«Сочинения преподобного Джона Уэсли, том 10»

10. Этой жаждущей любовью к душам он был даже вынужден в то время, когда у нас не было проповедника, сам увещевать сначала наши, а затем и другие общества «пребывать в благодати Божьей». Но у него было много острых испытаний по этому поводу, ибо он боялся, как бы не побежать прежде, чем будет послан: пока однажды в мае прошлого года, будучи в глубоком смятении, он не поднялся в свою комнату, не повергся пред Богом и не перестал бороться с Ним в молитве, пока все его сомнения не рассеялись и он не был полностью убежден в том, какова воля Божья относительно него.

11. Он часто жаловался, что мир — это бремя для него, и он хотел быть полностью отделенным от него. Но Бог в конце концов убедил его, что это неверно. «Теперь, — сказал он, — я ясно вижу, что есть такая вещь, как заниматься любым делом и проявлять всю благоразумную заботу, но так, чтобы оно проходило лишь через наши руки, не тревожа и не запутывая наши сердца».

12. Некоторое время он находился в другом заблуждении. Он был даже до крайности небрежен в своей одежде, думая, что ниже достоинства христианина иметь хоть малейшую заботу о ней. Но впоследствии он был ясно убежден, что и в этом он зашел слишком далеко, и что христианин должен даже своей внешней опрятностью являть чистоту своего ума.

13. Последним великим искушением, в которое он впал, было искушение отказывать телу даже в том, что необходимо для его поддержания. Хотя он тяжело работал в своем деле и очень тратил свои силы во все промежутки работы, ходя туда-сюда и увещевая общества, его нельзя было убедить принять какое-либо укрепляющее средство или что-либо для сохранения легких. В течение значительного времени до того, как он заболел, он полностью воздерживался от мяса. И даже другую пищу он брал за столом отца, как будто воровал ее; и по его манере казалось, что он редко или никогда не ел так, чтобы насытить природу. Ошибочность этого не была показана ему до дня или двух перед тем, как он заболел: когда он был полностью убежден, что, поскольку тело, как и душа, вверено нашей заботе, мы должны с благоразумием и умеренностью использовать все надлежащие средства для сохранения одного, так же как и другого.

14. Это искушение, я полагаю, началось и закончилось, пока он ходил в широком свете Божьего лица: которым он наслаждался с небольшими перерывами в течение двух или трех месяцев до своей последней болезни. Действительно, оно очень усилилось к концу его жизни: он видел развращенность, которая оставалась в его сердце. Но хотя они не были уничтожены, все же они были крепко связаны, так что не могли повредить ему. Единственной тенью сомнения, которая у него была, была такая: не слишком ли велик был мир, который он имел, пока оставался грех? Но это длилось лишь несколько мгновений за раз. И «прежде чем он осознал (сказал он), его душа отлетела назад и сосредоточилась в Боге».

15. В среду, 13 августа. Джон Трембат, будучи болен злокачественной лихорадкой, и, как полагали и он сам, и другие, готовый отойти, пожелал попрощаться с семьей. Сэмюэл наклонился, чтобы поцеловать его, и сразу почувствовал, что заразился болезнью. Однако вечером он встретился с обществом и был необычайно пламенен в молитве. В четверг, 14-го, он продолжал работать по своей профессии до четырех часов дня. Будучи вынужден прекратить, он пришел к родителям и сказал, что нездоров. Он говорил о болезни и смерти с такой же легкостью, как об отходе ко сну, и по большей части с улыбающимся лицом. К вечеру он лег в постель: ложась, он сказал: «Однажды я лежал на этой постели, полный вины и страхов; но теперь они все унесены. Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа за то, что послал Своих вестников в эти края. Теперь пришла жатва. Теперь я пожну конец всех моих молитв».

16. Около девяти часов мы с матерью подошли к нему, и он сказал: «Мама, ты беспокоишься о многом. Я знаю, что у тебя теперь большой крест, когда в доме болезнь, сверх заботы об этой большой семье. Отец, ты должен нести свою часть. В вас обоих есть недостаток. Вы религиозны по отдельности: но вы не свободны в исповедании своих ошибок и искушений друг другу. Было бы большой помощью, если бы вы выделили время для этого, для семьи в целом, раз в неделю. Бог сделал вас орудием сохранения Своего малого стада в этом месте. Я верю, что вы делаете это всем сердцем. Давайте делать это с радостью, и Он великим образом благословит нас всех».

17. Он провел ночь без сна; но непрестанно славя Бога и увещевая всех, кто попадался ему на глаза. Одному из тех, кто стоял рядом с ним, он сказал: «Я открыл сегодня свою Библию на 112-м псалме. Возьми молитвенник и найди его». Она сделала это, и он обратил особое внимание на 6-й, 7-й и 8-й стихи. «Сладко (сказал он) произносить эти слова на опыте: "Он никогда не поколеблется. Не убоится худых вестей: ибо сердце его твердо, уповая на Господа. Сердце его утверждено, и он не убоится, доколе не посмотрит на врагов своих"».

18. Утром, в пятницу, 15-го. Он был полон духа благодати и моления: всегда выражая непоколебимое упование на Бога и совершая сильное ходатайство за церковь. «О, — сказал он, — если бы я мог видеть церковь Христову в мире и единстве! Одного сердца и одного ума! Тогда я бы умер, действительно радуясь!»

19. Когда вошли трое руководителей классов, он сказал: «Мы были небрежны в одном: в том, что не ходили более прилежно за отступниками и не возвращали овец, которые погибли. О, это великое дело — привести одну душу к Господу! Позвольте мне попросить вас помнить об этом в будущем». Один из них спросил: «Молиться ли мне за вас?» Он сказал: «Да: но не молитесь о моем выздоровлении». Помолившись, он спросил: «Как вы чувствуете себя теперь?» Он сказал: «Свободен от сомнений: полон Бога».

20. Когда к нему подошел человек, который обычно работал с ним в мастерской, он сказал: «Джон, как обстоят дела между Богом и твоей душой? В последнее время ты не был так усерден, как раньше. Почему ты не присоединишься к обществу? Я верю, что ты удерживаешься от внешнего греха. Но этого недостаточно». Через несколько дней этот человек пришел ко мне, желая быть принятым в общество, и сказал: «Он надеялся, что эти слова никогда не выйдут у него из головы, и что он никогда не найдет покоя, пока не познает Господа».

21. Говоря о некоторых, кто был запутан неумеренной привязанностью и говорил о своем «желании познать волю Божью», он сказал: «Когда мы можем отказаться от собственной воли, тогда мы познаем волю Божью. И когда она познана и тщательно исполняется, все искушения такого рода заканчиваются».

22. Он спросил одну, которая была с ним, «Готовы ли вы умереть?» И когда она сказала: «Если бы я знала, что это воля Божья, я могла бы лечь и не оставить ни одного желания позади»: он ответил: «Думаю, меня тянет в две стороны. У меня сильное желание разрешиться и быть со Христом; но иногда меня тянет немного назад, не зная, не будет ли мое пребывание во плоти во славу Божью. Это две противоположные точки. Когда они встретятся, мой путь будет прямым передо мной».

¹ Тот же человек, который написал часть этого повествования.

23. Он часто заставлял ее повторять те строки доктора Уоттса:

«Скажи, живи вечно, славный Царь,

Рожденный искупить и сильный спасти!»

