«Лучшие речи мира, том 1»

Я не сомневаюсь, что в этом зале найдется не один трактирщик, который помнит, что в прошлом году был внесен акт парламента, объявляющий его «грешником». Я не сомневаюсь, что в этом зале есть вдова и сирота, которые помнят расточительное предложение разграбить их одинокое наследство. Но, господа, по мере того как время шло, было нетрудно заметить, что правительство заменяло энергию экстравагантностью. Неестественный стимул угасал. Их пароксизмы заканчивались изнеможением. Некоторые искали убежища в меланхолии, а их выдающийся вождь чередовал угрозу с вздохом. Когда я сидел напротив скамьи правительства, министры напоминали мне один из тех морских пейзажей, не столь уж редких на побережье Южной Америки. Вы созерцаете цепь потухших вулканов. Ни одно пламя не мерцает на бледном гребне. Но ситуация все еще опасна. Случаются землетрясения, и время от времени слышится темный рокот моря.

Но, господа, есть еще одна тема, которую я должен затронуть. Если управление нашими внутренними делами было основано на принципе насилия, то этого, безусловно, нельзя сказать об управлении нашими внешними отношениями. Я знаю, как трудно обращаться к собранию англичан по этим вопросам. Сама фраза «иностранные дела» убеждает англичанина в том, что я собираюсь говорить о предметах, к которым он не имеет никакого отношения. К несчастью, отношения Англии с остальным миром, которые и есть «иностранные дела», — это вопросы, которые больше всего влияют на его судьбу. От них зависит увеличение или сокращение налогов. От них зависит наслаждение или затруднение его промышленности. И все же, хотя последствия бесхозяйственности в наших иностранных делах столь значительны, никто не думает о них, пока не случится беда, и тогда обнаруживается, как самые жизненно важные последствия были вызваны простым невниманием.

Я проиллюстрирую этот момент двумя анекдотами. С тех пор как я в общественной жизни, для этой страны было великое бедствие и есть великая опасность, и того и другого можно было избежать. Бедствием была Крымская война. Вы знаете, каковы были последствия Крымской войны: огромное увеличение вашего долга, огромное увеличение ваших налогов, цена более драгоценная, чем ваши сокровища, — лучшая кровь Англии. Полгода миллиона человек, я полагаю, погибли в этом великом предприятии. И не только тем, что я сказал, адекватно описываются злые последствия той войны. Все беспорядки и волнения в Европе, те огромные вооружения, которые являются бременем для национальной промышленности и главным препятствием для прогрессивной цивилизации, могут быть прослежены и справедливо приписаны Крымской войне. А ведь Крымской войны могло бы никогда не случиться.

Когда лорд Дерби вступил в должность, вопреки своему собственному желанию, в 1852 году, Либеральная партия самым неконституционным образом вынудила его распустить парламент в определенное время, прекратив поставки или, по крайней мере, ограничив период, на который они были проголосованы. Не было ни единой причины оправдать этот курс, ибо лорд Дерби принял должность, лишь однажды отказавшись от нее, по повторному обращению своего суверена. Страна при роспуске увеличила силу Консервативной партии, но не дала лорду Дерби большинства, и он был вынужден уйти от власти. Не было ни малейшего шанса на Крымскую войну, когда он ушел с поста; но император России, полагая, что преемник лорда Дерби не является врагом российской агрессии на Востоке, начал те действия, с результатом которых вы знакомы. Я говорю о том, что знаю, не о том, во что верю, а о том, чему у меня есть доказательства в моем распоряжении, — что Крымская война никогда бы не случилась, если бы лорд Дерби остался у власти.

Великая опасность — это нынешнее состояние наших отношений с Соединенными Штатами. Когда я вступил в должность, я сделал это, насколько касалось Соединенных Штатов Америки, с некоторым преимуществом. В течение всей Гражданской войны в Америке и мой благородный друг рядом со мной, и я поддерживали строгий и справедливый нейтралитет. Это было полностью оценено правительством Соединенных Штатов, и они выразили свое желание, чтобы с нашей помощью было достигнуто урегулирование всех разногласий между двумя правительствами. Они прислали сюда полномочного представителя, достопочтенного джентльмена, очень умного и пользующегося всеобщим доверием. Мой благородный друг рядом со мной с большим мастерством вел переговоры о договоре по урегулированию всех этих претензий. Он был первым министром, который предложил передать их в арбитраж, и договор был подписан американским правительством. Он был подписан, я думаю, 10 ноября, накануне роспуска парламента. Выборы в боро, которые произошли первыми, доказали, какова будет судьба министерства, и как только они стали известны в Америке, американское правительство объявило, что мистер Реверди Джонсон, американский министр, неправильно понял свои инструкции, и они не могут представить договор Сенату для его санкции — санкции, в которой ранее не было сомнений. Но факт в том, что, как и в случае с Крымской войной, предполагалось, что наши преемники будут благосклонны к российской агрессии, так и предполагалось, что с приходом к власти мистера Гладстона и джентльмена, которого вы хорошо знаете, мистера Брайта, американские претензии будут рассматриваться в совершенно ином духе. Как они рассматривались — это вопрос, который, без сомнения, глубоко занимает умы жителей Ланкашира. Теперь, господа, заметьте это — вопрос о Черном море, затронутый в Крымской войне, вопрос об американских претензиях, затронутый в наших переговорах с мистером Джонсоном, — это два вопроса, которые снова всплыли и были двумя великими вопросами, находившимися под управлением его правительства.

Как они с ними обошлись? Князь Горчаков, решив, что видит возможность, объявил о своем намерении разорвать Парижский договор и положить конец всем условиям, враждебным России, которые были результатом Крымской войны. Каким было первое движение со стороны нашего правительства, в настоящее время является тайной. Мы знаем, что они выбрали самого многообещающего дипломата того времени и отправили его к князю Бисмарку с заявлением, что политика России, если она будет продолжена, означает войну с Англией. Теперь, господа, не было ни малейшего шанса, что Россия пойдет на войну с Англией, и никакой необходимости, как я всегда буду утверждать, для Англии идти на войну с Россией. Я полагаю, что не ошибусь, заявив, что российское правительство было готово отступить с позиции, которую оно опрометчиво заняло; но внезапно правительство Ее Величества, используя технический термин, «бросило» полномочного представителя и, вместо того чтобы угрожать войной в случае нарушения Парижского договора, согласилось на договоренности, согласно которым нарушение этого договора должно быть санкционировано Англией, и в форме конгресса показали себя гарантирующими собственное унижение. То, что мистер Одо Рассел не совершил ошибки, совершенно очевидно, потому что с тех пор он был выбран послом Ее Величества при самом важном дворе Европы. Господа, каковы будут последствия этой необычайной слабости со стороны британского правительства, трудно предвидеть. Мы уже слышим, что Севастополь будет укреплен заново, и никто не может сомневаться, что полное господство над Черным морем скоро будет в руках России. Время может быть недалеким, когда мы услышим о российской власти в Персидском заливе, и какой эффект это может оказать на владения Англии и на те владения, от продукции которых вы с каждым годом все больше и больше зависите, — это вопросы, о которых вам будет полезно по надлежащим случаям поразмыслить.

