Морис Метерлинк

«Крушение бури»

Страница 1 из 4 · 54 818 зн. · 63 мин. чтения

КРУШЕНИЕ

СОЧИНЕНИЯ МОРИСА МЕТЕРЛИНКА

ЭССЕ

Сокровище смиренных

Мудрость и судьба

Жизнь пчел

Погребенный храм

Двойной сад

Мера часов

Об Эмерсоне и другие эссе

Наша вечность

Неведомый гость

Крушение

ПЬЕСЫ

Сестра Беатриса, Арьяна и Синяя Борода

Жуазель, Монна Ванна

Синяя птица, сказка-пьеса

Мария Магдалина

Пеллеас и Мелисанда и другие пьесы

Принцесса Мален

Непрошеная и другие пьесы

Аглавена и Селизетта

ПОДАРОЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

Наш друг пес

Рой

Разум цветов

Смерть

Мысли Метерлинка

Синяя птица

Жизнь пчел

Вести весны и другие этюды о природе

Стихотворения

Крушение

АВТОР:

МОРИС МЕТЕРЛИНК

Перевод:

АЛЕКСАНДР ТЕЙШЕЙРА ДЕ МАТТОС

НЬЮ-ЙОРК DODD, MEAD AND COMPANY 1916

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Читатель, открывающий этот том, впервые в работах того, кто до сих пор никого не проклинал, встретит слова ненависти и проклятия. Я охотно избежал бы их, ибо считаю, что тот, кто берет на себя труд писать, обязуется не говорить ничего, что могло бы умалить уважение и любовь, которые мы обязаны питать ко всем людям. Мне пришлось произнести эти слова; и я столь же удивлен, сколь и опечален тем, что был вынужден сказать под давлением событий и истины. Я любил Германию и имел там друзей, которые теперь, мертвые или живые, для меня одинаково мертвы. Я считал ее великой, честной и великодушной; и ко мне она всегда была добра и гостеприимна. Но есть преступления, которые стирают прошлое и закрывают будущее. Отвергая ненависть, я показал бы себя предателем любви.

Я пытался подняться над схваткой; но чем выше я поднимался, тем больше видел ее безумия и ужаса, справедливости одного дела и низости другого. Возможно, однажды, когда время утомит память и восстановит руины, мудрецы скажут нам, что мы ошибались и что наша точка зрения была недостаточно высока; но они скажут это потому, что уже не будут знать того, что знаем мы, и не увидят того, что видели мы.

Морис Метерлинк

Ницца, 1916 г.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Настоящий том содержит в хронологическом порядке все эссе и речи, опубликованные М. Метерлинком с начала войны, к которой, как можно заметить, каждое из них имеет прямое отношение. Они напечатаны в том виде, в каком были написаны; и они проливают интересный свет на последовательные фазы психологии автора во время титанической и чудовищной борьбы, которая повлияла на ментальный настрой всех нас.

«В Италии» является предисловием к книге М. Жюля Дестре «В Италии перед войной, 1914-15». Из оставшихся эссе некоторые были опубликованы в различных английских и американских периодических изданиях; другие печатаются в переводе впервые.

Я также получил разрешение М. Метерлинка включить в этот том его первую опубликованную работу «Избиение младенцев». Этот сильный очерк во фламандской манере впервые увидел свет в «Плеяде» в 1886 году и в настоящее время, пользуясь словами самого автора из записки мне, может рассматриваться как «своего рода смутное символическое пророчество». Английская версия Эдит Уингейт Риндер была напечатана в «Доме» в 1899 году; другая была впоследствии выпущена английским и американским издательствами; но единственный авторизованный перевод, появившийся в книжной форме, — это тот, что добавлен сейчас в качестве эпилога к «Крушению».

Александр Тейшейра де Маттос.

Челси, 1916 г.

CONTENTS

PAGE AUTHOR'S PREFACE5 TRANSLATOR'S NOTE7 I AFTER THE VICTORY11 II KING ALBERT 21 III THE HOSTAGE CITIES 31 IV TO SAVE FOUR CITIES37 V PRO PATRIA: I 45 VI HEROISM 59 VII PRO PATRIA: II 75 VIII PRO PATRIA: III 89 IX BELGIUM'S FLAG DAY109 X ON THE DEATH OF A LITTLE SOLDIER117 XI THE HOUR OF DESTINY 131 XII IN ITALY 147 XIII ON REREADING THUCYDIDES 161 XIV THE DEAD DO NOT DIE 179 XV IN MEMORIAM 191 XVI SUPERNATURAL COMMUNICATIONS IN WAR-TIME 197 XVII EDITH CAVELL 217 XVIIITHE LIFE OF THE DEAD229 XIX THE WAR AND THE PROPHETS241 XX THE WILL OF EARTH 257 XXI FOR POLAND 271 XXII THE MIGHT OF THE DEAD 279 XXIIIWHEN THE WAR IS OVER291 XXIV THE MASSACRE OF THE INNOCENTS 303

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

КРУШЕНИЕ

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ [1]

В эти трагические моменты никому не следует позволять говорить, если он не может взять в руки винтовку, ибо написанное слово кажется чудовищно бесполезным, ошеломляюще тривиальным перед лицом этой великой драмы, которая на долгое время, быть может, навсегда, избавит человечество от бича войны: единственного бича из всех, который нельзя оправдать, который нельзя объяснить, поскольку только он один целиком исходит из рук человека.

Но именно сейчас, пока этот бич над нами, пока мы пребываем в самом его центре, нам следует взвесить вину тех, кто совершил это неискупимое преступление. Именно сейчас, когда мы находимся в гуще ужаса, переживаем его, чувствуем его, у нас есть энергия и проницательность, необходимые для того, чтобы судить его; из глубин самой страшной несправедливости лучше всего видна справедливость. Когда придет час сводить счеты — а он не заставит себя долго ждать — мы забудем многое из того, что выстрадали, и предосудительная жалость овладеет нами и затуманит наши глаза. Поэтому сейчас самое время для того, чтобы сформулировать наше неумолимое решение. После окончательной победы, когда враг будет раздавлен — а он будет раздавлен — будут предприняты попытки заручиться нашим сочувствием, склонить нас к жалости. Нам будут говорить, что несчастный немецкий народ был лишь жертвой своего монарха и своей феодальной касты; что никакой вины нет на той Германии, которую мы знаем, такой симпатичной и сердечной — Германии причудливых старых домов и чистосердечных приветствий, Германии, которая сидит под липами в ясном лунном свете, — а только на Пруссии, ненавистной, высокомерной Пруссии; что простой, миролюбивый баварец, добродушные и гостеприимные жители берегов Рейна, силезец, саксонец и я не знаю, кто еще — ибо все они внезапно станут белее снега и безобиднее овец в английской овчарне — что все они лишь подчинялись, были вынуждены подчиняться приказам, которые ненавидели, но не могли им противостоять. Мы сейчас лицом к лицу с реальностью; давайте же хорошо посмотрим на нее и вынесем наш приговор; ибо это момент, когда мы держим доказательства в своих руках, когда элементы преступления горячи перед нами и кричат об истине, которая вскоре изгладится из нашей памяти. Давайте же скажем себе сейчас, именно сейчас, что все, что нам скажут впоследствии, будет ложью; и давайте непоколебимо придерживаться того, что мы решили в этот момент, когда на нас падает отблеск ужаса.