И подхватил две следующие от нее, повторяя с торжеством:

«Тогда спроси чудовище: где твое жало?

И где твоя победа, хвастливая могила?»

24. Те три стиха из одного из погребальных гимнов он повторял почти непрерывно:

«Ты знаешь, в духе молитвы,

Мы стонем, желая увидеть Твое явление,

Покорные бремени, которое мы несем,

Но жаждущие торжествовать с Тобой.

Хорошо быть здесь по Твоему слову,

Лучше уйти к Тебе,

И увидеть, как Ты являешься во славе,

И взойти к участию в Твоем престоле.

«Скорбеть о Твоем пришествии сладко,

Плакать о Твоем долгом промедлении:

Но Ты, Которого мы спешим встретить,

Прогонишь все наши печали.

Слезы будут отерты с наших глаз,

Когда мы увидим Тебя в облаке,

И откликнемся на радости небес,

И воскликнем под трубу Божью.

«Приди же к Своей изнемогающей невесте,

Которая пошла приготовить нам место,

Прими нас, чтобы пребывать с Тобой,

И покоиться в объятиях Твоего милосердия.

Нашим небом небес будет это,

Испытать Твою полноту милосердия,

Погруженными в славную бездну,

И потерянными в океане любви».

25. Элизабет Томас, будучи с ним в пятницу вечером, попросила его помолиться и сказала: «Я могу излить все свое сердце, и душу, и дух, и жизнь в молитве». Она спросила: «Можете ли вы радоваться в Боге?» Он ответил: «Да; у меня нет ни малейшего сомнения в моем спасении. Я знаю, что Искупитель мой жив, и что я предстану пред Ним в тот день. Я знаю, что мой Спаситель сейчас одесную Бога, и что Он молится за меня. Я вижу, как врата небесные стоят открытыми, и Иисус стоит с распростертыми объятиями, чтобы принять меня». Затем он воскликнул: «Отпустите меня! Я должен уйти!» Она спросила его: «Куда он хочет уйти?» Он сказал: «К моему Богу»; и разразился: «Приди, Господи Иисусе! Жатва готова. Приди, Господи, и вложи серп!»

26. На следующее утро, в субботу, 16-го, его испарина прекратилась. Все надлежащие средства были использованы, чтобы восстановить ее. Он сказал: «Я верю, что они не вернутся. Но я оставил все Богу. Мое сердце полно Бога. Я знаю, что Он явится во второй раз, без греха, ко спасению».

Полежав немного, он разразился пламенной молитвой, сначала за церковь, а затем за себя: взывая вслух: «Открой небеса, о мой Боже, и сойди в мою душу! Приди, Отец, Сын и Святой Дух, и погрузи меня в Бога! Несите меня, ангелы, на лоно моего Бога. Несите меня к ногам Иисуса!» Затем с улыбками торжества, которые невозможно выразить, он воскликнул: «Иисус грядет! Теперь я увижу безоблачное лицо Иисуса! Свершилось! Свершилось! Иисус пришел! Иисус пришел!

«Для нас приготовлена

Ангельская стража,

Конвой сопровождает

Служащее воинство невидимых друзей!

«Готовые к полету

В области света

Кони пришли,

Колесницы Израилевы, чтобы забрать меня домой!»

*Один громко позвал его мать, чтобы она пришла. Он сказал: «Вы можете звать; но Бог не остановится ни на мгновение». Он больше не произнес ни слова, пока не предал свой дух в руки Божьи.

Краткое описание ЖИЗНИ и КОНЧИНЫ НАТАНАИЛА ОТЕНА,

Who was shot in Dover-Castle, October 26, 1757.

1. Я родился в Огеме, в Гэмпшире, у честных родителей, и, когда мне было около тринадцати лет, пошел в услужение к фермеру близ Огема, которому верно служил год. Затем я полтора года был форейтором на дилижансе Эксетера. Впоследствии я отправился в Лондон и снова нанялся на место форейтора. Именно здесь я вскоре был вовлечен в пьянство, а тем самым вскоре после этого и в распутство. Оставив это место через шесть месяцев, я нанялся еще на год форейтором в «Белую лошадь» на Пикадилли. Здесь я получал больше денег, но не мог удержать ни гроша, растрачивая все на выпивку и разврат. Когда хозяйка упрекнула меня за это, я пришел в такую ярость, что пошел и завербовался на капер. Я доехал до Эксетера по пути в Плимут, чтобы сесть на корабль. Но мой ум тогда изменился: поэтому я вернулся в Лондон и нанялся на Хеймаркет вторым кучером. Я вскоре покинул это место и полтора года служил лорду Х—— на той же должности, который, когда я стал ему не нужен, порекомендовал меня полковнику Б——, у которого у меня было большое жалованье. Но я все растратил среди распутных женщин, пока не отплыл со своим хозяином в Голландию.

2. Через восемь дней мы прибыли в Виллемстад. Оттуда мы отправились в Бреду, где я снова был втянут в пьянство. Мой хозяин, услышав об этом, попросил конюха упрекнуть меня, что заставило меня задуматься о своей прошлой жизни. Я вышел в поля и пошел молиться, повторяя молитвы, которым меня научили родители. И я делал это много раз, пока мы оставались в Бреде: и у меня было больше власти над грехом, чем прежде.

дублирующее слово «of» удалено

3. Теперь мы переехали в Маастрихт. Вскоре после того, как мой хозяин расстался с лошадьми, за которыми я ухаживал, он порекомендовал меня другому хозяину. Но я пробыл у него всего две недели, прежде чем снова впал в пьянство и был убежден завербоваться в валлийские фузилеры в 1747 году. Я оставался в лагере до Михайлова дня: оттуда мы двинулись в Руденбург, где я оставался всю зиму. В первый день марта 1748 года мы двинулись в Рурмонд, где разбили лагерь, хотя погода была холодной, а снег глубоким. После прекращения военных действий мы переезжали с места на место, пока в ноябре не прибыли в Виллемстад.

4. Здесь мы пять недель лежали на борту «Морского цветка», корабля, принадлежащего Уитби. 18 декабря по новому стилю мы отплыли в Бернт-Айленд: на нашем корабле было 41 лошадь. Около восхода солнца, как только мы прошли бар, и выглядело так, будто нас ждет суровая погода, военный корабль, который плыл с нами, приготовился к ней, убрав паруса и закрепив пушки. Прежде чем мы потеряли из виду землю, мы увидели, как один из транспортов сломал рею. Вскоре после этого мы подошли к военному кораблю, который посоветовал нам убрать часть парусов. Но наш капитан, будучи упрямым, не послушал его, а оставил все паруса поднятыми, кроме грот-брамселя. Примерно за два часа до захода солнца разразился ураган; и так как у нас было мало матросов, прежде чем они успели убрать паруса, ветер разорвал их в клочья. И хорошо, что так. Ибо мы лежали на борту; так что если бы паруса устояли, мы должны были бы перевернуться. Внезапно внизу поднялся великий крик, что лошади сорвались. Я побежал вниз и обнаружил, что семь из них сорвались, что сделало остальных такими дикими, что мы были вынуждены убить их всех, кроме одной. Но прошло шесть дней, прежде чем мы смогли выбросить их за борт: в течение которых запах был настолько зловонным, что вызвал болезнь у всего экипажа корабля. Через два дня мы увидели берег; но мы никак не могли подойти к нему, ветер был слишком сильным. Затем мы попытались добраться до Абердина: но были отброшены обратно в море. На следующее утро мы потеряли из виду землю, погода оставалась прежней в течение пяти дней. На шестой, на рассвете, мы были удивлены, увидев посреди моря скалу, высоко выступающую из воды, и корабль был почти на ней: поэтому были вызваны все руки. Капитан, стоя на палубе, кричал: «О мой корабль, мой корабль». Некоторые солдаты проклинали его за то, что он лишает их мужества, он ответил: «Вам не нужно ругаться и проклинать, ибо вы можете посмотреть через борт корабля и увидеть свои могилы». Многие тогда испугались, а некоторые начали молиться. Когда мы добрались до подветренной стороны скалы, мы попытались бросить якорь; но ветер дул так сильно, а море было таким бурным, что мы не смогли. Корабль теперь быстро набирал воду, так что у нас в трюме уже было два фута воды. Десять солдат были наняты, одним из которых был я, чтобы вычерпывать воду лагерными котелками. Вскоре наш стюард погиб от холода, как и плотник вскоре после этого. И у нескольких мальчиков отморозило конечности, так что они не могли работать. Восемь солдат, которые были на борту военного корабля, были приказаны заменить их.

