«Собрание сочинений Эдмунда Бёрка, Том 12»

Ваша светлость были свидетелями дерзости, с которой этот человек, уязвленный до глубины души перечислением своих преступлений, прервал меня; и вы слышали его встречное обвинение нас во лжи. Мы снова подтверждаем истинность всех и каждого слова, которое мы произнесли, и обоснованность каждого доказательства, которым мы их подкрепили. Пусть его нетерпение, говорю я, теперь снова вырвется наружу, — он, который так чувствительно воспринимает все, что его касается, и все же ищет акта об амнистии для своих собственных злодеяний, пытаясь заставить вас поверить, что обиды разоренной семьи забыты ими в течение одного года и преданы забвению.

Я верю, милорды, что как его обвинители, так и его судьи проявят то терпение, которого не хватает преступнику. Правосудие не должно ждать, чтобы к его величию приближались с мольбами. Мы видим тот трон, в котором незримо, но фактически пребывает величие Англии; мы видим вашу светлость, представляющую в преемственности судебную власть в высшем суде этого королевства: но мы не приближаемся к вам с мольбами; мы делаем это петицией о праве; мы требуем этого; мы настаиваем на этом. Право искать справедливости не является просительным даже перед величием Англии; оно смело выступает вперед и никогда не думает, что оскорбляет своего суверена, требуя того, что является правом всех его подданных.

Мы закончили с этим делом: делом столь же чудовищным, как и любое другое, известное в истории человечества; делом, которое запятнало по всей Азии британский характер и которым наша слава чести, добропорядочности и общественного доверия была утрачена; делом, которое представило нас по всей той стране как нарушителей веры, разрушителей договоров, грабителей слабых и беззащитных, и обесчестило и навсегда обесчестит британское имя. Ваша светлость имели все это в качестве доказательств. Вы видели, каким образом наваб, его страна, его доходы, его подданные, его мать, его семья, его знать и все их состояния, реальные и личные, были распоряжены подсудимым в вашем зале суда; и, увидев это, вы по нетерпению этого преступника оцените терпение несчастных женщин, в чьи обиды он отказался вникать. То, чего он не сделал, сделала Палата общин. Они знают, что у вас есть чувство, отличное от того, которое он проявил по этому случаю; они не приближаются к вам просительно, но требуют правосудия; они настаивают на том, чтобы, поскольку Палата общин выполнила свою часть, ваша светлость выполнили свою.

Далее мы перейдем к тому, чтобы показать вашей светлости, как он действовал по отношению к другой группе женщин, женщинам покойного Суджа-уд-Даулы, для которых Директора распорядились обеспечить содержание специальным договором. Вы увидите, что он жесток по отношению к слабому полу и ко всем остальным в той мере, в какой они слабы и неспособны сопротивляться ему. Вы увидите, говорю я, когда он узурпировал все правительство Ауда и привел его в рабскую зависимость от себя, как жилось этим женщинам; и тогда ваша светлость рассудите, является ли он преступником и в какой степени.

РЕЧЬ В ОБЩЕМ ОТВЕТЕ. СЕДЬМОЙ ДЕНЬ. ЧЕТВЕРГ, 12 ИЮНЯ 1794 ГОДА.

Милорды, — когда я в последний раз имел честь обращаться к вашей светлости с этого места, мои замечания были в основном направлены на несправедливую конфискацию и захват джагиров и сокровищ Бегум без предварительного обвинения или суда, или последующего расследования их поведения, в нарушение договора, заключенного с ними и гарантированного Ост-Индской компанией, — на длительное тюремное заключение и жестокое обращение с их министрами, а также на ложные предлоги и отвратительные принципы, которыми подсудимый в вашем зале суда пытался оправдать свое поведение. Различные акты насилия и угнетения были, как мы показали вашей светлости, совершены при обстоятельствах отягчающей жестокости, в высшей степени позорящих британское имя и характер, — и, в частности, тем, что он принудил наваба стать средством и инструментом доведения его матери, бабушки и их семей до абсолютной нужды и бедствия.

Теперь я должен привлечь ваше внимание к его обращению с другой ветвью этой несчастной семьи — женщинами и детьми покойного наваба Суджа-уд-Даулы. Эти лица находились на иждивении Бегум, и из-за конфискации их имущества, а также из-за разорения различных лиц, которые в противном случае способствовали бы их содержанию, они были доведены до последней крайности нищеты и нужды. Оставшись без самых необходимых средств к существованию, они были доведены до необходимости нарушить все те местные принципы приличия, которые составляют характер женского пола в той части мира; и после бесплодных мольб и криков голода они попытались прорвать ограждение дворца и пробиться к рыночной площади, чтобы просить хлеба. Когда они были таким образом вынуждены покориться крайности позора и унижения, выставив себя на всеобщее обозрение вместе с голодающими детьми своего покойного государя, братьями и сестрами правящего князя, они были в этой попытке атакованы сипаями, вооруженными дубинками, и ударами загнаны обратно во дворец.

Милорды, мы сначала представили вам страдания и позоры женщин высшего ранга в Азии, защищенных своим положением, защищенных своим полом, защищенных своим близким родством с князем страны, защищенных двумя гарантиями представителя британского правительства в Индии. Теперь мы переходим к другому классу женщин, которые пострадали от насильственного незаконного присвоения доходов наваба, в результате чего их регулярное содержание было отобрано у них; и ваша светлость обнаружите, что преступления этого человека на каждом шагу, который мы делаем, созревают в виновности, его акты прямого несправедливости всегда отягчаются его поведением в отношении их последствий и составляют лишь малую часть в массе угнетения и тирании, которую мы представили перед вами.

Милорды, несправедливый захват джагиров и сокровищ Бегум, из которых содержались эти женщины, довел их до состояния нищеты и подверг их не только страданиям, которые принадлежат физической природе человека, но также и унижениям, которые особенно затрагивали их пол и положение. Но прежде чем я продолжу, я попрошу позволения вновь изложить вашей светлости и напомнить вашей памяти, кем были эти женщины.

Наваб Суджа-уд-Даула имел только одну законную жену. Хотя магометанский закон допускает увеличение этого числа в определенных случаях даже до четырех, все же по большей части считается постыдным, особенно когда человек женат на женщине высшего ранга, иметь более одной законной жены. Заглянув в «Хедаю», ваша светлость увидите, с какой крайней строгостью запрещено блудодеяние; но мы знаем, что лица высокого ранга, в силу обычаев, которые превосходят как религию, так и законы, увеличивают число своих жен или заменяют их женами подчиненного описания и предаются этой вольности в неограниченной степени. Вы найдете в «Путешествиях Шардена», где он рассматривает предмет брака, что таков обычай всех восточных князей. Жены этого подчиненного класса, хотя в действительности они не лучше наложниц и подчинены власти и капризам своих господ, все же допускаются в глазах самых строгих моралистов иметь некоторое оправдание своей слабости и немощи; и они, соответственно, всегда находят некоторую степень благосклонности в этом мире и становятся объектом особой защиты.