Неправда, что в этом гигантском преступлении есть невинные и виновные, или степени вины. Они стоят на одном уровне, все те, кто принял в нем участие. У немца с Севера нет особой тяги к крови и насилию, большей, чем у того, что с Юга, — особой нежности или жалости. Это, попросту говоря, немец, от одного конца своей страны до другого, который предстает как хищный зверь, которого твердая воля нашей планеты наконец отвергает. У нас здесь нет жалких рабов, влекомых королем-тираном, который один несет ответственность. Народы имеют то правительство, которое заслуживают, или, вернее, правительство, которое они имеют, — это поистине не более чем увеличенная и публичная проекция частной морали и менталитета нации. Если восемьдесят миллионов невинных людей выбирают и поддерживают чудовищного короля, эти восемьдесят миллионов невинных людей лишь обнажают присущую им ложность и поверхностность их невинности; и именно чудовище, которое они держат во главе, олицетворяет все, что есть истинного в их природе, потому что именно он представляет вечные стремления их расы, которые лежат гораздо глубже, чем их кажущиеся и преходящие добродетели. Пусть не будет и речи об ошибке, о том, что их сбили с пути, что умный народ был обманут или введен в заблуждение. Ни один народ не может быть обманут, если он не желает быть обманутым; и не интеллекта не хватает Германии. В сфере интеллекта такие вещи невозможны; как и в области просвещенной, рефлексирующей воли. Ни один народ не позволяет принудить себя к единственному преступлению, которое человек не может простить. Она сама по своей воле спешит к нему; ее вождю нет нужды убеждать, это она подталкивает его.

У нас здесь действуют силы, совершенно отличные от тех, что на поверхности, силы тайные, непреодолимые и глубокие. Именно их мы должны судить, именно их мы должны раздавить под своей пятой раз и навсегда; ибо это единственные силы, которые не будут улучшены, смягчены или приведены в соответствие опытом, прогрессом или даже самым горьким уроком. Они неизменны и неподвижны, их истоки лежат далеко за пределами надежды или влияния; и их нужно уничтожить, как мы уничтожаем осиное гнездо, зная, что оно никогда не превратится в пчелиный улей. И даже если бы индивидуально и по отдельности все немцы были невинны и просто сбиты с пути, они все равно были бы виновны в массе. Это та вина, которая имеет значение, которая одна является действительной и реальной, потому что она обнажает под их поверхностной невинностью подсознательную преступность всех.

Никакое влияние не может возобладать над бессознательным или подсознательным. Оно никогда не эволюционирует. Пусть пройдут тысячи лет цивилизации, тысячи лет мира, со всеми возможными утонченностями искусства и образования, подсознательный элемент немецкого духа, который является его неизменным элементом, останется абсолютно таким же, как сегодня, и проявил бы себя, когда представилась бы возможность, в том же аспекте, с той же низостью. На протяжении всей истории замечались две различные воли, которые, по-видимому, являются противоположными, элементарными проявлениями духа нашего земного шара: одна ищет только зла, несправедливости, тирании и страданий, в то время как другая стремится к свободе, праву, сиянию и радости. Эти две силы снова стоят лицом к лицу; наша возможность сейчас — уничтожить ту, что исходит снизу. Давайте же сумеем быть беспощадными, чтобы нам больше не нужно было жалеть. Это мера органической защиты. Существенно, чтобы современный мир искоренил прусский милитаризм, как он искоренил бы ядовитый гриб, который полвека тревожил и отравлял его дни. Здоровье нашей планеты под вопросом. Завтра Соединенным Штатам Европы придется принять меры для выздоровления земли.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Перевод Альфреда Сатро.

КОРОЛЬ АЛЬБЕРТ I

Из всех героев этой грандиозной войны, героев, которые будут жить в памяти человечества, одним из самых незапятнанных, одним из тех, кого мы никогда не сможем любить достаточно, является великий молодой король моей маленькой страны.

Он действительно был в критический час назначенным человеком, человеком, которого ждало каждое сердце. С внезапной красотой он воплотил мощный голос своего народа. Он встал в этот момент за Бельгию, открывшуюся самой себе и другим. Ему выпало чудесное счастье осознать и даровать совесть в один из тех страшных часов трагедии и недоумения, когда лучшие из совестей колеблются.

Если бы его не оказалось рядом, нет сомнения, что все произошло бы иначе; и история потеряла бы одну из своих самых прекрасных и благородных страниц. Конечно, Бельгия осталась бы верна своему слову; и любое правительство было бы сметено, безжалостно и непреодолимо, негодованием народа, который никогда, как бы далеко мы ни заглядывали в прошлое, не кривил душой. Но было бы много той путаницы и нерешительности, неизбежных в толпе, внезапно оказавшейся перед лицом катастрофы. Были бы пустые разговоры, ошибочные меры, простительные, но непоправимые колебания; и, прежде всего, не были бы произнесены столь необходимые слова, точные и окончательные, и не были бы совершены дела, более решительных и великих, чем которые мы не можем себе представить, в нужный момент.

Благодаря королю несравненный акт сияет и остается полным, непоколебимым; и путь героизма прям, ясно определен и великолепен, как путь Фермопил, бесконечно продленный.

Но что он выстрадал, что он страдает день за днем, могут понять лишь те, кто имел привилегию доступа к этому герою: самому чувствительному и самому нежному из людей, молчаливому и сдержанному; человеку с контролируемыми эмоциями, скромному с робостью, которая одновременно сбивает с толку и восхищает; любящему свой народ не так, как отец любит своих детей, а как сын любит свою обожающую мать. От всего этого заветного королевства, его гордости и его радости, средоточия его счастья, центра его любви и его безопасности, осталась нетронутой лишь горстка городов, которым ежеминутно угрожает самый гнусный захватчик, которого когда-либо знал мир.

Все остальные — такие причудливые или такие красивые, такие яркие, такие безмятежные, счастливые тем, что они есть, такие безобидные — жемчужины в короне Мира, образцы чистой и честной семейной жизни, очаги верной и добросовестной промышленности, готового, всегда улыбающегося добродушия, с естественным приветствием, всегда протянутой рукой и всегда открытым сердцем: все остальные — это мертвые города, от которых камня на камне не осталось; и сама сельская местность, одна из самых прекрасных в этом мире, с ее нежными пастбищами, теперь не более чем одно огромное поле ужаса.

