«Работы Чарльза Дадли Уорнера: Он-лайн индекс»

II. КЕЙП-МЕЙ, АТЛАНТИК-СИТИ

— Конечно, вы не поедете в Кейп-Мей, пока не откроется сезон. С таким же успехом можно пойти на ипподром в день, когда нет скачек. — Это говорила миссис Кортленд, и это возражение было адресовано мистеру Стэнхоупу Кингу и молодому джентльмену, мистеру Грэму Форбсу, которого только что представили ей как художника, на железнодорожном вокзале в Филадельфии, этом уютном доме для уставшего и сбитого с толку путешественника. Мистер Форбс, со свежим цветом лица, коротко стриженными волосами и лондонской одеждой, совсем не был похож на традиционного художника, хотя зоркие глаза миссис Кортленд заметили маленький альбом для эскизов, выглядывающий из его бокового кармана.

— Напротив, именно поэтому мы и едем, — сказал мистер Кинг. — У меня есть причуда, что я хотел бы сам однажды открыть сезон.

— К тому же, — добавил мистер Форбс, — мы хотим увидеть природу без прикрас. Вы знаете, миссис Кортленд, как люди иногда портят место.

— Не уверена, — ответила дама, смеясь, — что люди не испортили вас двоих и вам не нужен отдых. Куда еще вы направляетесь?

— Ну, я думал, — ответил мистер Кинг, — из того, что я слышал, что Атлантик-Сити может выглядеть лучше всего, когда там никого нет.

— О, там всегда кто-то есть. Знаете, это теперь зимний курорт. И, кстати... Но вот мой поезд, и молодые дамы манят меня. (Миссис Кортленд никогда нигде не видели без компании молодых дам.) — Да, Бенсоны проезжали через Вашингтон на днях с Юга и говорили, что собираются в Атлантик-Сити, чтобы немного подлечиться перед сезоном, и, возможно, вы знаете, что миссис Бенсон очень привязалась к вам, мистер Кинг. Прощайте, au revoir, — и дама исчезла со своей стайкой девушек, пробиваясь в потоке, который хлынул к одним из турникетов.

— Атлантик-Сити? Послушай, Стэнхоуп, ты не думаешь ехать и туда?

— Я не думал об этом, но, черт возьми, мой дорогой друг, долг есть долг. Есть места, которые нужно увидеть, чтобы быть хорошо информированным. Атлантик-Сити — важное место; многие из его жителей проводят зиму в Филадельфии.

— А эта миссис Бенсон?

— Нет, я не собираюсь ехать туда, чтобы увидеть миссис Бенсон.

Ожидание — вот что было на уме, когда наши путешественники вышли из вагона на станции Кейп-Мей. Если не считать нескольких человек, у которых, казалось, были там дела, они были единственными пассажирами. Было девятое июня. Все было готово — море, небо, восхитительный воздух, длинная полоса серого побережья, омнибусы, вереница зазывал из отелей. Пока они стояли в нерешительности, серьезный мужчина средних лет с отстраненным видом подошел к путешественникам и вступил с ними в дружеские отношения. Невозможно было не склониться к человеку столь любезному и хорошо осведомленному о местных делах. Да, было открыто несколько хороших отелей. Это не имело большого значения; один был неподалеку, не претенциозный, но, вероятно, такой же комфортабельный, как и любой другой. Людям нравилась кухня; прошлым летом приходили туда из других отелей, чтобы поесть. Он шел в ту сторону и пойдет вместе с ними. Он так и сделал и по пути вел весьма интересную беседу. Наши путешественники поздравили себя с тем, что попали в такие хорошие руки, но когда они достигли указанного отеля, у него был такой мрачный и, по правде говоря, вид пансиона, что они заколебались и подумали, что хотели бы пройти еще немного и осмотреть город, прежде чем устраиваться. И их друг, казалось, был огорчен этим, не за себя, а за них. У него, кроме того, было выражение рыбака, который упустил рыбу после того, как полагал, что она надежно подсечена. Но наших молодых друзей уже пытались ловить на крючок во многих водах, и они сказали владельцу, ибо это был владелец, что, хотя они не сомневаются, что его отель — лучший в городе, они хотели бы посмотреть на те, что похуже. Тот, который привлек их, хотя они и не могли понять, в чем заключалась привлекательность, был высоким зданием, веселым от свежей краски многих цветов, с красивыми оконными балконами и портиком, поддерживаемым высокими полосатыми колоннами, которые поднимались до четвертого этажа. Они любили цвет и были поражены шестью маленькими геранями, посаженными в круг среди песка перед домом, которые ждали открытия сезона, прежде чем начать расти. С колебанием они ступили на свежевыкрашенную веранду и свежевыкрашенный пол офиса, ибо каждый шаг оставлял след. Стулья, расставленные в длинную линию на веранде в ожидании гостей, были также покрыты лаком, как обнаружил художник, когда сел на один из них и был крепко схвачен. Все было свежим и восхитительным. У владельца и клерков были улыбки такими же широкими, как открытые двери; официанты демонстрировали в своем рвении хорошее подражание бескорыстному обслуживанию.

Было очень приятно быть одному в доме и быть первыми плодами таких великих ожиданий. Первый человек сезона находится в совершенно ином положении, чем последний. Он как король Баварии, одинокий в своем королевском театре. Ушеры дают ему лучшее место в зале, он слышит настройку инструментов, занавес вот-вот поднимется, и все это для него. Это очень веселое запустение, ибо у него есть будущее, и все дрожит от ожидания жизни и веселья. Тогда как последний человек подобен тому, кто спотыкается среди пустых скамеек, когда занавес опустился и пьеса сыграна. Ничто не бывает так печально, как обшарпанность курорта в конце сезона, где остался только эхо былого веселья, последние гости разлетаются, как листья перед холодным, поднимающимся ветром, лак стерся, ставни закрыты, киоски разобраны, шоу упаковывают свои мишурные украшения, и осенние листья собираются в углах обветшалых зданий.