Мы знаем, что Суджа-уд-Даула был человеком, несомненно, очень распущенным в своих манерах по отношению к женщинам, что у него было большое количество этих женщин в его семье, и что его женщины и женщины, прислуживающие лицам его фаворитов, увеличились до очень большого числа. Мы знаем, что его сыновей было двадцать, — или, согласно собственному отчету мистера Гастингса, девятнадцать. Монтескье предполагает, что на Востоке рождается больше женщин, чем на Западе. Но он говорит это без всяких оснований. Мы знаем из более достоверной и регулярной информации относительно этого вопроса, что рождение мальчиков и девочек в той стране находится в той же пропорции, что и здесь; и поэтому, если вы предположите, что у него было двадцать сыновей, вы можете предположить, что у него было около девятнадцати дочерей. По обычаям той страны все эти сыновья и дочери считались лицами выдающегося ранга, хотя и уступающими законным детям, — принимая ранг своего отца, не учитывая ранг, который занимала их мать. Все эти жены с их детьми, и все их служанки и прислужницы, составляющие в общей сложности около восьмисот человек, были заперты в том, что они называют Хорд-Мохул, или Малый дворец. Это место описывается одним из свидетелей как примерно такое же большое, как площадь Сент-Джеймс. Вашей светлости говорили, что в других обстоятельствах, так же как и в этом, эти женщины считались объектами высокой степени уважения и величайшей степени защиты. Я отсылаю вашу светлость к договору, по которому их содержание было гарантировано английским правительством.

Чтобы ваша светлость увидели, что я не заявляю вам ничего, кроме того, что подтверждается не только общей историей, которой достаточно для подтверждения описания общих нравов, но и особыми и специфическими мнениями лица, лучше всего осведомленного о природе дела, я отсылаю вас к самому навабу: ибо, несомненно, наваб Ауда, визирь Империи, субадар страны, был наиболее вероятным лучшим судьей того, какое уважение причитается женщинам семьи его отца. Поэтому я зачитаю вашей светлости из его собственных писем, каково было мнение наваба по этому предмету.

Выдержка из письма визиря, полученного 23 августа 1782 года.

«Я никогда не находил ресурсов, равных необходимым расходам. Каждый год, забирая у министров и продавая предметы моего харкхана, я с большим трудом вел дела. Но я не мог заботиться о своих иждивенцах: так что некоторые из моих братьев из-за своих трудностей поднялись и уехали; а люди Хорд-Мохула покойного наваба, которые все являются моими матерями, из-за своих бедствий доведены до нищеты и вовлечены в трудности. Ни один человек ранга не испытывает недостатка в заботе о своих иждивенцах, соразмерно своим способностям».

Другое письмо от визиря, полученное 31 июля 1784 года.

«Мой брат, дорогой как жизнь, Саадат Али-хан, просил, чтобы я разрешил его матери поехать и жить с ним. Мой друг, все матери моих братьев и женщины покойного наваба, которых я уважаю как своих собственных матерей, находятся здесь, и на мне лежит обязанность содержать их: соответственно, я делаю это; и неправильно, чтобы они были разлучены, и я не одобряю этого. С Божьего благословения и вашей доброты я надеюсь, что все женщины покойного наваба могут остаться здесь; это также желание моей бабушки и моей матери, чтобы они оставались».

Ваша светлость теперь видите, в какой степени уважения наваб держал этих женщин. Он считал жен своего отца своими почетными матерями; он считает их детей своими братьями; он думает, что было бы в высшей степени позорно для его правительства, если бы одна из них была взята из святилища, в котором они помещены и в котором, как он говорит, великие люди страны обязаны содержать своих иждивенцев. Это отчет, данный лицом, лучше всего знакомым с обычаями страны, лучше всего знакомым со своими собственными обязанностями, лучше всего знакомым со своими собственными желаниями.

Теперь, милорды, вы увидите, в каком свете другое лицо, агент торговой компании, который обозначает себя под именем Величества и принимает другие великие отличия, также осмеливается рассматривать этих лиц, — и в каком презрении он изволит держать то, что уважается и что считается священным в той стране. То, что я сейчас собираюсь процитировать, взято из второй защиты подсудимого. Ибо я должен напомнить вашей светлости, что мистер Гастингс сделал три защиты — одну в Палате общин, другую в вестибюле Палаты общин и третью в зале суда вашей светлости. Вторая защита, хотя и доставленная без имени членам в вестибюле Палаты общин, была доказана в зале суда вашей светлости как написанная им самим. Этот вестибюль, эта внепарламентская защита, противоречит в некоторых отношениях, как ваша светлость обнаружит, защите внутри парламента; но она, вероятно, содержит реальные чувства самого мистера Гастингса, высказанные с чуть большей свободой, когда он выходит на свежий воздух, — подобно человеку, который был так тщеславен из-за какого-то глупого заговора, который он вынашивал, что рассказал его извозчику и каждому встречному на улице.

Он говорит: «Бегумы — это дамы восточного принца; но этих женщин также называют дамами покойного визиря, и их страдания нарисованы в таких сильных красках, что ничего не подозревающий читатель склонен смешивать эти предметы вместе и предполагать, что последние тоже были принцессами Ауда, что все их страдания произошли от какого-то моего действия или имели санкцию моей власти или разрешения. Факт в том, что лица Хорд-Мохула (или Малого сераля) были молодыми созданиями, подобранными везде, где можно было найти молодость и красоту, и в основном купленными среди самых нуждающихся и низших слоев народа для удовольствий наваба». В защите внутри парламента он говорит: «Упомянутые женщины, которые были в основном лицами низкого состояния, и упомянутые дети, если таковые были, жили в Хорд-Мохуле на основании, совершенно отличном от упомянутых Бегум».

