«Жизнеописания поэтов: Сэмюэл Джонсон»

Подобно другим влюбленным, он угрожает даме смертью; и что же последует затем?

Придешь ли ты со слезами проводить тело своего возлюбленного; с отведенными глазами зажжешь торжественный костер, пока вокруг не взметнутся скорбные пламена, а затем, медленно угасая, постепенно иссякнешь? Пусть твоей заботой будет утешить парящую душу, с плачем возглавить траурную процессию; в черных одеждах нести золотую вазу и собрать мой прах дрожащей рукой: пусть ароматы Панхайи станут их драстим пиром, и вся гордость благоухающего года Азии, отдай им сокровища самого дальнего Востока, и, что еще драгоценнее, отдай свою слезу.

Конечно, нельзя винить нимфу, отвергшую поклонника столь малого смысла.

Его стихи не грубы, но в них нет сладости; они никогда не льются потоком мелодии. Почему Хэммонд или другие писатели сочли десятисложный катрен элегическим, сказать трудно. Характер элегии — мягкость и тонкость; но эта строфа была признана Драйденом, чьи познания в английском метре были немалыми, самым величественным из всех размеров, которыми обладает наш язык.

СОМЕРВИЛЬ.

О жизни мистера Сомервиля я не могу сказать ничего, что могло бы удовлетворить любопытство.

Он был джентльменом, чье поместье находилось в Уорикшире: его дом, где он родился в 1692 году, называется Эдстон, поместье, унаследованное от длинного ряда предков; ибо говорили, что он принадлежит к первому семейству в своем графстве. Он сам рассказывает, что родился у берегов Эйвона. Он воспитывался в Винчестерской школе и был избран членом Нью-колледжа. Не похоже, чтобы в местах своего обучения он проявил какие-либо необычайные доказательства гениальности или учености. Его способности впервые проявились в деревне, где он отличился как поэт, джентльмен и искусный и полезный мировой судья.

О конце его жизни те, кого радовали его стихи, прочтут с болью следующее описание, скопированное из писем его друга Шенстоуна, на которого он был слишком похож.

«— Наш старый друг Сомервиль умер! Я не предполагал, что могу быть так опечален, как обнаружил себя по этому случаю: “Sublatum quærimus”. Теперь я могу простить все его слабости; приписать их старости и стесненным обстоятельствам: последнее из этих соображений терзает мою душу при мысли о нем. Для человека высокого духа, осознающего, что он, по крайней мере в одном произведении, в целом порадовал мир, быть измученным и запуганным негодяями, низкими во всех смыслах; быть вынужденным пить до телесных болей, чтобы избавиться от душевных болей, — это страдание».

Он скончался 19 июля 1742 года и был похоронен в Уоттоне, близ Хенли-ин-Арден.

Его невзгоды не стоит слишком жалеть: говорят, что его поместье приносило полторы тысячи в год, которые после его смерти перешли к лорду Сомервилю из Шотландии. Его мать, правда, прожившая до девяноста лет, имела вдовью долю в шестьсот.

С сожалением я обнаруживаю, что не могу лучше представить сведения о писателе, который, по крайней мере, должен быть признан подавшим хороший пример людям своего круга, посвятив часть своего времени изящным знаниям; и который показал на предметах, украшенных его поэзией, что можно быть одновременно искусным спортсменом и литератором.

Сомервиль пробовал себя во многих видах поэзии; и хотя, возможно, он ни в одном из них не достиг такого совершенства, чтобы вызвать большую зависть, обычно можно сказать, по крайней мере, что «он пишет очень хорошо для джентльмена». Его серьезные произведения иногда возвышенны, а его безделки иногда изящны. В его стихах к Аддисону двустишие, упоминающее Клио, написано с изысканнейшей деликатностью похвалы; оно демонстрирует один из тех счастливых штрихов, которые достигаются редко. В его одах Мальборо есть прекрасные строки; но во второй оде он показывает, что мало знал своего героя, когда говорит о его частных добродетелях. Его темы обычно таковы, что не требуют большой глубины мысли или энергии выражения. Его басни, как правило, избиты и поэтому не вызывают любопытства. В его любимой басне «Два источника» вымысел неестественен, а мораль непоследовательна. В его сказках слишком много грубости, слишком мало заботы о языке и недостаточно быстроты повествования.

Его великое произведение — «Охота», за которое он взялся в зрелом возрасте, когда его слух был настроен на одобрение белого стиха, хотя его первые две строки дают плохой образец. Этой поэме нельзя полностью отказать в похвале. Спортсмены признают, что он пишет с большим знанием своего предмета, что является первым требованием для совершенства; и хотя невозможно заинтересовать обычных читателей стихов опасностями или удовольствиями охоты, он сделал все, что могли легко обеспечить переход и разнообразие; и с большой уместностью расширил свой план, включив способы охоты, используемые в других странах.

С еще меньшим суждением он выбрал белый стих в качестве средства для «Сельских игр». Если белый стих не напыщен и не великолепен, то это искалеченная проза; а привычные образы в вычурном языке не имеют ничего, чтобы рекомендовать их, кроме абсурдной новизны, которая, не обладая привлекательностью природы, не может долго радовать. Одно из достоинств «Великолепного шиллинга» в том, что он короток. Маскировка может радовать лишь до тех пор, пока она обманывает.

СЭВИДЖ.

Во все времена замечалось, что преимущества природы или фортуны очень мало способствовали достижению счастья; и что те, кого блеск их ранга или широта их способностей вознесли на вершины человеческой жизни, не часто давали справедливый повод для зависти тем, кто смотрит на них снизу: то ли потому, что кажущееся превосходство побуждает к великим замыслам, а великие замыслы естественно подвержены роковым неудачам; то ли потому, что общая доля человечества — страдание, а несчастья тех, чья известность привлекала к ним всеобщее внимание, были записаны более тщательно, потому что их наблюдали более широко, и в действительности они были лишь более заметными, чем у других, а не более частыми или более суровыми.

То, что богатство и власть — преимущества внешние и привходящие, а потому легко отделимые от тех, кто ими обладает, — очень часто льстят уму ожиданиями счастья, которые они не могут дать, не вызывает удивления; но кажется разумным надеяться, что интеллектуальное величие должно приносить лучшие плоды; что умы, способные к великим достижениям, должны прежде всего стремиться к собственной пользе; и что те, кто наиболее способен учить других пути к счастью, должны с наибольшей уверенностью следовать ему сами.

Но это ожидание, как бы правдоподобно оно ни звучало, очень часто не оправдывалось. Герои литературной, как и гражданской истории, очень часто были не менее примечательны тем, что они претерпели, чем тем, чего они достигли; и тома были написаны лишь для того, чтобы перечислить страдания ученых и рассказать об их несчастных жизнях и безвременных смертях.