Мог ли это быть тот Кейп-Мей, о котором ходило столько преданий летнего романа? Где были те толпы южан с рабами и колесницами, и высокомерие кастовой цивилизации, и красавицы из Балтимора, Филадельфии, Чарльстона и Ричмонда, чьи улыбки кружили головы прошлому поколению? Неужели это веселое общество вытанцевало себя в море и не оставило после себя даже призрака? Сидя на веранде, Кинг не мог избавиться от впечатления, что это должен быть насмешливый сон, это проявление пустоты и одиночества. Ну да, он определенно был в заблуждении, по крайней мере в грезах. Место было живым. Омнибус подъехал к двери (хотя звука колес не было слышно); официанты выбежали, толстый мужчина сошел, маленькую девочку сняли, хорошенькая женщина спрыгнула со ступенек с тем маленьким дополнительным прыжком на землю, который все женщины, признанно моложе сорока, всегда делают, когда выходят из экипажа, крупная женщина осторожно опустилась с тревожным видом, и вереница мужчин согнулась и вышла, тыча зонтиками и тростями друг другу в спины. Мистер Кинг ясно видел, как вся компания спешит в офис и регистрирует свои имена, и видел, как клерк неоднократно звонил в колокольчик, откидывал голову и протягивал руку слуге. Любопытно было узнать, кто эти прибывшие, он подошел к книге регистрации. Никаких имен там не было написано. Но у двери были другие экипажи, на веранде была груда багажа, о которую он чуть не споткнулся, хотя его нога ни обо что не ударилась, и стулья были полны, и люди прогуливались взад-вперед по веранде. Он заметил, в частности, одну пару, прогуливающуюся — стройная брюнетка с блестящим цветом лица; большие темные глаза, которые постоянно играли — не могла ли это быть красавица из Мейкона? — и джентльмен лет тридцати пяти, в черном сюртуке, расстегнутом, с широкополой мягкой шляпой — одежда не совсем последней моды — который держался с большим достоинством и шел отдельно от молодой леди, склоняясь к ней с видом преданности. Мистер Кинг стоял в стороне и наблюдал за бесконечной процессией взад-вперед, взад-вперед, гуляющие, семенящие, томные, нервные походки; отмечал взгляды, сверкающий или томный взгляд, который убивает и никогда не может быть призван к ответу за вред, который он причиняет; но ни звука он не слышал от острот и смеха. Место, безусловно, было переполнено. Авеню впереди была заполнена экипажами всех видов; были группы, прогуливающиеся по широкому пляжу — дети с крошечными ведерками и лопатками, роющие ямы близко к наступающему приливу, няни в ярких цветах, мальчики в бриджах, гоняющиеся по пляжу, люди, лежащие на песке, решительные ходоки, чьи фигуры вырисовывались высокими в вечернем свете, делающие свою гимнастику. Люди проходили взад-вперед по длинному железному пирсу, который паучьими ножками уходил в море; две комнаты посередине были заполнены сидящими, ловящими вечерний бриз; и большой бальный и музыкальный зал в конце, с его просторным внешним променадом — да, там были танцоры, и оркестр играл. Мистер Кинг мог видеть, как скрипачи водят смычками, и корнетисты поднимают свои рога и краснеют лицом, и худой человек двигает свой тромбон, и барабанщик размахивает палочками, но ни ноты музыки не доходило до него. Это могло быть представление призраков, судя по эффекту на этом расстоянии.

Мистер Кинг заметил эту немую сцену джентльмену в синем пальто, белом жилете и серой шляпе, опирающемуся на колонну рядом с ним. Джентльмен не ответил. Это было весьма странно. Мистер Кинг отступил, чтобы не мешать детям, бегущим по веранде, и, наполовину споткнувшись, сел на колени даме — нет, не совсем; стул был пуст, и он сел в свежий лак, к которому его одежда прилипла намертво. Было ли это заблуждение? Нет. Столы были заполнены в столовой, официанты бегали взад-вперед, на балконах были дамы, мечтательно глядящие вниз на оживленную сцену внизу; все движения веселья и радости в разгар сезона. Мистер Кинг подошел к группе, которая стояла в ожидании экипажа, но они не видели его и не ответили на его выдуманный вопрос о следующем поезде. Были ли это тогда тени, или он сам был духом? Были ли это пустые омнибусы и экипажи, которые высаживали призрачных пассажиров? И все это прогуливание, флирт, томление и ухаживания, неужели это ни к чему не приведет — ни к чему большему, чем обычно? Было очарование во всем этом — движение, цвет, серый песок и розовый румянец на море — прекрасное место, заколдованное место. Были ли эти толпы гостями, которые должны были приехать, или теми, кто был здесь в другие сезоны? Почему первые не могли «материализоваться» так же, как последние? Разве не так же легко сделать что-то из того, что еще никогда не существовало, как из того, что перестало существовать? Владелец, по вере, видит весь этот массив, который так странно предстает перед мистером Кингом; и его миловидная молодая жена видит его и готова к нему; и толстый сын за ужином — живой пример хорошей еды, которую здесь можно получить — безмятежен и имеет вид человека, который вежлив и знает, как обращаться с полным домом. Этот ребенок, с апломбом пятидесятилетнего мужчины, мудрый не по годам своей полноты, дает информацию путешественникам о вине, говорит с официантом с тихим авторитетом и заставляет этих зрелых мужчин чувствовать себя мальчиками перед серьезностью нашего идеального цветка американской молодежи, который не знал детства. Этот мальчик, по крайней мере, не призрак; владелец реален, и официанты, и еда, которую они приносят.

— Полагаю, — сказал мистер Кинг своему другу, — что мы открываем сезон. Ты видел что-нибудь снаружи?

— Да; мечехвоста примерно в миле отсюда на гладком песке, с длинным пунктирным следом позади него, пару девушек в пони-карте, которые чуть не переехали меня, и высокую молодую леди с красным зонтиком, в сопровождении большой черно-белой собаки, быстро идущую близко к кромке моря, навстречу закату. Это просто прекрасно, серебристый изгиб побережья в этом свете.

— Это кажется утонченным местом в своих очертаниях и тихо респектабельным. Мне здесь сказали, что они не хотят экскурсионных толп, которые наводняют Атлантик-Сити, но один человек из Атлантик-Сити, которого я встретил на пирсе, сказал, что Кейп-Мей раньше был главным, но что Атлантик-Сити теперь взял верх — тысячи против сотен здесь. Взять верх кажется желательной вещью в Америке, и я думаю, нам лучше посмотреть, на что похоже место, которое популярно, признает его мода или нет.

Место ничего не потеряло в утреннем свете, и это было сверкающее утро со свежим бризом. Природа, с ее любовью к простым, широким линиям и чувством атмосферного эффекта, сделала все для этого места, и плохой вкус не совсем испортил его. Здесь есть пологий, мелкий пляж, очень широкий, из мелкого, твердого песка, отличный для езды или прогулок, простирающийся непрерывно на три мили до Кейп-Мей-Пойнт, у которого есть свои отели и коттеджи, а также спасательные и сигнальные станции. К западу от этой точки находится длинная песчаная линия до мыса Хенлопен, в четырнадцати милях, и берег Делавэра. На Кейп-Мей-Пойнт есть небольшая деревня из крашеных деревянных домов, в основном коттеджей в аренду, и постоянное население в несколько сотен жителей. С пирса видно полторы мили отелей и коттеджей, выходящих на юг, все пылающая, безвкусная, плотницкая архитектура, веселая от краски. Морской простор великолепен, и изгиб пляжа, к счастью, не загроможден и не вульгаризирован никакими купальнями или шоу-балаганами. Купальни находятся перед отелями и в их ограждениях; затем идут широкая дорога, песчаный пляж и море. Линия прерывается внизу маяком и мысом земли, на котором стоит слон. Этот слон не местный, и он стоит один в песке, деревянная имитация без объяснения. Почему ум владельца отеля вдоль побережья считает это гротескное сооружение летним аттракционом, трудно понять. Но когда один курорт завел его, он стал необходимостью везде. Путешественники подошли к этому монстру, поднялись по лестнице в одной из его ног, исследовали комнаты, выглянули из седла и размышляли над проблемой. Этот зверь был незакончен внутри и не покрашен снаружи и уже начал разрушаться. Слон в пустыне, обращенный к Атлантическому океану, имел, в конце концов, живописный вид, и тем более потому, что он был заброшенной руиной.