Милорды, вы видели, каково было мнение наваба, который должен знать природу и обстоятельства дворца своего отца, относительно этих женщин; вы слышите, каково мнение мистера Гастингса: и теперь вопрос в том, будет ли ваша светлость рассматривать этих женщин в том же свете, в котором их рассматривает лицо, наиболее тесно связанное с ними и наиболее вероятно знающее их, или в том, в котором мистер Гастингс счел уместным, внутри и вне парламента, описать их. Вашей светлости будет угодно заметить, что он не представил никаких доказательств фактов, которые так смело утверждаются им вопреки доказательствам обратного, полностью противоречащим письму сына человека, которому принадлежали эти женщины. Ваша светлость, я говорю, заметите, что он не представил ни одного слова доказательства, ни в Палате общин, ни в Палате лордов, ни в вестибюле, ни где-либо еще, чтобы подтвердить хоть одно слово, которое он сказал. Он клевещет на этих женщин, чтобы уменьшить то сострадание, которое ваша светлость могла бы иметь к страданиям, которые он причинил им. Но допуская, что некоторые из этих женщин были низшего состояния и что они ничего не получили от своей связи с достоинством лица, от которого у них были дети (а мы знаем, что в целом их было около восьмидесяти детей, наваб имел потомство, как патриархи древности, как многие великие люди в той части мира все еще имеют), — предполагая, говорю я, все это истинным, все же, когда люди доведены от покоя и достатка до нищеты и бедствия, они естественно вызывают в уме большую степень сострадания, сравнивая обстоятельства, в которых они когда-то находились, с теми, в которые они попали: ибо голод, унижение и угнетение были голодом, унижением и угнетением для этих лиц, даже если они были такими низкими, как мистер Гастингс предпочитает их представлять. Но я надеюсь, поскольку вы будете сочувствовать великим из-за их положения, что вы будете сочувствовать всему человечеству на основании общего состояния человечества, которое принадлежит нам всем; поэтому я надеюсь, что ваша светлость не будет рассматривать клевету мистера Гастингса против этих женщин как что-либо иное, кроме как отягчающее обстоятельство его преступления против них. Это тот свет, в котором Палата общин рассматривала это; ибо они слышали как его защиту внутри, так и вне парламента, и они продолжали настаивать на обвинении и продолжают настаивать на нем до сих пор.

Мы сначала заявили, кем были эти женщины, — в каком свете они стояли перед навабом, — в каком свете они стояли перед страной в целом. Теперь я должен заявить, в каком свете они стояли перед британским правительством до этого вторжения в их права; и мы докажем, что они были фактическими субъектами гарантии со стороны Компании.

Выдержка из соглашения, составленного мистером Миддлтоном, относительно всех деталей которого он обязуется получить договор от наваба Асоф-уд-Даулы после его прибытия, и что он также подпишет его, как следует ниже.

«Во-первых, что всякий раз, когда Бегум пожелает отправиться в Мекку, ей будет позволено отправиться».

«Во-вторых, что, когда наваб прибудет, я [мистер Миддлтон] обеспечу, чтобы дамам зенаны и детям покойного наваба Суджа-уд-Даулы были сделаны соответствующие выплаты, и позабочусь о том, чтобы они были выплачены».

«В-третьих, что празднества (шади) и браки детей покойного наваба Суджа-уд-Даулы будут в распоряжении Бегум: всякий раз, когда она сочтет нужным, она будет выдавать их замуж; и любые деньги, которые будут необходимы для этих расходов, будут выплачены навабом».

«В-четвертых, что сайер Кода-Ганджа и Али-Ганджа будет сохранен за Бегум, как и прежде».

«В-пятых, что я [мистер Миддлтон] по прибытии наваба получу Визир-Гандж и сад сипая Данд-хана, или их эквивалент, для Бегум».

«В-шестых, что я [мистер Миддлтон] постараюсь получить от наваба сумму в 1 150 000 рупий в счет покупки Метчи-Бохаун, дома Сахебджи, форта Госсим, с землей и садом и баррадерри на берегах Гоомти, базара и сада дома Манараина и дома Бенг-Пеофанда в Лакхнау: всем этим наваб Асоф-уд-Даула завладел».

«В-седьмых, что я урегулирую с навабом выплаты, которые должны быть сделаны наличными дамам зенаны и другим указанным лицам, в следующей сумме: Итого, 17 лакхов 250 рупий в месяц».

«В-восьмых, по прибытии наваба Асоф-уд-Даулы Бахадура я постараюсь со всем моим влиянием урегулировать ежемесячные выплаты Мохрум Али-хану и Махмуду Эльтифант-хану и т.д., прислужникам Бегум».

«В-девятых, что, если Бегум отправится в Мекку, она оставит свои махалы и джагиры Бегум, матери Асоф-уд-Даулы, которая будет пересылать доходы с них Бурри-Бегум: никто не должен препятствовать ей пользоваться ее джагирами».

Теперь, милорды, мы прочтем копию обязательства под печатью наваба Асоф-уд-Даулы и под печатью и подписью на английском языке мистера Миддлтона, как следует ниже.

«Во-первых, я, который есть наваб Асоф-уд-Даула Бахадур, соглашаюсь, что джагиры и ганджи и ежемесячное содержание офицеров и слуг, и дам зенаны, и тех, кто указан в прилагаемых счетах, будут в распоряжении и под управлением и властью Бегум, и никто не должен противостоять или препятствовать этому: это я буду пунктуально соблюдать. В этом соглашении мистер Миддлтон и англичане являются участниками».

«Во-вторых, всякий раз, когда Бегум пожелает отправиться в Мекку, я не буду препятствовать этому».

«В-третьих, всякий раз, когда Бегум отправится в Мекку, она оставит свои земли, джагиры и т.д. либо на попечение моей матери, либо мое; и я получу векселя на сумму их доходов и отправлю их ей: никто не должен препятствовать этому».

«В-четвертых, Бегум будет иметь власть над всеми дамами своей зенаны; она позволит им оставаться со мной и не позволит им уходить куда-либо без моего разрешения, или оставит их при себе».

«В-пятых, джагиры Кода-Гандж и Али-Гандж и т.д., с махалом и сайером, принадлежащими Бегум и переданными ей, останутся, как и прежде, в ее владении: Итого, 14 460 рупий в месяц».

«В-восьмых, Бегум имеет власть над дамами и прислужниками зенаны; ни я, ни кто-либо другой не будет препятствовать этому».

«В-девятых, Бегум, моя бабушка, будет иметь власть на всех празднествах и при бракосочетании детей покойного наваба Суджа-уд-Даулы и, с согласия моей матери и моего, будет регулировать их: за исключением празднеств (шади), власть принадлежит мне».

«Англичане являются гарантами вышеуказанных обязательств, до тех пор пока Бегум будет существовать».

Ваша светлость заметите здесь нечто достойное вашего внимания. Вы сначала заметите, что сам договор, в котором мистер Гастингс через своего представителя мистера Миддлтона был заинтересованной стороной, предполагает, что наваб Суджа-уд-Даула имел других детей, помимо правящего князя, от своей единственной законной жены; и все же мистер Гастингс в своей защите счел уместным, при полном знании этого обстоятельства, усомниться, были ли вообще другие дети. Вы далее видите, что эти женщины имеют гарантию мистера Миддлтона (то есть мистера Гастингса) на выплаты, которые сделаны и установлены для них, и на содержание их прислужников, на безопасность и пользование их собственными владениями, на то, что они имеют юридическое лицо высокого ранга, муллави, своего собственного. Короче говоря, для всех этих женщин сформировано регулярное учреждение: они не отделены как часть, отличная от Бегум, но они поставлены этой самой гарантией полностью под их управление; содержание детей обеспечено; весь порядок и экономика их учреждения переданы полностью Бегум, бабушке, и Бегум, матери наваба.

Милорды, вы видите, что все эти договоренности имеют торжественную гарантию Компании, и что эти женщины составляют очень значительную часть этой гарантии; и поэтому ваша светлость не будете рассматривать их страдания, причиненные в нарушение собственного урегулирования и гарантии Компании, как вопрос, не заслуживающий вашего внимания.