К этим скорбным повествованиям я собираюсь добавить жизнь Ричарда Сэвиджа, человека, чьи сочинения дают ему право на почетное место в рядах ученых и чьи несчастья требуют сострадания, не всегда причитающегося несчастным, поскольку они часто были следствием преступлений других, а не его собственных.

В 1697 году Анна, графиня Маклсфилд, прожив некоторое время в очень тяжелых отношениях с мужем, сочла публичное признание в супружеской неверности самым очевидным и быстрым способом обретения свободы; и поэтому объявила, что ребенок, которым она была тогда беременна, зачат от графа Риверса. Это, как можно представить, сделало ее мужа не менее желающим развода, чем ее саму, и он преследовал свой замысел самым эффективным образом; ибо он обратился не в церковные суды за разводом, а в парламент за актом, посредством которого его брак мог быть расторгнут, брачный контракт полностью аннулирован, а дети его жены лишены законных прав. Этот акт после обычного обсуждения он получил, хотя и без одобрения некоторых, кто считал брак делом, подлежащим ведению только церковных судей; и 3 марта был отделен от своей жены, чье состояние, весьма значительное, было ей возвращено, и которая, имея, как и ее муж, свободу сделать другой выбор, вскоре вышла замуж за полковника Бретта.

Пока граф Маклсфилд преследовал это дело, его жена 10 января 1697-8 года родила сына; и граф Риверс, делая вид, что считает его своим, не оставил никому причин сомневаться в искренности ее заявления; ибо он был его крестным отцом и дал ему свое имя, которое по его указанию было внесено в реестр прихода Святого Андрея в Холборне, но, к несчастью, оставил его на попечение матери, которую, поскольку она теперь была свободна от мужа, он, вероятно, считал склонной с большой нежностью относиться к ребенку, способствовавшему столь приятному событию. Действительно, нелегко обнаружить, какие мотивы могли перевесить естественную привязанность родителя или какой интерес мог быть продвинут пренебрежением или жестокостью. Страх перед позором или бедностью, побуждавший некоторых несчастных бросать или убивать своих детей, не может считаться повлиявшим на женщину, которая провозгласила свои преступления и навлекла на себя упреки, и которой милосердие законодателей незаслуженно даровало состояние, которое было бы очень мало уменьшено расходами, которые могла бы повлечь за собой забота о ее ребенке. Поэтому было маловероятно, что она будет порочной без искушения; что она будет смотреть на своего сына с момента его рождения с своего рода негодованием и отвращением; и вместо того, чтобы поддерживать, помогать и защищать его, будет наслаждаться, видя, как он борется с нищетой, или что она будет использовать любую возможность, чтобы усугубить его несчастья и препятствовать его ресурсам, и с неумолимой и беспокойной жестокостью продолжать свое преследование с первого часа его жизни до последнего.

Но каковы бы ни были ее мотивы, как только ее сын родился, она обнаружила решимость отречься от него; и в очень короткое время удалила его с глаз долой, поручив его заботам бедной женщины, которой приказала воспитывать его как своего собственного, и запретила когда-либо сообщать ему о его истинных родителях.

Таким было начало жизни Ричарда Сэвиджа. Рожденный с законным правом на честь и достаток, он через два месяца был лишен законных прав парламентом и отвергнут матерью, обречен на нищету и безвестность и спущен в океан жизни лишь для того, чтобы быть поглощенным его зыбучими песками или разбитым о его скалы.

Его мать, правда, не могла заразить других той же жестокостью. Поскольку было невозможно избежать расспросов, которые любопытство или нежность ее родственников проявляли к ребенку, она была вынуждена дать некоторое объяснение мерам, которые она предприняла; и ее мать, леди Мейсон, то ли в одобрение ее замысла, то ли чтобы предотвратить более преступные ухищрения, взялась договориться с кормилицей, платить ей за заботу и наблюдать за воспитанием ребенка.

В этом благотворительном деле ей помогала его крестная мать, миссис Ллойд, которая, пока была жива, всегда смотрела на него с той нежностью, которую варварство его матери делало особенно необходимой; но ее смерть, случившаяся на десятом году его жизни, была еще одним из несчастий его детства; ибо хотя она любезно пыталась облегчить его потерю завещанием в триста фунтов, однако, поскольку некому было отстаивать его права, защищать его от притеснений или призвать закон на помощь справедливости, ее завещание было обойдено исполнителями, и ни одна часть денег так и не была выплачена.

Он, однако, еще не был полностью брошен. Леди Мейсон продолжала свою заботу и распорядилась поместить его в небольшую грамматическую школу близ Сент-Олбанса, где его называли именем его кормилицы, без малейшего намека на то, что он имеет право на какое-либо другое.

Здесь он был приобщен к литературе и прошел через несколько классов, с какой быстротой или с каким одобрением — теперь узнать невозможно. Поскольку он всегда отзывался с уважением о своем учителе, вероятно, что низкий ранг, в котором он тогда пребывал, не помешал его гению быть замеченным, а его прилежанию — быть вознагражденным; и если в столь низком состоянии он добился отличия и наград, маловероятно, что они были получены иначе, как благодаря гению и прилежанию.

Вполне разумно предположить, что его усердие было равно его способностям, потому что его успехи были более чем пропорциональны возможностям, которыми он пользовался; и нельзя сомневаться, что если бы его ранние произведения сохранились, как у более счастливых студентов, мы могли бы в некоторых найти энергичные всплески того живого юмора, который отличает «Автора напрокат», а в других — сильные штрихи того пылкого воображения, которое рисовало торжественные сцены «Странника».

Пока он таким образом развивал свой гений, его отец, граф Риверс, был поражен недугом, который в короткое время положил конец его жизни. Он часто расспрашивал о своем сыне и всегда получал обманчивые и уклончивые ответы; но, будучи теперь, по собственному мнению, на смертном одре, он счел своим долгом обеспечить его среди других своих внебрачных детей и поэтому потребовал точного отчета о нем с настойчивостью, которую нельзя было отвести или отвергнуть. Его мать, которая больше не могла отказываться от ответа, решила, по крайней мере, дать такой, который навсегда отрезал бы его от того счастья, которое дает достаток, и поэтому объявила, что он умер; что является, пожалуй, первым примером лжи, придуманной матерью, чтобы лишить своего сына обеспечения, которое было предназначено ему другим и которого она сама не могла ожидать, даже если бы он его лишился.

Это был, следовательно, акт злодейства, который нельзя было предотвратить, потому что его нельзя было заподозрить; граф не мог вообразить, что в человеческом облике может существовать мать, которая разорит своего сына, не обогатив себя, и поэтому передал другому лицу шесть тысяч фунтов, которые завещал Сэвиджу.

