо проветриваемые комнаты, горячая и холодная вода, чтобы умыться, места, куда можно положить шляпу и пальто, обязательная форма для постоянных сотрудников, гигиенические и моральные преимущества всех видов, достаточно места для работы без скученности.

Бок о бок в рядах по десять или двадцать мы стоим перед нашими столами, ожидая, когда прозвучит семичасовой свисток. В своих белых шапочках и синих платьях и фартуках девушки в моем отделе, как и любой незнакомый класс, все выглядят одинаково. Моя первая задача легкая; любой мог бы ее выполнить. С ударом семи мои пальцы летают. Я кладу бумажную крышку в жестяную банку, поверх нее пробку; это я прижимаю обеими руками, бросая крышку, когда закончу, в поддон. Несмотря на себя, я спешу; я не могу работать достаточно быстро — я превосхожу своих спутниц. Как они могут быть такими медленными? Я закончила три дюжины, пока они делают две. Каждый нерв, каждая мышца предлагает часть своей энергии. В одном углу механизм для запечатывания банок стонет и ревет; смешанные звуки наполнения, мытья, протирания, упаковки доходят до моих жадных ушей как сопровождение для простой работы, назначенной мне. Проходит час, два, три часа; я подгоняю десять, двадцать, пятьдесят дюжин крышек, и все же моя энергия сохраняется.

Старшая работница — хорошенькая девушка двадцати лет. Ее беспокойные глаза, ее металлический голос — вестники, которые хотели бы знать все. Я боюсь ее. Я стремлюсь угодить ей. Я уверена, что она должна говорить: «Как хорошо работает новая девушка».

Разговор возможен среди тех, чья работа стала механической. Дважды меня посылают в кладовую за новыми крышками. В эти короткие моменты мои спутницы добровольно говорят о себе.

«Я была на балу прошлой ночью, — говорит самая молодая. — Я осталась так поздно, что мне совсем не хотелось вставать этим утром».

«Это пустяки, — возражает другая. — Едва ли проходит вечер, чтобы у нас дома не было гостей, музыки или чего-то еще; я никогда не высыпаюсь».

И во время моей второй поездки бледное существо со мной говорит:

«Я в глубоком трауре. Моя мать умерла в прошлую пятницу неделю назад. Ужасно одиноко без нее. Кажется, я никогда не оправлюсь от того, что скучаю по ней. Я скучаю по ней ужасно. Может быть, со временем я привыкну к этому».

«О, нет, не привыкнешь, — приходит ответ от девушки в коротких юбках. — Ты никогда не привыкнешь к этому. Моя мама умерла восемь лет назад в следующем месяце, и мне снилась она всю прошлую ночь. Я не могу выбросить ее из головы».

Рожденные в грязи и уродстве, обезображенные усилием, они имеют то же наследие, что и мы: радости и печали, горе и смех. С ними, как и с нами, веселье до своих старых трюков, искушая от более серьезных соперников, делая долг чуждым. Горе делает свою уродливую работу: выдолбливая круглые щеки, черня яркие глаза, вкладывая свой вес свинцового одиночества в сердца, доселе легкие от юности.

Когда я подогнала 110 дюжин жестяных крышек, приходит старшая работница и меняет мою работу. Она говорит мне таскать и загружать тяжелые ящики с банками для солений. Я вожу их туда-сюда, когда звучит двенадцатичасовой свисток. До этого момента комната была одним большим динамо, каждая девушка — его частью. С первым стоном полуденного сигнала динамо оживает. Оно голодное; у него есть друзья и любимцы — новости, чтобы рассказать. Мы сбиваемся в большую столовую и занимаем свои места, пятьсот из нас всего. Газетные свертки развернуты. Меню мало меняется: хлеб с джемом, пирожные и соленые огурцы, иногда сосиска, кусочек сыра или кусок жилистого холодного мяса. Через десять минут трапеза окончена. Динамо было накормлено; есть двадцать минут досуга, проведенных в танцах, пении, отдыхе и разговорах, главным образом о молодых людях и «вечеринках».