«hale» заменено на «bale»

5. Ветер продолжал сильно дуть с юга, что пригнало нас к побережью Гренландии. Мы были теперь так далеко на севере, что, я полагаю, у нас было не более четырех часов дневного света. Капитан теперь вошел в каюту и закричал: «Господи, помилуй нас! Что нам делать? Я боюсь, что нас занесет так далеко на север, что у нас не будет дневного света вовсе». Вскоре после этого он лишился рассудка и был заперт в своей каюте. Но как раз тогда ветер сменился с южного на северный, и лейтенант Эйрс, понимавший теорию навигации, взял на себя управление кораблем. 10 марта мы увидели скалистый берег, но не знали, что это за земля. Мы попытались измерить глубину, но не могли найти дна. Сильное течение проходило между скалами, что было против нас: но ветер дул сильно в нашу пользу. Мы вывесили флаг бедствия на грот-стеньге и дали несколько залпов из пушек и несколько залпов из ружей.

6. Во время этого бедствия большинство на корабле взывало к Богу, и если кто-то говорил кощунственно, его упрекали за это. В то же время многим пришла мысль, что на корабле есть какой-то тяжкий грешник: и все согласились бросить жребий, чтобы найти человека, ради которого это постигло нас. Но они не исполнили того, о чем договорились. Здесь мы оставались пять дней. Один, который был матросом, тогда поклялся, что это Оркнейские острова, которые мы видим, и взялся привести нас в безопасное место. Но мы не успели далеко уйти, как наш проход был совершенно закрыт, и мы были прямо на скалах. Утром человека отправили на грот-стеньгу и приказали хорошо смотреть. До двенадцати он закричал: «Лодка впереди». Нашу лодку быстро снарядили, чтобы грести к ним. Вскоре они поднялись на борт: они привели нас в гавань около заката. Здесь мы оставались, пока не получили разрешение от короля Дании прийти в Северный Берген в Норвегии. Когда мы прибыли туда, многие потеряли владение своими конечностями, и многие умерли в госпитале, построенном для нас. Здесь мы оставались месяц. Починив затем наш корабль и получив нового капитана (ибо старый все еще был не в себе), мы отплыли в Шотландию, намереваясь в Бернт-Айленд, до которого надеялись добраться в скором времени.

7. Но мы едва потеряли из виду землю на два часа, как поднялся еще один сильный шторм. Я тогда возобновил добрые решения, которые принял в прошлый раз, и которые забыл почти сразу, как принял их. Дуло чрезвычайно сильно; однако 9 апреля мы с большим трудом добрались до Лейта. Когда мы были в безопасности на берегу, вместо того чтобы воздать Богу благодарность, я вскоре вернулся к своему старому ремеслу пьянства: и во время наших нескольких переездов я непрестанно погружался все глубже и глубже во всякого рода нечестие.

8. Побывав в нескольких других местах, мы двинулись в Глазго, где я встретил трезвую женщину, которая боялась Бога, на которой я женился и с которой жил счастливо, пока не пришли приказы о моем переводе в Англию. Мы провели зиму в Дувре, где совет моей жены произвел на меня такое впечатление, что я начал исправляться и стал хорошим мужем, и много работал, чтобы содержать себя и ее. Так я продолжал делать в Эксетере, где у меня родился сын, и пробыл одиннадцать месяцев. Оттуда мы двинулись в Плимут, где сели на корабль до Менорки. Мы высадились там 25 мая, и я прожил счастливо со своей женой два месяца. Затем и она, и мой ребенок заболели и умерли. Это была потеря, действительно! Я верю, что если бы она осталась жива, это было бы спасением моей жизни.

9. После ее смерти я вскоре вернулся к пьянству и, чтобы покрыть расходы на него, занялся фальшивомонетничеством. Следующей весной, 20 апреля, французы осадили замок Святого Филиппа. Ближе к концу осады мы с товарищем напились вместе и поссорились: после чего он пригрозил донести на меня, за что была предложена большая награда. Узнав вскоре после этого, что он ушел доносить, я подумал, что есть только один способ спасти мою жизнь. Поэтому я и тот, кто сказал мне это, решили дезертировать вместе. Выбираясь из замка, я упал в море и едва не утонул. С большим трудом мы добрались до старого дома и укрылись в нем. Но мы оказались между огнем французов и англичан; поэтому мы оставались там не более четверти часа. Я бы теперь охотно вернулся; но наше положение было отчаянным: поэтому мы пошли дальше рука об руку. Когда мы продвигались, французы дали сигнал, который состоял из трех хлопков рукой по патронной сумке. Поскольку мы не ответили на него и не заговорили (ибо никто из нас не говорил по-французски), они немедленно открыли по нам огонь. Но и здесь рука Божья была над нами. Все пули пролетели над нашими головами. Затем они пришли и отвели нас к командующему офицеру, который отправил нас в город как пленных. Утром нас перевели в тюрьму недалеко от одной из штаб-квартир генерала, который вызвал нас около полудня и спросил, каков был наш замысел? Я ответил, что нашим желанием было отправиться во Францию и работать. Он сказал: «это ни в коем случае не может быть позволено, если я сначала не прослужу в армии три года». Я сказал, что соглашусь только при условии, что не буду служить на острове, он ответил, если я не буду служить на острове, я должен вернуться в тюрьму, я собирался уйти, но он позвал меня обратно и спросил: «в каком полку во Франции вы хотели бы служить?» Я ответил в полку Фиц-Джеймса. Он сказал, что я буду. Однако на данный момент меня отправили обратно в тюрьму. Через два дня меня привели к герцогу де Ришелье, который задал мне много вопросов. Но я оставался пленником в течение всей осады и был им, пока мы не прибыли в Валансьен.