Я перехожу теперь к тому вопросу, который наиболее глубоко интересует вас в данный момент, а именно к нашим отношениям с Соединенными Штатами. Я одобрил решение правительства передать этот вопрос в арбитраж. Это было лишь следованием политике лорда Стэнли. Мой благородный друг не одобрил ведение переговоров в Вашингтоне. Признаюсь, я охотно убедил бы себя, что это не было ошибкой, но размышление убедило меня, что мой благородный друг был прав. Я помню успешные переговоры о договоре Клейтона-Булвера, проведенные сэром Генри Булвером. Я льстил себе мыслью, что договоры в Вашингтоне могут быть успешно заключены; но я согласен с моим благородным другом, что его общий взгляд был гораздо более здравым, чем мой собственный. Но никто, когда эта комиссия была отправлена, ни на минуту не мог предвидеть ход ее действий под строгими предписаниями правительства. Мы полагали, что комиссия была отправлена, чтобы установить, какие пункты должны быть представлены в арбитраж, чтобы быть решенными по принципам международного права. У нас не было ни малейшего представления, что эта комиссия была отправлена с полномочиями и инструкциями изменить само международное право. Когда этот результат был объявлен, мы выразили полное неодобрение; и все же, доверяя заверениям правительства, что дела завершены удовлетворительно, мы должны были решить, мудро ли, если великий результат был достигнут, спорить по пунктам, какими бы важными они ни были, подобным тем, о которых я упоминал.

Господа, оказывается, что, хотя все части Англии были готовы пойти на эти жертвы, два договаривающихся государства — правительство Соединенного Королевства и правительство Соединенных Штатов — по-разному истолковали договор, когда пришло время применять его положения на практике. Господа, на мой взгляд, и по мнению моего благородного друга рядом со мной, был только один путь в этих обстоятельствах, каким бы болезненным он ни был, и это — немедленно обратиться к добрым чувствам и здравому смыслу Соединенных Штатов и, изложив трудность, пригласить к конфиденциальной конференции, нельзя ли ее устранить. Но правительство Ее Величества пошло иным путем. 15 декабря правительство Ее Величества знало о противоположном толковании, которое придается Вашингтонскому договору американским правительством. Премьер-министр получил копию их встречного иска и признался, что никогда его не читал. Ему было прислано значительное количество копий для распространения среди коллег, и вы, вероятно, помните замечательное заявление, в котором он сообщил палате, что разослал эти копии всем, кроме тех, для кого они предназначались.

Время шло, и неблагоприятное толкование американского правительства просочилось наружу и было замечено прессой. Общественная тревога и общественное негодование были возбуждены; и только семь недель спустя, накануне заседания парламента, — за какие-то двадцать четыре часа до заседания парламента, — правительство Ее Величества почувствовало, что оно абсолютно обязано сделать «дружественное сообщение» Соединенным Штатам о том, что они пришли к толкованию договора, противоположному толкованию американского правительства. Какова была позиция американского правительства? Семь недель прошли без того, чтобы они получили малейший намек от министров Ее Величества. Они распространили свое дело по всему миру. Они перевели его на все европейские языки. Оно было отправлено ко всем дворам и кабинетам, ко всем суверенам и премьер-министрам. Американское правительство не могло отступить от своей позиции, даже если бы они считали ее ошибочной. А затем, чтобы усугубить трудность, премьер-министр идет в парламент, заявляет, что существует только одно толкование, которое можно придать договору, и бросает вызов и нападает на всех, кто считает его допускающим другое.

Было ли когда-нибудь такое сочетание небрежности и ошибок? И теперь, господа, что должно произойти? Все, что мы знаем, это то, что министры Ее Величества делают все, что в их силах, чтобы избежать осведомленности и критики парламента. Они получили ответ на свое «дружественное сообщение», о котором, я полагаю, было установлено, что американское правительство придерживается своего толкования; и все же они затягивают полемику. Что должно произойти, нет необходимости предсказывать; но если это будет так — если после бесплодных рассуждений, достойных схоласта, мы в конечном итоге согласимся настолько с толкованием американского правительства, чтобы передать все дело в арбитраж, со слабыми оговорками протеста, если оно будет решено против нас, я осмелюсь сказать, что мы вступим на путь, который отличается не столько своей слабостью, сколько своей надвигающейся опасностью. Перед нами вся перспектива той же некомпетентности, которая отличала наши переговоры относительно независимости Черного моря; и я боюсь, что есть всякая вероятность того, что эта некомпетентность будет запечатана нашим окончательным признанием этих прямых претензий Соединенных Штатов, которые, как в отношении принципа, так и практических результатов, чреваты величайшей опасностью для этой страны. Господа, не думайте, потому что я советую твердость и решительность в нужный момент, что я из той школы государственных деятелей, которые благосклонны к бурной и агрессивной дипломатии. Я сопротивлялся этому большую часть своей жизни. Я не не осознаю, что отношения Англии с Европой претерпели огромные изменения за столетие, которое только что прошло. Отношения Англии с Европой не те, что были во времена лорда Чатема или Фридриха Великого. Королева Англии стала сувереном самого могущественного из восточных государств. На другой стороне земного шара теперь есть учреждения, принадлежащие ей, изобилующие богатством и населением, которые в свое время окажут свое влияние на распределение власти. Старые учреждения этой страны, ныне Соединенные Штаты Америки, бросают свои удлиняющиеся тени через Атлантику, которые смешиваются с европейскими водами. Это огромные и новые элементы в распределении власти. Я признаю, что политика Англии в отношении Европы должна быть политикой сдержанности, но гордой сдержанности; и в ответ тем государственным деятелям — тем ошибающимся государственным деятелям, которые намекали на упадок мощи Англии и снижение ее ресурсов, я выражаю здесь свое уверенное убеждение, что никогда в нашей истории не было момента, когда мощь Англии была бы столь велика, а ее ресурсы столь обширны и неисчерпаемы.

И все же, господа, я полагаюсь не столько на наши флоты и армии, нашу мощную артиллерию, наш накопленный капитал и наш неограниченный кредит, сколько на тот несломленный дух ее народа, который, я верю, никогда не был более горд имперской страной, к которой они принадлежат. Господа, именно на этот дух я прежде всего полагаюсь. Я считаю народ Ланкашира справедливым представителем народа Англии. Я думаю, что то, как они пригласили меня сюда, будучи здесь чужаком, чтобы принять выражение их сердечного сочувствия, и только потому, что они признают некоторые усилия с моей стороны по поддержанию величия их страны, является доказательством духа этой земли. Я должен выразить вам снова мое глубокое чувство щедрого способа, которым вы приветствовали меня и которым вы позволили мне выразить вам мои взгляды на общественные дела. Гордый вашим доверием и ободренный вашим сочувствием, я теперь произношу вам, как мои последние слова, дело партии тори, английской конституции и Британской империи.

ДОСТОПОЧТЕННЫЙ БЕДА (672-735)

ДОСТОПОЧТЕННЫЙ БЕДА, «отец английской литературы», родился около 672 года в графстве Дарем. Англосаксы, чьим самым ранним историком он был, были обращены святым Августином и другими с помощью тогда не необычного процесса проповедования королю, пока он не был убежден отречься от язычества как для себя, так и для своих подданных. Беда, хотя и родился среди народа, не особо склонного ни к религии, ни к письменам, стал замечательным проповедником, ученым и мыслителем. Будучи профессиональным проповедником, его проповеди интересны главным образом потому, что они являются самыми ранними сохранившимися образцами ораторского искусства любого англосаксонского оратора.

Наиболее известный как автор «Церковной истории Англии», Беда был чрезвычайно плодовитым писателем. Он оставил весьма значительную коллекцию проповедей или гомилий, многие из которых сохранились до сих пор. Он также писал о науке, поэтическом искусстве, медицине, философии и риторике, не говоря уже о его гимнах и «Книге эпиграмм в героических и элегических стихах» — все это очень интересно, а некоторые из них ценны, как может убедиться любой, кто возьмет на себя труд прочитать их на его простом и легко понятном латинском языке. Однако жаль, что они не переведены должным образом и не опубликованы в виде, который сделал бы отца английского красноречия первым английским ритором, каким он был первым английским философом, поэтом и историком, более доступным для широкой публики.