Слон, однако, был не более пустым, чем коттеджи, вокруг которых прогуливались наши друзья. Но коттеджи были все готовы, ряды новых стульев стояли на свежих верандах, окна были заманчиво открыты, жалкие маленькие островки цветов впереди старались изо всех сил выглядеть празднично в сухих песках, а дородные хозяйки в своих креслах-качалках спокойно вязали и старались выглядеть так, как будто они никого не ждут, но у них почти полный дом.

Да, место было несомненно привлекательным. Море имело синеву Ниццы; почему мы всегда должны ехать в Средиземноморье за аквамарином, за поэтическими линиями, за нежными оттенками? Какие очаровательные градации были у этой картины — серый песок, синие волны, линия белых парусов на фоне бледно-голубого неба! У перил пирса — стайка маленьких девочек, сгруппировавшихся вокруг пожилого цветного человека, самого идеального старого дядюшки Неда, в рваной, мешковатой и неприглядной одежде, ленивое добродушие сочилось из каждой поры его тела, стоящего на коленях у телескопа, направленного на пучок белых парусов на горизонте; изящная маленькая девица, в жесткой белой юбке и с золотыми волосами, опирается на него и встает на цыпочки к объективу, закрывая сначала один глаз, потом другой, и ничего не понимая. — Ну, конечно, ты ничего не увидишь, милочка, — сказал дядюшка Нед, заглянув, — с телескопом, направленным в небо.

Чтобы добраться из Кейп-Мей в Атлантик-Сити, нужно сделать длинный крюк по железной дороге через джерсийские пески. Джерси — очень плодовитый штат, но железнодорожный путешественник на этом маршруте отлично подготовлен к Атлантик-Сити, ибо он видит мало что, кроме песка, чахлых сосен, кустарниковых дубов, маленьких каркасных домов, иногда пытающихся спрятаться в зарослях кустарниковых дубов, а деревни — это просто коллекции тех же маленьких каркасных домов, безнадежно украшенных резьбой и навязчиво выкрашенных, стоящих рядами на песчаных улицах, украшенных тощими тенистыми деревьями. Красивые люди Джерси в тот день не путешествовали — у двух друзей была теория о связи песчаной почвы с женской красотой — и когда художник достал свой карандаш, чтобы поймать типы страны, он был хорошо вознагражден. Были толстые старые женщины в праздничных рыночных костюмах, с сильными чертами лица, позитивные, которые качали головами друг на друга и кивали яростно и непрерывно, и все говорили одновременно; старые мужчины в ржавых костюмах, худые, с извиняющимся видом, как будто они слышали этот шум пятьдесят лет, и бойкие, остролицые девушки в овощных шляпках, все длинноносые и тонкогубые. И хотя день был прохладным, комары имели плохой вкус вторгнуться в поезд. На перекрестке, небольшой коллекции деревянных лачуг, где путешественники ждали час, они услышали много о славе Атлантик-Сити от почтмейстерши, которая ждала экскурсию, чтобы когда-нибудь поехать туда (страсть к экскурсиям, кажется, растет), и они познакомились с коровой, привязанной в комнате рядом с билетной кассой, вероятно, тоже ожидающей проезда в город у моря.

И это город. Если много домов, бесконечные авеню, песок, краска делают город, художник признался, что это один из них. Все в большом масштабе. Он занимает большую территорию, улицы идут под прямым углом, авеню к океану носят названия штатов. Если бы город был сделан на заказ и выпилен одним человеком, он не мог бы быть более красиво регулярным и более удовлетворительно монотонным. В нем нет ничего, что могло бы вызвать у самого заурядного ума в мире трепет беспокойства. Отели, дешевые магазины, коттеджи — все из дерева, и, за тремя или четырьмя исключениями из тысяч, они все практически одинаковы, все украшены резьбой, как будто вырезаны лобзиком, все ярко выкрашены, все апеллируют к примитивному вкусу, только просыпающемуся к оценке кричащих хромолитографий и освещенных и утешительных домашних девизов. Большинство отелей находятся в городе, на значительном расстоянии от океана, и величественное старое море, которое может быть монотонным, но никогда не вульгарным, забаррикадировано от города пятью или шестью милями совершенно голого дощатого настила, рядами купальных кабинок, лигами хлипких столярных работ в виде дешевых лавок, киосков с тинтотипами, peep-шоу, каруселей, тиров, магазинов с поп-пивом и сигарами, ресторанов, парикмахерских, фотогалерей, летних театров. Иногда дощатый настил тянется на милю или две, на своих сваях, между рядами этих магазинов и киосков, а иногда он спускается вниз к волнам. Кое-где есть весело раскрашенный деревянный навес у берега, со стульями, где бездельники могут сидеть и наблюдать за резвящимися в воде, или пространство, огороженное перилами, где избранные из отелей лежат или отдыхают в песке под красными зонтиками. Расчетливый ум задается вопросом, сколько миллионов футов пиломатериалов в этой неживописной баррикаде и какие гигантские леса пали, чтобы сделать этот деревянный фасад к морю. Но есть одна вещь, которую человек не может сделать. Он сделал это шоу, чтобы угодить себе, он выдвинул несколько железных пирсов в море и воздвиг, конечно, каток на конце одного из них. Но само море, необузданное, беспокойное, сияющее, танцующее, яростное, катится с юга, подбрасывая белые паруса на своем огромном просторе, зеленое, синее, свинцовое, белопенное, разноцветное, никогда не бывающее одинаковым две минуты, звучащее своим вечным голосом, я не знал, какой упрек человеку.

Когда мистер Кинг написал свое и своего друга имя в книге в «Мэншн Хаус», у него возникло любопытство перелистнуть страницы, и не с большим удивлением он прочитал там имена А. Дж. Бенсона, жены и дочери, Сайрусвилл, Огайо.

— О, я вижу! — сказал художник; — ты приехал сюда, чтобы увидеть мистера Бенсона!

Этот джентльмен был вскоре обнаружен откинувшимся в кресле на веранде, безучастно глядящим на пустую улицу с тем видом выносливости, который отцы семейств принимают на таких курортах. Но он просиял, когда мистер Кинг представился.

— Я очень рад видеть вас, сэр. И моя жена и дочь будут рады. Я говорил своей жене вчера, что не смогу больше выносить такого рода вещи.

— Вы не находите это оживленным?

— Ну, чем оживленнее, тем меньше мне это понравится, я полагаю. Город вполне хорош. Это одно из самых умных мест на побережье. Я хотел бы владеть землей, продать ее и уйти на покой. Этот песок — все золото. Говорят, они продают участки по бушелям и считают каждый песок. Вы можете видеть, что это такое, доски, краска и песок. Хорошие дома, тоже; мили их.

— А что вы делаете?