В 12:30 точно свисток забирает жизнь, которую он дал. Я возвращаюсь к своей работе. Мои плечи начинают ныть. Мои руки жесткие, большие пальцы почти в волдырях. Энтузиазм, который я чувствовала, уступает место онемевшей усталости. Я смотрю на своих спутниц теперь с изумлением. Как они могут продолжать так устойчиво, так быстро? Ящики опустошаются и наполняются снова; бутылки маркируются, штампуются и увозятся; банки моются, протираются и загружаются, и все еще есть больше ящиков, больше банок, больше бутылок. О! монотонность этого, бесконечный запас работы, которую нужно начать и закончить, начать и закончить, начать и закончить! Время от времени кто-то режет палец или загоняет занозу под кожу; однажды сломалась горчичная машина — и все же работа продолжается, продолжается, продолжается! Новые девушки, такие как я, которые работали бодро утром, начинают слоняться. Из баков для мытья руки выходят красные и опухшие, только чтобы быть погруженными снова в горячую грязную воду. Неужели свисток никогда не прозвучит? Однажды я замираю на мгновение, моя голова ошеломлена и устала, мои уши напряжены до предела от оглушительного шума. Быстро голос шепчет мне на ухо: «Тебе лучше не стоять там, ничего не делая. Если она поймает тебя, она задаст тебе».

Дальше! дальше! пучок боли! Для тебя это один день работы из тысячи мира и красоты. Для тех, кто вокруг тебя, это весь дневной свет, это зимний рассвет и сумерки, это славный летний полдень, это весь день, это каждый день, это жизнь. Отдых — это только кусочек сна, выхваченный, когда ноющее тело спящей позволяет ей закрыть глаза на мгновение в забвении.

За пределами верхушек труб снежные поля и река меняются с серого на розовый, и все же работа продолжается. Каждый ящик, который я поднимаю, становится тяжелее, каждая бутылка весит на фунт больше. Время от времени кто-то протягивает руку помощи.

«Устала, не так ли? Это твой первый день, не так ли?»

Кислотный запах уксуса и горчицы проникает повсюду. Мои лодыжки взывают о жалости. О! посидеть мгновение!

«Прибери стол, — говорит мне кто-то, — мы скоро идем домой».

Домой! Я думаю о душных испарениях жареной еды, тусклой дымке на кухне, где меня ждет ужин; детях, группе дрейфующих рабочих, пронзительном, жалующемся голосе наемной матери. Это дом.

Я подметаю и привожу в порядок, хромая, шатаясь. Наконец звучит свисток! Толпой мы отмечаемся; мы надеваем свои вещи и уходим в прохладный ночной воздух. Я простояла десять часов; я подогнала 1300 пробок; я перетащила и загрузила 4000 банок солений. Моя плата — семьдесят центов.

Впечатления моего первого дня теснятся в моей голове. Звук механизмов звенит в моих ушах. Я слышу резкие, гнусавые голоса старшей работницы и девушек, выкрикивающих вопросы и ответы.

Внезапное воспоминание приходит ко мне о дагомейской семье, за которой я наблюдала за работой в их хижине во время Парижской выставки. В их голосах было магическое заклинание, когда они разговаривали друг с другом; звуки, которые они издавали, имели каденцию ветра в деревьях, бегущей воды, пения птиц: они бессознательно вторили ласкающим мелодиям природы. Мои фабричные спутницы черпали свое вокальное вдохновение из бедлама цивилизации, скрежета и ударов механизмов, шума, который они должны перешуметь, чтобы быть услышанными.

В течение двух дней после моего первого опыта я не могу возобновить работу. Усталость пронеслась по моей крови, как лихорадка. Каждая кость и сустав имеют ноющую боль. Я провожу время, посещая другие фабрики и охотясь за местом для жилья в окрестностях дома по производству солений. На пробковой фабрике им не нужны девушки; в крекерной компании я могу получить работу, но часы длиннее, преимущества меньше, чем там, где я есть; на фабрике метел они нанимают только мужчин. Я решаю продолжать с жестяными крышками и банками для солений.