10. Здесь я был завербован в кавалерию Фиц-Джеймса и прослужил два месяца, но с тоской в сердце. Я жаждал снова оказаться в Англии и лишь ждал случая. Это заподозрили, поэтому, когда мы выступили отсюда, меня запирали каждую ночь, пока мы не углубились далеко во Францию. Заступившись перед квартирмейстером, я получил свободу. После многих переходов мы дошли до Ханау, а оттуда около тридцати лье в сторону Московии. Здесь четверо из нас договорились дезертировать следующей ночью и пробираться что есть сил к армии герцога Камберлендского. В одиннадцать часов мы отправились в путь под гром, молнию и дождь. Каждый из нас взял по паре пистолетов, шпаги, а также вдоволь пороха и пуль. С большим трудом мы миновали караулы, а затем, не зная дорог, быстро сбились с пути, так что к рассвету прошли всего девять миль. Однако теперь мы вышли на верную дорогу, но, поскольку приближался рассвет, мы ушли в лес и оставались там до шести вечера. Все это время мы были без провизии, ослабели и изнемогали, но все же шли всю ночь. Утром мы узнали от возчика, что отряд французской кавалерии находится в полутора милях от нас. Мы спросили, зачем, по его мнению, они там оказались? Он ответил, что не знает, если только не для поисков дезертиров. После этого, не видя способа добраться до герцога, мы решили пробираться в Голландию, обменявшись одеждой с местными крестьянами, которые также отнеслись к нам по-доброму, иначе мы бы погибли.

11. Продав свое оружие, чтобы купить провизию, после многих трудностей и опасностей, минуя как французские, так и имперские войска, мы наконец прибыли в Мастрихт. Оттуда мы отправились в Мидделбург, а затем во Флиссинген, где сели на английский военный корабль, который на следующее утро отплыл и доставил нас в Даунс. На третий день после высадки нас арестовали как дезертиров и заковали в кандалы на шесть дней. Затем нас перевели в лагерь Брамптон близ Чатема, где я предстал перед военным трибуналом за дезертирство из замка Святого Филиппа, в чем я признался и был приговорен к смерти.

12. Теперь я пришел в великое смятение, не зная, что делать. В конце концов мой товарищ и я решили наложить на себя руки. В этом решении я пребывал до ночи. Затем я начал размышлять о последствиях самоубийства. Рано утром я принялся молиться и продолжал молиться примерно до десяти часов. В своем бедственном положении я вспомнил об одном человеке по имени Джеймс Харбакл, барабанщике нашего полка. Когда он пришел, я рассказал ему о своем состоянии, и он начал говорить со мной о любви Христа к грешникам: о покаянии пред Богом и вере в Господа нашего Иисуса Христа. Вечером он был вынужден уйти, но обещал прислать ко мне некоторых из своих братьев. Двое из них пришли ночью и более подробно объяснили то, что сказал Джеймс Харбакл. С этого времени я обрел иного рода скорбь: мои грехи предстали предо мной в таком множестве, что не осталось ни одного злого дела, слова или помысла, которым я когда-либо предавался, но все они были призваны мне на память. И все же я был встревожен не столько страхом перед адом, сколько скорбью о том, что оскорбил столь благого Бога и вновь распял Сына Божьего. В течение трех дней и трех ночей мое страдание было столь велико, что казалось, будто вся плоть сдирается с моих костей, а кости мои ломаются на куски, отчего я часто смотрел на свои руки и ноги, чтобы проверить, не так ли это на самом деле.

13. Мое бремя настолько возросло, что я был готов отчаяться в милосердии, когда внезапно оно все спало. Я стоял на коленях в молитве, когда в одно мгновение весь мой страх исчез. Я познал, что имею искупление в крови Христа, прощение моих грехов, и любовь Божья излилась в мое сердце, даруя мне способность любить всех людей, даже моих врагов, и его в особенности, кто был причиной моего дезертирства. И я испытал искреннее желание увидеть его и сказать ему об этом. И я чувствовал, как с каждым днем возрастает моя любовь и познание Господа нашего Иисуса Христа. Я был настолько избавлен от страха смерти, что мог бы радоваться, если бы умер в тот же миг, будучи исполнен молитвы, хвалы и благодарения, каких не может выразить никакой язык. И это чувство любви Божьей к моей душе я с тех пор не терял ни на мгновение.

14. Отсюда меня перевели в Дуврский замок, куда я послал за мистером Эдвардсом, священником церкви Святой Марии. Он пришел на следующее утро, а впоследствии посещал меня весьма усердно. Я желаю поблагодарить Бога за его помощь и надеюсь, что Господь благословит его за доброту ко мне. Но я не мог успокоиться, пока не послал в город узнать, нет ли там людей, называемых методистами? Они прислали ответ, что придут, когда закончат свою дневную работу, но так как было уже поздно, их не могли допустить. В воскресенье они пришли снова, и мы молились, пели и радовались вместе спасению Божьему. Я просил их прийти снова, если я буду помилован, что они и сделали в следующее воскресенье, когда мой дух был настолько оживлен, что я не мог не возвестить своим товарищам-солдатам о том, что Бог совершил для моей души. И теперь моя тюрьма превратилась в церковь, дом молитвы и хвалы. Люди стекались туда, солдаты и другие, к которым мистер У. обратился с увещеванием. Когда он закончил, я встал и умолял своих товарищей-солдат взывать к Богу о милосердии и благодати, чтобы оставить все свои грехи, дабы день благодати не прошел и они не были преданы превратному уму.

15. Оставшуюся часть дня я провел, рассказывая о своей жизни тому, кто записывал ее с моих слов, но закончить тогда я не успел. В понедельник, 23 октября, мистер Эдвардс преподал мне Вечерю Господню. Во второй половине дня мистер У. произнес еще одно увещевание, как и я, когда он закончил, и мы с мужеством воспевали хвалу Богу и изливали свои души в молитве. Солдат, который угрожал донести на меня в замке Святого Филиппа, теперь вошел. Раньше я был полон решимости убить его, где бы ни встретил, но теперь я не чувствовал ничего, кроме любви и жалости. Поэтому я искренне увещевал его оставить свои грехи и искать милосердия, пока оно может быть найдено.

16. То, что следует далее, добавлено тем, кто записал вышеприведенный рассказ. Мы расстались после того, как я пообещал быть с ним в течение короткого остатка его жизни, насколько позволяли мои дела. Во вторник, 25-го числа, мистер Эдвардс преподал ему Таинство и тщательно расспросил его о состоянии души. Он охотно отвечал на каждый вопрос и выразил свое желание отойти и быть со Христом. Около десяти вечера я снова пришел к нему и застал его за увещеванием своих товарищей-солдат, а также за хвалой и молитвой. Этим же занятием он был занят большую часть дня. В нем же он продолжал пребывать до двенадцати часов, когда, силы его были совершенно истощены, он был вынужден немного отдохнуть. Он хотел было поспать на своем гробу, но мы убедили его лечь на солому. Когда он проснулся, он спросил, который час? И получив ответ «около трех», он посетовал, что проспал слишком долго, но почувствовал себя значительно освеженным. После того как мистер У. прочитал и истолковал главу и провел некоторое время в молитве и хвале, он снова увещевал своих товарищей-солдат оставить свои грехи, особенно те, к которым, как он знал, они были пристрастны.

17. Утро приближалось, и он выразил сильное томление по счастливому часу, когда он должен был «облечься, как он называл это, в свое свадебное платье» и быть с Господом. Мы оставили его на некоторое время, а когда вернулись, нашли его одетым в белое, стоящим на длинной скамье и увещевающим всех людей. Мы все присоединились к молитве, после чего он разразился хвалой Богу, Спасителю своему. Мистер Эдвардс, войдя, спросил, как он себя чувствует? Он ответил: «Благословен Бог, никогда не был счастливее». После нескольких вопросов он удалился, а Отен, снова взобравшись на скамью, увещевал всех присутствующих с такой радостью и ревностью духа, что свидетельствовал о надежде, полной бессмертия.