— О, говорят, здесь есть чем заняться. Вы можете кататься по песку; вы можете бродить в нем, если хотите, и пойти на пляж и ходить взад-вперед по дощатому настилу — ходить взад-вперед — ходить взад-вперед. Им это нравится. Вы не можете купаться, не получив пневмонию. Они пошли туда сейчас. Айрин идет, потому что говорит, что не может выносить веселья гостиной.

Из гостиной доносились звуки музыки. Молодая девушка, у которой был вид, что она не боится публичной гостиной, выбивала вальсы на пианино, больше для развлечения себя, чем полудюжины дам, которые зевали над своим рукоделием. Когда она закончила свою пьесу с грохотом, хорошенькая, сентиментальная мисс с романом в руке, которая, возможно, не видела мистера Кинга, заглядывающего в дверь, подбежала к игроку и обняла ее. — Это прекрасно! это совершенно восхитительно, Мэми! — — Это, — сказала игрок, беря другой лист, — не играли много в Нью-Йорке. Вероятно, нет, в таком стиле, подумал мистер Кинг, когда девушка прогрохотала через него.

Не было недостатка в людях на променаде, топающих по доскам или слоняющихся вокруг киосков, где плотники и маляры были за работой, а продавцы и продавщицы распаковывали кораллы и морские ракушки, и дешевые украшения, и швейцарскую резьбу по дереву, игрушки, мишурные броши и агатовые украшения, и расставляли фонтанчики с содовой, и ставили полки для постоянного пирога. Сорт подготовки, который шел, указывал на тип ожидаемой толпы. Если все имело дешевый и вульгарный вид, наши странствующие критики помнили, что никогда не бывает справедливо заглядывать за кулисы шоу, и что вещи будут носить более храбрый вид со временем. И если женщины на променаде были невзрачными и плохо одетыми, даже бонны в неживописных костюмах, и все мужчины были неряшливыми и стоическими, как кто-то мог сказать, какой эффект веселья и удовольствия может быть, когда там тысячи таких людей, и море полно купальщиков, и флаги развеваются, и оркестры дудят, и все театры открыты, и акробаты и женщины в блестках и накрашенные краснокожие предлагали те аттракционы, которые, как правительство, для блага наибольшего числа? Что вы хотите? Должна ли вульгарность оставаться просто вульгарной и не иметь апофеоза и прославления? Это очень хорошо в своем роде, и курорт для миллиона. Миллион приезжает сюда, чтобы насладиться собой. Вы бы хотели иметь здесь художественную галерею и дорогие нью-йоркские и парижские магазины, выстраивающиеся вдоль пути?

— Посмотрите на город, — воскликнул художник, — и увидите, что могут сделать деньги, и удовлетворить средний вкус без малейшей помощи искусства. Это просто чудесно. Я прошагал вокруг места, и, исключая коттедж или два, нет ни одного живописного или приятного вида где-либо. Я говорю вам, люди знают, чего они хотят, и наслаждаются этим, когда получают это.

— Тебе не нужно волноваться из-за этого, — сказал мистер Кинг. — Никто не говорил, что это не было обыденным, и ярко вульгарным, если хочешь, и если ты хочешь считать это представительным для определенной стадии национальной культуры, я надеюсь, не нужно напоминать тебе, что Соединенные Штаты могут побить любой другой народ в любом направлении, в котором они решат расширяться. Ты признаешь это, когда увидишь достаточно курортов.

После этой защиты места мистер Кинг признал, что мистеру Форбсу может быть трудно найти что-то живописное для эскиза. Какие фигуры, право! Как будто люди были обязаны быть статными или живописными ради странствующего художника! — Я мог бы сделать дерево, — проворчал мистер Форбс, — или кучу досок; но эти лачуги!

Когда они были далеко от киосков и купален, мистер Кинг увидел вдалеке двух дам. Не было ошибки в одной из них — легкая осанка, грация движения. Никакой такой фигуры не было в поле зрения весь день. Художник был быстр, чтобы увидеть это. Вскоре они подошли к ним и нашли их сидящими на скамейке, глядящими на остров Бригантин, низкую песчаную дюну с несколькими домами и несколькими деревьями на фоне неба, самый приятный объект в поле зрения.

Миссис Бенсон не скрывала удовольствия, которое она чувствовала, снова увидев мистера Кинга, и была рада узнать его друга; и, по правде говоря, мисс Айрин оказала ему очень сердечный прием.

— Я почти устала до смерти, — сказала миссис Бенсон, когда они все сели. — Но этот воздух делает мне хорошо. Вам не нравится Атлантик-Сити?

— Мне нравится это больше, чем сначала. Если замечание предназначалось для Айрин, она не обратила на него внимания, будучи поглощенной объяснением мистеру Форбсу, почему она предпочитает пустынный конец променада.

— Это место, которое растет на вас. Я полагаю, оно выросло не в ту сторону на Айрин и отца; но мне нравится воздух — после Юга. Они говорят, что мы должны увидеть это в августе, когда вся Филадельфия здесь.

— Я должен думать, что это может быть очень оживленно.

— Да; но беспорядочное купание. Я не думаю, что мне бы это понравилось. Мы не воспитаны к такому роду вещей в Огайо.

— Нет? Огайо больше похож на Францию, я полагаю?

— Как Франция! — воскликнула старая леди, глядя на него в изумлении — как Франция! Почему, Франция — самое порочное место в мире.

— Нет сомнения, это так, миссис Бенсон. Но на морских курортах полы купаются отдельно.

— Ну, теперь! Я полагаю, они должны там.

— Да; чем старше становятся нации, тем более самосознательными они становятся.

— Я не верю, несмотря на все, что вы говорите, мистер Кинг, у французов есть больше совести, чем у нас.

— И я тоже, миссис Бенсон. Я только пытался сказать, что они уделяют больше внимания внешности.

— Ну, я была воспитана думать, что это одна вещь — казаться, и другая вещь — быть, — сказала миссис Бенсон, как бы отбрасывая тему. — Так ваш друг художник? Он рисует? Он делает портреты? Был художник в Сайрусвилле прошлой зимой, который рисовал портреты, но Айрин не позволила ему делать ее. Я рада, что мы встретили мистера Форбса. Я всегда хотела иметь —

— О, мама, — воскликнула Айрин, которая всегда, казалось, держала одно ухо для разговора своей матери, — я только что говорила мистеру Форбсу, что он должен увидеть художественные выставки на другом конце променада, и картины людей, которые приезжают сюда в августе. Вы отдохнули?

Компания двинулась дальше, и мистер Кинг, движением, которое казалось ему более естественным, чем мистеру Форбсу, пошел с Айрин, и двое начали говорить о поездке прошлой весной на Юг.

— Да, мы наслаждались выставкой, но я не уверена, но я бы наслаждалась Новым Орлеаном больше без выставки. Это заняло так много времени. Нет ничего более утомительного, чем выставка. Но Новый Орлеан был очарователен. Я не знаю почему, ибо это самый плоский, грязный, сырой город в мире; но он очарователен. Возможно, это люди, или французскость его, или разваливающийся, живописный старый креольский квартал, или розы; я не предполагала, что в мире так много роз; город был просто увит и задушен ими. И вы не видели его?

