«Сочинения Томаса Пейна. Том III. 1791–1804»

СОЧИНЕНИЯ ТОМАСА ПЕЙНА

Томас Пейн

Под редакцией Монкура Дэниела Конуэя

ТОМ III.

1791-1804

G. P. Putnam's Sons

New York London

Copyright, 1895

By G. P. Putnam's Sons

CONTENTS

ВВЕДЕНИЕ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ. I. РЕСПУБЛИКАНСКАЯ ПРОКЛАМАЦИЯ II. АВТОРАМ «LE RÉPUBLICAIN» III. АББАТУ СИЙЕСУ IV. ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ V. ГОСПОДИНУ СЕКРЕТАРЮ ДАНДАСУ VI. ПИСЬМА ОНСЛОУ КРЭНЛИ VII. ШЕРИФУ ГРАФСТВА САССЕКС VIII. ГОСПОДИНУ СЕКРЕТАРЮ ДАНДАСУ IX. ПИСЬМО АДРЕСАНТАМ ПО ПОВОДУ НЕДАВНЕЙ ПРОКЛАМАЦИИ X. ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ ФРАНЦИИ XI. АНТИМОНАРХИЧЕСКОЕ ЭССЕ ДЛЯ НОВЫХ РЕСПУБЛИКАНЦЕВ XII. ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПРОКУРОРУ ПО ПОВОДУ СУДЕБНОГО ПРЕСЛЕДОВАНИЯ ЗА ВТОРУЮ ЧАСТЬ XIII. О ЦЕЛЕСООБРАЖНОСТИ СУДА НАД ЛЮДОВИКОМ XVI XIV. ПРИЧИНЫ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ ЖИЗНИ ЛЮДОВИКУ КАПЕТУ XV. СТОИТ ЛИ ДАТЬ ОТСРОЧКУ ЛЮДОВИКУ XVI? XVI. ДЕКЛАРАЦИЯ ПРАВ XVII. ЧАСТНЫЕ ПИСЬМА ДЖЕФФЕРСОНУ XVIII. ПИСЬМО ДАНТОНУ XIX. ГРАЖДАНИН АМЕРИКИ — ГРАЖДАНАМ ЕВРОПЫ XX. ОБРАЩЕНИЕ К КОНВЕНТУ XXI. МЕМОРАНДУМ МОНРО XXII. ПИСЬМО ДЖОРДЖУ ВАШИНГТОНУ XXIII. ЗАМЕЧАНИЯ XXIV. ДИССЕРТАЦИЯ О ПЕРВЫХ ПРИНЦИПАХ ПРАВИТЕЛЬСТВА XXV. КОНСТИТУЦИЯ 1795 ГОДА XXVI. УПАДОК И КРАХ АНГЛИЙСКОЙ ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ XXVII. ЗАБВЕНИЕ XXVIII. АГРАРНАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ XXIX. ВОСЕМНАДЦАТОЕ ФРЮКТИДОРА XXX. ОТЗЫВ МОНРО XXXI. ЧАСТНОЕ ПИСЬМО ПРЕЗИДЕНТУ ДЖЕФФЕРСОНУ XXXII. ПРЕДЛОЖЕНИЕ О ПОКУПКЕ ЛУИЗИАНЫ XXXIII. ТОМАС ПЕЙН — ГРАЖДАНАМ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ XXXIV. ФРАНЦУЗСКИМ ЖИТЕЛЯМ ЛУИЗИАНЫ

ВВЕДЕНИЕ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ.

С ИСТОРИЧЕСКИМИ ПРИМЕЧАНИЯМИ И ДОКУМЕНТАМИ.

В письме Лафайета к Вашингтону («Париж, 12 января 1790 г.») он пишет: «Здравый смысл пишет для вас брошюру, в которой вы увидите часть моих приключений». Таким образом, представляется, что повествование, включенное в ответ Берку («Права человека», часть I), посвященный Вашингтону, было начато при участии Лафайета за четырнадцать месяцев до его публикации (13 марта 1791 г.).

В другом письме Лафайета к Вашингтону (17 марта 1790 г.) он пишет:

«Господину Пейну, который уезжает в Лондон, я поручаю заботу о том, чтобы передать вам мои новости... Позвольте мне, мой дорогой генерал, преподнести вам картину, изображающую Бастилию такой, какой она была через несколько дней после того, как я отдал приказ о ее сносе. Я также отдаю вам дань уважения, посылая главный ключ от этой крепости деспотизма. Это дань, которую я обязан принести как сын своему приемному отцу, как адъютант своему генералу, как миссионер свободы своему патриарху».