Погибли сокровища, которые числились среди самых благородных и дорогих достояний человечества; исчезли памятники, которые ничто не может заменить; и половина нации, среди всех наций наиболее привязанной к своим старым простым привычкам, своим скромным домам, в настоящее время блуждает по дорогам Европы. Тысячи невинных людей были вырезаны; и те, кто остался, почти все обречены на нищету и голод.

Но у этого остатка лишь одна душа, которая нашла прибежище в просторной душе своего короля. Ни ропота, ни слова упрека! Еще вчера город с тридцатью тысячами жителей получил приказ покинуть свои белые дома, свои церкви, свои древние улицы и площади, сцену беззаботной и трудолюбивой жизни. Тридцать тысяч жителей, женщины, дети и старики, отправились искать ненадежного прибежища в соседнем городе, которому угрожает опасность почти так же непосредственно, как и их собственному, и который завтра, возможно, должен будет в свою очередь отправиться в путь, но куда — никто не может сказать, ибо страна так мала, что ее границы быстро достигаются, ее убежища скоро исчерпываются.

Неважно: они повинуются в молчании, и все до единого одобряют и благословляют своего государя. Он сделал то, что должно было быть сделано, что каждый на его месте сделал бы; и, хотя они все страдают так, как ни один народ не страдал со времен варварских нашествий древнейших эпох, они знают, что он страдает больше, чем любой из них, ибо в нем все их печали находят цель; в нем они отражаются и усиливаются. Им даже в голову не приходит, что они могли бы быть спасены ценой чести. Они не проводят различия между долгом и судьбой. Для них этот долг с его ужасными последствиями кажется таким же неизбежным, как природная сила, против которой мы не можем даже мечтать бороться, настолько он велик и непобедим.

Вот пример коллективной храбрости безымянных героев, наивного и почти бессознательного мужества, которое соперничает и временами превосходит самые возвышенные деяния в легендах и истории, ибо со времен великих мучеников люди никогда не принимали смерть проще ради простой идеи.

И если бы посреди мук нашей борьбы было прилично говорить о чем-либо, кроме слез и сетований, мы нашли бы великолепное утешение в зрелище неожиданного героизма, который внезапно окружает нас со всех сторон. Можно смело сказать, что никогда на памяти человечества люди не жертвовали своими жизнями с таким рвением, таким самоотречением, таким энтузиазмом; и что бессмертные добродетели, которые по сей день возвышали и сохраняли цвет человеческого рода, никогда не сияли ярче, никогда не проявляли большей силы, энергии или юности.

ГОРОДА-ЗАЛОЖНИКИ

III

ГОРОДА-ЗАЛОЖНИКИ

Благодаря героизму союзников приближается час, когда орды Вильгельма Безумца покинут землю многострадальной Бельгии.

После того, что они совершили хладнокровно, каких эксцессов, каких катастроф нам не ожидать от последних конвульсий их ярости? Наша тоска тем острее, что в данный момент они сражаются в самой древней и самой драгоценной части Фландрии. Превыше всех стран это историческая и священная земля. Они разрушили Термонд, Руселаре, Шарлеруа, Монс, Намюр, Тильт и многое другое; счастливые, очаровательные маленькие городки, которые восстанут из пепла еще более прекрасными, чем прежде. Они уничтожили Лёвен и Мехелен; они совсем недавно сравняли с землей Диксмёйде; их факелы, их зажигательные смеси и их бомбы вот-вот обрушатся на Брюссель, Антверпен, Гент, Брюгге, Ипр и Фёрне, которые подобны стольким живым музеям, образующим одно из самых восхитительных, деликатных и хрупких украшений Европы. То, что здесь начинается и что может быть завершено, было бы непоправимо. Это означало бы потерю для нашей расы, которую ничто не могло бы искупить. Совершенно особый аспект — знакомый, добрый, пропитанный почвой и уникальный — той красоты, которую длинная череда достойных человеческих жизней способна приобрести и накопить, исчез бы навсегда с лица земли; и мы не можем в беде и смятении этих слишком трагических часов осознать масштаб, значение или последствия такого преступления.

Мы принесли все жертвы, не жалуясь; но это превзошло бы всякую меру. Что можно сделать? Как нам остановить их? Они, кажется, больше не доступны разуму или каким-либо чувствам, которые люди чтут; они чувствительны только к ударам. Очень скоро, как они должны знать, у нас будет сила нанести им решительный удар. Почему союзники не назовут в этот самый день, быстро, пока еще есть время, столько-то городов-заложников, которые отвечали бы, камень за камень, за существование наших собственных дорогих городов? Если Брюссель, например, будет разрушен, то Берлин должен быть сровнен с землей. Если Антверпен будет опустошен, Гамбург исчезнет. Нюрнберг гарантировал бы Брюгге; Мюнхен стал бы поручителем за Гент.

В настоящий момент, когда они чувствуют ветер поражения, дующий через их изорванное знамя, возможно, что эта торжественная угроза, официально провозглашенная, заставила бы их задуматься, если, конечно, они еще хоть сколько-нибудь способны к размышлению. Это единственное средство, которое у нас осталось, и нельзя терять времени. С некоторыми противниками самые варварские угрозы законны и необходимы, ибо эти угрозы говорят на единственном языке, который они могут понять. И наши дети не должны однажды упрекнуть нас в том, что мы не попытались сделать все — даже то, что наиболее отвратительно, — чтобы спасти сокровища, которые принадлежат им по праву.

СПАСТИ ЧЕТЫРЕ ГОРОДА

Сначала Лёвен, Мехелен, Термонд, Лир, Диксмёйде, Ньивпорт (и я говорю только о катастрофах Фландрии); теперь Ипр больше не существует, а Фёрне наполовину в руинах. Рядом с великими фламандскими городами, Брюсселем, Антверпеном, Гентом и Брюгге, этими обширными и несравненными живыми музеями, которые бдительно сохранялись целым народом, народом, более всех других привязанным к своим традициям, они образовывали созвездие маленьких городков, восхитительных и гостеприимных, слишком мало известных путешественникам. Каждый из них носил свое собственное выражение мира, приятности, невинного веселья или созерцания. Каждый обладал своими сокровищами, ревностно охраняемыми: своими колокольнями, своими церквями, своими каналами, своими старыми мостами, своими тихими монастырями, своими древними домами, которые придавали ему особую физиономию, никогда не забываемую теми, кто ее созерцал.