Но продолжим. — Мы доказали вашей светлости, что наваб был доведен до состояния величайшего возможного несчастья и бедствия; что весь его доход был секвестрирован в руки агентов мистера Гастингса; что по Чунарскому договору он должен был быть освобожден от расходов на корпус войск, которым он был обременен без своего добровольного согласия, — более того, временная бригада, которую мистер Гастингс предлагал убрать, но оставил, которую он рассматривает не только как большое бедствие для своих финансов, но и как ужасный бич и несчастье для своей страны, — на ней был целый список пенсий, с такими огромными пенсиями, как 18 000 фунтов стерлингов в год сэру Эйру Куту, и другие пенсии, которые мистер Гастингс предлагал убрать, но не убрал; что по мере того, как бедствие наваба увеличивалось, требования мистера Гастингса также увеличивались; он не был удовлетворен тем, что забирал у него для Компании, но он забирал у него для себя; он потребовал шестьсот тысяч фунтов стерлингов в качестве займа, когда знал, что у него нет ни денег, ни кредита.

Следствием этих актов насилия было то, что эти люди, осажденные английскими войсками и лишенные всяких ресурсов, даже фондов благотворительности, с помощью которых защитники семьи, мужчины и женщины, могли бы облегчить их положение, но которые жестокая алчность мистера Гастингса либо полностью отобрала, либо значительно уменьшила, были доведены до последней крайности бедствия.

После того времени, которое прошло с тех пор, как мы впервые представили эти дела с их доказательствами, я попрошу позволения, прежде чем вы перейдете к вынесению приговора, освежить вашу память перечислением части этих доказательств, чтобы ваша светлость могла снова полностью и отчетливо понять природу и степень угнетения, жестокости и несправедливости, совершенных мистером Гастингсом, и по которым вы можете оценить наказание, которое вы наложите на него.

Письмо капитана Леонарда Жака Ричарду Джонсону, эсквайру, резиденту при дворе визиря; 6 марта 1782 года.

«Сэр, — женщины, принадлежащие Хорд-Мохулу, жалуются на то, что они нуждаются во всем необходимом для жизни, и наконец доведены до такого отчаяния, что ночью забираются на крышу зенаны, устраивают большой шум, и прошлой ночью не только оскорбляли часовых, расставленных в садах, но и бросали в них грязью; они угрожали выброситься со стен зенаны, а также вырваться из нее. Человечность обязывает меня сообщить вам об этом деле и попросить узнать, есть ли у вас какие-либо указания для меня относительно него. Я также прошу позволения сообщить вам, что я послал за Летафит Али-ханом, коджа, который имеет надзор над ними, который информирует меня, что их жалоба обоснована, — что они продали все, что у них было, даже одежду со своих спин, и теперь не имеют средств к существованию. Прилагаю, я передаю вам письмо от Мандалла по этому предмету».

Письмо капитана Жака Ричарду Джонсону, эсквайру, 7 марта 1782 года.

«Сэр, — я прошу позволения обратиться к вам снова относительно женщин в Хорд-Мохуле. Их поведение прошлой ночью было столь яростным, что казалось величайшей вероятностью, что они перейдут к крайним мерам и либо выбросятся со стен, либо выломают двери зенаны. Я произвел всякое расследование относительно причины их жалоб и обнаружил от Летафит Али-хана, что они находятся в голодающем состоянии, продав всю свою одежду и предметы первой необходимости, и теперь не имеют чем поддерживать природу. И поскольку мои инструкции совершенно молчат по этому поводу, я был бы рад узнать, как действовать в случае, если они выломают двери зенаны; так как я подозреваю, что это произойдет, если им очень быстро не будет послано пропитание».

Письмо майора Гилпина Джону Бристоу, эсквайру, резиденту при дворе в Лакхнау; 30 октября 1782 года.

«Прошлой ночью, около восьми часов, женщины в Хорд-Мохул зенане, под надзором Летафит Али-хана, собрались на крышах зданий, крича самым жалобным образом о еде, — что последние четыре дня они получали лишь очень скудное содержание, а вчера не получили ничего. Меланхолические крики голода легче вообразить, чем описать; и из их представлений я боюсь, что агенты наваба по этому делу очень невнимательны. Поэтому я считаю необходимым ознакомить вас с этим обстоятельством, чтобы его превосходительство наваб мог заставить своих агентов быть более осмотрительными в своем поведении по отношению к этим бедным, несчастным женщинам».

Письмо мистера Бристоу майору Гилпину; Файзабад, 4 ноября 1782 года.

«Сэр, — я получил ваши письма от 12-го, 19-го, 27-го и 30-го числа прошлого месяца. Я сообщил содержание письма от 30-го министру, который обещал мне отдать распоряжения о выплате суммы денег для облегчения бедствия Хорд-Мохула. Я также перешлю вам вексель на 10 000 рупий в течение трех или четырех дней; и если тем временем вы найдете средства для поставки на сумму этой суммы, я буду лично ответственен перед вами за погашение».

Письмо майора Гилпина Джону Бристоу, эсквайру, при дворе в Лакхнау; Файзабад, 15 ноября 1782 года.

«Сэр, — повторяющиеся крики женщин в Хорд-Мохул зенане о пропитании были поистине меланхоличными. Они умоляют самым жалостным образом о свободе, чтобы они могли зарабатывать свой хлеб насущный тяжким трудом, или быть избавленными от своих страданий немедленной смертью. Вследствие их несчастного положения я взял на себя смелость выписать сегодня на вас в пользу Рамнараина по предъявлении через десять дней на двадцать сон кера рупий, десять тысяч из которых я выплатил коджа Летафит Али-хану, под чьим надзором находится эта зенана».

Таково, милорды, состояние бедствий в 1782 году, и ваша светлость увидите, что они продолжались почти, лишь с эпизодическими облегчениями, в течение всего того года. Теперь мы входим в 1783 год, чтобы показать вам, что это продолжалось все время; и затем я сделаю несколько замечаний по этому поводу.

Я теперь зачитаю вашей светлости часть показаний мистера Холта, которыми доказано, что мистер Гастингс был должным образом уведомлен обо всех этих жалких и бедственных обстоятельствах.