— Нет; я был на выставках, и я думал, что предпочел бы взять Новый Орлеан сам по себе в другое время. Вы нашли людей гостеприимными?

— Ну, они были не просто гостеприимными; они были такими, конечно, ибо у отца были письма к некоторым из ведущих людей; но это был общий воздух дружелюбия и добродушия везде, приятности — это шло вместе с розами и легкой жизнью. Вы не чувствовали все время напряжение. Я не предполагаю, что они лучше наших людей, и я не сомневаюсь, что я бы скучала по многому там через некоторое время — определенный тонус и цель в жизни. Но, знаете ли, приятно иногда быть с людьми, у которых нет так много углов, как у наших людей. Но вы поехали на юг из форта Монро?

— Да; я поехал во Флориду.

— О, это должна быть восхитительная страна!

— Да, это очень восхитительная земля, или будет, когда она будет закончена. Ей нужна реклама сейчас. Ей нужен кто-то, чтобы обратить внимание на нее. Скромные северяне, которые захватили ее и разметили все на городские участки, кажется, хотят оставить ее всю себе.

— Как вы имеете в виду 'закончена'?

— Почему, штат достаточно большой, и значительная часть его имеет хороший фундамент. Что ему нужно, это строительство. Там много воды и песка, и пальмовых корней и пальмовых деревьев, и болот, и совершенно чудесной растительности из лоз и растений и цветов. Что ему нужно, это земля — по крайней мере, то, что янки называют землей. Но он идет. Большая часть штата ниже Джексонвилла уже на десять-пятнадцать футов выше океана.

— Но это такое место для инвалидов!

— Да, это место для инвалидов. Там два вида людей — инвалиды и спекулянты. Тысячи людей на холодном Севере, и особенно на Северо-Западе, не могут жить зимой где-либо еще, кроме Флориды. Это большое благословение для этой страны иметь такой санаторий. Как я сказал, все, что ему нужно, это строительство, и тогда он не был бы таким монотонным и малярийным.

— Но у меня была такая другая идея о нем!

— Ну, ваша идея, вероятно, правильна. Вы не можете отдать должное месту, описывая его буквально. Большинство людей очарованы Флоридой: факт в том, что что угодно предпочтительнее нашего северного климата с февраля по май.

— И вы не купили апельсиновую плантацию или город?

— Нет; я был разочарован. Почти любой может иметь город, кто возьмет лодку и поедет куда-нибудь с геодезистом и сделает карту.

Правда в том — настоящий автор получил это от майора Блифилла, который управляет маленьким пароходом на одном из внутренних ручьев, где аллигатор все еще достаточно многочислен, чтобы быть развлечением — что мистер Кинг, без сомнения, был малярийным сам, когда он плавал по Флориде. Блифилл говорит, что он оскорбил целую лодку однажды, когда они плыли вверх по Сент-Джонсу. Вероятно, он устал от воды, и болота и воды, и корявых деревьев и воды. Капитан был на носу, распространяясь перед толпой слушателей о плодородии почвы и целебности климата. Он сам купил кусок земли где-то там за двести долларов, расчистил его и посадил апельсиновые деревья, и тысячи не купили бы его сейчас. И мистер Кинг, который слушал внимательно, наконец присоединился к вопрошающим и сказал: — Капитан, какая средняя цена земли в этой части Флориды за — галлон?

Они подошли к киоскам, и миссис Бенсон показывала художнику ракушки, груды раковин и другие диковинные морские изделия, в которых, как говорят, можно услышать рев океана, когда они находятся за сотни миль от моря. Это была милая мысль, сказал мистер Форбс, и он восхищался открытыми ракушками, которые были раскрашены внутри — раскрашены в яркие синие и зеленые цвета, с мазками белых парусов и маяком, или лодкой с обнаженной рукой, решительной молодой женщиной в ней, посылающей свою барку вращаться над волнами высотой с гору.

— Да, — сказал художник, — какое веселье эти произведения искусства дадут маленьким гостиным в деревне, когда они будут поставлены с другими ракушками на этажерке в углу! Эти ракушки всегда напоминали мне о миссионерах и деле язычников; но когда я вижу их сейчас, я буду думать об Атлантик-Сити.

«Но самое показательное здесь, — прервала его Айрин, — это фотографии, ферротипии. Посмотреть на них — все равно что остаться здесь и увидеть людей, когда они придут».

«Да, — ответил мистер Кинг, — думаю, искусство в этом направлении дальше уже не пойдет».

Если здесь и не было миль витрин с ферротипиями, то по крайней мере были акры. Изредка мгновенная фотография давала живую картину пляжа, когда вода была полна купальщиков — мужчин, женщин, детей в самых необычных костюмах, обнажающих или искажающих человеческую фигуру, — все они барахтались в прибое. Но большинство снимков были сделаны на суше: отдельные лица, пары и группы в купальных костюмах. Пожалуй, нигде в мире нельзя увидеть столь необычную коллекцию человечества, такое единообразие одного удручающего типа, сведенного к последнему анализу морским туалетом. Иногда это был молодой человек с девушкой, запечатленные для потомства в нарядах, за которые их арестовали бы на улице, сентиментально возлежащие на холщовой скале. В другой раз — девушка с распущенными волосами, с воздетыми к небу руками и устремленным вверх взором на вершине утеса, у подножия которого с пеной разбивались волны. Или та же статная дева, или другая, не хуже, в лодке, стоящей вертикально, гребущая одним веслом через прибой и свободной рукой затаскивающая в лодку тонущего мужчину (тоже в купальном костюме). Подпись гласила: «Спасен». Никогда прежде молодые женщины не проявляли такого героизма в таком облачении, как было показано в этих редких произведениях искусства.

Когда они возвращались в отель по песчаной аллее, застроенной домами с резным декором, мисс Бенсон указала им на кое-что, что, по ее словам, ее очень тронуло. На песчаных участках перед каждым домом обычно был небольшой продолговатый холмик, обложенный по краям камнями или, если позволяли средства, ракушками. На каждой из этих маленьких могилок лежал цветок: болезненная герань, скромные бархатцы или какой-то другой цветочный знак привязанности.

Мистер Форбс сказал, что никогда раньше не бывал на курортах, где летних постояльцев хоронят прямо в палисаднике. Миссис Бенсон не любила шуток на такие темы, и мистер Кинг перевел разговор, заметив, что эти кажущиеся мелочи в наши дни имеют большое значение, и вынул из кармана экземпляр городской газеты «Летняя морская песня», зачитав несколько передовых заметок: «С., мы следим за вами». «Слоуперы приехали в свой коттедж на Q-стрит и приехали надолго». «Мистер Э. П. Борум покрасил крыльцо». «У мистера Диффендорфера расцвели бархатцы». И так далее, и тому подобное. Вероятно, это и были те самые бархатцы, на которые они смотрели.

Однако самое яркое впечатление, которое произвела на посетителя эта прогулка, было впечатление от краски. Казалось нереальным, что в мире может быть столько краски и столько кричащих цветов. Но это перестало быть сном, и они вернулись в суровый, практичный мир, когда за углом Айрин указала на свою любимую вывеску:

Сайлас Лэпхэм, минеральная краска. Филиал.