Но бесспорной королевой этих прекрасных покинутых городов был Ипр с его огромной рыночной площадью, окаймленной маленькими жилыми домами со ступенчатыми фронтонами, и его поразительными рыночными зданиями, которые занимали одну целую сторону огромного прямоугольника. Эта рыночная площадь навсегда преследовала память тех, кто видел ее, пусть даже однажды, в ожидании пересадки на поезд; она была такой неожиданной, такой волшебной, почти сказочной в своей несоразмерности с остальной частью города. В то время как древний город, чья жизнь уходила из века в век, постепенно сжимался вокруг нее, сама Гран-Плас оставалась неподвижным, гигантским, великолепным свидетелем мощи и богатства старины, когда Ипр был, наряду с Гентом и Брюгге, одной из трех королев западного мира, одним из самых напряженных центров человеческой индустрии и деятельности и колыбелью наших великих свобод. Таким, каким он был вчера — увы, что я не могу сказать, каким он является сегодня! — эта площадь, с огромной, но невыразимо гармоничной массой этих рыночных зданий, одновременно мощных и изящных, диких, мрачных, гордых, но добродушных, была одним из самых чудесных и совершенных зрелищ, которые можно было увидеть в любом городе на этой нашей старой земле. Хотя и другого порядка архитектуры, построенная из других элементов и стоящая под более суровым небом, она должна была быть столь же драгоценной для человека, столь же священной и неприкосновенной, как площадь Сан-Марко в Венеции, Синьория во Флоренции или Пьяцца дель Дуомо в Пизе. Она представляла собой несравненный образец искусства, который во все времена исторгал крик восхищения из самых равнодушных, украшение, которое, как надеялись люди, было неразрушимым, одну из тех вещей красоты, которые, по словам поэта, являются радостью навсегда.

Я не могу поверить, что ее больше не существует; и все же в этой ужасной войне мы должны верить во все и, прежде всего, в худшее. Теперь, фатально и неизбежно, наступит очередь колокольни Брюгге; а затем волна варваров поднимется против Гента, Антверпена и Брюсселя; и немедленно исчезнет одна из тех частей земной поверхности, в которой было накоплено величайшее богатство красоты, воспоминаний и материала истории. Мы сделали все, что могли, чтобы сохранить ее; мы не могли сделать больше. Самые героические армии бессильны помешать бандитам, которых они оттесняют, убивать женщин и детей или преднамеренно и бесполезно уничтожать все, что они находят на своем пути отступления. У нас осталась только одна надежда: немедленное и властное вмешательство нейтральных держав. Именно к ним мы обращаем наш измученный взор. Две великие нации, в частности — Италия и Соединенные Штаты, — держат в своих руках судьбу этих последних сокровищ, чья потеря однажды будет считаться одной из самых тяжелых и непоправимых, которые были понесены в ходе долгих веков человеческой цивилизации. Они могут сделать то, что хотят; пришло время им сделать то, что уже не законно оставлять невыполненным. Своей неистовой ложью зверь из-за Рейна, стоящий в тупике и под угрозой смерти, достаточно ясно показывает важность, которую он придает мнению единственных наций, которые проклятие всего живого и дышащего еще не вооружило против него. Он боится. Он чувствует, что все рушится под ногами, что его избегают и бросают. Он ищет во всех направлениях взгляд, который не проклинает его. Он не должен, он не найдет этого взгляда. Нет необходимости говорить Италии, чего стоят наши города, находящиеся под угрозой; ибо Италия — это прежде всего страна благородных городов.

Наше дело — ее дело; она обязана нам своей поддержкой. Когда разрушается произведение красоты, ее собственный гений и ее собственные вечные боги оскорбляются. Что касается Америки, она больше, чем любая другая страна, олицетворяет будущее. Она должна думать о днях, которые последуют за этой войной. Когда великий мир снизойдет на землю, пусть земля не окажется пустыней, лишенной всех своих драгоценностей. Места, где земля прекрасна благодаря векам усилий, благодаря успешному рвению, терпению и гению расы, не так многочисленны. Этот уголок Фландрии, над которым сейчас парит смерть, — одно из тех освященных мест. Если бы он погиб, людям, еще не рожденным, людям, которые, наконец, возможно, достигнут счастья, не хватило бы воспоминаний и примеров, которые ничто не могло бы заменить.

PRO PATRIA: I

PRO PATRIA: I [2]

Мне нет нужды здесь напоминать о событиях, которые ввергли Бельгию в пучину самого славного бедствия, в котором она борется сегодня. Она была наказана так, как никогда не был наказан ни один народ, за выполнение своего долга так, как никогда не делал ни один народ прежде. Она спасла мир, зная, что сама не может быть спасена. Она спасла его, бросившись на путь наступающих варваров, позволив растоптать себя до смерти, чтобы дать защитникам справедливости время — не спасти ее, ибо она прекрасно знала, что спасение не может прийти вовремя, — но собрать силы, необходимые для спасения нашей латинской цивилизации от величайшей опасности, которая когда-либо ей угрожала. Она таким образом оказала этой цивилизации, которая является единственной, при которой большинство людей желает или способно жить, услугу, точно такую же, как та, которую Греция во времена великих азиатских нашествий оказала матери этой цивилизации. Но, хотя услуга схожа, акт превосходит всякое сравнение. Мы можем тщетно обыскивать историю в поисках чего-либо, что приблизилось бы к нему по величию. Великолепная жертва при Фермопилах, которая, возможно, является самым благородным действием в анналах войны, озарена столь же героическим, но менее идеальным светом, ибо она была менее бескорыстной и более материальной. Леонид и его триста спартанцев на самом деле защищали свои дома, своих жен, своих детей, все реалии, которые они оставили позади себя. Король Альберт и его бельгийцы, с другой стороны, прекрасно знали, что, преграждая путь захватчику, они неизбежно жертвуют своими домами, своими женами и своими детьми. В отличие от героев Спарты, вместо того чтобы обладать императивным и жизненным интересом в борьбе, они имели все, чтобы выиграть, не сражаясь, и ничего не теряли — кроме чести. На одной чаше весов были огонь и меч, разорение, резня, бесконечная катастрофа, которую мы видим; на другой — это маленькое слово «честь», которое также представляет бесконечные вещи, но вещи, которые мы не видим, или которые мы должны быть очень чистыми и очень великими, чтобы видеть совершенно ясно. Случалось время от времени в истории, что человек, стоящий выше своих собратьев, воспринимает то, что представляет это слово, и жертвует своей жизнью и жизнью тех, кого он любит, тому, что он воспринимает; и мы не без причины посвятили таким людям своего рода культ, который ставит их почти на один уровень с богами. Но чего еще никогда не случалось — и я говорю это без страха противоречия со стороны любого, кто пожелает поискать в памяти человечества, — так это того, чтобы целый народ, великий и малый, богатый и бедный, ученый и невежественный, сознательно принес себя в жертву таким образом ради невидимой вещи.