«В. Видели ли вы письмо с информацией из Файзабада, содержащее рассказ об обращении с женщинами в Хорд-Мохуле? — О. Да, видел и перевел его. — В. От кого оно пришло? — О. Хулас Рой. — В. Кто он был? — О. Агент резидента в Файзабаде, нанятый с целью передачи информации резиденту. — В. Был ли этот документ передан мистеру Гастингсу? — О. Насколько я помню, он был передан Совету после того, как я заверил его. — В. Помните ли вы, через какое время после получения информации относительно бедствий Хорд-Мохула этот документ был передан в Калькутту? — О. Я не могу сказать. — В. Верите ли вы, что он был передан в течение десяти месяцев после времени его получения? — О. Я понимал, что это письмо, полученное как раз перед тем, как оно было передано. — В. Значит, вы понимаете, что оно было передано, как только получено? — О. Да, в течение трех дней. — В. Можете ли вы припомнить время, когда был сделан перевод? — О. Насколько я помню, это было в январе 1784 года. — В. Были ли бедствия, на которые жаловались, прекращены более чем за год до бедствий Хорд-Мохула? — О. Я понимал, что это новые бедствия. — В. Значит, вы утверждаете, что тот отчет, переданный в 1784 году, был, как вы понимаете, отчетом о новых бедствиях? — О. Да».

Теперь я отсылаю ваших светлостей к странице 899 ваших печатных протоколов.

[Управляющие от Палаты общин уведомили Палату лордов, что далее они зачитают разведывательную сводку, подлинность которой была подтверждена мистером Холтом в его показаниях перед судом, касающуюся бедственного положения этих женщин, что они намеревались поставить в вину мистеру Гастингсу.]

Выписка из протокола совещания от 17 февраля 1784 года.

«На совете присутствовали: достопочтенный Уоррен Гастингс, эсквайр, генерал-губернатор, председатель; Эдвард Уилер и Джон Стейблс, эсквайры; мистер Макферсон отсутствовал в столице по состоянию здоровья: следующее письмо и приложения к нему были получены от мистера Бристоу 8-го числа текущего месяца и разосланы для ознакомления.

„Достопочтенный сэр и джентльмены, имею честь препроводить для вашего дальнейшего сведения приложение № 3; оно содержит описание лишений, перенесенных дамами из зенаны покойного визиря“.

(Подписано) „ДЖОН БРИСТОУ“.

Перевод разведывательной сводки из Файзабада.

„Дамы, их прислужницы и слуги по-прежнему шумели, как и прошлой ночью. Латафит, дарога, подошел к ним и увещевал их по поводу непристойности их поведения, одновременно заверяя, что через несколько дней все их пособия будут выплачены, а если этого не произойдет, он выдаст им аванс на пропитание на десять дней при условии, что они вернутся в свои жилища. Однако никто из них не согласился на его предложение, но все они по-прежнему намеревались бежать через базар и в результате выстроились в следующем порядке: дети впереди, за ними дамы из сераля, а позади них — их прислужницы; но их намерения были сорваны сопротивлением, которое они встретили со стороны сипаев Латафита. На следующий день Латафит дважды приходил к женщинам и пытался убедить их вернуться в зенану, обещая выдать им десять тысяч рупий, на что они согласились при условии немедленной выплаты денег; но наступила ночь, и ничего не произошло.

„На следующий день их крики были более неистовыми, чем обычно. Латафит пошел переговорить с ними по поводу вчерашнего дела, предлагая те же условия. Полагаясь на верность его обещаний, они согласились вернуться в свои покои, что они и сделали, за исключением двух или трех дам и большинства их прислужниц. Затем Латафит отправился к Хосмунду Али-хану, чтобы посоветоваться с ним о том, какие меры им следует предпринять. Они приняли решение загнать их силой и отдали приказ своим сипаям бить любую из женщин, которая попытается двинуться вперед; сипаи соответственно собрались, и, будучи вооружены дубинками, они побоями загнали их в зенану. Женщины, видя вероломство Латафита, начали бросать камни и кирпичи в сипаев и снова попытались выбраться; но, обнаружив, что это невозможно из-за запертых ворот, они продолжали непрерывный обстрел до двенадцати часов, когда, найдя свое положение отчаянным, они вернулись в Ранг-Махал и оттуда прорвались во дворец, рассеявшись по дому и садам. После этого они стремились попасть в покои Бегум; но она, будучи предупреждена об их намерениях, приказала запереть двери. Тем временем Латафит и Хосмунд Али-хан выставили часовых, чтобы обезопасить ворота Малого Махала. В течение всего этого конфликта дамы и женщины оставались на виду у сипаев.

„Затем Бегум послала за Латафитом и Хосмундом Али-ханом, которых она сурово отчитала, настаивая на том, чтобы узнать причину этого позорного поведения. В свое оправдание они сослались на невозможность поступить иначе, поскольку обращение, с которым столкнулись женщины, было лишь исполнением приказов его превосходительства визиря. Бегум заявила, что даже если допустить, что наваб отдал такие приказы, они никоим образом не были уполномочены таким образом позорить семью Суджа-уд-Даулы, и если бы они не получили свои пособия в течение дня или двух, это не имело бы большого значения; то, что произошло, теперь закончено, но визирю непременно будет сообщено обо всем этом деле, и она беспрекословно выполнит все, что он прикажет. Затем Бегум послала за двумя детьми, раненными в стычке прошлой ночью, и, попытавшись успокоить их, она снова послала за Латафитом и Хосмундом Али-ханом и в присутствии детей вновь выразила свое неодобрение их поведению, а также маловероятность того, что Асоф-уд-Даула позволит опозорить дам и детей Суджа-уд-Даулы, выставив их на обозрение сипаев. На что Латафит предъявил письмо от наваба, заявив, что он подотчетен только приказу его превосходительства и что его долг — повиноваться всему, что он прикажет; и что если бы дамы сочли нужным спокойно удалиться в свои покои, он не прибег бы к тем мерам, которые предпринял, чтобы принудить их. Бегум снова заметила, что то, что произошло, теперь позади. Затем она дала детям четыреста рупий, отпустила их и передала через Сумруда и других евнухов, что если дамы мирно удалятся в свои покои, Латафит предоставит им три или четыре тысячи рупий на их текущие расходы, и порекомендовала им не навлекать на себя дальнейший позор, и что если они не сочтут нужным действовать согласно ее указаниям, они поступят неправильно. Дамы последовали ее совету и около десяти часов вечера вернулись в зенану. На следующее утро Бегум нанесла визит матери Суджа-уд-Даулы и рассказала ей обо всех обстоятельствах беспорядков. Мать Суджа-уд-Даулы ответила, что после того, как доходы исчисляются крорами, а отчетность не ведется, она не удивлена тем, что семья Суджа-уд-Даулы в своих попытках добыть пропитание вынуждена выставлять себя на посмешище перед нижайшими из людей. Оплакав их несчастья и пролив много слез, Бегум попрощалась и вернулась домой“.

В качестве доказательства крайней степени бедствия, царившего в Хорд-Махале, вашим светлостям было сказано, что эти женщины погибли бы от голода, если бы их тюремщики, капитан Жаке и майор Гилпин, не изыскали средства под свой собственный кредит и не оказали им временную помощь. И поэтому, когда они говорят о его хищениях, о том, что он брал то одну взятку, то другую, посмотрите на последствия его системы хищений, посмотрите на последствия узурпации, которая подавляет естественную власть в стране, посмотрите на последствия тайной переписки, которая не позволяет доводить обиды страны до сведения властей в Ауде для облегчения ее положения; рассмотрите всю совокупность преступлений, а затем рассмотрите страдания, возникшие в результате этого.