Художник сказал пару дней спустя, что с него хватит. «Конечно, — добавил он, — мне доставляет огромное удовольствие сидеть и разговаривать с миссис Бенсон, пока вы с той хорошенькой девушкой весь вечер гуляете по веранде; но я человек неприхотливый, и двух вечеров мне хватило».

Поэтому, как бы мистер Кинг ни был очарован Атлантик-Сити и как бы он ни жалел, что не дождался прибытия оригиналов ферротипий, он уступил беспокойству художника, жаждавшего новых сцен; но не раньше, чем внушил миссис Бенсон представление о прелестях Ньюпорта в июле.

III. КАТСКИЛЛЫ

Вид на Катскиллы из одного гостеприимного особняка на восточном берегу Гудзона лучше, чем любой вид с самих этих восхитительных холмов. Художник сказал это однажды утром в конце июня, и мистер Кинг согласился с ним как с фактом, но не пожелал философствовать о том, что ожидание всегда лучше реальности; а когда мистер Форбс продолжил, сказав, что восхождение на гору во многом похоже на брак — мир кажется немного плоским, как только достигнута эта лазурная высота, — мистер Кинг лишь заметил, что это приземленный взгляд на предмет, но признал, что неразумно ожидать, будто какой-либо рациональный объект может оправдать или хотя бы приблизиться к обещанию, которое дает столь изысканный вид, как тот, что открывался перед ними.

Друзья стояли там, где Катскиллские холмы лежали перед ними эшелонами по направлению к реке, хребты накладывались друг на друга и уходили вдаль, градация линий была прорисована весьма художественно, еще более утонченная оттенками фиолетового, которые всегда производят на созерцательный ум эффект либо религиозного экстаза, либо пробуждения чувства, которое у молодых сродни эмоции любви. Пока художник делал заметки об этих очертаниях, а мистер Кинг черпал не знаю какие предзнаменования надежды из этих пурпурных высот, молодая леди, сидевшая неподалеку на камне — молодая леди, только что переступившая порог женственности, — также устремила глаза на эти призрачные дали, с тем взглядом, который нам всем так хорошо знаком, выдающим то застенчивое ожидание жизни, которое не признается вслух, ту склонность к девичьим грезам, которую было бы жестоко толковать буквально. В этот момент она интереснее, чем Катскиллы — каштановые волосы, большие глаза, не осознающие ничего, кроме самой естественной эмоции, статная талия, только начинающая откликаться на зов будущего, — жаль, что мы никогда больше ее не увидим и что она не имеет никакого отношения к нашему путешествию. У нее тоже будет свой роман; судьба однажды встретит ее на пути и заставит ее чистое сердце бешено биться, и она узнает, что означают эти пурпурные дали. Счастье, трагедия, тоска — кто может сказать, что ее ждет? Я не могу не испытывать глубокой печали от того, что встретил ее так случайно и никогда больше не увижу. Кто говорит, что мир не полон романтики, пафоса и сожалений, пока мы идем по нему своей повседневной дорогой? Вы встречаете ее на железнодорожной станции; мелькание вуали, блеск алой птички, поднятый взгляд пары глаз — она исчезла; она входит в гостиную, останавливается на мгновение и отворачивается; она смотрит из окна, когда вы проходите мимо — это лишь взгляд из вечности; она стоит секунду на скале, глядя в сторону моря; она проходит мимо вас у церковных дверей — и это все? Выяснилось, что можно делать мгновенные фотографии. Их делают постоянно; некоторые из них так и не проявляются, но я полагаю, что все эти впечатления остаются на светочувствительной пластинке и что пластинка навсегда остается под их воздействием. Жаль, что мир так полон этих непроявленных знаний о людях, которых стоит знать, и дружбе, которую стоит завести.

Удобство того, чтобы оставить некоторые вещи воображению, впечатлило наших путешественников, когда они покинули узкоколейку на горной станции и смешались с другими туристами, сев в двухлошадный фургон, чтобы устало тащиться вверх по холму через лес. Подъем был бы более терпимым, если бы в лесу были прорублены просеки, чтобы открывать виды по пути; а так монотонность подъема скрашивалась лишь обществом пассажиров. Там были две яркие маленькие девочки, отправившиеся на отдых со своим западным дядюшкой, крупным добродушным мужчиной с бриллиантовой булавкой, и его болтливым сыном, мальчишкой примерно того же возраста, что и его маленькие кузины, которого он постоянно донимал своим грубым и властным поведением. Мальчик был продуктом, который вся Европа отчаялась произвести, и наши путешественники были в восторге от него как от воплощения американской «смекалки». Он вел весь разговор, имел уверенное мнение обо всем, легко осаживал своего почтительного папашу и забавлял других пассажиров своим самодовольным, всезнающим видом. Мальчику, который путешествовал по Калифорнии и видел Альпы, не стоило ожидать, что эта скромная гора может доставить много развлечений, и он не пытался скрыть своего презрения к ней. Когда дилижанс добрался до дома Рипа Ван Винкля на полпути, застенчивые школьницы были готовы предаться легкой сентиментальности по поводу старой легенды, но мальчик, скрывавший свое невежество в отношении романа Ирвинга, пока его кузины не пролепетали его содержание, не поддался на такие подколки, и хотя он был немного ошеломлен самим коттеджем Рипа и видом пещеры над ним, помеченной как то самое место, где бродяга проспал свой долгий сон, он попытался запугать служителя и бармена в хижине и открыто выставлял напоказ свое недоверие, пока бармен не показал ему длинный клок волос Рипа, висевший как скальп на гвозде, и ржавый ствол и приклад мушкета. Хижина действительно полна старых ружей, пистолетов, прядей волос, пуговиц, патронташей, пуль, ножей и других несомненных реликвий Рипа и Революции. Эта хижина, с ее удобствами для утоления жажды в жаркий день, которые Рип оценил бы по достоинству, по информации, полученной на месте, насчитывает более ста лет, а на самом деле имеет неизвестную древность, так как старые доски и бревна, из которых она построена, были привезены из Горного дома около сорока лет назад.

Старый Горный дом, стоящий на скалистом выступе, с которого открывается вид на карту значительной части Нью-Йорка и Новой Англии, с озером позади и высотами по обе стороны, предлагающими очаровательные прогулки тем, кто задумывается о видах на природу или на брак, несколько утратил свое значение с тех пор, как обширный регион Катскиллов стал известен миру. Поколение назад он был центром притяжения, и считалось, что поехать в Катскиллы — значит поехать именно туда. Поколения искателей бессмертия высекли свои имена на каменной платформе, и тот, кто сидит там сейчас, начинает размышлять о суетности человеческой натуры и скоротечности моды. Теперь Нью-Йорк обнаружил, что рядом с ним есть отличное горное место для отдыха; железные дороги и превосходные дороги прорезали его, открылись разнообразные красоты скал, ущелий и очаровательных уголков, отличные отели, способные принять тысячу гостей, расположились на высотах и склонах, открывающих виды как на горы, так и на низменности, большие и малые пансионаты теснятся в высоких долинах и на склонах холмов, а коттеджи с каждым годом все гуще усеивают дикий край. С каждым годом эти удобства будут увеличиваться, новые дороги вокруг ущелий откроют еще более чарующие виды, и не исключено, что вид американца, известный как «летний постоялец», достигнет своего наивысшего развития и апофеоза в этих горах.