Мое все усилие теперь — найти приличный пансион. Я отправляюсь в путь, термометр около нуля, снег падает. Я брожу и спрашиваю, брожу и спрашиваю. Вверх и вниз по черным улицам, идущим параллельно и под прямым углом к фабрике, я стучу и звоню в один за другим двухэтажные краснокирпичные дома. Более половины из них пусты, без жильцов в рабочие часы. Какая надежда есть для семейной жизни возле очага, который заброшен по первому зову фабрики? Общительность, дисциплина, разделение ответственности делают фабричную работу опасным соперником домашней заботы. Есть что-то в современных условиях труда, что действует магнетически на американских девушек, побуждая их работать не только ради хлеба, но и ради одежды и украшений. Каждый класс в современном обществе знает угрозу своим домам: спорт, университетское образование, механизмы — каждый является фактором постепенной трансформации семейной жизни из объединенной домашней группы в совокупность индивидуумов с отдельными интересами и целями вне дома.

Я продолжаю свой поиск. Это обеденный час. Наконец узкая дверь открывается, впуская струю горячего зловонного воздуха, когда я стою в вестибюле, спрашивая: «Вы берете постояльцев?»

Женщина, которая отвечает, стоит с ложкой в руке, ее глаза устремлены в заднюю комнату, где печь, нагруженная сковородками, светится и шипит.

«Заходи, — говорит она, — и согрейся».

Я вхожу в переднюю гостиную с мебелью, которая, очевидно, служит как домашним, так и социальным целям. Там изобилие белых вязаных салфеток и портьер, которые источают запах готовки. Перед огнем сидит рабочий в синей рубашке и комбинезоне. Свежий после рук парикмахера, у него чистая маска, отмеченная лезвием бритвы. Уже я чувствую себя как дома.

«Хочешь жилье, да? — спрашивает женщина. — Ну, у нас нет места; мы всегда битком набиты».

Мое разочарование остро. С сожалением я покидаю огонь и отправляюсь снова.

«Думаю, у тебя будут проблемы с поиском того, что ты хочешь», — кричит мне женщина по пути обратно на кухню, когда я выхожу.

Ответ везде один и тот же, с небольшими вариациями. Некоторые берут только «едоков», некоторые только «жильцов», некоторые «только джентльменов». Я начинаю понимать это. Среди тысяч семей, которые живут в городе из-за работы, предоставляемой фабриками, есть достаточно девушек, чтобы заполнить фабрики. Нет такого притока, который создает в маленьком городе необходимость в пансионах для работающих девушек. Есть достаточное предложение рук из существующих домов. Есть та же разница между городской и сельской фабричной жизнью, что и между университетской жизнью в столице и в провинциальном городе.

Вывеска на аккуратно выглядящем угловом доме привлекает меня. Я стучу и продолжаю стучать; дверь открывается в конце концов высокой красивой молодой женщиной. Ее волосы красиво вьются, ловя свет; ее глаза глупые и красивые. На ней черная юбка и ярко-фиолетовая кофта.

«Вы берете постояльцев?»

«Ну, да. Я обычно не люблю брать дам, они доставляют так много хлопот. Вы можете войти, если хотите. Вот комната, — продолжает она, открывая дверь возле вестибюля. Она проводит рукой по лбу и смотрит на меня; а затем, как будто она больше не может заглушить похоронный звон, который звучит в ее сердце, она говорит мне, все время глядя:

«Мой муж был убит на железной дороге на прошлой неделе. Он прожил три часа. Его отвезли в больницу — мальчик прибежал и сказал мне. Я поехала так быстро, как могла, но было слишком поздно; он больше никогда не говорил. Думаю, он не знал, что его ударило; его голова была вся разбита. Он был ужасно добр ко мне — такой покладистый. Я еще не могу настроиться на работу. Если вам не нравится эта комната, — продолжает она вяло, — может быть, вы могли бы устроиться через дорогу».

Томпсон Сетон говорит нам в своей книге о диких животных, что ни одно из них никогда не умирает естественной смертью. В качестве противоположной крайности жизненной стойкости у нас есть человек, чья жизнь, несмотря на острую болезнь, продлевается вопреки разуму наукой; а посередине находится рабочий, который рискует, невооруженный никаким пониманием физического закона, чьи единственные гарантии — его ум и присутствие духа. Насильственная смерть, несчастные случаи, болезни, жертвой которых он становится, могли бы часто быть предотвращены надлежащим знанием. Природа — ревностный враг; невежество и неопытность держат целый класс беззащитным.