Милорды, не только физическую боль терпели эти несчастные женщины. Неутоленный голод и удары дубинок сипаев могли затронуть лишь физическую сторону их натуры. Но, милорды, люди состоят из двух частей — физической и моральной. Первую он имеет общую с миром животных. Как и у них, наши телесные страдания весьма ограничены и временны. Но страдания, затрагивающие нашу моральную природу, имеют более широкий диапазон и бесконечно более остры, доводя страдальца порой до крайности отчаяния и безумия. Человек в своей моральной природе становится в процессе жизни существом предрассудков, существом мнений, существом привычек и чувств, вырастающих из них. Они формируют нашу вторую натуру как жителей страны и членов общества, в которое нас поместило Провидение. Эта чувствительность нашей моральной природы гораздо острее у того пола, который, могу сказать без всякого комплимента, составляет лучшую и более добродетельную часть человечества и который в то же время наименее защищен от оскорблений и насилия, которым эта чувствительность их подвергает. Это новый источник чувств, который часто делает телесные страдания ощутимыми вдвойне; и у него есть целый класс собственных страданий. Это те вещи, которые глубоко задели Палату общин.

Мы изложили, во-первых, страдания Бегум, и, во-вторых, страдания двух тысяч женщин (я полагаю, их число не меньше), которые принадлежат им, зависят от них и зависят от их благополучия. Мы заявили вам, что Совет директоров был потрясен и изумлен, когда получил отчет о первых, еще до того, как услышал о вторых. Мы доказали, что они просили его исправить положение первых, если после расследования он обнаружит, что его первоначальные подозрения относительно их поведения были необоснованными. Он заявил здесь, что не считал это приказами. Были ли это приказы или нет, могло ли быть что-то более настоятельное для всех обязанностей и всех чувств человека, чем, по крайней мере, поступить справедливо — то есть провести такое расследование, которое в результате могло бы оправдать его действия или дать им право на возмещение ущерба? Мы не находим ни следа расследования или возмещения ущерба, если только не предположить, поскольку мы больше ничего не слышим после этого о голоде, что мистер Бристоу, который, по-видимому, является человеком гуманным, настолько эффективно вмешался, что они больше не должны были зависеть в сохранении своей чести от дубинок сипаев, которыми одними, по-видимому, они защищались от оскверняющего взора черни, и что мы должны констатировать как обстоятельство, значительно усугубляющее это дело.

Адвокаты с другой стороны говорят, что вся эта информация содержится в анонимной бумаге без даты, переданной газетным корреспондентом из Файзабада. С таким презрением они относятся к этому серьезному документу, отправленному самому мистеру Гастингсу по официальным каналам — Хуласом Роем, который был газетным корреспондентом в Файзабаде, лицом, назначенным для передачи достоверных сведений о положении дел там резиденту в Лакхнау. Резидент получил его как таковой; он передал его мистеру Гастингсу; и только сейчас, когда адвокатам было поручено (да простит их Бог за выполнение таких поручений!) относиться к этим вещам с насмешкой, мы услышали, как этого Хуласа Роя называют обычным газетным писакой, распространяющим анонимную информацию, и тому подобное. Если бы информация пришла любым, пусть даже наименее достоверным способом, вместо того чтобы прийти самым достоверным способом, каким только возможно было довести ее до сведения мистера Гастингса, он был обязан каждым чувством гуманности, каждым принципом уважения к собственной чести и чести своих нанимателей проверить, истинна она или ложна; если ложна — опровергнуть ее; если истинна — обеспечить возмещение ущерба: он не сделал ни того, ни другого. Поэтому мы обвиняем его в том, что он является причиной; мы возлагаем на него ответственность за последствия со всеми сопутствующими им отягчающими обстоятельствами; и мы призываем как к справедливости, так и к гуманности ради возмещения ущерба, насколько это возможно для этих людей, и к самым суровым наказаниям, которые ваши светлости могут наложить на виновника этих бед. Если бы вместо всей совокупности преступлений, которые мы представили вашему вниманию, только это одно было вменено в вину подсудимому, я скажу, что это большее преступление, чем то, за которое когда-либо привлекали к ответственности перед Палатой лордов, с первых записей Парламента до сего часа.

Мне нет нужды напоминать вашим светлостям об одном конкретном обстоятельстве этого жестокого насилия. Никакого оправдания или предлога для его оправдания не выдвигается. Что касается Бегум, то их обвиняли в мятеже; но кто обвинял несчастных обитательниц Хорд-Махала в мятеже или мятежных замыслах? Какие есть даже слухи против них об этом? Нет: даже лица, которым мистер Гастингс позволил грабить и разорять страну и которые, по его собственному утверждению, были так заняты — ни один из этого легиона саранчи, которую он послал в страну, чтобы пожирать и поглощать хлеб ее жителей, и которая была причиной как самого голода, так и неспособности Бегум бороться с ним, — никто из этих людей, говорю я, не осмелился даже на слухи об этих женщинах.

Было ли пострадавших мало? Их было восемьсот человек, не считая детей. Были ли они лицами какого-либо ранга и значения? Нам говорят, что они были лицами значительного ранга и положения, связанными с женщинами первого ранга в Азии и живущими под их защитой. Были ли они людьми, не заслуживающими жалости? Мы знаем, что это были невинные женщины и дети, не обвиняемые и не подозреваемые ни в каком преступлении. Ему взбрело в голову пренебрежительно отзываться об этих женщинах из Хорд-Махала: но ваши светлости будут рассматривать обе категории в целом с некоторым уважением; и там, где они не являются объектами высочайшего уважения, они будут объектами вашего сострадания. Ваши светлости своей карающей справедливостью спасете имя британского правительства от самого гнусного позора, который этот человек навлек на него.

Отчет об этих действиях, как мы доказали показаниями мистера Холта, регулярно передавался и доводился до его сведения. Но почему я говорю «доводился до его сведения»? Разве ваши светлости не знают, что Ауд был его — что он обращался с ним как со своим частным владением — что он управлял им во всех его делах, как если бы это было его частное поместье — что наваб не смел сделать ни одного шага без него — что у него там был резидент, назначенный им самим и навязанный навабу вопреки приказам Компании? И все же, несмотря на все это, мы не находим ни следа того, что было сделано для облегчения усугубленных страданий этих несчастных людей.