Та же жестокость, которая побудила его мать перехватить это обеспечение, предназначенное ему, побудила ее вскоре к другому проекту, проекту, достойному такого нрава. Она попыталась избавиться от опасности быть когда-либо узнанной им, тайно отправив его на американские плантации.

Чьей добротой этот план был сорван или чьим вмешательством она была побуждена оставить свой замысел, я не знаю; не исключено, что леди Мейсон могла убедить или принудить ее отступиться, или, возможно, она не могла легко найти сообщников, достаточно порочных, чтобы согласиться на столь жестокое действие; ибо можно предположить, что те, кто долгой градацией вины ожесточили свои сердца против чувства обычного злодейства, все же были бы шокированы замыслом матери подвергнуть своего сына рабству и нужде, подвергнуть его без интереса и без провокации; и Сэвидж мог в этом случае найти защитников и адвокатов среди тех, кто долго торговал преступлениями и кого сострадание никогда не трогало прежде.

Будучи помешанной, какими бы средствами, в изгнании его в другую страну, она вскоре после этого сформировала план похоронить его в нищете и безвестности в своей собственной; и чтобы его положение в жизни, если не место его жительства, могло навсегда держать его на расстоянии от нее, она приказала поместить его к сапожнику в Холборне, чтобы после обычного времени испытания он мог стать его учеником.

Обычно сообщается, что этот проект некоторое время был успешным и что Сэвидж был занят шилом дольше, чем он был готов признать; и, возможно, не было для него большим преимуществом, что неожиданное открытие решило его оставить свое занятие.

Примерно в это время его кормилица, которая всегда относилась к нему как к своему собственному сыну, умерла; и для него было естественно позаботиться о том имуществе, которое после ее смерти, как он полагал, стало его собственным: поэтому он отправился в ее дом, открыл ее сундуки и изучил ее бумаги, среди которых нашел несколько писем, написанных ей леди Мейсон, которые сообщили ему о его рождении и причинах, по которым оно скрывалось.

Он больше не был удовлетворен занятием, которое было ему отведено, но считал, что имеет право разделить достаток своей матери; и поэтому без колебаний обратился к ней как к своей матери и использовал всякое искусство, чтобы пробудить ее нежность и привлечь ее внимание. Но ни его письма, ни вмешательство тех друзей, которых приобрели ему его заслуги или его бедствия, не произвели на нее никакого впечатления. Она по-прежнему была полна решимости пренебрегать им, хотя больше не могла от него отрекаться.

Бесполезно было то, что он часто просил ее допустить его к себе: она избегала его с самой бдительной предосторожностью и приказала не допускать его в свой дом, кем бы он ни был представлен и какую бы причину для входа ни называл.

Сэвидж в то же время был настолько тронут открытием своей настоящей матери, что часто практиковал прогулки темными вечерами в течение нескольких часов перед ее дверью в надежде увидеть ее, если она случайно подойдет к окну или пройдет через свою комнату со свечой в руке.

Но все его усердие и нежность были безрезультатны, ибо он не мог ни смягчить ее сердце, ни открыть ее руку, и был доведен до крайних страданий нужды, пытаясь пробудить привязанность матери. Поэтому он был вынужден искать другие средства к существованию; и, не имея профессии, стал по необходимости автором.

В это время внимание литературного мира было поглощено Бангорской полемикой, которая наполнила прессу памфлетами, а кофейни — спорщиками. Эту тему, как наиболее популярную, он выбрал для своей первой попытки и, не имея иных знаний о вопросе, кроме тех, что случайно почерпнул из разговоров, опубликовал поэму против епископа.

Каков был успех или достоинство этого произведения, я не знаю; оно, вероятно, затерялось среди бесчисленных памфлетов, к которым этот спор дал повод. Мистер Сэвидж сам через некоторое время устыдился его и попытался подавить его, уничтожив все экземпляры, которые смог собрать.

Затем он попытался заняться более прибыльным видом письма и на восемнадцатом году жизни предложил сцене комедию, заимствованную из испанского сюжета, которая была отвергнута актерами и поэтому была отдана им мистеру Буллоку, который, имея больше влияния, внес некоторые незначительные изменения и поставил ее на сцене под названием «Женщина — загадка», но не позволил несчастному автору получить никакой части прибыли.

Не обескураженный, однако, своим отказом, он написал два года спустя «Любовь под вуалью», другую комедию, также заимствованную из испанского, но с немногим большим успехом, чем прежде; ибо, хотя она была принята и поставлена, она появилась так поздно в году, что автор не получил от нее никакой другой выгоды, кроме знакомства с сэром Ричардом Стилом и мистером Уилксом, которыми он был пожалеем, обласкан и утешен.

Сэр Ричард Стил, заявив в его пользу со всем пылом благожелательности, составлявшим его характер, продвигал его интересы с величайшим рвением, рассказывал о его несчастьях, хвалил его заслуги, использовал все возможности, чтобы рекомендовать его, и утверждал, что «бесчеловечность его матери дала ему право находить в каждом добром человеке своего отца».

И мистер Сэвидж был допущен не только к его знакомству, но и к его доверию, о чем он иногда рассказывал случай, слишком необычный, чтобы его опустить, поскольку он дает весьма верное представление о характере его покровителя.

Однажды сэр Ричард с видом величайшей важности попросил его прийти к нему домой рано утром следующего дня. Мистер Сэвидж пришел, как обещал, нашел карету у двери, а сэра Ричарда — ожидающим его и готовым к отъезду. Что было задумано и куда они должны были отправиться, Сэвидж не мог предположить и не хотел спрашивать; но немедленно сел вместе с сэром Ричардом. Кучеру было приказано ехать, и они поспешили с величайшей быстротой к углу Гайд-парка, где остановились у небольшого трактира и удалились в отдельную комнату. Сэр Ричард затем сообщил ему, что намерен опубликовать памфлет и что он попросил его прийти туда, чтобы он мог писать за него. Они вскоре сели за работу. Сэр Ричард диктовал, а Сэвидж писал, пока заказанный обед не был подан на стол. Сэвидж был удивлен скудостью угощения и, после некоторого колебания, осмелился попросить вина, которое сэр Ричард, не без неохоты, приказал принести. Затем они закончили обед и продолжили свой памфлет, который завершили во второй половине дня.

Мистер Сэвидж тогда вообразил, что его задача окончена, и ожидал, что сэр Ричард попросит счет и вернется домой; но его ожидания обманули его, ибо сэр Ричард сказал ему, что он без денег и что памфлет должен быть продан, прежде чем обед может быть оплачен; и Сэвидж был, следовательно, вынужден пойти и предложить их новое произведение на продажу за две гинеи, которые с некоторым трудом получил. Сэр Ричард затем вернулся домой, удалившись в тот день лишь для того, чтобы избежать кредиторов, и сочинив памфлет лишь для того, чтобы оплатить свой счет.