И заметьте, что мы не обсуждаем одно из тех героических решений, которые принимаются в момент энтузиазма, когда человек легко превосходит самого себя и которые не нужно поддерживать, когда, забывая свое опьянение, он на завтрашний день опускается до мертвого уровня своей повседневной жизни. Мы имеем дело с решением, которое приходилось принимать и поддерживать каждое утро, уже почти четыре месяца, посреди ежедневно растущих бедствий и катастроф. И не только это решение не поколебалось ни на волосок, но оно растет так же неуклонно, как и национальное несчастье; и сегодня, когда это несчастье достигает своего апогея, национальное решение также достигает своего зенита. Я видел многих моих соотечественников-беженцев: некоторые раньше были богаты и потеряли все; другие были бедны до войны и теперь уже не владели даже тем, чем владеют беднейшие. Я получил много писем со всех концов Европы, где изгнанники долга искали краткого мгновения покоя. В них были сетования, как это было только слишком естественно, но ни упрека, ни сожаления, ни слова взаимных обвинений. Я ни разу не наткнулся на тот безнадежный, но простительный крик, который, казалось бы, мог так легко сорваться с отчаявшихся уст:

«Если бы наш король не сделал того, что он сделал, мы не страдали бы сегодня так, как страдаем».

Идея даже не приходит им в голову. Как будто эта мысль не из тех, что могут жить в той атмосфере, очищенной несчастьем. Они не смирились, ибо смириться означает отказаться от борьбы, больше не поддерживать свое мужество. Они горды и счастливы в своем бедствии. У них есть смутное чувство, что это бедствие возродит их подобно крещению верой и славой и облагородит их навсегда в памяти людей. Неожиданное дыхание, исходящее из тайных резервов человеческого рода и с вершин человеческого сердца, внезапно пронеслось над их жизнями и дало им единую душу, сформированную из той же героической субстанции, что и душа их великого короля.

Они сделали то, что никогда раньше не делалось; и остается надеяться для счастья человечества, что ни один народ никогда больше не будет призван к подобной жертве. Но этот чудесный пример не будет потерян, даже если больше не будет повода подражать ему. В то время, когда всеобщая совесть, казалось, готова была согнуться под тяжестью долгого процветания и эгоистического материализма, внезапно она подняла на несколько градусов то, что мы можем назвать политической моралью мира, и подняла ее сразу на высоту, которой она еще не достигла и с которой она никогда больше не сможет спуститься, ибо есть действия столь славные, действия, которые занимают столь великое место в нашей памяти, что они основывают своего рода новую религию и определенно фиксируют пределы человеческой совести и человеческой верности и мужества.

Они действительно, как я уже сказал и как история однажды установит с большей красноречивостью и авторитетом, чем мои, они действительно спасли латинскую цивилизацию. Они веками стояли на стыке двух мощных и враждебных форм культуры. Им пришлось выбирать, и они не колебались. Их выбор был тем более значимым, тем более поучительным, поскольку никто не был так хорошо квалифицирован, как они, чтобы выбирать с полным знанием того, что они делают. Вы все знаете, что более половины Бельгии имеет тевтонское происхождение. Она была поэтому, благодаря своим расовым сродствам, лучше способна, чем любая другая, понять культуру, которая ей предлагалась, вместе с обвинением в бесчестии, которое она включала. Она поняла это настолько хорошо, что отвергла это со вспышкой ужаса и отвращения, не имеющей аналогов по силе, спонтанной, единодушной и непреодолимой, тем самым вынося вердикт, который не подлежал обжалованию, и давая миру решительный урок, запечатленный каждой каплей ее крови.

Но сегодня она на исходе своих ресурсов. Она исчерпала не свое мужество, а свои силы. Она заплатила всем, чем обладает, за огромную услугу, которую она оказала человечеству. Тысячи и тысячи ее детей мертвы; все ее богатства погибли; почти все ее исторические воспоминания, которые были ее гордостью и ее восторгом, почти все ее художественные сокровища, которые числились среди самых прекрасных в этом мире, разрушены навсегда. Она — не более чем пустыня, из которой выделяются, более или менее нетронутыми, только четыре великих города, четыре города, которые рейнские орды, для которых эпитет «варвары» на самом деле слишком почетен, по-видимому, пощадили только для того, чтобы они могли приберечь одну последнюю и чудовищную месть для дня неизбежного разгрома. Несомненно, что Антверпен, Гент, Брюгге и Брюссель обречены безвозвратно. В частности, восхитительная Гран-Плас, ратуша и собор в Брюсселе, я знаю, подорваны: повторяю, я знаю это из частных и заслуживающих доверия свидетельств, против которых никакое отрицание не может устоять. Искры будет достаточно, чтобы превратить одно из признанных чудес Европы в груду руин, подобных руинам Ипра, Мехелена и Лёвена. Вскоре после этого — ибо, если не считать немедленного вмешательства, катастрофа так же верна, как если бы она уже свершилась — Брюгге, Антверпен и Гент постигнет та же участь; и в одно мгновение, как я говорил на днях, исчезнет из виду один из уголков этой земли, в котором был накоплен величайший запас воспоминаний, исторического материала и художественных красот.

Пришло время положить конец этому безумию! Пришло время всему, что дышит, восстать против этих систематических, безумных и глупых актов разрушения, совершаемых без какого-либо военного оправдания или стратегической цели. Причина, по которой мы наконец испускаем великий крик бедствия, мы, которые прежде всего являемся молчаливым народом, причина, по которой мы обращаемся к вашей могучей и благородной стране, заключается в том, что Италия сегодня — единственная европейская держава, которая все еще в состоянии остановить разнузданного зверя на краю его преступления. Вы готовы. Вам стоит только протянуть руку, чтобы спасти нас. Мы пришли не просить за наши жизни: они больше не считаются с нами, и мы уже предложили их. Но во имя последних прекрасных вещей, которые варвары оставили нам, мы приходим с нашими молитвами в страну всех прекрасных вещей. Не должно быть, не будет того, чтобы в день, когда мы наконец вернемся, не в наши дома, ибо большинство из них разрушены, а на нашу родную почву, эта почва была настолько опустошена, что стала неузнаваемой пустыней. Вы знаете лучше, чем кто-либо другой, что значат воспоминания, что значат шедевры для нации, ибо ваша страна покрыта воспоминаниями и шедеврами. Это также страна справедливости и колыбель закона, который есть просто справедливость, осознавшая саму себя. По этой причине Италия обязана нам справедливостью. И она обязана самой себе положить конец величайшему беззаконию в анналах истории, ибо не положить ему конец, когда имеешь власть, — это почти равносильно участию в нем. Именно ради Италии, так же как и ради Франции, мы страдали. Она — источник, она — сама мать идеала, за который мы сражались и за который последние из наших солдат все еще сражаются в последних из наших окопов.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[2] Delivered at the Scala Theatre, Milan, 30 November, 1914.

ГЕРОИЗМ

Одним из утешительных сюрпризов этой войны является неожиданный и, так сказать, всеобщий героизм, который она выявила среди всех участвующих в ней наций.