Тем не менее мистер Кинг не был лишен интереса к обновлению своих воспоминаний о старом доме. Он мог без труда, и теперь уже без эмоций, вспомнить сцену на этой верхней веранде и лунную ночь много лет назад, и он не сомневался, что мог бы найти ее имя, вырезанное на буке в лесу неподалеку; но искать его было бесполезно, ибо ее фамилия изменилась. Место было, действительно, полно воспоминаний, но все они были смягчены и приглушены внутренней атмосферой, которая произвела на него впечатление выцветшего воскресенья. Он очень старался не нарушать приличий никакой легкомысленностью поведения и предостерег об этом художника; но мистер Форбс заявил, что обеденное меню поддерживает его дух на должном уровне. Было старомодное удовольствие в том, чтобы забрести в гостиную, отдохнуть на диване с волосяной обивкой, посмотреть на стулья с такой же обивкой и задумчиво представить себе встречу там, с песнями из книги Муди и Сэнки; и он не уставал заходить в спокойную приемную, где никогда никого не встречал, и сидеть с мелодеоном и большим изданием Священного Писания от Библейского общества, а также случайным экземпляром «Христианина в игре». Эти развлечения разнообразились сочувственным выслушиванием жалоб владельца на вандализм посетителей, которые писали бриллиантами на оконных стеклах, так что стекло приходилось менять, или царапали свои имена на колоннах веранды, так что весь фасад приходилось перекрашивать, или обламывали цветы азалии, или иными способами оскверняли помещение. Чтобы приспособиться к пребыванию здесь, мистер Кинг попытался заучить наизусть плакат, который был аккуратно вставлен в рамку и висел на веранде, где было сказано, что владелец с радостью мирится со всем необходимым использованием помещения, «но не допустит никакого ненужного использования, или проявления дурного вкуса, или вандализма». Гостей пока было немного, и те, кто был, казалось, изучили этот плакат себе на пользу, ибо особого проявления какого-либо вкуса не наблюдалось. Конечно, было две-три невесты, и был неизбежный английский турист среднего класса с женой, последняя — чопорная и бескомпромиссная, в больших ботинках и ботаническая, которая в ответ на слова джентльмена, дававшего ей информацию о путешествиях, постоянно восклицала с широким английским акцентом: «Йес, йес; оу, оу, оу, риали!»

И была молодая невеста из Канказу, которая напугала мистера Кинга, заставив его вернуться в свою комнату однажды утром, когда он открыл дверь и увидел видение женщины, направляющейся в зал для завтраков в том, что он принял за ночную рубашку, но что оказалось одним из «Матушек Хаббард», которые пользовались определенной популярностью в качестве уличных платьев в некоторых частях Запада. Но эти веселья со временем приелись, и однажды днем наши путешественники, со всем своим подавленным вандализмом, прошли милю по скалам до дома Каатерскилл и поселились там, чтобы наблюдать за открытием сезона. Естественно, они ожидали некоторых трудностей с перевозкой своих двух сундуков по дороге, где сорок лет назад была только глушь; но их смена базы была облегчена любезным владельцем отеля самым дружелюбным образом, и когда он настоял на том, чтобы взять всего четыре доллара за перевозку сундуков, двое друзей сказали, что, учитывая износ гор, они не понимают, как он может позволить себе сделать это за такую сумму, и ушли, как они сказали, весьма довольные.

Случилось так, что именно в доме Каатерскилл — это могло быть в Гранде или Оверлуке — молодые джентльмены в поисках информации увидели, как начинается сезон в Катскиллах. Эта фаза американской жизни примерно одинакова во всех этих огромных караван-сараях. Писателю, который питает величайшее восхищение военным гением, способным кормить и вести армию в полевых условиях, кажется, что недостаточно учитывается больший гений, способный организовать и вести большой американский отель с тысячей или полутора тысячами гостей в короткой, резкой и решительной кампании продолжительностью в два месяца, по окончании которой существенные плоды победы оказываются в руках владельца, а гостям разрешается уехать только со своим личным багажом и оружием, но настолько довольными, что они склонны возобновить борьбу в следующем году. Это триумф разума над разумом. Это не просто организация и управление армией под непосредственным командованием владельца, накопление и распределение припасов на этой вершине горы, в условиях неопределенности, будет ли гарнизон в данный день стоять из ста или тысячи человек, не просто размещение, питание и развлечение этой сменяющейся толпы, но удовлетворение стольких прихотей и предрассудков, сколько людей уезжает из дома с целью поворчать и насладиться критикой, которую они не смеют позволить себе в собственных домах. У наших друзей была возможность увидеть, как механизм приводится в действие в одном из таких крупных заведений. Здесь была огромная конструкция, похожая на воздушный шар, основанная на скале, но построенная в воздухе и закрепленная тросами, с башнями и высокой колонной верандой, способная вместе со своим пристроем разместить полторы тысячи человек. Армия официантов и горничных, посыльных, кухонных рабочих, носильщиков и прачек прибывала; статные уборщики были за работой, кладовые были заполнены, большая кухня сидела начищенной медью, а строй поваров в белых колпаках и фартуках стоял в ряд под началом своего шефа; оператор телеграфа ждала за своим столом, аптечный клерк расставлял свои бутылки, газетный киоск был укомплектован, почтовое отделение было открыто для писем. Нужно было только прибытие гостя, чтобы привести механизм в движение. И как только гость приходил, оркестр был готов запустить его в безумное веселье сезона. Он приветствовал его прибытие триумфальными звуками; он преследовал его за обедом и заглушал его разговор; он наполнит его сиесту воинственными снами, и он схватит его за ноги вечером и будет умолять его скакать в гостиной. Все было готово. И вот что произошло. Это был вечер дня открытия. Поезда с вагонами можно было ожидать в любую минуту. Электрические огни сияли. Все клерки стояли в ожидании, носильщики были у двери, стройные, одетые в форму посыльные стояли в очереди, клерк по регистрации стоял, перебирая страницы регистрационной книги с любезным видом. Снаружи слышится шум, большая дверь открывается, слышится топот, и вваливаются четыре человека: мужчина в льняном пыльнике, полная женщина, десятилетний мальчик, нарядно одетая молодая леди и собака. Движение, приветствие, звон колокольчиков, топот ног — весь механизм запущен. Он был настроен раздавить яичную скорлупу или разбить окованный железом сундук. Несколько капель предвещали ливень. На следующий день в реестре было сто человек; на следующий день — двести; а на следующий — экскурсия.