Следующий день — суббота. Я чувствую свежее волнение от возвращения к своей работе; фабрика притягивает меня к себе магнетически. Я жажду быть в гуле и жужжании оживленной рабочей комнаты. Два дня досуга без ресурсов или развлечений дают мне понять, как общительность фабричной жизни, свобода от личных требований, побег от себя могут оказаться отвлечением для тех, у кого нет умственных занятий, нет денег, чтобы тратить на развлечения. Легче подчиниться фабричному управлению, которое командует пятьюстами девушками с одним законом, действительным для всех, чем подвергнуться произвольной дисциплине родительского авторитета. Я мчусь через покрытый снегом двор. Через мгновение моя шапочка и фартук надеты, и меня посылают доложить старшей работнице.

«Мы думали, ты уволилась, — говорит она. — Много девушек приходят сюда и увольняются после одного дня, особенно в субботу. Сегодня день уборки, — улыбается она мне. — Теперь мы будем хорошо обращаться с тобой, если ты будешь хорошо обращаться с нами. Что сказал хронометрист, он даст тебе?»

«Шестьдесят или семьдесят в день».

«Мы дадим тебе семьдесят, — говорит она. — Конечно, мы можем судить о девушках во многом по их внешности, и мы видим, что ты выше среднего».

Она носит свою шапочку близко к голове. Ее передние волосы закручены в бигуди. У нее фальшивые зубы, и она вдова. Ее бледное, иссохшее лицо показывает, какая большая часть жизни была отнята ежедневным переутомлением, повторяющимся годами. Пока она говорит, она касается моей руки по-доброму и смотрит на меня голубыми глазами, которые плавают под усталыми веками. «Ты только в начале, — кажется, говорят они. — Твоя юность и энергия на полном подъеме, но капля за каплей они будут истощены из тебя, чтобы пополнить великий поток человеческих усилий, который обеспечивает материальные потребности мира. Ты получишь опыт, — усталые веки трепещут на меня, — но ты заплатишь своей жизнью за пропитание, которое ты зарабатываешь».

В моей утренней работе нет разнообразия. Рядом со мной яркая, хорошенькая девушка, запихивающая рубленые соленые огурцы в бутылки.

«Как долго ты здесь?» — спрашиваю я, привлеченная ее способным видом. Она делает свою работу легко и хорошо.

«Около пяти месяцев».

«Сколько ты зарабатываешь?»

«От 90 центов до 1,05 доллара. Я на сдельной работе, — объясняет она. — Я получаю семь восьмых цента за каждую дюжину бутылок, которые я наполняю. Я должна наполнить восемь дюжин, чтобы заработать семь центов. Внизу в отделе пробок ты можешь заработать до 1,15–1,20 доллара. Они не позволят тебе заработать больше этого. Я и те две девушки вон там — единственные в этой комнате на сдельной работе. Я была здесь три недели как дневной работник».

«Ты живешь дома?» — спрашиваю я.

«Да; мне не нужно работать. Я не плачу за жилье. Мой отец и мои братья содержат меня и мою мать. Но, — и ее глаза блестят, — я не могла бы иметь одежду, которую я имею, если бы не работала».

«Ты тратишь свои деньги только на себя?»

«Да».

Я поражена жизнерадостностью моих спутниц. Они жалуются на усталость, на холод, но ни разу не прозвучало ни намека на плохое настроение. Их подавленная энергия вырывается наружу, стоит только надсмотрщице отвернуться. Общение — вот главный стимул. Я уверена, что без этого социального взаимодействия, без ободряющего примера невозможно было бы добиться от каждой девушки в отдельности того, чего удается добиться от них, когда они работают группами по десять, пятьдесят или сто человек.

Когда обед заканчивается, нас отправляют на уборку. Каждый стол и подставку, каждый дюйм фабричного пола необходимо вымыть за следующие четыре часа. В субботу свисток гудит на час раньше. Любая девушка, не закончившая работу к концу дня так, чтобы оставить все в идеальном порядке, остается сверхурочно, за что ей платят по шесть-семь центов в час. Мне в руки суют ведро с горячей водой, грязную тряпку и щетку для мытья пола. Я прикасаюсь к ним с опаской. Я беру метлу и некоторое время делаю вид, что подметание — это необходимость, но надсмотрщица наблюдает за мной. Я боюсь ее. Деваться некуда. Я начинаю тереть пол. Мои руки погружаются в коричневую слизистую воду и выходят оттуда коричневыми и скользкими. Я разбрызгиваю мыльную пену и перехожу на чистое место. Оказывается, есть правильный и неправильный способы мытья пола. Надсмотрщица уже рядом со мной.