Мистер Сэвидж рассказал другой факт, столь же необычный, который, хотя и не имеет отношения к его жизни, должен быть сохранен. Сэр Ричард Стил, пригласив однажды к себе домой большое количество лиц первого качества, были удивлены количеством ливрей, окружавших стол; и после обеда, когда вино и веселье освободили их от наблюдения жесткой церемонии, один из них спросил сэра Ричарда, как столь дорогостоящая свита слуг может быть совместима с его состоянием. Сэр Ричард весьма откровенно признался, что это парни, от которых он очень охотно избавился бы: и, будучи затем спрошен, почему он не уволит их, заявил, что это судебные приставы, которые представились с исполнительным листом и которых, поскольку он не мог их выгнать, он счел удобным украсить ливреями, чтобы они делали ему честь, пока они оставались.

Его друзья были развлечены этой уловкой и, оплатив долг, прекратили их присутствие, обязав сэра Ричарда пообещать, что они никогда больше не застанут его украшенным свитой такого рода.

Под руководством такого наставника мистер Сэвидж вряд ли мог научиться благоразумию или бережливости; и, возможно, многие из несчастий, которые отсутствие этих добродетелей принесло ему в последующие части его жизни, могли быть справедливо приписаны столь неисправимому примеру.

И доброта сэра Ричарда не закончилась обычными одолжениями. Он предложил устроить его в какой-то устоявшийся жизненный план и заключить своего рода союз с ним, женив его на внебрачной дочери, которой намеревался дать тысячу фунтов. Но, хотя он всегда был щедр на будущие дары, он вел свои дела таким образом, что очень редко мог сдержать свои обещания или выполнить свои собственные намерения; и, поскольку он никогда не мог собрать сумму, которую предложил, брак откладывался. Тем временем ему услужливо сообщили, что мистер Сэвидж высмеивал его; чем он был настолько раздражен, что отозвал пособие, которое платил ему, и никогда больше не допускал его в свой дом.

Действительно, не исключено, что Сэвидж мог по своему неблагоразумию подвергнуть себя злобе сплетника; ибо у его покровителя было много глупостей, которые, как легко обнаруживала его проницательность, его воображение могло иногда побуждать его упоминать слишком насмешливо. Немного знания мира достаточно, чтобы обнаружить, что такая слабость очень распространена и что есть немногие, кто не говорит иногда в безрассудном веселье или в пылу мимолетного негодования о своих друзьях и благодетелях с легкомыслием и презрением, хотя в свои более спокойные моменты они не лишены ни чувства их доброты, ни почтения к их добродетели: вина, следовательно, мистера Сэвиджа была скорее небрежностью, чем неблагодарностью. Но сэр Ричард должен также быть оправдан от суровости, ибо кто может терпеливо сносить презрение от того, кого он утешил и поддержал, чье устройство он старался устроить и чьи интересы продвигал?

Он был теперь снова брошен на произвол судьбы, без какого-либо другого друга, кроме мистера Уилкса; человека, который, каковы бы ни были его способности или мастерство как актера, заслуживает, по крайней мере, того, чтобы его помнили за его добродетели, которые не часто встречаются в мире и, возможно, реже в его профессии, чем в других. Быть гуманным, щедрым и откровенным — это очень высокая степень заслуги в любом случае; но эти качества заслуживают еще большей похвалы, когда они встречаются в том состоянии, которое делает почти каждого другого человека, по какой бы то ни было причине, презрительным, наглым, дерзким, эгоистичным и грубым.

Поскольку мистер Уилкс был одним из тех, кому беда редко жаловалась без облегчения, он естественно взял несчастного остроумца под свою защиту и не только помогал ему в любых случайных бедствиях, но и продолжал оказывать равную и постоянную доброту до времени своей смерти.

Благодаря его вмешательству мистер Сэвидж однажды получил от своей матери пятьдесят фунтов и обещание еще ста пятидесяти; но судьба этого несчастного человека была такова, что немногие обещания какой-либо выгоды для него выполнялись. Его мать была заражена, среди прочих, общим безумием торговли Южных морей; и, будучи разочарована в своих ожиданиях, отказалась платить то, что, возможно, только перспектива внезапного богатства побудила ее обещать.

Будучи таким образом вынужденным зависеть от дружбы мистера Уилкса, он был, следовательно, усердным посетителем театров; и в короткое время развлечения сцены настолько овладели его умом, что он не пропускал ни одного спектакля в течение нескольких лет.

Это постоянное посещение естественно обеспечило ему знакомство с актерами; и, среди прочих, с миссис Олдфилд, которая была настолько довольна его разговором и тронута его несчастьями, что назначила ему постоянную пенсию в пятьдесят фунтов в год, которая во время ее жизни регулярно выплачивалась.

Чтобы этот акт щедрости получил свою должную похвалу и чтобы добрые дела миссис Олдфилд не были запятнаны ее общим характером, уместно упомянуть то, что мистер Сэвидж часто заявлял в самых сильных выражениях, что он никогда не видел ее наедине или в каком-либо ином месте, кроме как за кулисами.

После ее смерти он попытался выразить свою благодарность самым пристойным образом, надев траур, как по матери; но не воспел ее в элегиях, потому что знал, что слишком большое изобилие похвал лишь возродило бы те недостатки, которые его естественная справедливость не позволяла ему считать меньшими, потому что они были совершены той, кто благоволил ему; но о которых, хотя его добродетель не пыталась их оправдать, его благодарность не позволяла ему продлевать память или распространять осуждение.

В своем «Страннике» он, действительно, воспользовался случаем упомянуть ее; но воспевает ее не за ее добродетель, а за ее красоту, достоинство, которое никто никогда не отрицал ей: это единственный панегирик, которым он вознаградил ее щедрость; и, возможно, он был даже в этом слишком расточителен в своих похвалах. Он, кажется, думал, что никогда не упоминать свою благодетельницу выглядело бы неблагодарностью, хотя посвятить какое-либо конкретное произведение ее памяти лишь выдало бы навязчивую пристрастность, которая, не возвышая ее характер, принизила бы его собственный.