Проповеди Беды в значительной степени опираются на аллегорию, и хотя он, возможно, был буквален в своих знаменитых описаниях ужасов ада — которые, безусловно, буквально понимались его слушателями, — уместно процитировать в связи с ними его собственное утверждение, что «тот, кто знает, как толковать аллегорически, увидит, что внутренний смысл превосходит простоту буквы, как яблоки превосходят листья».

Репутация Беды распространилась не только по Англии, но и по всей Западной Европе и до Рима. Были предприняты попытки навязать ему почести, но он отказывался от них из страха, что они помешают ему учиться. Он преподавал в монастыре в Джарроу, где в одно время у него было шестьсот монахов и много чужестранцев, посещавших его беседы.

Он умер в 735 году, как раз когда завершил первый перевод Евангелия от Иоанна, когда-либо сделанный на какой-либо английский диалект. Нынешняя англосаксонская версия, обычно используемая среди английских студентов, как предполагается, включает эту версию, если не фактически представляет ее точный язык. Версия короля Иакова происходит от версии Беды по прямой линии через Уиклифа и Тиндейла.

ВСТРЕЧА МИЛОСЕРДИЯ И ПРАВОСУДИЯ

Был некий глава семьи, могущественный король, у которого было четыре дочери, из которых одну звали Милосердие, вторую Истина, третью Правосудие, четвертую Мир; о которых сказано: «Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются». Был у него также некий мудрейший сын, с которым никто не мог сравниться в мудрости. Был у него также некий слуга, которого он возвысил и обогатил великой честью: ибо он создал его по своему образу и подобию, и это без всякой предшествующей заслуги со стороны слуги. Но Господь, как это принято у таких мудрых господ, пожелал благоразумно исследовать и познакомиться с характером и верой своего слуги, надежен ли он по отношению к нему или нет; поэтому он дал ему легкую заповедь и сказал: «Если ты сделаешь то, что я тебе говорю, я возвышу тебя до дальнейших почестей; если нет, ты погибнешь жалко».

Слуга услышал заповедь и без всякого промедления пошел и нарушил ее. Зачем мне говорить больше? Зачем мне задерживать вас своими словами и слезами? Этот гордый слуга, упрямый, полный дерзости и раздутый самомнением, искал оправдания своему прегрешению и переложил всю вину на своего Господа. Ибо когда он сказал: «жена, которую Ты дал мне, она обманула меня», он переложил всю вину на своего Создателя. Его Господь, более разгневанный за такое дерзкое поведение, чем за нарушение его заповеди, призвал четырех самых жестоких палачей и приказал одному из них бросить его в тюрьму, другому — терзать его тяжкими мучениями, третьему — задушить его, а четвертому — обезглавить его. В свое время, когда представится случай, я назову вам правильные имена этих мучителей.

Эти мучители, изучая, как они могут осуществить свою жестокость, взяли несчастного человека и начали терзать его всяческими наказаниями. Но одна из дочерей Короля, по имени Милосердие, когда услышала об этом наказании слуги, поспешно побежала к тюрьме, и, заглянув внутрь и увидев человека, отданного мучителям, не могла не проникнуться к нему состраданием, ибо свойство Милосердия — жалеть. Она разорвала свои одежды, всплеснула руками, распустила волосы по плечам и, плача и крича, побежала к отцу и, преклонив колени перед его ногами, начала говорить серьезным и скорбным голосом: «Мой возлюбленный отец, разве я не твоя дочь Милосердие? И разве тебя не называют милосердным? Если ты милосерден, помилуй своего слугу; и если ты не хочешь помиловать его, ты не можешь называться милосердным; и если ты не милосерден, ты не можешь иметь меня, Милосердие, своей дочерью». Пока она так спорила с отцом, подошла ее сестра Истина и спросила, почему Милосердие плачет. «Твоя сестра Милосердие, — ответил отец, — хочет, чтобы я помиловал того гордого преступившего, чье наказание я назначил». Истина, услышав это, была чрезмерно разгневана и, сурово посмотрев на отца, сказала: «Разве я не твоя дочь Истина? Разве тебя не называют истинным? Разве не правда, что ты назначил ему наказание и пригрозил ему смертью через мучения? Если ты истинен, ты будешь следовать тому, что истинно; если ты не истинен, ты не можешь иметь меня, Истину, своей дочерью». Здесь, видите, Милосердие и Истина встретились. Третья сестра, а именно Правосудие, услышав этот спор, раздор, ссору и мольбы, и вызванная криком, начала спрашивать причину у Истины. И Истина, которая могла говорить только то, что было правдой, сказала: «Эта наша сестра, Милосердие, если ее можно назвать сестрой, которая не согласна с нами, желает, чтобы наш отец помиловал того гордого преступившего». Тогда Правосудие с гневным лицом и размышляя о горе, которого она не ожидала, сказала своему отцу: «Разве я не твоя дочь Правосудие? Разве тебя не называют справедливым? Если ты справедлив, ты будешь вершить правосудие над преступившим; если ты не вершишь это правосудие, ты не можешь быть справедливым; если ты не справедлив, ты не можешь иметь меня, Правосудие, своей дочерью». Итак, здесь были Истина и Правосудие с одной стороны, а Милосердие — с другой. Ultima coelicolum terras Astrea reliquit; это означает, что Мир бежал в далекую страну. Ибо где есть раздор и ссора, там нет мира; и чем больше ссора, тем дальше прогоняется мир.

Мир, таким образом, будучи потерян, а его три дочери в жаркой дискуссии, Король нашел крайне трудным делом определить, что ему делать или к какой стороне склониться. Ибо, если бы он прислушался к Милосердию, он обидел бы Истину и Правосудие; если бы он прислушался к Истине и Правосудию, он не мог бы иметь Милосердие своей дочерью; и все же было необходимо, чтобы он был одновременно милосердным и справедливым, мирным и истинным. Тогда была великая нужда в хорошем совете. Отец, следовательно, позвал своего мудрого сына и посоветовался с ним об этом деле. Сказал сын: «Отдай мне, отец мой, это дело на управление, и я и накажу преступившего для тебя, и верну тебе в мире твоих четырех дочерей». «Это великие обещания, — ответил отец, — если только дело соответствует слову. Если ты сможешь сделать то, что говоришь, я буду действовать так, как ты меня призовешь».

Получив, таким образом, королевский мандат, сын взял свою сестру Милосердие с собой и, прыгая по горам, переходя через холмы, пришел к тюрьме и, глядя через окна, глядя через решетку, он увидел заключенного слугу, отрезанного от настоящей жизни, пожираемого скорбью, и от подошвы ноги до самой макушки не было в нем здоровья. Он увидел его во власти смерти, потому что через него смерть вошла в мир. Он увидел его пожираемым, потому что, когда человек однажды мертв, он съедается червями. И поскольку у меня теперь есть возможность рассказать вам, вы услышите имена четырех мучителей. Первый, кто посадил его в тюрьму, — это Тюрьма Настоящей Жизни, о которой сказано: «Горе мне, что я вынужден жить в Мешехе»; второй, кто мучил его, — это Мировая Скорбь, которая окружает нас всякого рода болью и несчастьями; третий, кто предавал его смерти, победил смерть, связал сильного человека, взял его имущество и разделил добычу; и, вознесясь на высоту, повел пленников и дал дары людям, и вернул слугу в его страну, увенчанного двойной честью и облеченного в одежду бессмертия. Когда Милосердие увидела это, у нее не было оснований для жалоб, Истина не нашла причин для недовольства, потому что ее отец оказался истинным. Слуга выплатил все свои штрафы. Правосудие, в свою очередь, не жаловалось, потому что правосудие было совершено над преступившим; и таким образом тот, кто был потерян, был найден. Мир, следовательно, когда увидела своих сестер в согласии, вернулась и объединила их. И теперь, смотрите, Милосердие и Истина встретились, Правосудие и Мир облобызались. Таким образом, следовательно, через Посредника между человеком и ангелами человек был очищен и примирен, и сотая овца была возвращена в стадо Божье. В это стадо Иисус Христос приводит нас, которому честь и сила вечная. Аминь.