— Ты раньше когда-нибудь мыла полы? — резко спрашивает она. Это унизительно.

— Да, — отвечаю я, — я мыла... клеенку.

Надсмотрщица знает, как делать все. Она опускается на колени и своими сильными руками с короткими большими пальцами и грубыми ладонями показывает мне, как нужно мыть.

Ропот всеобщий. Среди девушек только одно мнение: несправедливо заставлять их выполнять эту работу. Все они вторят друг другу в своем возмущении, но жалобы звучат шепотом; ни у одной не хватает смелости открыто взбунтоваться. Интересно, думаю я про себя, что делают мужчины в день уборки? Я пытаюсь представить одного из них на четвереньках в море коричневой грязи. Это невозможно. В следующий раз, когда я иду за мягким мылом в отдел, где работают мужчины, я бросаю взгляд на мужскую интерпретацию уборки. Один мужчина поливает пол из шланга, а остальные трут доски метлами на длинных ручках и резиновыми швабрами.

— Вы тут не перетруждаетесь, — говорю я начальнику.

— У меня на участке никакой уборки не будет, — решительно отвечает он. — В первый же день уборки они говорят мне: «Вставай на четвереньки», а я им: «Просто заплатите мне мои деньги, ладно? Я иду домой. Что нельзя отмыть шваброй, того я делать не стану». Женщинам тоже не пришлось бы мыть полы, если бы у них у всех хватило духу сказать то же самое».

Я решила, что если удастся, то за время своего пребывания на фабрике я выясню, что именно блокирует этот источник «духа» у женщин.

Я слышу отрывочные разговоры о костюмированных балах, вечеринках в честь Дня святого Валентина, церковных посиделках, флирте и нарядах. Почти все девушки носят туфли с лакированными вставками и много дешевой бижутерии: броши, браслеты и кольца. Некоторые затягивают корсеты, но большинство их не носит. Кое-где я вижу новенькую девушку с прямой спиной и хорошо развитой грудью. Среди работниц постарше, начавших трудиться рано, нет ни одной с ровными плечами. Большая часть работы по мытью и наполнению бутылок выполняется детьми от двенадцати до четырнадцати лет. На их хрупкие, слабые тела давит тяжкий груз труда; нежное детское тело уступает железной руке работы, слишком рано на него наложенной. Спины сгибаются к земле, грудные клетки западают, чтобы уже никогда не стать здоровыми.

После воскресного отдыха я прихожу в понедельник утром немного раньше времени, что оставляет мне несколько минут для разговора со сдельной работницей, которая наклеивает этикетки на банки с горчицей. Ей пятнадцать.

— Тебе нравится твоя работа? — спрашиваю я.

— Да, нравится, — отвечает она, довольная тем, что может рассказать свою маленькую историю. — Я начинала в швейной мастерской. Я зарабатывала всего 2,50 доллара в неделю, зато мне не приходилось стоять. Мне было ужасно тяжело, когда папа заставил меня уволиться. Когда я пришла сюда, то, что приходится быть на ногах, так меня утомляло, что я плакала каждую ночь два месяца подряд. Теперь я привыкла. Я не чувствую себя более уставшей, когда прихожу домой, чем когда уходила утром». Две резкие синие линии тянутся от ее глаз к бледным щекам.

— Знаете, на Рождество нам дают две недели, — продолжает она в дружелюбном тоне женщины, чьи руки заняты делом. — Я просто не знала, куда себя деть».

— Твоя мама работает?

— О, нет, что вы. Мне не обязательно работать, но если бы я не работала, я не могла бы позволить себе такие наряды. Я откладываю часть денег, а остальное трачу на себя. Я зарабатываю от 6 до 7 долларов в неделю».

Девушка рядом с нами вызывается поддержать разговор.

— Спорим, не угадаешь, сколько мне лет?