Таковы некоторые последствия той отвратительной системы, которую вопреки законам своей страны мистер Гастингс установил в Ауде. Он знал там все; у него были шпионы за его официальными агентами, а за ними — еще шпионы. Мы можем доказать (на самом деле, он сам это доказал), что, помимо переписки со своими явными агентами, майором Палмером и майором Дэви, он вел тайную переписку с целым сонмом агентов и пенсионеров, которые делали и должны были информировать его о каждом обстоятельстве этих дел. Но если бы он вообще никогда не был об этом информирован, Палата общин утверждает, и очень верно и справедливо утверждает, что тот, кто узурпирует управление страной, кто подавляет власть ее коренного суверена и помещает в ней инструменты своей собственной воли, и это вопреки тем, чьим приказам он был обязан подчиняться, несет ответственность за все, что было сделано в стране. Мы обвиняем его в этих актах правонарушений и упущений, мы объявляем его ответственным за них; и мы призываем к суду ваших светлостей по поводу этих насилий над человечностью, столь же жестоких, возможно, как и те, что когда-либо терпели в любой стране.

Милорды, если есть искра человечности, если есть в ваших сердцах хоть малейшее чувство к нашей общей человечности, и особенно к страданиям и бедствиям той части человеческой природы, которая по своей особой конституции более быстра и чувствительна, — если, говорю я, есть хоть след этого в ваших сердцах, если вы еще живы к таким чувствам, невозможно, чтобы вы не присоединились к Палате общин Великобритании в ощущении величайшей степени негодования против человека, который был виновной причиной этого накопленного бедствия. Вы видите женщин, которых мы доказали быть высокого ранга и положения, подвергнутых тому, что считается последним из унижений в той стране, — взору низкого, оскорбляющего, насмехающегося или, возможно, тщетно жалеющего их простонародья. Перед вами первые женщины Азии, которые считают свою честь соединенной с честью этих людей, плачущие и оплакивающие бедствия своего дома. Вы видели, что в этом горе и бедствии были замешаны сыновья наваба и что двое из них были ранены при попытке к бегству: и все же у этого человека хватило наглости заявить о своих сомнениях в том, что у наваба были дети в этом месте, хотя отчет о том, что там происходило, регулярно передавался ему. После этого чему в его поведении мы можем удивляться?

Милорды, содержание этих женщин было гарантировано Компанией; но оно было вдвойне гарантировано под великой печатью человечности. Совесть каждого человека, и особенно великих и могущественных, является хранителем этой великой печати и знает, что причитается ее авторитету. За нарушение обеих этих гарантий, даже без тщетного и легкомысленного предлога мятежа, и за все его последствия мистер Гастингс несет ответственность; и он не избежит вашего правосудия с помощью тех жалких оправданий, которые он представил Совету директоров и которые он представил здесь в свое оправдание. Милорды, это оправдание мы оставляем на усмотрение ваших светлостей.

Мы теперь переходим к другой части нашего обвинения, которую мистер Гастингс не счел нужным отрицать, но по поводу которой мы позволим себе сделать несколько замечаний. Вы сначала услышите зачитанный вам из 17-й статьи нашего обвинения предмет, к которому мы теперь хотим привлечь ваше внимание.

«Что в марте 1783 года или около того трое из упомянутых братьев наваба, а именно Мирза Хайдер Али, Мирза Имаят Али и Мирза Сайф Али, заявили упомянутому Бристоу, что они испытывают нужду в сухом хлебе и одежде, и вследствие такого заявления получили помощь через посредничество упомянутого Бристоу, но вскоре после назначения упомянутого Уоррена Гастингса в Ауд в 1784 году, то есть примерно в сентябре упомянутого 1784 года, упомянутый Мирза Хайдер Али, один из трех вышеупомянутых принцев, бежал в провинцию Бенарес и оставался там в большой нужде; и что, хотя упомянутый Уоррен Гастингс написал упомянутому навабу отчет о вышеупомянутых обстоятельствах в определенных вольных, легкомысленных и неуважительных выражениях относительно упомянутого Мирзы Хайдера Али, он не проявил, как был обязан по долгу службы, никакого влияния, которым он фактически и общеизвестно обладал над разумом упомянутого наваба, для облегчения участи упомянутого принца, брата упомянутого наваба, но, не получив никаких удовлетворительных и конкретных заверений ни от упомянутого наваба, ни от упомянутого министра, упомянутый Уоррен Гастингс ограничился тем, что посоветовал упомянутому принцу вернуться к своему брату, упомянутому навабу».

Ответ мистера Гастингса на ту часть 17-й статьи гласит:—

«И упомянутый Уоррен Гастингс говорит, что в июле 1783 года или около того была получена бумага, вложенная в письмо к генерал-губернатору и Совету от мистера Бристоу, представляющая собой перевод письма от трех братьев упомянутого визиря, в котором они заявляли о своей нужде в сухом хлебе и одежде; но существовала ли такая нужда на самом деле и была ли она облегчена упомянутым Бристоу, упомянутый Уоррен Гастингс утверждать не может».

«И упомянутый Уоррен Гастингс далее говорит, что в сентябре 1784 года упомянутый Уоррен Гастингс, находясь тогда в Бенаресе, получил информацию о том, что Мирза Хайдер Али прибыл туда, и упомянутый Уоррен Гастингс, не зная до того времени, что существует такая особа, написал навабу-визирю следующего содержания или смысла: — „Несколько дней назад я узнал, что некий человек по имени Мирза Хайдер Али прибыл в Бенарес и называет себя сыном покойного наваба Суджа-уд-Даулы, и мне также сказали, что он приехал из Файзабада; поскольку я не знал, покинул ли он Файзабад с вашего согласия или без него, я поэтому не уделил ему особого внимания, и теперь я беспокою вас с просьбой дать мне полную информацию по этому вопросу, как он сюда попал и каковы ваши намерения относительно него; он остается здесь в большой нужде, и поэтому я желаю знать ваши чувства“».

«И упомянутый Уоррен Гастингс далее говорит, что, получив ответ от упомянутого визиря, он 13 октября 1784 года или около того вложил его в письмо к упомянутому Мирзе, копией которого является следующее письмо: — „Пришел ответ на то, что я писал на ваш счет навабу-визирю, который я прилагаю к вам: прочитав его, вы вернете его обратно. Я полагаю, вам лучше отправиться к присутствию наваба-визиря, который, безусловно, окажет вам защиту и помощь. Я напишу, что подобает взять с собой к навабу, и это во всех отношениях будет для вашего блага; каковы бы ни были ваши намерения на этот счет, вы напишете мне“».

«И упомянутый Уоррен Гастингс утверждает, что в его обязанности как генерал-губернатора не входило вмешиваться к упомянутому визирю от имени упомянутого Мирзы или получать от упомянутого визиря какие-либо конкретные заверения по этому вопросу».