Он иногда, благодаря доброте мистера Уилкса, имел преимущество бенефиса, по случаю чего часто получал необычные знаки внимания и сострадания; и однажды ему сказал герцог Дорсет, что справедливо считать его обиженным дворянином; и что, по его мнению, дворянство должно считать себя обязанным, без просьб, использовать любую возможность поддерживать его своим покровительством и поддержкой. Но он обычно имел огорчение слышать, что все влияние его матери было направлено на то, чтобы сорвать его обращения, и что она никогда не оставляла без попыток ни одного средства, с помощью которого он мог бы быть лишен возможности поддерживать жизнь. Ту же склонность она пыталась распространить среди всех тех, над кем природа или фортуна давали ей какое-либо влияние; и, действительно, преуспела слишком хорошо в своем замысле; но не могла всегда распространять свою наглость вместе со своей жестокостью; ибо некоторые из тех, кого она подстрекала против него, стыдились своего собственного поведения и хвастались тем облегчением, которого они никогда ему не давали.

В этом осуждении я не вовлекаю без разбора всех его родственников; ибо он упоминал с благодарностью гуманность одной леди, чье имя я сейчас не могу вспомнить и которой, поэтому, я не могу воздать похвалы, которых она заслуживает за то, что поступила хорошо, вопреки влиянию, наставлению и примеру.

Наказание, которое наши законы налагают на тех родителей, которые убивают своих младенцев, хорошо известно; и его справедливость никогда не оспаривалась; но если они заслуживают смерти, кто уничтожает ребенка при его рождении, какие муки могут быть достаточно суровыми для той, кто воздерживается от его уничтожения, лишь чтобы причинить ему более острые страдания; кто продлевает его жизнь, лишь чтобы сделать его несчастным; и кто подвергает его, без заботы и без жалости, злобе угнетения, капризам случая и искушениям бедности; кто радуется, видя его подавленным бедствиями; и когда его собственное усердие или благотворительность других позволили ему подняться на короткое время над своими несчастьями, снова погружает его в прежнее бедствие?

Поскольку доброта его друзей не предоставляла ему постоянного обеспечения, а перспектива улучшения своего состояния путем расширения круга знакомств неизбежно вела его в места расходов, он счел необходимым попытаться еще раз в драматической поэзии, к которой был теперь лучше подготовлен благодаря более обширным знаниям и более длительному наблюдению. Но, будучи неудачливым в комедии, хотя скорее из-за отсутствия возможностей, чем гения, он решил теперь попробовать, не будет ли он более удачлив в представлении трагедии.

История, которую он выбрал в качестве предмета, была историей сэра Томаса Овербери, история, хорошо приспособленная для сцены, хотя, возможно, недостаточно удаленная от настоящего времени, чтобы должным образом допустить вымыслы, необходимые для завершения плана; ибо ум, который естественно любит истину, всегда больше всего оскорблен нарушением тех истин, в которых мы наиболее уверены; и мы, конечно, считаем те факты наиболее верными, которые ближе всего подходят к нашему собственному времени.

Из этой истории он сформировал трагедию, которая, если рассмотреть обстоятельства, в которых он ее писал, представит одновременно необычное доказательство силы гения и уравновешенности ума, безмятежности, которую нельзя было нарушить, и воображения, которое нельзя было подавить.

В течение значительной части времени, в которое он был занят этим произведением, он был без жилья и часто без еды; и не имел никаких других удобств для занятий, кроме тех, что позволяли ему поля или улицы: там он имел обыкновение ходить и формировать свои речи, а затем заходить в лавку, просить на несколько мгновений использование пера и чернил и записывать то, что сочинил, на бумаге, которую подобрал случайно.

Если произведение писателя, находящегося в таком бедственном положении, не совершенно, его недостатки должны, конечно, быть приписаны причине, весьма отличной от отсутствия гения, и должны скорее вызывать жалость, чем провоцировать осуждение.

Но когда при этих препятствиях трагедия была закончена, оставался еще труд по представлению ее на сцене; предприятие, которое для благородного ума было в высшей степени досадным и отвратительным; ибо, имея мало влияния или репутации, он был вынужден полностью подчиниться актерам и допустить, с какой бы неохотой, исправления мистера Сиббера, которые он всегда считал позором своего произведения.

У него был, действительно, в мистере Хилле другой критик совсем иного класса, от чьей дружбы он получил большую помощь во многих случаях и которого никогда не упоминал иначе, как с величайшей нежностью и уважением. Он некоторое время был отмечен им с очень особой добротой, и по этому случаю было естественно обратиться к нему как к автору с устоявшейся репутацией. Поэтому он послал эту трагедию ему с коротким стихотворением, в котором просил его корректуры. Мистер Хилл, чья гуманность и вежливость общеизвестны, охотно выполнил его просьбу; но, поскольку он известен своеобразием суждений и смелыми экспериментами в языке, мистер Сэвидж не считал свою пьесу сильно улучшенной его нововведениями и имел даже в то время мужество отвергнуть несколько отрывков, которые не мог одобрить; и, что еще более похвально, мистер Хилл имел великодушие не обижаться на пренебрежение его изменениями, но написал пролог и эпилог, в которых он касается обстоятельств автора с большой нежностью.

После всех этих препятствий и уступок он смог поставить свою пьесу на сцене только летом, когда главные актеры удалились, а остальные владели домом для своей собственной выгоды. Среди них мистер Сэвидж был допущен играть роль сэра Томаса Овербери, чем не снискал большой репутации, театр был провинцией, для которой природа, казалось, не предназначала его; ибо ни его голос, ни вид, ни жест не были такими, как ожидалось на сцене; и он настолько стыдился того, что был вынужден выступать в качестве актера, что всегда вычеркивал свое имя из списка, когда экземпляр его трагедии нужно было показать друзьям.

В публикации своего произведения он был более успешен, ибо лучи гения, которые мерцали в нем, мерцали сквозь все туманы, которые бедность и Сиббер смогли распространить над ним, обеспечили ему внимание и уважение многих лиц, выдающихся своим рангом, своей добродетелью и своим остроумием.

От этой пьесы, поставленной, напечатанной и посвященной, накопленная прибыль составила сто фунтов, что он считал в то время очень большой суммой, никогда не будучи хозяином такой суммы прежде.

В посвящении, за которое он получил десять гиней, нет ничего примечательного. Предисловие содержит весьма либеральный панегирик цветущим достоинствам мистера Теофила Сиббера, которые мистер Сэвидж не мог в последней части своей жизни видеть, как его друзья собираются читать, не вырывая пьесу из их рук. Щедрость мистера Хилла не закончилась по этому случаю; ибо впоследствии, когда нужды мистера Сэвиджа вернулись, он поощрил подписку на «Сборник стихотворений» весьма необычным образом, опубликовав его историю в «Плейн Дилере» с некоторыми трогательными строками, которые, как он утверждает, были написаны мистером Сэвиджем по поводу обращения, полученного им от своей матери, но автором которых был он сам, как мистер Сэвидж впоследствии заявил. Эти строки и статья, в которую они были вставлены, имели очень мощный эффект на всех, кроме его матери, которую, сделав ее жестокость более публичной, они лишь ожесточили в ее отвращении.