ПРОПОВЕДЬ НА ЛЮБОЙ ДЕНЬ Возлюбленные братья, пора перейти от зла к добру, от тьмы к свету, от этого самого неверного мира к вечным радостям, чтобы тот день не застал нас врасплох, в который Господь наш Иисус Христос придет, чтобы превратить круг земной в пустыню и предать вечному наказанию грешников, которые не хотели покаяться в грехах, которые они совершили. Есть великий грех во лжи, как говорит Соломон: «Уста лживые убивают душу». Гнев человеческий не творит правды Божией, не более чем его алчность. Откуда Апостол говорит: «Любовь к деньгам и гордость — корень всего зла». Гордость, через которую пал тот отступник-ангел, который, как читается в пророчестве, «презирал начало путей Божиих. Как ты пал с небес!» Мы должны избегать гордости, которая имела силу обмануть ангелов; насколько же больше она будет иметь силу обмануть людей! И мы должны бояться зависти, через которую дьявол обманул первого человека, как написано: «Христос был распят из зависти, поэтому тот, кто завидует своему ближнему, распинает Христа».

Смотрите, чтобы вы всегда ожидали пришествия Судьи со страхом и трепетом, чтобы он не застал нас неподготовленными; потому что Апостол говорит: «Дни мои придут как вор ночью». Горе тем, кого он застанет спящими в грехах, ибо «тогда», как мы читаем в Евангелии, «Он соберет все народы и отделит их друг от друга, как пастух отделяет овец от козлов. Тогда скажет Царь тем, кто по правую руку Его: придите, благословенные Отца Моего», где нет ни горя, ни печали; где нет иного звука, кроме любви, и мира, и вечной радости со всеми избранными Божьими; где ничто доброе не может отсутствовать. Тогда праведники ответят и скажут: Господи, почему Ты приготовил такую славу и такие блага? Он ответит: за милосердие, за веру, за благочестие, и истину, и тому подобное. Господи, когда Ты увидел эти блага в нас? Господь ответит: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, вы сделали это Мне, и что вы сделали в тайне, Я вознагражу явно». Тогда скажет Царь тем, кто по левую руку Его: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный дьяволу и ангелам его, где будет плач и скрежет зубов», и слезы глаз; где смерти желают, но она не приходит; где червь не умирает и огонь не угасает; где нет радости, но печаль; где нет покоя, кроме боли; где ничего не слышно, кроме плача. Тогда они также ответят и скажут: Господи, почему Ты приготовил такие наказания для нас? За ваше беззаконие и злобу, скажет Господь.

Поэтому, братья мои, я умоляю вас, чтобы те, кто привык к добрым делам, упорствовали в каждом добром деле; и чтобы те, кто злы, исправились быстро, прежде чем внезапная смерть придет к ним. Пока, следовательно, у нас есть время, давайте делать добро всем людям, и давайте оставим делание зла, чтобы мы могли достичь вечной жизни.

МУКИ АДА Воскресенье — это избранный день, в который радуются ангелы. Мы должны спросить, кто первым попросил, чтобы души могли (в воскресенье) иметь покой в аду; и ответ таков, что Павел Апостол и Михаил Архангел просили Господа, когда они вернулись из ада; ибо была воля Господня, чтобы Павел увидел наказания того места. Он созерцал деревья, охваченные огнем, и грешников, мучимых на этих деревьях; и некоторые были подвешены за ноги, некоторые за руки, некоторые за волосы, некоторые за шею, некоторые за язык, а некоторые за руку. И снова он увидел печь огненную, горящую семью пламенами, и многие были наказаны в ней; и вокруг этой печи было семь язв: первая — снег; вторая — лед; третья — огонь; четвертая — кровь; пятая — змеи; шестая — молния; седьмая — зловоние; и в самой этой печи были души грешников, которые не покаялись в этой жизни. Там они мучаются, и каждый получает по делам своим; некоторые плачут, некоторые воют, некоторые стонут; некоторые горят и желают иметь покой, но не находят его, потому что души никогда не могут умереть. Поистине мы должны бояться того места, в котором вечная скорбь, в котором стон, в котором печаль без радости, в котором изобилие слез из-за пыток душ; в котором огненное колесо поворачивается тысячу раз в день злым ангелом, и при каждом повороте тысяча душ сгорает на нем. После этого он созерцал ужасную реку, в которой было много дьявольских зверей, как рыбы посреди моря, которые пожирают души грешников; и над этой рекой есть мост, через который праведные души проходят без страха, в то время как души грешников страдают каждая по своим заслугам.

Там Павел созерцал многие души грешников, погруженных: некоторые до колен, некоторые до чресл, некоторые до рта, некоторые до бровей; и каждый день и вечно они мучаются. И Павел плакал и спрашивал, кто они, что погружены там до колен. И ангел сказал: это клеветники и злые говоруны; а те, что до чресл, — это блудники и прелюбодеи, которые не вернулись к покаянию; а те, что до рта, — это те, кто ходил в церковь, но не слышал слова Божьего; а те, что до бровей, — это те, кто радовался нечестию своего ближнего. И после этого он увидел между небом и землей душу грешника, воющую среди семи дьяволов, которая в тот день покинула тело. И ангелы закричали против нее и сказали: горе тебе, несчастная душа! Что ты сделала на земле? Ты презирала заповеди Божьи и не совершила никаких добрых дел; и поэтому ты будешь брошена во тьму внешнюю, где будет плач и скрежет зубов. И после этого, в одно мгновение, ангелы унесли душу из ее тела на небо; и Павел услышал голос тысячи ангелов, радующихся о ней и говорящих: О самая счастливая и благословенная душа! радуйся сегодня, потому что ты исполнила волю Божью. И они поставили ее в присутствии Божьем. … И ангел сказал: кто соблюдает воскресенье, тот будет иметь свою часть с ангелами Божьими. И Павел спросил ангела, сколько видов наказания было в аду. И ангел сказал: их сто сорок четыре тысячи, и если бы было сто красноречивых людей, каждый из которых имел четыре железных языка, которые говорили с начала мира, они не смогли бы перечислить муки ада. Но давайте, возлюбленные братья, услышав об этих столь великих муках, обратимся к нашему Господу, чтобы мы могли царствовать с ангелами.