18. Он был занят этим, когда пришел офицер, чтобы сказать ему, что время пришло. Тогда он радостно сошел со скамьи и без промедления направился вперед, сказав: «У меня была добрая жена, и я любил ее нежно, но сейчас я иду на смерть с большей радостью, чем в день своей свадьбы шел жениться». Когда он вышел из тюрьмы и был передан солдатам, которые должны были сопровождать его к месту казни, он начал громким голосом петь тот гимн:

«Взгляни на Спасителя человечества,

Пригвожденного к позорному древу!»

Идя дальше, он обратил внимание на группу молодых солдат, которым искренне сказал: «Примите предостережение от меня, я молод, мне всего 27 лет, я полон здоровья и сил. И все же скоро я стану как вода, пролитая на землю, которую невозможно собрать. Мое утреннее солнце заходит в десять часов. И все же я обрел милосердие, и вы можете обрести его. О, если бы вы видели опасность того, чтобы быть вне Христа! Если бы вы почувствовали это так, как чувствовал я, особенно в течение трех дней и трех ночей, это заставило бы дрожать самых стойких из вас».

19. Затем, повернувшись ко мне и некоторым другим, кто шел рядом с ним, он сказал: «Ну, кто из вас поможет мне петь?» После чего он запел свой любимый гимн (о распятии), и мы все пели его вместе с ним. Когда он подошел к месту, где должен был пострадать, священник был готов молиться с ним, к чему мы все присоединились. Впоследствии офицер дал ему свободу обойти всех солдат и увещевать их. Он начал справа и закончил слева, не щадя ни офицеров, ни рядовых, хотя к некоторым он обращался более предметно и таким образом, что, верю, они никогда этого не забудут. Затем он спросил сержанта, не считает ли майор, что он говорит слишком долго. Тот ответил: «Нет», после чего он запел «Плач грешника». Пока мы пели, вывели людей, которые должны были его расстрелять, и они встали немного позади него. Он обернулся и посмотрел на них, и мистер У. спросил его: «Чувствуешь ли ты какой-либо страх перед смертью?» Он сказал: «Никакого, благословен Бог: я чувствую, что моя вера становится все сильнее и сильнее». Здесь мы все в последний раз попрощались с ним и расстались с поцелуем любви. Затем он бодро подошел к отметке, опустился на колени и, предав свою душу Богу, подал сигнал. В то же мгновение его тело подалось вперед, а душа устремилась в вечность.

«parted» заменено на «parted»

20. Некоторые из наших друзей сказали сержанту, что если майор не против, мистер У. произнесет проповедь по этому случаю. Предложение было охотно принято. Поэтому во второй половине дня он встал недалеко от места казни, а все солдаты были выстроены и образовали круг вокруг него. Присутствовали как офицеры, так и солдаты, которые вели себя с величайшей серьезностью. Возвращаясь назад, один солдат сказал людям: «Если бы я был так же готов к смерти, как Отен, я бы не возражал, если бы меня сейчас же вывели на лужайку и расстреляли».

Возвращаясь назад, один солдат сказал людям: «Если бы я был так же готов к смерти, как Отен, я бы не возражал, если бы меня сейчас же вывели на лужайку и расстреляли».

Другой сказал: «Я был настолько предубежден против него из-за слухов, что застрелил бы его так же легко, как собаку. И я ждал у дверей тюрьмы, ожидая увидеть чудовищное создание, когда увидел человека, у которого на лице сияла благодать. И я надеюсь, что то, что я тогда увидел и услышал, будет благословением для меня до конца моих дней».

ОТЧЕТ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ МЭТЬЮ ЛИ.

МЭТЬЮ ЛИ родился в Крофте, Линкольншир, получил образование в тех краях, а в одиннадцать лет был отдан в ученики к сапожнику в Братор близ Спиллсбери и прослужил свой срок к удовлетворению своего хозяина: был трезвого, спокойного нрава и ценился за свой добрый характер и честность. Вскоре после окончания срока ученичества, по приглашению своего брата, он приехал в Лондон, но, привыкший к грубой сельской работе, не обученный методам работы в Лондоне и к тому же медлительный, он был неспособен своим ремеслом заработать даже на самое необходимое для жизни. Это вовлекло его в большие трудности и бедствия, так как его родственники не были в состоянии оказать ему какую-либо помощь. Когда он обратился к ним за советом, ему посоветовали устроиться официантом или подавальщиком в трактир.

Через некоторое время он был нанят в «Лебедь» в Фулхэме, где жил довольный и спокойный, завоевал расположение тех, с кем общался, и сохранил свою репутацию незапятнанной. Впоследствии он жил в питейном заведении на Карнаби-маркет, оттуда перешел в «Три бочонка» на Нью-стрит, Феттер-лейн, где продолжал жить, пока человек, который часто приходил выпить в дом его хозяина и с которым Мэтью сблизился, однажды не сказал ему, что в его силах принести ему большую пользу, и если он прислушается к его совету, то сможет жить более выгодно, чем в питейном заведении. Мэтью поинтересовался подробностями дела: Уолтон (так звали его товарища) сообщил ему, что тетя оставила ему большое наследство, и он сейчас собирается его получить, и если он оставит свою нынешнюю службу и будет прислуживать ему, то он будет платить ему большое жалованье, и он будет жить так же, как он сам. Он тем охотнее согласился на это, желая освободиться от угроз женщины, с которой у него была греховная связь. Он занял у нее денег, которые в настоящее время был не в состоянии вернуть, за что она часто угрожала ему тюрьмой. Это сделало его еще более готовым оставить свое место, чтобы избавиться от ее настойчивости. Соответственно, он упаковал свою одежду, взял имевшиеся у него деньги и ушел со своего места со своим новым мнимым хозяином.

Но вскоре он обнаружил свою ошибку: они бродили туда-сюда, пока их деньги не закончились, Уолтон показал Ли пистолет и сказал: «Это должен быть наш друг и снабжать нас всем, что нам нужно». Когда он возразил против этого предложения, другой с ужасными проклятиями пригрозил вышибить ему мозги, если он не подчинится. Пока они спорили по этому поводу, у них появилась возможность осуществить свой замысел: ибо в разгар их разговора в поле зрения появился мистер Чалмер. Уолтон дал Ли пистолет, чтобы напасть на него, но его сердце дрогнуло; он сел на краю поля, и мистер Чалмер прошел беспрепятственно.

За это Уолтон горько упрекал его, после чего они оба последовали за ним, Ли с пистолетом, а Уолтон с большой палкой, и ограбили джентльмена, забрав его часы и четырнадцать шиллингов. Если бы Уолтон довольствовался тем, что дал ему джентльмен, по всей вероятности, они могли бы спастись, но Уолтон, заметив выпуклость в его кармане (в которой было тринадцать гиней), потребовал их, на что мистер Чалмер ответил отказом и, придя в себя, сказал им: «Если вы не вернете мне часы, я буду преследовать вас». Уолтон, заметив это, отобрал пистолет у Ли и скрылся через поля, но Ли, у которого были часы, был настигнут и схвачен с часами при себе.