Мы были склонны полагать, что мужество, физическая и моральная стойкость, самоотречение, стоицизм, отказ от всякого рода комфорта, способность к самопожертвованию и сила встретить смерть принадлежат только более примитивным, менее счастливым, менее интеллектуальным нациям, нациям, наименее способным к рассуждению, к оценке опасности и к представлению в своем воображении той страшной бездны, которая отделяет эту жизнь от жизни неведомой. Мы были даже почти убеждены, что война однажды прекратится из-за нехватки солдат, то есть людей, достаточно глупых или достаточно несчастных, чтобы рисковать единственными абсолютными реальностями — здоровьем, физическим комфортом, неповрежденным телом и, прежде всего, жизнью, величайшим из земных достояний — ради идеала, который, как и все идеалы, более или менее невидим.

И этот аргумент казался тем более естественным и убедительным, что, по мере того как существование становилось мягче, а нервы людей — чувствительнее, средства разрушения на войне оказывались все более жестокими, безжалостными и непреодолимыми. Казалось все более вероятным, что никто больше никогда не вынесет адских ужасов поля боя и что после первой бойни противоборствующие армии, офицеры и солдаты, все охваченные неудержимой паникой, повернутся спиной друг к другу в одновременном, сверхъестественном испуге и побегут от неземных ужасов, превосходящих самые чудовищные ожидания тех, кто их выпустил.

К нашему великому изумлению, теперь провозглашается прямо противоположное.

Мы с изумлением осознаем, что до сегодняшнего дня у нас было лишь неполное и неточное представление о мужестве человека. Мы рассматривали его как исключительную добродетель, которой тем больше восхищаются, чем она реже, чем дальше мы уходим в историю. Вспомните, например, героев Гомера, предков всех героев наших дней. Изучите их внимательно. Эти модели древности, первые профессора, первые мастера храбрости, на самом деле не очень храбры. У них есть здоровый страх быть задетыми или ранеными и наивный и явный страх смерти. Их могучие конфликты декларативны и декоративны, но не так уж кровавы; они причиняют больше шума, чем боли своим противникам, они произносят гораздо больше слов, чем наносят ударов. Их оборонительное оружие — и это характерно — значительно превосходит их наступательное оружие; и смерть — это необычное, непредвиденное и почти непристойное событие, которое вносит беспорядок в ряды и чаще всего останавливает бой или провоцирует бегство, которое кажется вполне естественным. Что касается ран, то они перечисляются и описываются, воспеваются и оплакиваются как столь же замечательные явления. С другой стороны, самые позорные разгромы, самые постыдные паники часты; и старый поэт рассказывает о них, не осуждая их, как об обычных инцидентах, которые следует приписывать богам и которые неизбежны в любой войне.

Такого рода мужество — это мужество всей древности, более или менее. Мы не будем задерживаться на нем, ни откладывать рассмотрение битв Средневековья или Возрождения, в которых самые ожесточенные рукопашные схватки наемников часто оставляли на поле боя не более полудюжины жертв. Давайте лучше перейдем прямо к великим войнам Империи. Здесь проявленное мужество начинает напоминать наше собственное, но с заметными различиями. Во-первых, речь шла исключительно о профессионалах. Мы видим не целый народ, сражающийся, а делегацию, воинский отбор, который, правда, становится постепенно более обширным, но никогда, как в наше время, не охватывает каждого мужчину от восемнадцати до пятидесяти лет, способного носить оружие. Опять же — и прежде всего — каждая война сводилась к двум или трем генеральным сражениям, то есть двум или трем кульминационным моментам; огромные усилия, но усилия нескольких часов, или дня самое большее, на которые комбатанты направляли всю энергию и весь героизм, накопленные за долгие недели или месяцы подготовки и ожидания. Впоследствии, был ли результат победой или поражением, борьба заканчивалась; следовали расслабление, передышка и отдых; люди возвращались в свои дома. Судьбу нельзя испытывать более одного раза; и они знали, что в самой ужасной схватке шансы избежать смерти были как двадцать к одному.

В наши дни все изменилось; и сама смерть уже не та, что была. Раньше вы смотрели ей в лицо, вы знали, откуда она пришла и кто послал ее вам. У нее был ужасный аспект, но такой, который оставался человеческим. Ее пути не были неизвестны: ее долгие периоды сна, ее краткие пробуждения, ее плохие дни и опасные часы. В настоящее время ко всем этим ужасам она добавляет великий, невыносимый страх тайны. У нее больше нет никакого аспекта, больше нет привычек или периодов сна, и она никогда не бывает спокойна. Она всегда готова, всегда начеку, вездесуща, рассеянна, неосязаема и плотна, скрытна и труслива, диффузна, всеобъемлюща, бесчисленна, маячит в каждой точке горизонта, поднимается из вод и падает с небес, неутомима, неизбежна, заполняет все пространство и время днями, неделями и месяцами без минуты затишья, без секунды перерыва. Люди живут, двигаются и спят в ячейках ее роковой сети. Они знают, что малейший шаг вправо или влево, склоненная или поднятая голова, согнутое или прямое тело видны ее глазами и вызывают ее гром.

До сих пор у нас не было примера такого преобладания разрушительных сил. Мы никогда бы не поверили, что нервы человека могут выдержать такое великое испытание. Нервы самого храброго человека закалены, чтобы встретить смерть на долю секунды, но не для того, чтобы жить в ежечасном ожидании смерти и ни в чем другом. Героизм когда-то был острой и скалистой вершиной, достигаемой на мгновение, но вскоре покидаемой, ибо горные вершины необитаемы. Сегодня это бескрайняя равнина, такая же необитаемая, как вершины; но нам не позволено спускаться с нее. И вот, в тот самый момент, когда человек казался наиболее истощенным и изнуренным комфортом и пороками цивилизации, в момент, когда он был счастливее всего и поэтому наиболее эгоистичен, когда, обладая минимумом веры и тщетно ища новый идеал, он казался наименее способным пожертвовать собой ради идеи любого рода, он внезапно сталкивается с беспрецедентной опасностью, которую, он почти уверен, самые героические нации истории не встретили бы и даже не мечтали бы встретить, тогда как он даже не мечтает, что возможно сделать что-то иное, кроме как встретить ее. И пусть не говорят, что у нас не было выбора, что опасность и борьба были навязаны нам, что мы должны были защищаться или умереть и что в таких случаях не бывает трусов. Это неправда: был, всегда был, всегда есть выбор.