ГЕНРИ УОРД БИЧЕР (1813-1887)

Очень великий оратор должен быть всесторонне представительным человеком, достаточно чувствительным, чтобы быть тронутым до глубины своей природы главными страстями своего времени. Генри Уорд Бичер был очень великим оратором — одним из величайших, которых произвела страна, — и в своих речах и орациях, вдохновленных чувствами, которые породили Гражданскую войну и сами были преувеличены ею до десятикратной силы, мы чувствуем все вулканические силы, которые погребли примитивные политические условия Соединенных Штатов глубоко под пеплом и лавой их извержения. Слова слабы в присутствии фактов такой войны. Но что еще могли бы сделать слова, чтобы предположить ее значение, чем они делают в орации мистера Бичера по случаю поднятия флага в Форт-Самтере, 14 апреля 1865 года:—

«Почва пила кровь и пресытилась. Миллионы скорбят о мириадах убитых или, завидуя мертвым, молят о забвении. Города и деревни были стерты с лица земли. Плодородные поля были превращены обратно в пустыню. Свершилось, как сказал пророк: «Солнце превратилось в тьму, а луна в кровь». Ход закона был окончен. Меч стал главным магистратом в половине нации; промышленность была парализована; мораль развращена; общественное благо вторглось грабежом и анархией; целые штаты были разорены мстительными армиями. Мир был поражен. Земля содрогнулась».

В таких отрывках мистер Бичер обладает некоторой силой, которая увековечила «Волуспу». «Бардическое вдохновение», которое побуждало ранних скандинавских поэтов воспевать кровавые результаты «ярости берсерков», свойственной тевтонским и скандинавским народам, кажется, управляет им, когда он пересказывает ужасные черты войны и напоминает побежденным о значении поражения.

Рассматривая ораторское искусство, вдохновленное страстями, которые нашли свою кульминацию в разрушительности гражданской войны, — и особенно рассматривая такие великолепные всплески, как орация мистера Бичера в Форт-Самтере, интеллект будет стремиться освободиться как от симпатии, так и от предрассудков, чтобы лучше судить о влиянии общего ума народа на оратора и о степени, в которой этот общий ум, как он его озвучивал, находился под влиянием силы его индивидуальности. Если, когда мы сами не движимы никакой страстью, мы судим с критическим спокойствием страстные высказывания ораторов любой великой эпохи потрясений, мы вряд ли сможем не оттолкнуться от многого, что критические способности отвергнут как преувеличение. Но принимая во внимание окружение, традиции, общественное мнение, различные общие или индивидуальные импульсы, которые влияли на ораторское искусство той или иной стороны, мы можем лучше определить его истинное отношение к истории человеческого интеллекта и тому поступательному движению мира, которое является лишь проявлением образования интеллекта.

Мистер Бичер обладал темпераментом, привычками, телосложением оратора. Его происхождение, его интеллектуальная подготовка, его окружение сделали его пророком крестового похода против рабства. Из тех имен, которые одно время были повсюду на слуху в результате борьбы трех десятилетий с 1850 по 1880 год, большинство уже становятся неясными, и в следующем поколении большинство остальных будут «только именами» для всех, кто не является специалистом по истории. Но ум Генри Уорда Бичера был настолько представительным; он был настолько полностью покорен силами, которые отправили Шермана в его поход к морю, а Гранта к его триумфу при Аппоматтоксе, что его всегда будут помнить как одного из величайших ораторов периода Гражданской войны. Возможно, когда события войны будут настолько удалены по времени, что критическое суждение станет действительно возможным, он может даже считаться величайшим.

ПОДНЯТИЕ ФЛАГА НАД ФОРТ-САМТЕРОМ (Произнесено 14 апреля 1865 года по просьбе президента Линкольна)

В этот торжественный и радостный день мы вновь поднимаем на ветру знамя наших отцов, ныне снова стяг Соединенных Штатов, с горячей молитвой о том, чтобы Господь увенчал его честью, защитил от предательства и передал нашим детям со всеми благами цивилизации, свободы и религии. Грозное в битве, пусть оно будет благодатным в мире. К счастью, на нем не изображено ни птицы, ни хищного зверя. Звезды, избавляющие ночь от тьмы, и лучи красного света, украшающие утро, соединились в его складках. Пока стоят солнце и звезды, пусть оно развевается над нацией, которая не порабощена и не порабощает! Однажды, и только однажды, предательство обесчестило его. В тот безумный час, когда самый виновный и кровавый мятеж всех времен обрушил свой огонь на этот форт, вы, сэр [обращаясь к генералу Андерсону], и небольшая героическая группа стояли внутри этих ныне разрушенных стен и вели доблестный и справедливый бой за честь и защиту знамени нации. В том куполе огня этот славный флаг все еще мирно развевался на ветру над вашей головой, не ведая вреда, подобно звездам и небесам над ним. Однажды его сбили. Доблестная рука, на попечении которой он находился в этот день, подняла его с земли и водрузила снова — «низвергнутый, но не уничтоженный». После тщетного сопротивления, с дрожащей рукой и печальным сердцем, вы сняли его с высоты, сложили его крылья и унесли далеко прочь, сурово спать среди шума мятежа и грома битвы. Начался первый акт войны. Наступила долгая ночь четырех лет. Пока легкомысленные предатели кружились в лабиринте ликования, уже надвигались смутные ужасы, которым предстояло вскоре наполнить землю кровью. Сегодня вы вернулись снова. Мы благоговейно присоединяемся к вам в благодарении Всемогущему Богу за то, что он пощадил вашу почтенную жизнь и даровал вам славу этого дня. Небеса над вами те же, те же берега здесь, утро приходит и вечер, как и прежде. Все остальное, как изменилось! Какие мрачные батареи теснятся на обремененных берегах! Какие сцены наполнили этот воздух и потревожили эти воды! Эти разбитые груды бесформенного камня — все, что осталось от форта Самтер. Опустошение царит в том городе — торжественное возмездие отомстило за наше обесчещенное знамя! Вы вернулись с честью, покинув это место четыре года назад, когда воздух был душным от фанатизма. Бушующие толпы, которые поднимали свои неистовые крики, когда флаг опускался, мертвы, или рассеяны, или безмолвны, и их жилища пусты. Руины сидят в колыбели предательства. Мятеж погиб. Но там развевается тот же флаг, который был оскорблен. Звездными глазами он смотрит на этот залив в поисках знамени, которое вытеснило его, и не видит его. Вы, кто тогда, на тот день, были унижены, здесь снова, чтобы торжествовать раз и навсегда. В шторме того нападения этот славный стяг часто был поражен; но, примечательный факт, ни одна из его звезд не была вырвана пулей или снарядом. Это было пророчество. Оно гласило: «Ни один штат не будет вычеркнут из этой нации предательством!» Исполнение близко. Поднятое сегодня в воздух, оно провозглашает, что после четырех лет войны «Ни один штат не вычеркнут». Слава флагу наших отцов и нашему флагу! Слава знамени, которое прошло через четыре года, черные от бурь войны, чтобы направить нацию обратно к миру без расчленения! И слава Богу, который превыше всех воинств и знамен предначертал победу и предначертает мир. Зачем мы пришли сюда, паломники из далеких мест? Пришли ли мы ликовать, что руки Севера сильнее, чем Юга? Нет; но радоваться тому, что руки тех, кто защищает справедливое и благодетельное правительство, могущественнее, чем руки тех, кто напал на него. Ликуем ли мы над павшими городами? Мы ликуем, что нация не пала. Мы скорбим с скорбящими. Мы сочувствуем опустошенным. Мы смотрим на этот разбитый форт и вон тот полуразрушенный город печальными глазами, огорченные тем, что люди совершили такое предательство, и рады, что Бог поставил такую метку на предательстве, чтобы все века страшились и ненавидели его. Мы ликуем не из-за удовлетворенной страсти, а из-за победоносного чувства; не из-за темперамента, а из-за совести; не потому, как мы благоговейно верим, что наша воля исполнена, а что воля Божья была исполнена. Мы были бы недостойны той свободы, которая вверена нашей заботе, если бы в такой день, как этот, мы осквернили наши сердца чувствами бесцельной мести; и были бы столь же недостойны, если бы мы благоговейно не поблагодарили того, кто сказал: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь», что он поставил метку на высокомерном мятеже, неизгладимую, пока длится время.