Сначала его отправили в Брайдуэлл, где он пробыл шесть недель. Во время его пребывания там Богу было угодно склонить сердце одного человека посетить тех, кто был там заключен, и возвестить благую весть о спасении, и Бог дал Ли ухо, чтобы услышать евангельский звук, и сердце, чтобы принять его. Он находил большое наслаждение в слушании, и в его поведении наблюдалась заметная перемена. Он был убежден в своем погибшем и падшем состоянии, осознавал, насколько он низок и виновен перед Богом, много времени проводил в чтении и молитве, часто и искренне взывая о милосердии. Но он очень боялся, что его многочисленные и великие грехи исключат его из Божьей милости, и хотя он был виновен только в этом ограблении, он признавал себя низким и заслуживающим ада созданием за всю свою жизнь. Теперь его сердце скорбело о том, что он когда-либо грешил против такого благого и милостивого Бога, который, как он признавал, часто боролся с ним. Ибо (говорил он) я помню, когда я пил и веселился со своими товарищами, в разгар моего веселья меня охватывали такой ужас и смятение, что я часто был вынужден оставлять свою компанию и уединяться. Я часто был встревожен из-за своего греха: моя совесть упрекала меня во время и после совершения его, но в компании и веселье это вскоре проходило, хотя и не совсем, ибо временами это возвращалось снова.

В самый первый раз, когда он услышал проповедь в Брайдуэлле, ужасы Всемогущего пали на него, и стрелы Божьи вонзились в его душу. Осознание своего преступления (не просто как преступления против законов человеческих, но как преступления против закона Божьего) и всех его прежних грехов сильно встревожило его. Мысли о смерти, а особенно о грядущем суде, заставляли его сильно дрожать. Он боялся грядущего гнева и не знал, как убежать от него. Он желал знать, что ему делать, чтобы спастись, но не видел Христа как путь спасения. Он кричал: «Погиб! Погиб!» и писал горькие вещи против самого себя. Он был настолько желал слышать Евангелие, что предпочел бы потерять расположение своих родственников и друзей, которые навещали его, чем упустить одну возможность, говоря: «У него был только один друг, которого нужно было радовать, и это был Христос».

Он слушал с таким вниманием и чувством, что казалось, будто он буквально поглощает слова проповедника. Он искренне жаждал прощения своих грехов, но в течение первых трех недель у него не было ни малейшего проблеска утешения.

Вскоре после этого, когда он был в молитве, искренне взывая о милосердии, находясь в великом ужасе души, Бог чудесным образом проник в него, что он так выразил человеку, который проповедовал.

«Я верю теперь, что мой мир с Богом заключен через Иисуса Христа. Я испытываю великую перемену в своей душе, ибо, когда я молился прошлой ночью, в великом ужасе, опасаясь, что сейчас же отправлюсь телом и душой в ад, я закричал так громко, что мои сокамерники в соседнем отделении услышали меня и позвали, чтобы узнать, в чем дело: я сказал им, что иду в ад, и просил их молитв за меня: но пока я был в разгаре этого ужаса и отчаяния, я внезапно испытал благословенную и утешительную перемену: мой разум немедленно успокоился: я поверил, что мои грехи прощены: страх ада был удален: и я был настолько далек от страха смерти, что теперь я больше желал умереть, чем жить».

Он искренне просил молитвы к Богу за него и горько плакал о том, что когда-либо грешил против Него. С этого времени было очень заметно, что чем больше он ощущал милосердие Божье к себе, тем большее отвращение он испытывал к греху и к самому себе за его совершение.

Теперь он был более серьезен в слушании слова, чем когда-либо, и часто пел псалмы и гимны. Он не мог выносить, когда кто-либо из его сокамерников осквернял имя Божье, но упрекал их и увещевал с серьезной заботой задуматься о последствиях такого поведения.

«О! (говорил он) если бы вы только почувствовали те ужасы, которые я недавно испытывал за свои грехи, вы бы страшились самой мысли о том, чтобы когда-либо снова грешить».

«Я (говорит он другу) заслужил вечную смерть, но благословен Бог, который удалил жало смерти и вину греха, и теперь я могу идти через долину смертной тени и не бояться: теперь я могу ложиться и вставать, могу жить и умереть в мире».

Будучи переведен из Брайдуэлла в Ньюгейт, чтобы предстать перед судом в Олд-Бейли, за день до того, как его привели к скамье подсудимых, он сказал: «Скоро я предстану перед судом человеческим и получу смертный приговор для этого тела, но вот мое утешение: прежде чем человек осудит меня, Бог, вечный Бог, простил меня: я буду стоять виновным перед человеком, но безвинным перед Богом».

Когда его спросили: «Как он, признающий себя грешником, может стоять безвинным перед Богом».

Он ответил: «Потому что Иисус Христос смыл мои грехи Своей собственной кровью, и я оправдан Его благодатью: мои грехи изглажены из книги Его памяти».

Его снова спросили: «Откуда он знает, что Христос удалил его грехи и что он омыт в Его крови».

Он ответил: «Как погибший и падший грешник, я ухватился за Иисуса Христа верой: я возлагаю все свое спасение на Него: я уверовал в Него, и Он усыновил меня в Свою семью: Дух Божий свидетельствует с моим духом, что я дитя Божье. Так я знаю, что все мои грехи прощены, и пусть смерть придет, когда захочет, я готов, ибо я уверен, как только это тело умрет, моя душа будет с Иисусом в раю».

Один из присутствующих сказал: «Что нам нужно быть осторожными, чтобы не обманывать свои собственные души, и посоветовал ему быть скромнее в своих выражениях, ибо многие, кто делал великое исповедание в течение многих лет, не могли говорить с такой уверенностью, как он».

Он ответил: «Я говорю это из уверенности в том, что есть; то, что я вижу и чувствую, я свидетельствую вам».

«Сэр, если бы эти тяжелые кандалы были сняты с меня, разве я не почувствовал бы этого, и не мог бы я по опыту заявить другим, что мои кандалы сняты и мои ноги на свободе? Разве перемена, которую я почувствовал, не была бы достаточным основанием для утверждения удовлетворения, которое я нашел в их снятии? Почему же так было недавно с моей душой: она была прикована к греху: я был рабом своих похотей, и я не мог избавиться от своих грехов больше, чем от этих кандалов. Но пока я боялся и ожидал, что меня каждую минуту бросят в ад, Иисус Христос пришел и сбил мои кандалы, мои грехи: Он закрыл двери ада и открыл двери небес, и освободил мою душу. Бог сделал меня, бывшего рабом дьявола, подданным Христа. Я приведен от своих похотей и удовольствий, которые я любил, к тому, чтобы не любить ничего, кроме Иисуса Христа. И может ли такая перемена произойти в моей душе, а я оставаться в неведении об этом?——О, благословен Бог, эта перемена наполняет меня радостью: я полон радости: радости, которую нельзя выразить, ибо Христос любит меня, и я люблю Христа, и я скоро буду с Ним вечно».