На кону не жизнь человека, а идея, которую он формирует о чести, счастье и обязанностях своей жизни. Чтобы спасти свою жизнь, ему нужно было только подчиниться врагу; захватчик не истребил бы его. Нельзя истребить великий народ; невозможно даже серьезно поработить его или причинить ему большое горе надолго. Ему нечего было бояться, кроме позора. Он даже не видел, как позорное искушение появилось над горизонтом его самых инстинктивных страхов; он даже не подозревает, что оно способно существовать; и он никогда не заметит его, какие бы жертвы его еще ни ждали. Мы, следовательно, говорим не о героизме, который был бы лишь последним средством отчаяния, героизме животного, загнанного в угол и сражающегося вслепую, чтобы отсрочить приход смерти на мгновение. Нет, это героизм, свободно принятый, сознательно и единодушно приветствуемый, героизм во имя идеи и чувства, другими словами, героизм в его самой ясной, чистой и девственной форме, бескорыстная и искренняя жертва ради того, что люди считают своим долгом перед самими собой, перед своими близкими, перед человечеством и перед будущим. Если жизнь и личная безопасность были дороже идеи чести, патриотизма и верности традициям и расе, был, повторяю, и есть еще выбор, который нужно сделать; и никогда, возможно, ни в одной войне выбор не был легче, ибо никогда люди не чувствовали себя более свободными, никогда, действительно, они не были более свободны выбирать.

Но этот выбор, как я уже говорил, не осмелился отбросить даже малейшую тень на самые низкие горизонты даже самой подлой совести. Вы совершенно уверены, что в другие времена, которые мы считаем лучше и добродетельнее наших, люди не увидели бы его, не заговорили бы о нем? Можете ли вы найти в истории нацию, даже среди величайших, которая после шести месяцев войны, по сравнению с которой все другие войны кажутся детской игрой, войны, которая угрожает всей жизни этой нации и всем ее достояниям, — можете ли вы найти, я повторяю, в истории не пример (ибо примеров нет), а какой-то схожий случай, который позволил бы вам предположить, что нация не дрогнула бы, не взглянула бы хотя бы на мгновение вниз, не устремила бы взор на бесславный мир?

Тем не менее все те, кто был до нас, казались гораздо сильнее, чем мы. Они были грубыми, суровыми, гораздо ближе к природе, бедными и часто несчастными. У них был более простой и жесткий кодекс мышления; они привыкли к физическим страданиям, лишениям и смерти. Но я не верю, что кто-то осмелится утверждать, будто эти люди сделали бы то, что сейчас делают наши солдаты, что они вынесли бы то, что приходится выносить всем нам вокруг. Разве мы не вправе сделать из этого вывод, что цивилизация, вопреки опасениям, отнюдь не изнеживает, не развращает, не ослабляет, не принижает и не измельчает человека, а возвышает его, очищает, укрепляет, облагораживает, делает его способным на акты самопожертвования, великодушия и мужества, которых он не знал прежде? Дело в том, что цивилизация, даже когда она кажется влекущей за собой разложение, несет с собой интеллект, а этот интеллект в дни испытаний означает скрытую гордость, благородство и героизм. Это, как я сказал вначале, неожиданное и утешительное откровение этой ужасной войны: мы можем безоговорочно полагаться на человека, доверять ему и не бояться, что, отбросив свою первобытную жестокость, он утратит свои мужские качества. Чем значительнее его прогресс в покорении природы и чем сильнее его кажущаяся привязанность к материальному благополучию, тем более он становится способен, тем не менее, бессознательно, в глубине своей лучшей части, к самоотречению и самопожертвованию ради общего блага, и тем лучше он понимает, что он — ничто, когда сравнивает себя с вечной жизнью своих предков и своих детей.

Это было столь великое испытание, что до этой войны мы не осмеливались даже помыслить о нем. На кону стояло будущее человеческого рода; и великолепный отклик, который доносится до нас со всех сторон, полностью успокаивает нас относительно исхода других, еще более грозных сражений, которые, несомненно, ожидают нас, когда речь пойдет уже не о борьбе с ближними, а о противостоянии более могущественным и жестоким из великих таинственных врагов, которых природа приберегла для нас. Если верно, как я полагаю, что человечество стоит ровно столько, сколько составляет сумма скрытого героизма, который оно в себе содержит, то мы можем заявить, что человечество никогда не было сильнее и достойнее подражания, чем сейчас, и что в этот момент оно достигает одной из своих высших точек, способное преодолеть все и надеяться на все. И именно по этой причине, несмотря на нашу нынешнюю печаль, мы вправе поздравить себя и радоваться.

PRO PATRIA: II

VII

PRO PATRIA: II [3]

Более трех месяцев назад я был в одном из ваших величайших городов, городе, который принял так, как я никогда не забуду, то дело, ради которого я приехал к вам. Я был там, как сказал тогда своим слушателям, во имя последних остатков красоты, которые оставили нам варвары, чтобы просить за землю всякой красоты. Эти находящиеся под угрозой красоты, наши единственные еще нетронутые города, сокровищницы и святилища всего нашего прошлого и всего нашего народа, все еще балансируют на краю той же бездны, и, если не случится чуда, на которое мы не смеем надеяться, их постигнет участь Ипра, Лувена, Мехелена, Дендермонде, Диксмёйде и столь многих других менее прославленных жертв. Опасность, в которой они находятся, несомненно, вызвала негодование цивилизованного мира; но ни одна рука не взялась за оружие, чтобы защитить их. Я никого не виню; я никого не упрекаю; мораль наций — это добродетель, которая еще не вышла из состояния младенчества; и, к счастью, по воле случая войны, еще не слишком поздно спасти четыре невинных города.

Сегодня я пришел говорить не о памятниках, не об исторических реликвиях и даже не о совершенных злодеяниях, о нарушении всех прав и законов войны и всех международных конвенций, о поджогах, грабежах и массовых убийствах; я пришел просто издать перед вами последний горестный крик умирающей нации.

В этот момент в Бельгии разыгрывается трагедия, не имеющая прецедентов в истории цивилизованных народов, и даже в истории варваров, ибо варварам, совершавшим свои самые чудовищные преступления, не хватало адского хладнокровия и научных, всемогущих средств для причинения зла, которые сегодня находятся в руках тех, кто пользуется ресурсами и благами цивилизации лишь для того, чтобы обратить их против нее и стремиться к уничтожению всех ее самых благородных и великодушных черт. Отчаянные слухи об этой трагедии доходят до нас лишь через щели той окровавленной стены, которая изолирует ее от остального мира. Ничего не достигает наших ушей, кроме лжи врага. В действительности вся Бельгия — это одна огромная прусская тюрьма, где каждый крик жестоко и методично подавляется и где не слышны никакие голоса, кроме голосов тюремщиков. Лишь изредка, после тысячи приключений, вопреки тысяче опасностей, письмо от какого-нибудь родственника или плененного друга прибывает из глубин этого огромного живого кладбища, принося нам проблеск подлинной правды.