С тех пор как этот флаг опустился в тот темный день, кто расскажет о великих бедах, которые сделали эту землю зрелищем для ангелов и людей? Почва напилась крови и пресытилась. Миллионы оплакивают мириады убитых или, завидуя мертвым, молят о забвении. Города и деревни были стерты с лица земли. Плодородные поля превратились обратно в пустыню. Свершилось, как сказал пророк: «Солнце превратилось во тьму, а луна в кровь». Ход закона был окончен. Меч стал главным магистратом в половине нации; промышленность была парализована; мораль развращена; общественное благо захвачено грабежом и анархией; целые штаты разорены мстительными армиями. Мир был поражен. Земля содрогнулась. Когда флаг опустился здесь, это было так, словно наступила политическая ночь и все хищные звери вышли, чтобы пожирать. Эта долгая ночь окончена. И ради этого возвращающегося дня мы пришли издалека, чтобы радоваться и воздавать благодарения. Больше никакой войны. Больше никакого проклятого сецессионизма. Больше никакого рабства, которое породило их обоих. Пусть никто не истолковывает превратно значение этого разворачивающегося флага! Он говорит: «Правительство вернулось сюда». Он провозглашает во имя оправданного правительства мир и защиту лояльности, унижение и муки предателям. Это флаг суверенитета. Нация, а не штаты, является суверенной. Восстановленный в авторитете, этот флаг приказывает, а не умоляет. Может быть прощение, но не уступка. Может быть амнистия и забвение, но не медовые компромиссы. У нации сегодня есть мир для мирных и война для буйных. Единственное условие подчинения — подчиниться! Там Конституция, там законы, там правительство. Они возвышаются, как горы силы, которые не будут сдвинуты. Они — условия мира. Одна нация под одним правительством, без рабства, была предначертана и будет стоять. Мира не может быть на другой основе. На этой основе реконструкция легка и не нуждается ни в архитекторе, ни в инженере. Без этой основы ни один инженер или архитектор никогда не реконструирует эти мятежные штаты. Нам не нужны ваши города или ваши поля. Мы не завидуем вашей плодовитой почве или небесам, полным вечного лета. Пусть сельское хозяйство процветает здесь, пусть мануфактуры делают каждый поток вдвое музыкальнее, стройте флоты в каждом порту, вдохновляйте искусства мира гением, уступающим только афинскому, и мы будем рады вашей радости и богаты вашим богатством. Все, о чем мы просим, — это непоколебимая лояльность и всеобщая свобода. И это, во имя этого высокого суверенитета Соединенных Штатов Америки, мы требуем, и это, с благословения Всемогущего Бога, мы получим! Мы поднимаем знамя наших отцов, чтобы оно принесло лучшие благословения, чем те, что были в старину; чтобы оно изгнало дьявола раздора; чтобы оно восстановило законное правительство и процветание, более чистое и долговечное, чем то, которое оно защищало прежде; чтобы оно вернуло отчужденных друзей из их отчуждения; чтобы оно вдохновило надежду и положило начало всеобщей свободе; чтобы оно сказало мечу: «Вернись в свои ножны», а плугу и серпу: «Выходите»; чтобы оно исцелило все ревности, объединило всю политику, вдохновило новую национальную жизнь, уплотнило нашу силу, очистило наши принципы, облагородило наши национальные амбиции и сделало этот народ великим и сильным не для агрессии и сварливости, а для мира во всем мире, даруя нам славную прерогативу вести все нации к более справедливым законам, к более гуманной политике, к более искренней дружбе, к рациональной, установленной гражданской свободе и к всеобщему христианскому братству. Благоговейно, набожно, в обнадеживающем патриотизме мы расстилаем это знамя на небе, как в старину радуга была нарисована на облаке, и с торжественным рвением умоляем Бога взглянуть на него и сделать его памятником вечного завета и указа, что никогда больше на этой прекрасной земле не возобладает потоп крови. Зачем нужно, чтобы чей-то взгляд отвернулся от этого зрелища? Разве нет ассоциаций, которые, перешагивая через недавнее прошлое, возвращают нас к временам, когда на Севере и Юге этот флаг одинаково почитался всеми? Во все наши колониальные дни мы были едины, в долгой революционной борьбе и в десятках процветающих лет, последовавших за ней, мы были объединены. Когда принятие Закона о гербовом сборе в 1765 году взволновало колонии, именно Гадсден из Южной Каролины воскликнул с провидческим энтузиазмом: «Мы стоим на широкой общей почве тех естественных прав, которые мы все чувствуем и знаем как люди. Не должно быть никакого новоанглийского человека, никакого ньюйоркца, известного на этом континенте, но все мы», — сказал он, — «американцы». Это был голос Южной Каролины. Это будет голос Южной Каролины. Слабо эхо; но оно приближается. Мы сейчас слышим, как оно печально вздыхает среди сосен; но оно еще разразится громом на берегу. Никакого Севера, никакого Запада, никакого Юга, но Соединенные Штаты Америки. Вряд ли найдется человек, рожденный на Юге, который поднял руку на это знамя, но у него был отец, который умер бы за него. Память мертва? Нет исторической гордости? Фатальная ярость поразила слепотой или ненавистью глаза, которые привыкли смотреть друг на друга с добротой, которые читали одну и ту же Библию, которые склонялись над историческими страницами нашей национальной славы, которые изучали одну и ту же Конституцию? Пусть это возвышение вернет все из прошлого, что было хорошим, но оставит во тьме все, что было плохим. Оно никогда прежде не было таким полностью незапятнанным; таким чистым от всякого зла, таким чисто и просто знаком справедливости и свободы. Сказал ли я, что мы принесли обратно то же знамя, которое вы унесли, благородный и героический сэр? Это не то же самое. Оно больше и лучше, чем было. Земля свободна от рабства с тех пор, как пало то знамя.