Один, заметив, что на нем тяжелые кандалы, сказал: «О! (говорит он) это проклятые плоды греха: это честь, которую имеют слуги дьявола: это знаки, которые объявляют, кому я принадлежал, и говорят, какой грязной работой я был занят. Ах, проклятый грех, который подвергает нас такой нищете здесь и в десять тысяч раз худшей в будущем! Это мои грехи привели меня сюда, и мои грехи сделали меня способным быть узником дьявола в ужасной тюрьме ада вечно: но Господь распростер все мои грехи перед моим лицом, чтобы я мог видеть их величину и множество, а затем Он сдул их дыханием Своего Святого Духа. Все мои грехи предстали передо мной, и они выглядели как дьявол, откуда они пришли: но затем Иисус Христос бросил их все за Свою спину и сделал меня белее чистого снега в Своем присутствии».

Когда ему посоветовали не признавать себя виновным, когда его вызовут к скамье подсудимых, и сказали, что, возможно, это может спасти ему жизнь:

Он ответил: «Я не скажу лжи, чтобы спасти десять тысяч жизней. Это правда, жизнь сладка, но любовь и благоволение Божье слаще для меня, чем сама жизнь: откуда мне знать, может быть, пока я говорю ложь, чтобы спасти свою жизнь, я буду поражен насмерть и потеряю свою драгоценную душу навсегда? Поэтому я признаю себя виновным: не с намерением получить тем самым расположение человека, ибо я ожидаю, что не заслуживаю его, но потому, что я не хочу оскорблять Бога и огорчать Его Святого Духа».

Один из присутствующих спросил его, готов ли он умереть?

Он сказал: «Когда я советуюсь с плотью и кровью, кажется трудным покинуть мир в расцвете моей юности, но когда я думаю, что иду к Тому, кого любит моя душа, тогда я жажду разрешиться и быть со Христом Иисусом».

Это, вместе со многим другим того же смысла, он произнес с радостным лицом и с такой смиренной, но уверенной смелостью, что наполнил всех, кто его слышал, восхищением.

Один католик, присутствовавший при этом, не мог поверить, что возможно кому-то знать, что его грехи прощены, но признал, что считает Мэтью благочестивым молодым человеком и что, если это можно знать здесь, то он это знает.

Близкий родственник, будучи того же мнения относительно знания о прощении грехов, он сказал: «Поверьте мне, так как я скоро ожидаю умереть и смотрю на себя как на умирающего человека, я уверен, что Бог ради Христа простил все мои грехи, и я не боюсь встретить смерть, ибо смерть не может причинить мне вреда».

Некоторым он сказал: «Моя жизнь в трактире подвергала меня общению с дурными компаниями, и я был вынужден слышать много проклятий и ругательств, к которым я сам был слишком пристрастен. Это, вместе с моей жизнью в нечистоте, заставило меня забыть Бога, так что Бог за мои многочисленные грехи оставил меня совершить преступление, за которое я справедливо должен лишиться жизни. Но у меня нет причин жаловаться, так как Бог заставил меня покаяться и увидеть зло моих путей в моих цепях: и слава Его имени, Он освободил мою душу. О, благословенно Его имя за Его невыразимую доброту ко мне, столь низкому и жалкому грешнику, ибо Он дал мне возможность покаяться покаянием, о котором не нужно жалеть. Раньше я находил большое удовольствие в совершении греха, но теперь я ненавижу сами мысли о грехе, и я действительно верю (по Божьей благодати), что не смог бы совершить грех, чтобы получить царство».

После того как человек, которым он был впервые убежден, побыл с ним, он воскликнул: «О, если бы он мог быть со мной всегда, тогда моя тюрьма была бы дворцом, а мое заключение лучше, чем свобода!——Но почему я хочу, чтобы человек был со мной? Разве я не имею присутствия Божьего со мной? Разве я не имею общения с Иисусом Христом? И это ценнее, чем вся помощь и разговоры бедного грешного человека».

Будучи проинформирован, что есть священник, принадлежащий к тюрьме, который поможет ему в его обращениях к Всемогущему Богу:

Он ответил: «Почему же он тогда не делает этого? Почему он не приходит и не наставляет меня? Почему он не борется с Богом за меня? Я не вижу никакого внимания к бессмертным душам тех, кто здесь заключен. Они бегут сломя голову в ад, и никто не пытается их остановить. Никто не молится с ними, никто не увещевает, не упрекает, не призывает их: но тот, кто нечист, оставлен быть нечистым и впредь. Что! Разве у заключенных в Ньюгейте есть бессмертные души! И все же никто не заботится о них? Разве они настолько хороши, что не нуждаются в упреках и увещеваниях? Или они настолько плохи, что не подлежат исправлению? Кто может сказать, что частой, искренней и проникающей в сердце проповедью Бог мог бы достичь какого-нибудь адского грешника здесь, как Он достиг меня в Брайдуэлле? И неужели слугам Всевышнего Бога будет запрещено проповедовать в Ньюгейте!——Что! Запрещено проповедовать слугам дьявола!——Слугам дьявола, сказал я? Дьяволы во плоти, но все же они не чернее меня: и кровь Христа достигла меня, и та же кровь может очистить самого оскверненного и низкого грешника здесь.——Господи, помилуй нас в Ньюгейте и пошли кого-нибудь проповедовать Твое слово, и сделай его действенным, чтобы достичь их сердец».

Когда его привели к скамье подсудимых, он сказал немногое, только признал себя виновным по обвинительному акту, но когда он получил смертный приговор, он сказал внятным голосом: «Хотя я стою осужденным перед судом человеческим, я буду оправдан перед судом Божьим, ибо Он простил мне все мои грехи и уверил меня в Своей славе».

После возвращения в тюрьму он был тверд и серьезен, но удивительно весел, восклицая: «Какой я низкий негодяй, и все же Бог ради Своего Сына простил меня, и я буду стоять перед Его престолом и славить Его вечно, ибо я наследник Божий и сонаследник Иисусу Христу, гражданин Сиона и спутник святых и ангелов во веки веков: О, как я жажду умереть, чтобы быть с Иисусом Христом, который есть мой жребий и доля: О, счастье, которое я буду испытывать, когда оставлю эту глину! О, помогите мне, сэр, прославить Бога: я славлю Его, но покажите мне, как делать это все больше и больше, и еще больше: я не могу делать это достаточно, пока не приду на небеса, и я не буду делать это достаточно даже тогда.——Благословен Бог за то, что я испытал в этих камерах: эти темные и мрачные камеры были для меня светлыми и приятными местами, ибо я имел перспективу вечной славы и видел ту вечную славу, уготованную для меня! Туда, туда я иду: мне осталось перенести только один шторм, и я буду в гавани вечно».

Один спросил: «Не был бы он рад отсрочке и не имеет ли он надежды не быть включенным в смертный приговор?»

Он ответил: «Моя плоть и кровь желают жизни, но моя душа жаждет быть там, где смерти больше не будет. Добро пожаловать, жизнь, и добро пожаловать, смерть: если мне дадут отсрочку, я буду благословлять Бога, а если я буду включен в смертный приговор, я все равно буду славить и возвеличивать Его имя».

Один спросил: «Есть ли у него кто-нибудь, кто ходатайствовал бы за него?»

Он ответил: «У меня нет никого на земле, кто ходатайствовал бы за меня, но у меня есть Один при дворе небесном, Кто ходатайствовал за меня и получил мое прощение. Мое прощение запечатано наверху и запечатано большой печатью короля Иисуса, которая пребудет во веки веков!——Иисус — мой друг, и Он приготовит место для меня».