Я смотрю на нее. Ее лицо и шея в морщинах, руки широкие и жилистые; она высокая, в короткой юбке. Что взять за ориентир? Если судить по радости, я бы ответила «еще не родилась»; если по усилиям — то «тысяча лет».

— Двадцать, — предполагаю я как безопасный средний вариант.

— Четырнадцать, — смеется она. — Мне не нравится дома, дети меня так донимают. Родня мамы зажиточная. Я работаю ради собственного удовольствия».

— Вот уж правда, хотела бы и я так, — говорит новенькая в красной кофте. — Мы втроем содержим маму и ведем хозяйство. Нам нужно платить 13 долларов за аренду, покупать воз угля каждый месяц и продукты. Это вам не шутки, скажу я вам».

Звенит свисток; я возвращаюсь к своей монотонной задаче. Старые боли начинаются снова, сначала слабо, потом все острее. Сама работа становится все более механической. Я могу наблюдать за девушками вокруг. Что определяет превосходство в этом классе? Почему девушку, наполнявшую банки с соленьями, перевели на сдельную работу через три недели, в то время как другие, старше ее, выполняют дневную работу за пятьдесят-шестьдесят центов, проработав на фабрике год? Какое качество решает, что четверо будут руководить четырьмя сотнями? На первое место я ставлю интеллект; интеллект любого рода, от природной проницательности, не требующей обучения, до здравого смысла, на который все полагаются. Суждение недалеко отстает в этом списке, и оно быстро созревает с опытом. Сильная воля и моральная устойчивость стоят на страже первых двух. Маленькая работница с соленьями побеждает в гонке благодаря своему интеллекту. У надсмотрщиц есть все четыре качества, иногда одно, иногда другое преобладает. Хорошенькая Клара умнее Лотти. Лотти более усидчива. Воля старой миссис Миннс удерживала ее на месте до тех пор, пока ее суждение не стало безошибочным и не начало стоить хороших денег. Энни — это сбалансированная смесь всего этого, а пятьсот человек, работающих под началом этих пятерых, лишены этих качеств отчасти, полностью или обладают ими в бесполезных пропорциях.

Понедельник — тяжелый день. Жалоб, уклонения от работы и сплетен больше, чем в середине недели. Большинство девушек были на танцах в субботу вечером, в церкви в воскресенье вечером с каким-нибудь молодым человеком. Их разговор вульгарен и прозаичен; в языке, который они используют, нет ничего, что намекало бы на идеал или какое-либо представление об абстрактном. Они шутят, констатируют факты о работе, дразнят друг друга, но во всем, что они говорят, нет ни слова ценности — ничего, что могло бы заинтересовать, если повторить это вне их круга. У них нет ни проницательности простолюдинов-итальянцев, ни остроумия и глубины французских работниц. Старый Свет поколения назад разделился на классы; низший класс наблюдал за высшим и становился наблюдательным и восприимчивым, мудрым и разборчивым через изучение воли хозяина. Здесь, в стране свободы, где классовые границы не жестки, драгоценный шанс заключается не в том, чтобы служить, а в том, чтобы жить для себя; не наблюдать за вышестоящим, а узнавать все на собственном опыте. Идеал не играет никакой роли, в счет идут только суровые реалии, и поэтому у нас прогрессивный, практичный, независимый народ, выражение личности которого интересно не словами, а делами.

Когда в понедельник в полдень звучит свисток, я следую за сотнями людей в столовую. Каждая носит свою косынку так, что это говорит о ее характере. Есть равнодушные, неряшливые, чопорные, тщеславные, кокетливые; и лица под ними, которые поначалу казались одинаковыми, становятся знакомыми. Я начала заводить друзей. Я говорю на плохом английском, но не пытаюсь изменить свой голос и интонацию или перенять акцент. Никаких намеков на мое произношение, кроме одной девушки, которая говорит:

— Я знала, что ты с Востока. Моя сестра провела год в Бостоне, и когда она вернулась, она говорила точно так же, как ты, но потом все это растеряла. Я бы все отдала, если бы могла говорить «аристократично».