Когда Бог хотел подготовить Моисея к эмансипации, он опрокинул его первые шаги и загнал его на сорок лет размышлять в пустыню. Когда наш флаг опустился, четыре года он лежал, размышляя во тьме. Он взывал к Господу: «Почему я низложен?» Тогда перед ним возникло видение его греха. Он укреплял сильных и забывал слабых. Он провозглашал свободу, но попирал рабов. В этом уединении он посвятил себя свободе. Смотрите, сегодня он исполняет свои обеты! Когда он опустился, четыре миллиона человек не имели флага. Сегодня он поднимается, и четыре миллиона человек восклицают: «Смотрите, наш флаг!» Слушайте! Они шепчут. Это Евангелие, которое они читают священными словами: «Это Евангелие нищим, оно исцеляет наши разбитые сердца, оно проповедует освобождение пленникам, оно дает зрение слепым, оно отпускает измученных на свободу». Восстань же, славное знамя Евангелия, и разверни эти послания Божьи. Скажи воздуху, что ни одно пятно теперь не оскверняет твою белизну. Твой красный — это не румянец стыда, а прилив радости. Скажи росам, которые омывают тебя, что ты так же чист, как они. Скажи ночи, что твои звезды ведут к утру; а утру, что восходит более светлый день с исцелением в своих крыльях. А затем, о сияющий флаг, вели солнцу излить свет на все твои складки с двойной яркостью, пока ты несешь вокруг света торжественную радость — освобожденная раса! искупленная нация! Могучая рука правительства, ставшая сильной в войне благодаря милости Бога Битв, широко расстилает сегодня знамя свободы, которое опустилось во тьме, которое восстало в свете; и вот оно струится, подобно солнцу над ним, не разделенное и не монополизированное, а заливающее воздух светом для всего человечества. Вы, рассеянные и сломленные, вы, раненые и умирающие, укушенные огненными змеями угнетения, повсюду, во всем мире, посмотрите на этот знак, поднятый вверх, и живите! И вы, бездомные и лишенные крова рабы, посмотрите, и вы свободны! Наконец, и вы имеете часть и долю в этом славном стяге, который с беспристрастной любовью печется о малых и великих, бедных и сильных, рабах и свободных. В этот торжественный час давайте помолимся о скором приходе примирения и счастья под этим общим флагом. Но мы должны строить снова, с самого фундамента, во всех этих ныне свободных южных штатах. Никакие дешевые призывы «к забвению прошлого, к восстановлению всего, как было» не помогут. Бог не протягивает свою руку, как он делал это в течение четырех страшных лет, чтобы люди могли легко забыть мощь его ужасных деяний. Восстановить все, как было! Что, отчуждения и ревности, раздоры и распри, и причины их? Нет. В той торжественной жертве, на которой нация принесла за свои грехи так много драгоценных жертв, любимых и оплакиваемых, пусть наши грехи и ошибки будут поглощены полностью и навсегда. Нет, никогда больше все не будет восстановлено, как до войны. Написано в Божьем указе о свершившихся событиях: «Древнее прошло». Эта новая земля, на которой обитает праведность, приближается. Все, как было! У кого есть всемогущая рука, чтобы воскресить миллион мертвых, убитых в битве или истощенных болезнью, или умирающих от горя, с разбитым сердцем? У кого есть всеведение, чтобы искать рассеянных? Кто вернет потерянных разбитым семьям? Кто вернет растраченные сокровища, годы потраченной впустую промышленности и убедит вас, что четыре года преступного мятежа и жестокой войны — это не более чем грязь на руке, которую мгновенное мытье удаляет и оставляет руку чистой, как прежде? Такая война достигает самых жизненно важных органов общества. Выходя из такого затяжного мятежа, слеп тот, кто говорит вам, что штат, просто амнистией и благожелательностью правительства, может быть снова поставлен, простым указом, на свое старое место. Было бы нечестно, не было бы по-доброму или по-братски, если бы я притворялся, что южная революция против Союза не вызвала ответной реакции и не совершила революцию в самих южных штатах, и не положила начало новому устроению. Общество здесь подобно сломанному ткацкому станку, и кусок, который Мятеж вставил и ткал, был разрезан, и каждая нить порвана. Вы должны вставить новую основу и новый уток, и, ткая заново, по мере того как ткань медленно разматывается, мы увидим в ней не фигуры Горгоны, не отвратительные гротески старого варварства, а фигуры свободы, виноградные лозы и золотые зерна, обрамляющие головы справедливости, любви и свободы. Августейший конвент 1787 года сформировал Конституцию с этим памятным преамбулой: «Мы, народ Соединенных Штатов, чтобы образовать более совершенный союз, установить правосудие, обеспечить внутреннее спокойствие, обеспечить общую оборону, содействовать общему благосостоянию и обеспечить блага свободы для нас и нашего потомства, постановляем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки». Снова, на ужасном конвенте войны, народ Соединенных Штатов, ради тех самых целей, которые только что были перечислены, обсудил, установил и постановил определенные фундаментальные истины, которые должны отныне приниматься и соблюдаться. И ни один штат, ни один индивид не является мудрым, если он будет игнорировать их. Они для гражданских дел то же, что естественные законы для здоровья — необходимые условия мира и счастья. Каковы указы, данные народом, говорящим из огня и тьмы войны, с властью, вдохновленной тем же Богом, который дал закон с Синая среди громов и трубных голосов? 1. Что эти Соединенные Штаты должны быть едиными и неделимыми. 2. Что штаты не обладают абсолютным суверенитетом и не имеют права расчленять Республику. 3. Что всеобщая свобода необходима для республиканского правительства и что рабство должно быть полностью и навсегда отменено.

Таковы результаты войны! Это лучшие плоды войны. Они стоят всего, чего они стоили. Они — фундамент мира. Они обеспечат выгоды всем нациям, так же как и нашей. Наша высшая мудрость и долг — принять факты как указы Божьи. Нас призывают забыть все, что произошло. Да, гнев, конфликт, жестокость, но не те высшие указы Божьи, которые эта война провозгласила. Так же торжественно, как на горе Синай, Бог говорит: «Помни! помни!» Услышьте это сегодня. Под этим солнцем, под этим ярким дитя солнца, нашим знаменем, с глазами этой нации и мира на нас, мы повторяем слоги Божьего провидения и читаем торжественные указы: Больше никакого разъединения! Больше никакой сецессии! Больше никакого рабства! Почему началась эта гражданская война? Мы не удивляемся, что европейские государственные деятели не смогли понять этот конфликт и что иностранные филантропы были шокированы убийственной войной, которая, казалось, не имела морального происхождения, а, подобно жестоким дракам хищных зверей, возникла из свирепого животного начала. Эта великая нация, заполняющая все выгодные широты, колыбель между двумя океанами, с неисчерпаемыми ресурсами, с богатствами, растущими в беспрецедентном соотношении, благодаря сельскому хозяйству, мануфактурам, торговле, со школами и церквями, с книгами и газетами, густыми, как листья в наших собственных лесах, с институтами, возникшими из народа и особенно приспособленными к их гению; нация не вялая, а активная, привыкшая к волнению, практикуемая в политической мудрости и привыкшая к самоуправлению, и все ее обширные отдаленные части, удерживаемые вместе федеральным правительством, мягким по характеру, нежным в управлении и благодетельным в результатах, казалось, были созданы для мира. Внезапно, в этом полушарии счастья и надежды, появились тучи с огненными стрелами, полные смерти и опустошения. От пушечного выстрела по этому форту вся нация, как если бы она была обученной армией, лежащей на оружии в ожидании сигнала, поднялась и начала войну, которая по ужасности поднимается в первый ряд дурной славы. Фронт битвы, идущий с солнцем, был двенадцатьсот миль в длину; а глубина, измеренная вдоль меридиана, была тысяча миль. В этой обширной области более двух миллионов человек, сначала и в конце, в течение четырех лет, в стычках, боях и битвах встретились в более чем тысяче конфликтов; в то время как береговая и речная линия, не менее четырех тысяч миль в длину, кишела флотами, груженными артиллерией. Сама промышленность страны, казалось, была тронута какой-то адской палочкой и с внезапным поворотом сменила свой фронт с мира на войну. Наковальни страны били, как барабаны. Как из ила появляются монстры, так из наших шахт и литейных заводов восстали новые и странные машины войны, бронированные. И так, в нации мирных привычек, без внешней провокации, возник такой шторм войны, который почернил весь горизонт и полушарие. Что удивительного в том, что иностранные наблюдатели стояли пораженные этой фанатической яростью, которая казалась без Божественного руководства, но вдохновленная целиком адским безумием. Взрыв был внезапным, но поезд был давно заложен. Мы должны рассмотреть состояние южного общества, если мы хотим понять тайну этого беззакония. Общество на Юге распадается на три части, более резко различающиеся, чем в любой другой части нации. У основания находится рабочий класс, состоящий из рабов. Следующий — средний класс, состоящий из торговцев, мелких фермеров и бедных людей. Нижний край этого класса касается раба, а верхний край достигает третьего и правящего класса. Этот класс был небольшим меньшинством по численности, но по практическим способностям они сосредоточили в своих руках все правительство Юга и в основном управляли страной. На этом отполированном, культурном, чрезвычайно способном и совершенно беспринципном классе лежит все бремя этой войны. Вытесненный вверх жаром рабства снизу, правящий класс во всех нелояльных штатах присвоил себе превосходство, несовместимое с республиканским равенством, ни со справедливой моралью. Они претендовали на право превосходства. Возник злой пророк, который обучил эти дикие и роскошные побеги амбиций стройной форме политической философии. С помощью ее реагентов они осадили черную работу на дно общества и оставили наверху то, что они считали осветленной жидкостью. В их политической экономии труд должен был принадлежать капиталу; в их теории правительства немногие должны были править многими. Они смело заявляли не только факт, что при всех формах правления немногие правят многими, но и свое право и обязанность делать это. Освобожденные от необходимости труда, они прониклись презрением к тем, кто чувствовал его здоровый режим. Веря, что они предопределены к господству, они рассматривали народное голосование, когда оно не регистрировало их желания, как вторжение и неприятность. Они родились в саду, и народная свобода, подобно паводкам, переполняющим берега, покрывала их изящные дорожки и цветы слизью и грязью — демократических голосов. Когда с проницательным наблюдением они увидели рост народного элемента в северных штатах, они инстинктивно восприняли неизбежные события. Он должен быть контролируем или отрезан от нации, управляемой джентльменами! Контролируем, все меньше и меньше, он мог быть в каждом десятилетии; и они готовились тайно, искренне и с широкими совещаниями и взаимным попустительством отделить Юг от Севера. Мы должны различать притворства и средства, и реальные причины этой войны. Чтобы разжечь и объединить великий средний класс Юга, который не имел интереса в отделении и не имел дела с войной, они выдвигали жалобы, которых никогда не существовало, и использовали аргументы, которые они, лучше всех других людей, знали как ложные и фальшивые.