Вы знакомы с этой правдой так же хорошо, как и я. В тот момент, когда ее земля была захвачена, Бельгия насчитывала семь миллионов семьсот тысяч жителей. По оценкам, от двухсот пятидесяти до трехсот тысяч погибли в сражениях или в результате массовых убийств, либо от нищеты и лишений; и я не говорю о младенцах, жертвы среди которых из-за нехватки молока, по-видимому, были ужасающими. Пять или шестьсот тысяч несчастных бежали в Голландию, Францию или Англию. Таким образом, в стране осталось почти семь миллионов жителей; и более половины из этих семи миллионов живут почти исключительно на американскую благотворительность. В стране, которая является прежде всего промышленной и в мирное время производит менее трети пшеницы, необходимой для внутреннего потребления, враг систематически реквизировал все, вывез все для содержания своих армий, а то, что не мог потребить на месте, отправил в Германию. Результат столь чудовищного деяния легко предугадать: на всей этой земле, некогда столь счастливой и богатой, ныне обложенной налогами, разграбленной и вновь разграбленной, опустошенной огнем и мечом, не осталось ничего. И положение страдающей Бельгии настолько жестоко парадоксально, что ее лучшие друзья, ее самые дорогие союзники, даже те, кого она спасла, бессильны помочь ей. Изолированная от остального мира, она голодала бы, даже если бы у нее ничего не отняли. Теперь же она лишена всего, чем владела, в то время как Франция и Англия не могут послать ей ни денег, ни продовольствия, ибо они попали бы в руки тех, кто занят ее истязанием, настолько, что любая их попытка облегчить ее страдания лишь еще больше отсрочила бы ее освобождение. Видела ли когда-нибудь история более острую, более отчаянную трагедию? Это факт, что в разгар этой войны мы постоянно сталкиваемся с событиями, подобных которым история до сих пор не знала. Народ, напоминающий огромного хищного зверя, чтобы наказать за верность и героизм, которые, если бы он сохранил хоть малейшее понятие о справедливости и несправедливости, малейшее чувство человеческого достоинства и чести, он должен был бы чтить, стоя на коленях: эта огромная хищная раса тайно решила истребить безобидную маленькую нацию, чью душу она чувствовала слишком великой, чтобы ее можно было поработить или свести к подобию своего завоевателя. Она была на грани успеха, в тишине, бессилии или ужасе мира, когда из-за Атлантики великодушная нация взяла этот героический маленький народ под свою защиту. Она поняла, что речь идет не просто об акте справедливости и элементарного сострадания, но также и, в особенности, о высшем долге перед моралью и вечной совестью человечества. Благодаря вмешательству этой великой нации в грядущие дни не будет сказано, что справедливость, верность, честность и героизм — не более чем опасные иллюзии и глупая сделка, или что зло должно обязательно, во все времена и во всех местах, побеждать, когда оно подкреплено силой, или что единственная награда, на которую может надеяться долг, исполненный великолепно, на этой земле — это всякого рода горе и бедствия, заканчивающиеся смертью от голода. Столь огромный и торжествующий пример беззакония нанес бы идеалам человечества удар, от которого они не оправились бы столетиями.

Но эта помощь уже истощается; она не может быть бесконечно продлена; и очень скоро ее станет недостаточно. Более того, она находится во власти малейшего дипломатического или политического осложнения; и ее прекращение будет непоправимым. Это будет означать полный голод, беспримерное истребление, которое до скончания мира будет взывать к небу о мщении. Речь идет уже не о неделях или месяцах, а о днях. Вот где мы находимся; и это последние часы, дарованные судьбой бездеятельной Европе, чтобы смыть позор своего безразличия.

Эти часы принадлежат почти исключительно вам, ибо другие не обладают вашей силой. Что бы ни случилось, как бы долго вы ни откладывали решение, в один из этих дней вы будете вынуждены вступить в борьбу. Все советует, все приказывает вам сделать это; и я не вижу ничего со стороны чести, справедливости или человечности, со стороны воли веков или человеческого рода, и даже со стороны благоразумия и личного интереса, что позволило бы вам избежать этого. Разве это не лучше и не достойнее вас, чем все тонкости, интриги и мелкие сделки дипломатии?

Пробил один час, решительный час, когда ваша помощь может нарушить равновесие между силами добра и зла, которые более двухсот дней удерживали будущее Европы над бездной.

Судьба даровала вам великолепное благо, почти божественную привилегию спасти от самой ужасной смерти четыре или пять миллионов невинных человеческих существ, четыре или пять миллионов мучеников, которые совершили прекраснейший поступок, какой только мог совершить народ, и которые гибнут, потому что защищали идеалы, которым их научили ваши отцы. Я знаю, что мы сталкиваемся с обязанностями, которые до сегодняшнего дня никогда не входили в мораль государств; ибо слишком верно, что эта мораль все еще отстает на тысячу миль от морали самого простого крестьянина. Но если подобная вещь еще никогда не была сделана, тем более славно быть первыми, кто сделает это, предпринять усилие, которое поднимет жизнь наций на уровень, которого жизнь индивида давно достигла. И никакой народ не обладает большей квалификацией, чем итальянский, для совершения этого усилия, которого мир и будущее ожидают как избавления.

Но я не скажу больше. Меня упрекали за то, что я говорю о вещах, которые, как иностранец, я не должен обсуждать. Я верил, что эти великие вопросы человечества интересуют весь человеческий род. Возможно, я ошибался. Я буду уважать глубокое молчание, в котором развиваются великие действия; и я оставляю на размышление вашим сердцам то, что вынужден оставить невысказанным. Они скажут вам гораздо лучше, чем я мог бы, все то, что я должен был вам сказать.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[3] Delivered in Rome, before the Associazione della Stampa, 13 March, 1915.

PRO PATRIA: III

VIII

PRO PATRIA: III [4]

Хотя ничто не дает мне права выступать перед вами от имени моих соотечественников-беженцев, тем не менее, поскольку любезная настойчивость привела меня сюда, уместно, чтобы я в первую очередь выразил благодарность Англии за то, как она приняла их в их беде. Я лишь голос в толпе; и если мои слова выходят за пределы этого зала и придают тому, кто их произносит, авторитет, которым он сам не обладает, то лишь потому, что они наполнены безграничной благодарностью.

В этой ужасной войне, на кону которой спасение и будущее человечества, давайте прежде всего поприветствуем нашу чудесную сестру, Францию, которая несет тяжелейшее бремя и которая уже более одиннадцати месяцев, сломив ее первый и самый грозный натиск, борется шаг за шагом, на самых близких дистанциях, не дрогнув, без передышки, с героической улыбкой, против самой грозной организации грабежа, массовых убийств и опустошения, которую мир или сам ад видели с тех пор, как человек впервые узнал историю планеты, на которой живет. Мы имеем здесь откровение качеств и добродетелей, превосходящих все, что мы ожидали от нации, которая, тем не менее, приучила нас ожидать от нее всего, что составляет красоту и славу человечества. Нужно жить во Франции, как я делал это много лет, чтобы понять и оценить по достоинству несравненный урок мужества, самоотречения, твердости, решимости, хладнокровия, осознанного достоинства, самообладания, добродушия, рыцарского великодушия и абсолютного милосердия и самопожертвования, который этот великий и благородный народ, цивилизовавший более половины земного шара, преподает в настоящий момент цивилизованному миру.