Я начинаю понимать, почему скудные обеды из бутербродов с вареньем и солений более чем удовлетворяют девушек, которых я была готова обвинить в том, что они тратят деньги на безделушки, а не на питание. Именно усталость крадет аппетит. Я едва чувствую вкус того, что кладу в рот; еда застревает в горле. Девушки, которые больше всего жалуются на усталость, — это те, кто сворачивает свои газетные свертки наполовину полными. Им нужно давать час в полдень. Первую половину этого времени следует проводить в отдыхе и развлечениях, прежде чем будет съеден хоть кусочек. Польза, которую такое правило принесло бы их нездоровой коже и бледным лицам, их выносливости и здоровью, была бы неисчислимой. Мне не хотелось здоровой пищи, такой я была измотанной. Мне хотелось кислого и сладкого, солений, пирожных, чего угодно, чтобы возбудить мой онемевший вкус.

Пока я остаюсь в отделе розлива, в моих днях мало разнообразия. Вставая в 5:30 каждое утро, я пробираюсь по темным улицам, чтобы принести свою жертву энергии на алтарь труда. Все происходит без новых происшествий. Накопившаяся усталость заставляет меня взять выходной. Когда я возвращаюсь, меня посылают в закупочный цех. Надсмотрщица одалживает мне синее платье в клетку и говорит, что я буду выполнять «сдельную» работу. За каждым столом для закупорки работают по трое. Мои две спутницы — женщина в защитных очках и одноглазый мальчик. Мы не блестящее трио. Работа состоит в том, чтобы выровнять уровень уксуса в бутылках, забить пробку сначала машиной, потом молотком, выпустить воздух ножом, вставленным под пробку, надеть колпачки, запечатать их, пересчитать и распределить бутылки. За эти операции платят по полцента за дюжину бутылок, и эта сумма делится между нами. Мои две спутницы зарабатывают на жизнь, поэтому я должна работать всерьез, иначе я отниму хлеб у них изо рта. При каждом ударе молотка есть опасность. Снова и снова бутылки разлетаются вдребезги у меня в руках. Мальчик, который управляет закупочной машиной, разбивает стекло вдребезги.

— Ты не поранился? — спрашиваю я, глядя на свои пальцы, испачканные в крови.

— Это пустяки, — отвечает он. — Порезы — обычное дело; у меня руки все в них».

Женщина руководит нами; она суетится и теряет голову, работа накапливается, я медлительна, мальчик неуклюж. В работе на результат есть неожиданный стимул. До этого я работала, чтобы время шло быстрее. Тогда никто не считал, сколько я сделала; у фабричных часов был тяжелый маятник; теперь амбиции превосходят физическую силу. Часы и моя цель соревнуются друг с другом. Но как бы я ни спешила, как бы мы ни старались, когда двенадцать бьет свой сигнал, мы закупорили только 210 дюжин бутылок! Это не больше, чем дневная работа за семьдесят центов. С болью в каждом мускуле я удваиваю свою энергию после обеда. Девушка в очках смотрит на меня слепо и говорит:

— Разве это не ужасно тяжелая работа? Можно заработать хорошие деньги, но надо крутиться».

Она — жалкий образец человечества, уродливая, старая, грязная, обреченная на медленную смерть от переутомления. Я — новичок. Я совершаю ошибки; у меня нет опыта в яростных, постоянных усилиях кормильцев. Снова и снова я обращаюсь к ней, снова и снова она вынуждена меня поправлять. В течение десяти часов мы работаем бок о бок, и ни один ропот нетерпения не срывается с ее уст. Когда она видит, что я начинаю падать духом, она кричит сквозь оглушительный шум: «Ничего страшного; нельзя научиться за один день; просто продолжай работать ровно».

Когда я раздаю бутылки этикетировщицам, я замечаю странного маленького эльфа, не старше двенадцати лет, таскающего груженые ящики; ее лицо и грудь впалые, она бледна до синевы, у нее под глазами индиговые круги, зрачки неестественно расширены, брови нахмурены; она выглядит как существо, выросшее в пещере. Она кажется едва ли человеком. Когда около пяти часов наступает время уборки, мой начальник посылает меня за ведром воды, чтобы вымыть пол. Я иду к раковине, включаю холодную воду, а вместе с ней и пар, который заменяет горячую воду. Клапан соскакивает; в одно мгновение меня окутывает обжигающее облако. Прежде чем оно рассеялось, эльф уже рядом со мной.