О рабстве самом по себе заботились только как об инструменте власти или возбуждения. Они неизменно устремили свой взор на империю, и все было хорошо, что обеспечивало это, и плохо, что мешало этому. Таким образом, правящий класс Юга — аристократия, такая же интенсивная, гордая и негибкая, как когда-либо существовавшая, — не ограниченная ни обычаями, ни институтами, не признанная и не приспособленная в регулярном порядке общества, играющая взаимную роль в его механизме, но тайная, отрицающая свое собственное существование, крещенная показными именами демократии, угодливая перед народом ради того, чтобы управлять им; эта безымянная, скрывающаяся аристократия, которая текла в крови общества, как сыпь, еще не вышедшая на кожу; этот политический солитер, который ничего не производил, но лежал свернувшись в теле, питаясь его питательными веществами и считая всю структуру лишь слугой, созданным для того, чтобы питать его, — эта аристократия плантации с твердой и решительной волей начала войну, чтобы они могли разрезать землю пополам и, очистившись от неисправимо свободного общества, создать более суровую, более величественную империю, где рабы работали, чтобы джентльмены могли жить в покое. И не может быть никаких сомнений в том, что, хотя сначала они намеревались воздвигнуть форму республиканского правительства, это было лишь уловкой, шагом, необходимым для обеспечения той власти, с помощью которой они смогли бы изменить всю экономику общества. Что они никогда не мечтали о такой войне, мы вполне можем поверить. Что они приняли бы ее, даже если бы она была вдвое кровавее, если бы только так они могли править, никто не может сомневаться, кто знает характер этих худших людей современного общества. Но они просчитались. Они понимали народ Юга; но они были совершенно неспособны понять характер великих рабочих классов лояльных штатов. Ту промышленность, которая является фундаментом независимости, а значит и равенства, они клеймили как глупую черную работу или как подлую алчность. Тот общий интеллект и независимость мышления, которые порождают школы для простого народа и газеты, они поносили как подстрекательство неуравновешенного рвения, легко переходящего в фанатизм. Они более тщательно неправильно понимали глубокое чувство лояльности, глубокую любовь к стране, которая пронизывала простой народ. Если те, кто знал их лучше всех, никогда не подозревали глубину и силу той любви к стране, которая повергла ее в агонию горя, когда флаг был здесь унижен, как могли они постичь это, кто был полностью отделен от них в сочувствии? Вся земля поднялась, вы помните, когда флаг опустился, как будто вдохновленная бессознательно дыханием Всемогущего и силой всемогущества. Это было как когда кто-то пробивает берега Миссисипи для ручейка, и весь бушующий поток устремляется через него стремительным курсом. Там они рассчитали и просчитались! И более всего, они просчитались в храбрости людей, которые были обучены по закону, которые цивилизованны и ненавидят личные драки, которые настолько защищены обществом, что отбросили всякую мысль о самообороне, вся сила жизни которых обращена к мирным занятиям. Эти высокомерные заговорщики против правительства, с китайским тщеславием, верили, что они могут сдуть этих уважающих себя граждан, как мякину с поля битвы. Немногие из них остались в живых, чтобы обдумать свою ошибку! Вот, значит, корни этой гражданской войны. Это была не ссора диких зверей, это было проявление борьбы веков, между властью и правом, между амбициями и равенством. Вооруженная банда ядовитых заговорщиков искала жизни нации. Ее дети поднялись и сражались у каждой двери, в каждой комнате и зале, чтобы вытеснить убийц и спасти дом и семью. Это не была законно война между простыми людьми Севера и Юга. Война была начата правящим классом, аристократическими заговорщиками Юга. Они подкупили простых людей ложью, софистикой, жестоким обманом и клеветой, чтобы они сражались за тайные цели, которые они ненавидели, и против интересов, столь же дорогих им, как их собственные жизни. Я возлагаю всю вину этой войны на амбициозных, образованных, интригующих политических лидеров Юга. Они пролили этот океан крови. Они опустошили Юг. Они разлили бедность по всем ее городам и селам. Они сбили с толку воображение людей фантазмами и заставили их поверить, что они сражаются за свои дома и свободу, чьи дома не были под угрозой, а чья свобода не была в опасности. Эти высокомерные подстрекатели гражданской войны возобновили язвы Египта, не для того, чтобы угнетенные могли стать свободными, а чтобы свободные могли быть угнетены. Придет день, когда Бог явит суд и призовет к своему барьеру этих могучих злодеев; и тогда каждый сирота, которого создала их кровавая игра, и каждая вдова, которая сидит в скорби, и каждый искалеченный и раненый страдалец, и каждое скорбящее сердце во всех широких регионах этой земли восстанет и придет пред Господа, чтобы возложить на этих главных преступников современной истории свое ужасное свидетельство. И с тысячи полей сражений восстанут армии воздушных свидетелей, которые с памятью о своих ужасных страданиях предстанут перед злодеями с криками яростного обвинения; и каждый бледный и голодный заключенный поднимет свою худую руку в суде. Кровь будет взывать об отмщении, и слезы будут молить о справедливости, и горе будет безмолвно манить, и любовь, пораженная в сердце, будет рыдать о справедливости. Добрые люди и ангелы будут взывать: «Доколе, о Господи, доколе, не отомстишь Ты?» И тогда эти самые виновные и самые безжалостные предатели, эти высокие и культурные люди — с силой и мудростью, использованными для разрушения своей страны, — самые проклятые и ненавистные из всех преступников, которые залили континент ненужной кровью и сдвинули фундаменты своих времен ужасными преступлениями и жестокостью, подхваченные черными тучами, полными голосов мести и зловещими от наказания, будут закручены ввысь и низвергнуты вниз навсегда и навсегда в бесконечное возмездие; в то время как Бог скажет: «Так будет со всеми, кто предает свою страну»; и все на небесах и на земле скажут «Аминь!»