Мистер Хилл не только содействовал подписке на «Сборник», но и предоставил большую часть стихотворений, из которых он состоит, в частности «Счастливого человека», который он опубликовал в качестве образца.

Подписки тех, на кого эти статьи должны были повлиять, чтобы они поддержали нуждающийся талант без каких-либо иных просьб, было предписано оставлять в кофейне Баттона; и мистер Сэвидж, придя туда несколько дней спустя, не ожидая никакого эффекта от своего предложения, к своему удивлению, обнаружил семьдесят гиней, которые были присланы ему вследствие сострадания, вызванного патетическим представлением мистера Хилла.

К этому «Сборнику» он написал предисловие, в котором рассказывает о жестокости своей матери в весьма необычной манере, с юмором и живостью воображения, что, вероятно, было вызвано успехом его подписки.

Посвящение адресовано леди Мэри Уортли Монтегю, которой он льстит без всяких оговорок и, по правде говоря, с очень малым искусством. То же самое замечание можно распространить на все его посвящения: его комплименты натянуты и грубы, нагромождены друг на друга без изящества порядка или приличия вступления; кажется, он писал свои панегирики исключительно для прочтения своими покровителями и воображал, что у него нет иной задачи, кроме как потчевать их похвалами, какими бы грубыми они ни были, и что лесть найдет путь к сердцу без помощи элегантности или изобретательности.

Вскоре после этого смерть короля послужила общим поводом для поэтического состязания, в котором принял участие мистер Сэвидж, и, как признано, он одержал победу над своими соперниками; но я не знаю, получил ли он от своего произведения какую-либо иную выгоду, кроме роста своей репутации; хотя, несомненно, у него были и дальнейшие виды, когда он решился попробовать себя в том жанре письма, все темы которого были давно исчерпаны и который был сделан одновременно трудным как множеством тех, кто потерпел в нем неудачу, так и тех, кто преуспел.

Его репутация росла, и, хотя он часто оказывался вовлеченным в весьма тягостные затруднения, он, однако, казалось, завоевывал расположение людей, когда и его слава, и его жизнь оказались под угрозой из-за события, о котором до сих пор не решено, следует ли упоминать его как преступление или как несчастье.

20 ноября 1727 года мистер Сэвидж приехал из Ричмонда, где он тогда снимал жилье, чтобы иметь возможность заниматься своими делами с меньшими помехами, с намерением отказаться от другого жилья, которое у него было в Вестминстере; и случайно встретив двух джентльменов, своих знакомых, по имени Мерчант и Грегори, он зашел с ними в соседнюю кофейню и просидел за выпивкой до позднего времени, так как ни в один период жизни мистера Сэвиджа не было частью его характера быть первым в компании, кто желал расстаться. Он охотно лег бы спать в том же доме, но места для всей компании не нашлось, и поэтому они договорились побродить по улицам и развлечься теми забавами, которые представятся до утра.

Во время этой прогулки им не посчастливилось обнаружить свет в кофейне Робинсона, недалеко от Чаринг-Кросс, и они вошли внутрь. Мерчант с некоторой грубостью потребовал комнату, и ему сказали, что в соседней гостиной есть хороший огонь, который компания собиралась покинуть, так как в тот момент оплачивала счет. Мерчант, не удовлетворившись этим ответом, ворвался в комнату, и за ним последовали его спутники. Затем он вызывающе встал между компанией и огнем, а вскоре после этого опрокинул стол. Это привело к ссоре, с обеих сторон были обнажены шпаги, и некий мистер Джеймс Синклер был убит. Сэвидж, также ранив горничную, которая удерживала его, пробился вместе с Мерчантом из дома; но, будучи запуганными и сбитыми с толку, не имея решимости ни бежать, ни остаться, они были схвачены в заднем дворе одним из членов компании и несколькими солдатами, которых он позвал на помощь.

Будучи задержанными и под охраной в ту ночь, утром они были доставлены к трем мировым судьям, которые заключили их в Гейтхаус, откуда, после смерти мистера Синклера, случившейся в тот же день, их ночью перевели в Ньюгейт, где, впрочем, с ними обращались с некоторым отличием, освободив от позора цепей и заключив не среди обычных преступников, а во дворе для заключенных.

Когда настал день суда, зал был переполнен необычным образом; и публика, казалось, проявила интерес, как к делу, имеющему общее значение. Свидетелями против мистера Сэвиджа и его друзей были хозяйка дома, который был домом дурной славы, и ее горничная, мужчины, находившиеся в комнате с мистером Синклером, и уличная женщина, которая пила с ними и с которой одного из них видели в постели. Они в целом клялись, что Мерчант спровоцировал ссору, которую Сэвидж и Грегори оправдали, обнажив шпаги; что Сэвидж обнажил шпагу первым и что он нанес удар Синклеру, когда тот не был в оборонительной позиции или когда Грегори держал свою шпагу; что после того, как он нанес удар, он побледнел и хотел было отступить, но горничная вцепилась в него, и один из компании попытался задержать его, от которого он вырвался, ранив горничную по голове, но впоследствии был схвачен во дворе.

В их показаниях были некоторые расхождения; один не видел, как Сэвидж нанес рану, другой видел, как она была нанесена, когда Синклер держал острие к земле; а уличная женщина утверждала, что вообще не видела шпаги Синклера: это различие, однако, было очень далеко от того, чтобы считаться противоречием; но его было достаточно, чтобы показать, что суматоха спора была такова, что было нелегко обнаружить истину в отношении частных обстоятельств, и что, следовательно, из достоверности показаний следовало сделать некоторые вычеты.

Синклер несколько раз перед смертью заявлял, что получил рану от Сэвиджа; не отрицал этого факта на суде и Сэвидж, но пытался отчасти смягчить его, настаивая на внезапности всего действия и невозможности какого-либо злого умысла или преднамеренной злобы; а отчасти оправдать его необходимостью самообороны и угрозой собственной жизни, если бы он упустил эту возможность нанести удар: он заметил, что ни разум, ни закон не обязывают человека ждать удара, которым ему угрожают и который, если он его получит, он, возможно, никогда не сможет отразить; что всегда позволительно предотвратить нападение и сохранить жизнь, отняв ее у противника, которым она была поставлена под угрозу.

Что касается насилия, с которым он пытался бежать, он заявил, что в его намерения не входило скрываться от правосудия или уклоняться от суда, но он хотел избежать расходов и суровости тюрьмы; и что он намеревался явиться на скамью подсудимых без принуждения.