Продолжение 17-й статьи обвинения:—

«Что, дабы избежать голода на родине, другой из братьев упомянутого наваба, по имени Мирза Джангли, был вынужден бежать из своей родной страны и искать защиты у некоего магометанского лорда по имени Мирза Шаффи-хан, тогдашнего премьер-министра Могола, от которого он отправился в лагерь маратхского вождя Махаджи Синдии, где он просил и получил военное командование, а также пожалование земель, или джагир, для пропитания себя, своей семьи и последователей; но желая снова быть принятым под защиту британского правительства, упомянутый Мирза Джангли в 1783 году обратился к упомянутому резиденту Бристоу через Дэвида Андерсона, эсквайра, находившегося тогда с посольством в лагере упомянутого Синдии; и вследствие такого обращения упомянутый Бристоу, осознавая позор, который изгнание упомянутого Мирзы Джангли бросало как на упомянутого наваба Ауда, так и на британскую нацию, вел переговоры с упомянутым навабом и его министрами о возвращении упомянутого Мирзы Джангли и об установлении и регулярной выплате некоторого надлежащего пособия на содержание упомянутого Мирзы Джангли; но в требуемом пособии было в конечном итоге отказано; и хотя все вышеупомянутые сделки были должным образом представлены упомянутому Уоррену Гастингсу упомянутым Андерсоном и упомянутым Бристоу, и хотя он сам получил еще 23 августа 1782 года письмо от визиря, горько жалующегося на жестокие и вымогательские требования, предъявленные ему упомянутым Уорреном Гастингсом, в котором он прямо упоминал бегство своих братьев и бедствия женщин своего покойного отца, которые, по его словам, были для него как матери, и что его упомянутые братья из-за возобновления их джагиров были доведены до великой скорби и нужды, и он приписывал упомянутое бегство некоторых своих братьев и бедствия остальных, а также женщин, которые находились в своего рода материнских отношениях к нему, вышеупомянутым притеснительным требованиям, все же он, упомянутый Уоррен Гастингс, жестоко, бесчеловечно и коррумпированно отказался отдать какой-либо приказ об улучшении обеспечения кого-либо из упомянутой знатной семьи или о возвращении упомянутого принца, который бежал со двора своего брата, чтобы избежать опасности погибнуть от голода».

Ответ мистера Гастингса на ту часть обвинения:—

«И упомянутый Уоррен Гастингс далее говорит, что он был информирован о том, что Мирза Джангли, также упомянутый в упомянутой статье, покинул свою родную страну в нужде и отправился к Мирзе Шаффи-хану, также упомянутому в упомянутой статье; и упомянутый Уоррен Гастингс также признает, что был информирован о том, что упомянутый Мирза Джангли впоследствии покинул упомянутого Мирзу Шаффи-хана и направился в лагерь Махаджи Синдии с целью получения некоторого обеспечения для себя и своих последователей.

«И упомянутый Уоррен Гастингс далее говорит, что в определенных письмах, написанных Дэвидом Андерсоном, эсквайром, и Джоном Бристоу, эсквайром, было представлено, что упомянутый Мирза Джангли обратился к упомянутому Бристоу через упомянутого Андерсона, находившегося тогда с посольством в лагере упомянутого Синдии, и что вследствие этого упомянутый Бристоу, среди прочего, обратился к упомянутому навабу-визирю с просьбой о назначении определенного пособия для упомянутого Мирзы и о его регулярной выплате, и что определенное пособие было соответственно установлено упомянутым визирем для упомянутого Мирзы; и упомянутый Уоррен Гастингс говорит, что информация о вышеуказанных сделках была передана в Совет, и что письмо от упомянутого визиря было получено 23 августа 1782 года, содержащее определенные представления о бедствиях его самого и его семьи; и он признает, что никакого приказа не было отдано им, упомянутым Уорреном Гастингсом, для обеспечения кого-либо из упомянутой семьи или для возвращения упомянутого Мирзы; но упомянутый Уоррен Гастингс отрицает, что он был виновен в какой-либо жестокости, бесчеловечности или коррупции, или в каком-либо неправомерном поведении вообще в вышеупомянутых делах».

Продолжение обвинения:—

«Что в декабре 1783 года или около того наваб Бахадур, другой из братьев упомянутого наваба Ауда, заявил упомянутому Бристоу, что он, упомянутый наваб Бахадур, не получил ни фартинга своего пособия за текущий год и остался без еды; и будучи ранен убийцей, который также убил его тетю в самой столице Ауда, упомянутый наваб Бахадур не имел ни дама, чтобы заплатить хирургу, который ухаживал за ним только ради любви к Богу. Что в период этого упомянутого заявления упомянутый Бристоу был отозван, и упомянутый Уоррен Гастингс направился в Лакхнау, но не расследовал упомянутые заявления, переданные упомянутым Бристоу в Калькутту, и не отдал приказа о какой-либо помощи».

Ответ мистера Гастингса на часть обвинения, зачитанную последней:—

«И упомянутый Уоррен Гастингс далее говорит, что 29 января 1784 года, после отзыва упомянутого Бристоу, он, упомянутый Бристоу, передал генерал-губернатору и Совету два письма, одно от 28 декабря 1783 года, другое от 7 января 1784 года, якобы написанные упомянутым навабом Бахадуром, адресованные ему, упомянутому Бристоу, в смысле, изложенном в упомянутой статье; и упомянутый Уоррен Гастингс признает, что, находясь в Лакхнау, он не проводил никакого расследования предполагаемой сделки, изложенной в упомянутой 17-й статье, или не отдавал никакого приказа относительно упомянутого Бахадура, и он отрицает, что это входило в его обязанности».

Вот имя этого наваба из списка джагирдаров, представленного мистером Пурлингом, страница 485 печатных протоколов. Среди имен джагирдаров, времени пожалований и размера джагиров встречается имя наваба Бахадура с пожалованием джагира в размере 20 000 рупий.

[Лорд-канцлер здесь заметил, что то, что было только что зачитано, является предметом 17-й статьи обвинения и частей ответа на нее, и что при взгляде на предыдущие разбирательства от его внимания ускользнуло, если какой-либо вопрос, содержащийся в 17-й статье, был сделан предметом обвинения; что поэтому ему казалось, что это не может быть внесено в ответ, не будучи изначально сделанным предметом обвинения.]

Мистер Бёрк. Милорды, я должен сказать на это, что я полагаю, вы слышали, как эти факты были сделаны предметом обвинения Палатой общин, что я полагаю, они были признаны подсудимым, и что Палата общин не имеет ничего общего с доказательствами чего-либо в своем обвинении, что полностью и в выражениях признано. Доказательства, которые они представили вашим светлостям, касались вопросов, которые оспаривались; но здесь факты признаны самым полным образом. Мы ни отказались от них, ни намеревались отказаться, ни когда-либо откажемся; мы сделали их обвинением в протоколе; ответы на них были записаны, каковые ответы являются полным признанием каждого факта в обвинении.

Лорд-канцлер. Я не могу выразиться понятно. Возражение не в том, что не было представлено доказательств по 17-й статье, а в том, что в конце дела со стороны управляющих от Палаты общин не было сделано никакого упоминания о вопросе, содержащемся в 17-й статье, и поэтому, хотя все это могло быть признано истинным в ответе, все же по справедливости, если из этого ответа вы обосновываете обвинение, необходимо, чтобы ответчик был выслушан по нему.