Двое лиц, приговоренных к смерти за убийство, видя его серьезность и время, которое он проводил в пении и молитве, проклинали его за то, что он «делает столько шума из ничего» (как они выразились), и сказали ему: «Ну, нас просто повесят».

«Просто повесят (говорит он), и разве этого недостаточно плохо, умереть в своей юности и силе такой позорной смертью?»

Они ответили: «Ну, мы все должны умереть рано или поздно, и сейчас так же хорошо, как и в другое время».

«Как вы можете (ответил он) говорить так беспечно о самой важной вещи в мире? Но вы забываете.——Смерть — это еще не все: ибо после смерти есть суд и вечность! Действительно, что касается меня, я спокоен, потому что знаю, что буду счастлив, но я удивляюсь, что вы можете быть так спокойны, а ваш мир с Богом не заключен.——Ведь вы на краю ада и будете несчастны вечно, если умрете без покаяния».

Когда они рассмеялись над тем, что он сказал, он не смог удержаться от слез. Затем он отвернулся и больше ничего не сказал, но это произвело на него такое впечатление, что он не мог спать всю ночь, думая о том, в каком несчастном состоянии они находятся.

Одного из его сокамерников спросили: «Заключен ли его мир с Богом, или может ли он сказать, что его грехи прощены, как это сделал мистер Ли?» Он ответил: «Он надеялся, что это так». Мистер Ли немедленно сказал: «Это верный признак того, что ваш мир с Богом не заключен, ибо, если бы это было так, вы бы не только надеялись, что это так, но были бы уверены в этом; вы бы чувствовали последствия этого; ваша душа была бы согрета любовью; вы бы любили Иисуса Христа и жаждали быть с Ним».

Двое заключенных, которые умерли вместе с ним, пригласили его поесть с ними. Он ответил: «Нет—Что, мы должны есть, чтобы растолстеть для могилы? Наши мысли должны быть заняты другими вещами, а не наполнением и ублажением плоти». Они ответили: «Если мы будем так много думать, это сведет нас с ума».——«Что (сказал он), вы боитесь сойти с ума от покаяния в своих грехах? Вам больше нужно бояться попасть в ад за их совершение: если бы мы все не были безумны, мы бы не совершили тех вещей, которые привели нас сюда. И я уверен, что мы будем еще безумнее, если до того, как мы потеряем свои тела, мы не будем заботиться о спасении своих душ».——«Да! Но (говорит один из них) мы некоторые, если не все из нас, выберемся, ибо смертный приговор еще не пришел».——«Что с того (сказал он), если смертный приговор спасет кого-то из наших тел, он не спасет наши души. Нам нужно быть вдумчивыми о смерти и стремиться к тому, чтобы наш мир с Богом был заключен, если мы избежим смерти в этот раз».

«his» заменено на «this» согласно Errata

Один из заключенных сказал: «Можешь ли ты теперь простить своего обвинителя?»——«Как умирающий человек (сказал он), я люблю всех людей, моего обвинителя и всех, как люблю свою собственную душу; я не знаю ни одного человека, даже самого большого врага, которого я имею или когда-либо имел, кого я не любил бы так же искренне, как самого себя; и я могу молиться за них так же охотно, как и за своих самых больших друзей».

В ночь перед тем, как пришел смертный приговор, он был наполнен большей радостью, чем обычно, и сказал: «Теперь Господь улыбается мне; теперь Он говорит утешение моей душе; теперь, теперь я нахожу, что ничто не отлучит меня от любви Божьей во Христе Иисусе: О, как Отец милосердия являет Свою любовь ко мне и заставляет меня вкусить радости небес прежде, чем я приду туда: теперь мое сердце чувствует то, чего мой рот не может выразить: Он сделал тьму светом передо мной; моя темная камера и моя темная душа полны славы Господней; я полон, насколько моя бедная душа может вместить, божественного присутствия: и если предвкушения славы так велики, какими должны быть сами небеса? Бог открыл мои глаза, чтобы созерцать Его славу, и моя душа ослеплена этим зрелищем».

Когда пришел смертный приговор и он был проинформирован, что он в нем: «Благословен Бог, (сказал он) я не устрашен: я принимаю это известие с радостью: и если бы это было умереть немедленно, это не удивило бы меня; ибо я готов к этому.——Господи, Ты знаешь, что я жду Твоего спасения; и должен ли я ждать до среды, прежде чем буду с Тобой? Почему моя тоскующая душа должна быть удержана от Тебя до тех пор?——Но это Твоя воля, и я доволен ждать, пока Ты не возьмешь меня навсегда к Себе.——О, какой благословенный день будет для моей души, когда она будет отделена от своего тела, чтобы быть со Христом вечно! Смерть, делай свое худшее; ты не можешь причинить мне вреда; ибо твое жало удалено, и ты можешь только нести меня к славе; к славе, уготованной для меня.——Господи, в Твои руки я брошу себя. Господи, я иду, я иду; я жажду прийти к Тебе; я предаю себя Тебе, и я полагаюсь на спасение только на Тебя, мой дорогой Господь Иисус Христос; Ты мой Спаситель; Ты мой Бог, и Ты будешь моим во веки веков. Ты простил меня, и Твоей благодатью я прощаю всех моих врагов. О, чтобы они все были спасены и приведены жить с Тобой в Твоей славе.——О, кто мог подумать, что на дне этой горькой чаши столько сладости?——О, Уолтон, Уолтон; обратись к Богу, прежде чем станет слишком поздно: пусть моя смерть будет средством заставить тебя оставить свои злые пути: и пусть Бог изменит твое сердце и простит тебя, как Он простил меня».

«О (сказал он), я нахожу больше твердой радости и утешения в смерти, чем когда-либо находил во всех удовольствиях жизни. О, если бы мои родственники не плакали обо мне: мне больно видеть их скорбь. О, если бы они поскорее обратились к Богу, и тогда, хотя мы расстаемся здесь в печали, мы встретимся в будущем в радости; никогда, никогда больше не расстанемся.——Теперь, мой Бог, я могу петь о Твоем спасении: мой язык будет петь о Твоей праведности: и скоро я буду там, где буду петь хвалы, не переставая, вечно.——Что, мои друзья будут плакать, когда я буду так занят! О, пусть они научатся следовать за мной; не следовать за мной в грехе, в тюрьму или на виселицу; но следовать за мной ко Христу Иисусу.——О, если бы они прислушались к голосу умирающего человека и взывали к Богу о Его благодати, чтобы они могли оставить свои грехи через покаяние и ухватиться за Христа верой для вечной жизни и спасения. Просите у Бога сокрушенного духа; ибо сокрушенного и смиренного сердца Бог не презрит».

Ночь перед своей казнью он провел в молитве и хвале и был услышан, когда говорил: «Господи, мое время здесь коротко, пусть я не убоюсь в свои последние минуты: дай мне мужество встретить смерть: пусть я не боюсь ее ужасов: пусть Твоя благодать наполнит меня утешением: и пусть я сойду со сцены жизни, свидетельствуя о том, что Ты сделал для моей души. Могу ли я возвестить Твою прощающую благодать мне. К Тебе, о Господь, я прибегаю за помощью. К Тебе я прихожу со Спасителем в своих объятиях; и, если я погибну, это будет с криком: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику!» Если Ты низвергнешь меня в ад, я буду держаться за Христа Иисуса и не отпущу Его, пока Ты не благословишь меня».