Эта защита, которая заняла более часа, была выслушана толпой, заполнившей зал суда, в самом внимательном и почтительном молчании; те, кто считал, что он не должен быть оправдан, признавали, что ему нельзя отказать в аплодисментах; а те, кто прежде жалел о его несчастьях, теперь преклонялись перед его способностями.

Свидетели, выступавшие против него, оказались лицами, чья репутация не давала им права на большое доверие: обычная распутница, женщина, у которой содержались распутницы, и человек, который их содержал; а репутация Сэвиджа, по утверждению нескольких знатных лиц, была репутацией скромного, безобидного человека, не склонного к ссорам или дерзости, который до того времени был известен только своими несчастьями и своим остроумием.

Если бы его аудитория была его судьями, он, несомненно, был бы оправдан; но мистер Пейдж, который тогда был на скамье судей, обращался с ним с обычной дерзостью и суровостью, и, подытожив доказательства, попытался, как рассказывал мистер Сэвидж, настроить присяжных против него следующей красноречивой тирадой:

«Господа присяжные, вы должны принять во внимание, что мистер Сэвидж — очень великий человек, гораздо более великий человек, чем вы или я, господа присяжные; что он носит очень хорошую одежду, гораздо лучшую одежду, чем вы или я, господа присяжные; что у него в кармане полно денег, гораздо больше денег, чем у вас или у меня, господа присяжные; но, господа присяжные, разве это не очень тяжелый случай, господа присяжные, что мистер Сэвидж должен поэтому убить вас или меня, господа присяжные?»

Мистер Сэвидж, услышав, что его защита так искажена, а люди, которые должны были решить его судьбу, подстрекаемы против него завистливыми сравнениями, решительно заявил, что его дело было объяснено не беспристрастно, и начал повторять то, что он уже сказал относительно своего положения и необходимости попытаться избежать расходов на тюремное заключение; но судья, приказав ему замолчать и повторив свои приказы безрезультатно, приказал силой увести его со скамьи подсудимых.

Затем присяжные выслушали мнение судьи о том, что хорошая репутация не имеет веса против прямых доказательств, хотя она может склонить чашу весов, если дело сомнительно; и что хотя, когда два человека нападают друг на друга, смерть любого из них является лишь непредумышленным убийством, но когда один является агрессором, как в рассматриваемом ими деле, и, преследуя свое первое нападение, убивает другого, закон предполагает, что действие, каким бы внезапным оно ни было, является злонамеренным. Затем они обсудили свой вердикт и постановили, что мистер Сэвидж и мистер Грегори виновны в убийстве, а мистер Мерчант, у которого не было шпаги, — только в непредумышленном убийстве.

Так закончился этот памятный суд, который длился восемь часов. Мистера Сэвиджа и мистера Грегори отвели обратно в тюрьму, где их содержали в более строгих условиях и заковали в кандалы весом в пятьдесят фунтов: четыре дня спустя их отправили обратно в суд для вынесения приговора; по этому случаю мистер Сэвидж произнес, насколько это удалось удержать в памяти, следующую речь:

«Теперь, милорд, уже слишком поздно предлагать что-либо в качестве защиты или оправдания; и мы не можем ожидать от ваших светлостей в этом суде ничего, кроме приговора, который закон требует от вас, как от судей, вынести людям нашего бедственного положения. Но мы также убеждены, что как простые люди, вне этого места строгого правосудия, вы восприимчивы к нежным чувствам и слишком гуманны, чтобы не сострадать несчастному положению тех, о ком закон иногда, возможно, требует от вас вынести решение. Без сомнения, вы различаете преступления, которые возникают из преднамеренности и склонности к пороку или безнравственности, и проступки, которые являются несчастными и непредвиденными последствиями случайного отсутствия разума и внезапного порыва страсти; поэтому мы надеемся, что вы внесете свой вклад в расширение той милости, которую господа присяжные соизволили проявить к мистеру Мерчанту, который (допуская факты, как они были присягнуты против нас свидетелями) привел нас к этому нашему бедствию. Я надеюсь, что это не будет истолковано так, будто мы намеревались бросить тень на этого джентльмена или переложить что-либо с нас на него, или что мы тем больше ропщем на свою судьбу, потому что он не разделяет ее: нет, милорд; что касается меня, я заявляю, что ничто не могло бы смягчить мою скорбь больше, чем отсутствие какого-либо спутника в столь великом несчастье».

У мистера Сэвиджа теперь не было надежды на жизнь, кроме как на милость короны, о которой очень настойчиво просили его друзья и которая, как бы трудно ни было поверить в эту историю, была затруднена только его матерью.

Чтобы настроить королеву против него, она воспользовалась случаем, который был опущен в хронологическом порядке, чтобы его можно было упомянуть вместе с целью, которой он должен был послужить. Мистер Сэвидж, когда узнал о своем рождении, испытывал непрестанное желание поговорить со своей матерью, которая всегда избегала его на публике и отказывала ему в доступе в свой дом. Однажды вечером, прогуливаясь, как было у него в обычае, по улице, где она жила, он случайно увидел, что дверь ее дома открыта; он вошел и, не найдя никого в коридоре, чтобы помешать ему, поднялся наверх, чтобы поприветствовать ее. Она обнаружила его раньше, чем он успел войти в ее комнату, встревожила семью самыми горестными криками и, когда своими воплями собрала их вокруг себя, приказала им выгнать из дома того злодея, который ворвался к ней и пытался ее убить. Сэвидж, который пытался с самой покорной нежностью смягчить ее ярость, услышав, как она произносит столь отвратительное обвинение, счел благоразумным удалиться; и, полагаю, больше никогда не пытался с ней разговаривать.

Но, потрясенный ее ложью и жестокостью, он вообразил, что она не намеревалась использовать свою ложь иначе, как для того, чтобы освободиться от его объятий и просьб, и был очень далек от подозрения, что она будет хранить ее в своей памяти как инструмент будущего злодейства или что она попытается из-за этого вымышленного нападения лишить его жизни.

Но когда королеву просили о его помиловании и информировали о суровом обращении, которому он подвергся со стороны своего судьи, она ответила, что, как бы неоправданно ни был проведен его суд или какое бы смягчение ни допускало действие, за которое он был осужден, она не может считать того человека подходящим объектом для королевской милости, который был способен войти в дом своей матери ночью с намерением убить ее.

Кем эта чудовищная клевета была передана королеве; имела ли наглость рассказать ее та, кто ее выдумала; нашла ли она кого-то достаточно слабого, чтобы поверить в нее, или достаточно испорченного, чтобы согласиться с ней в ее ненавистном замысле, я не знаю; но были приняты меры, чтобы убедить королеву в истинности этого настолько сильно, что она долгое время отказывалась слушать всех тех, кто ходатайствовал за его жизнь.