С увеличением числа прибывающих появилась возможность для изучения характеров. Вдали от своей работы, вдали от забот по дому и требований общества, какова способность к самоподдержанию обычного американского мужчины или женщины? Было интересно наблюдать энтузиазм первых прибывших, восторг от вида — Раунд-Топ, глубокие ущелья, очаровательная перспектива низменностей, мир и пустыня красоты; вдохновение от воздуха, готовность исследовать во всех направлениях, увидеть озеро, водопады, горные тропы. Но неужели гора узнается быстрее, чем долина, или существует нехватка внутренних ресурсов, вдали от дел, что мужчины вскоре становятся довольно вялыми, совершают формальные прогулки для упражнений и так жаждут времени обеда и времени получения почты? Почему они так зависят от газет, когда все они презирают газеты? Мистер Кинг имел обыкновение слушать по вечерам обывательские разговоры у камина, все из которых были разбавлением того, что они только что почерпнули из газет, но какое живое согласие было с бойким оратором, который заканчивал свои замечания осуждением газет! Человек, несомненно, был совершенно прав, но задумывался ли он о потере обществом его ценного разговора на следующую ночь, если его газета вдруг подведет? А женщины, после первого чувства облегчения, не впадали ли они вскоре в мелкие сплетни, жалобы на стол, критику одежды друг друга, мелкое недовольство почти всем? Не все из них.

Экскурсия всегда вызывает недовольство у постоянных обитателей летнего курорта, которые смотрят на экскурсантов свысока, хотя и снисходят до того, чтобы развлекаться ими. Это, возможно, лишь обычное отношение оптового торговца к розничному, хотя нельзя отрицать, что человек, кажется, временно меняет свою натуру, когда становится частью экскурсии; будь то от радости при покупке дня веселья ниже рыночной цены, или от избавления от личной ответственности под руководством проводника, или от любви быть заметным как часть своего рода организации, экскурсант ведет себя не так, как обычно.

Экскурсия численностью в несколько сотен человек, собранная вдоль речных городов благодаря благотворительной инициативе железнодорожных чиновников, однажды поднялась на гору. Чиновники, казалось, прочесали фабрики, мастерские, воскресные школы и церкви и собрали уставших рабочих из домов и мастерских, не привыкших к праздникам. Наши друзья были частью группы на веранде отеля, которая наблюдала за разрозненным прибытием этой банды удовольствий. Ибо к этому времени наши два друга нашли круг знакомых, с легкостью курортной жизни, который в своем роде представлял определенные фазы американской жизни так же хорошо, как и экскурсия. Очень многие писатели пытались классифицировать, навесить ярлыки и уместить в абзац описание американской девушки. Ее нельзя уложить в такой простой процесс. Несомненно, у нее есть некоторые общие признаки национальности, которые отличают ее от английской девушки, но в своем разнообразии она практически бесконечна и склонна принимать почти любую форму, а также характеристики дюжины национальностей. Ни один тип не представляет ее. Что, в самом деле, можно сказать об этой маленькой группе на веранде отеля, высказывающей свои комментарии об экскурсантах? Вот молодая леди, скажем, двадцати трех лет, уже склонная к полноте, домашняя, спокойная, с написанным на каждой черте ее бескорыстного лица словом «матрона», способная быть, если возникнет необходимость, замечательной хозяйкой, сведущей в вареньях, желе и наливках, уверенная в том, что ее шкафы в порядке, и есть место для каждого остатка, кусочка бечевки и всякой всячины. Не тот человек, с которым можно читать Браунинга, но к которому стоит обратиться, если нужна сиделка, или хороший обед, или благое дело. Рядом с ней, в инвалидном кресле, молодая девушка, едва восемнадцати лет, совсем другого сорта, бледная, хрупкая, деликатная, с прекрасным лицом и большими сентиментальными глазами, вся на нервах, продукт, возможно, модной школы, которая за один сезон в Нью-Йорке, свой первый, полностью сломалась в то, что называется нервным истощением. В разительном контрасте была мисс Нетти Самнер, лет двадцати одного года, которая больше соответствовала тому, что интернационалисты называют американским типом; очевидно, приняла школьное образование, как утка принимает воду, и танцевала в обществе, обретя видимую крепость тела и знание мира. Красивая девушка, она будет статной женщиной, добродушной, быстрой на реплики, ограничивающей свои знания книг популярными романами, слишком естественной и откровенной, чтобы быть кокеткой, знатоком всего приятного сленга, принятого в модной жизни, подхваченного у студентов и брокеров, привыкшей встречать мужчин в общественной жизни, в отелях, очень «веселый» компаньон, с запасом здравого смысла, который делал ее вполне способной управлять своими делами. Мистер Кинг в этот момент беседовал с еще одной молодой леди, которая была старше последней — невысокая, компактная фигура, круглое девичье лицо, хорошие, сильные, темные глаза, скромная в поведении, уверенная в манерах, рассудительная, — которая делала готовые и резкие комментарии и, казалось, глубоко размышляла над широким кругом тем, но обладала своего рода прямолинейной практичностью и хладнокровной независимостью, при всей своей женственности поведения, что скорее озадачивало ее собеседника. Мистеру Кингу пришло в голову предположить, что мисс Селина Мортон может быть из Бостона, что было не так, но с своего рода шоком удивления он узнал позже, что эта молодая девушка, передвигающаяся в обществе в невинном облачении девичества, была молодым врачом, которая, несомненно, видела его насквозь своими проницательными глазами, изучала его в свете наследственности, конституциональных склонностей, привычек и окружения, как возможного пациента. Ему почти стало дурно от этой мысли. Здесь было достаточно типов на одно утро; но был еще один.

Художник уселся на камень на некотором расстоянии от дома и пытался поймать некоторые фигуры, когда они появлялись на тропинке, а молодая девушка смотрела через его плечо с забавным лицом, как раз когда он рисовал пожилого мужчину в длинном развевающемся пыльнике, с растрепанными седыми волосами, шляпой на затылке, большими железными очками, с мешковатым зонтиком, который остановился бездыханным на вершине, с диким взглядом изумления на вид. Эта молодая девушка, которую невнимательный наблюдатель мог бы пройти, не взглянув второй раз, при более близком знакомстве обнаруживала в своем лице и линиях фигуры какое-то тонкое интеллектуальное качество, которое нелегко истолковать. Мэрион Ламонт, скажем сразу, была южного происхождения, родилась в Лондоне во время временного пребывания там ее родителей, и в очень раннем возрасте лишилась своих естественных защитников из-за смерти. У нее был маленький, низкий голос, тонкие волосы светлого цвета, которые контрастировали с темными глазами, зачесанные назад со лба, деликатные, чувствительные черты — действительно, ее лицо, особенно в разговоре с кем-либо, почти всегда имело задумчивый, притягательный вид; фигурой невысокая и очень стройная, гибкая и грациозная, полная бессознательных художественных поз, бесстрашная и уверенная в ногах, как газель, при лазании по скалам, прыгающая с камня на камень и даже пробирающаяся на дерево, у которого были удобные ветки, если ей приходила такая прихоть, используя свои руки и кисти, как гимнастка, и выполняя любой подвиг дерзости или ловкости, как будто изысканно вылепленная форма была вся инстинктивна ее несгибаемой волей, и подчинялась ей, и всегда с видом утонченности и одухотворенного воспитания. Дитя природы на вид, но все же женщина, которую не мог постичь случайный знакомый.