Так Сэвидж погиб бы по свидетельству сводни, распутницы и своей матери, если бы справедливость и сострадание не обеспечили ему защитника, чей ранг был слишком высок, чтобы его можно было отвергнуть, не выслушав, и чья добродетель была слишком выдающейся, чтобы ее можно было выслушать, не поверив. Его заслуги и его бедствия случайно достигли ушей графини Хартфорд, которая взялась за его поддержку со всей нежностью, возбуждаемой жалостью, и всем рвением, которое разжигается великодушием; и, потребовав аудиенции у королевы, изложила ей всю серию жестокости его матери, разоблачила невероятность обвинения, по которому он был обвинен в намерении совершить убийство, которое не могло принести никакой выгоды, и вскоре убедила ее, как мало его прежнее поведение могло заслужить упоминания в качестве причины для чрезвычайной суровости.

Вмешательство этой леди было столь успешным, что вскоре после этого он был выпущен под залог, а 9 марта 1728 года принес королевское помилование.

Естественно спросить, какими мотивами могла руководствоваться его мать, преследуя его столь возмутительным и непримиримым образом; по какой причине она могла использовать все искусства злобы и все ловушки клеветы, чтобы отнять жизнь у собственного сына, сына, который никогда не причинял ей вреда, который никогда не содержался на ее средства и не препятствовал никаким перспективам удовольствия или выгоды: почему она должна была пытаться уничтожить его с помощью лжи — лжи, которая не могла заслужить доверия, а должна была исчезнуть сама собой в первый же момент проверки, и о которой можно сказать лишь то, что делает ее вероятной, что из ее поведения можно заметить, что самые гнусные преступления иногда совершаются без видимого искушения.

Эта мать все еще жива и, возможно, даже сейчас, хотя ее злоба так часто была побеждена, наслаждается размышлением о том, что жизнь, которую она часто пыталась уничтожить, была, по крайней мере, сокращена ее материнскими стараниями; что, хотя она не могла отправить своего сына на плантации, похоронить его в лавке ремесленника или ускорить руку государственного палача, она все же имела удовлетворение отравлять все его часы и вынуждать его к нуждам, которые ускорили его смерть.

Ни в коем случае не нужно усугублять чудовищность поведения этой женщины, противопоставляя его поведению графини Хартфорд; никто не может не заметить, насколько более любезно помогать, чем угнетать, и спасать невинность от разрушения, чем уничтожать без обиды.

Мистер Сэвидж во время своего заключения, суда и времени, когда он находился под приговором к смерти, вел себя с большой твердостью и душевным равновесием, и своей стойкостью подтвердил уважение тех, кто прежде восхищался его способностями. Особые обстоятельства его жизни стали более широко известны благодаря краткому отчету, который был тогда опубликован и несколько тысяч экземпляров которого за несколько недель разошлись по всей стране; и сострадание людей действовало так сильно в его пользу, что он смог, благодаря частым подаркам, не только содержать себя, но и помогать мистеру Грегори в тюрьме; и когда он был помилован и освобожден, он обнаружил, что число его друзей не уменьшилось.

Природа акта, за который он был судим, сама по себе была сомнительной; из доказательств, которые появились против него, характер мужчины не был безупречным, а женщины — печально известным; та, чьи показания главным образом повлияли на присяжных, чтобы осудить его, впоследствии отказалась от своих утверждений. Он всегда сам отрицал, что был пьян, как об этом обычно сообщалось. Мистер Грегори, который сейчас, в 1744 году, является сборщиком налогов на Антигуа, как говорят, объявляет его гораздо менее преступным, чем его представляли даже некоторые из тех, кто ему симпатизировал; и сам Пейдж впоследствии признался, что обращался с ним с необычной строгостью. Когда все эти детали оцениваются вместе, возможно, память о Сэвидже не сильно запятнана его судом.

Через некоторое время после того, как он получил свободу, он встретил на улице женщину, которая с такой злобой давала показания против него. Она сообщила ему, что находится в бедственном положении, и с долей уверенности, которую нелегко обрести, попросила его помочь ей. Он, вместо того чтобы оскорблять ее нищету и находить удовольствие в бедствиях той, кто поставил его жизнь под угрозу, мягко упрекнул ее за лжесвидетельство; и, разменяв единственную гинею, которая у него была, разделил ее поровну между ней и собой.

Это поступок, который в некоторые века сделал бы его святым, а возможно, в другие — героем, и который, без каких-либо гиперболических похвал, должен быть признан примером необычайного великодушия, актом сложной добродетели; благодаря которому он одновременно помог бедному, исправил порочного и простил врага; благодаря которому он одновременно простил самые сильные провокации и проявил самое пылкое милосердие.

Сострадание было, действительно, отличительным качеством Сэвиджа; он никогда не казался склонным пользоваться слабостью, нападать на беззащитных или давить на падающих: кто бы ни был в беде, он был уверен, по крайней мере, в его добрых пожеланиях; и когда он не мог оказать никакой помощи, чтобы вызволить их из несчастий, он пытался утешить их сочувствием и нежностью.

Но когда его сердце не смягчалось при виде страданий, он иногда был упрям в своем негодовании и не скоро терял память об обиде. Он всегда продолжал говорить с гневом о дерзости и предвзятости Пейджа, а незадолго до своей смерти отомстил за это сатирой.

Естественно спросить, в каких выражениях мистер Сэвидж говорил об этом роковом действии, когда опасность миновала и он не был вынужден использовать какое-либо искусство, чтобы представить свое поведение в самом выгодном свете. Он не желал останавливаться на этом; и, если он мимоходом упоминал об этом, казалось, не считал себя ни убийцей, ни человеком, полностью свободным от вины крови. Насколько и как долго он сожалел об этом, проявилось в стихотворении, которое он опубликовал много лет спустя. По поводу сборника стихов, в котором перечислялись недостатки хороших людей и в котором автор пытался проиллюстрировать свое положение, что «лучшие могут иногда отклоняться от добродетели», примером убийства, совершенного Сэвиджем в пылу вина, Сэвидж заметил, что это не очень справедливое представление о хорошем человеке — предполагать, что он склонен к пьянству и готов в своих буйствах перерезать горло.

Он был теперь действительно на свободе, но, как и прежде, не имел никакой иной поддержки, кроме случайных милостей и ненадежного покровительства; источников, из которых он иногда снабжался очень щедро, и которые в другое время внезапно прекращались; так что он проводил свою жизнь между нуждой и достатком; или, что было еще хуже, между нищенством и расточительством; ибо, поскольку все, что он получал, было даром случая, который мог так же хорошо благоприятствовать ему в одно время, как и в другое, он был искушаем растрачивать то, что имел, потому что всегда надеялся, что будет немедленно обеспечен.