Ключ был доверен Пейну, а им — Дж. Ратледжу-младшему, который отплыл из Лондона в мае. Я обнаружил в рукописных депешах Луи Отто, поверенного в делах, несколько забавных абзацев, адресованных его правительству в Париже по поводу этого ключа.

«4 августа 1790 г. Присутствуя вчера на публичной аудиенции у президента, я был удивлен вопросом главы государства: "Не хотел бы я увидеть ключ от Бастилии?" Один из его секретарей в тот же момент показал мне большой ключ, который был прислан президенту по желанию маркиза де Лафайета. Я скрыл свое удивление, заметив президенту, что "в Америке еще не настало время делать изделия из железа, равные тем, что перед ним". Присутствовавшие американцы смотрели на ключ с безразличием, словно недоумевая, зачем его прислали. Но безмятежное лицо президента показывало, что он расценивает это как дань уважения со стороны французской нации». «13 декабря 1790 г. Ключ от Бастилии, который регулярно показывают на аудиенциях у президента, теперь также выставлен в салоне миссис Вашингтон, где он удовлетворяет любопытство филадельфийцев. Я убежден, монсеньор, что только их тщеславие находит удовольствие в демонстрации этого трофея, но французы здесь не менее раздражены, и многие из-за этого не войдут в дом президента».

Посылая ключ, Пейн, который видел дальше, чем эти далекие французы, писал Вашингтону: «В том, что принципы Америки открыли Бастилию, сомневаться не приходится, а потому ключ попал в нужное место».

В начале мая 1791 года (точная дата не указана) Лафайет пишет Вашингтону: «Я посылаю вам довольно посредственный перевод господина Пейна как своего рода оберег и чтобы оставаться рядом с вами». Это был поспешный перевод «Прав человека» (часть I), выполненный Ф. Сулем, вскоре замененный переводом Лантене.

Первым обращенным Пейном в чистое республиканство во Франции был Ахилл Дюшателе, сын герцога и внук писательницы — подруги Вольтера. Именно он и Пейн после бегства Людовика XVI расклеили по Парижу прокламацию о Республике, приведенную в первой главе этого тома. Отчет об этом инциденте цитируется здесь из «Воспоминаний о Мирабо» Этьена Дюмона:

«Знаменитый Пейн в это время был в Париже и был вхож в семью Кондорсе. Думая, что он совершил Американскую революцию, он вообразил, что призван совершить ее во Франции. Дюшателе зашел ко мне и после небольшого вступления вложил мне в руку английскую рукопись — прокламацию к французскому народу. Это был не что иное, как антироялистский манифест, призывающий нацию воспользоваться возможностью и установить Республику. Пейн был его автором. Дюшателе принял его и решил подписать, расклеить на стенах Парижа и принять последствия. Он пришел просить меня перевести и развить его. Я начал обсуждать это странное предложение и указал на опасность поднятия республиканского знамени без согласия Национального собрания, когда еще ничего не было известно о намерениях короля, ресурсах, союзах и возможностях поддержки со стороны армии и в провинциях. Я спросил, советовался ли он с кем-либо из наиболее влиятельных лидеров — Сийесом, Лафайетом и т. д. Он этого не сделал: он и Пейн действовали в одиночку. Американец и импульсивный дворянин выдвинулись вперед, чтобы изменить всю систему государственного управления Франции. Сопротивляясь его мольбам, я отказался переводить прокламацию. На следующий день республиканская прокламация появилась на стенах во всех частях Парижа и была донесена в Собрание. Идея Республики до этого никому не приходила в голову: это первое упоминание наполнило ужасом правых и умеренных левых. Малуэ, Казалес и другие предложили предать автора суду, но Шапелье и многочисленная партия, опасаясь подлить масла в огонь, а не потушить его, предотвратили это. Но некоторые семена, посеянные дерзкой рукой Пейна, теперь прорастали в умах лидеров».

В июле был сформирован Республиканский клуб, состоявший из пяти членов; другими, кто присоединился к Пейну и Дюшателе, были Кондорсе, вероятно, Лантене (переводчик работ Пейна) и Николя де Бонвиль. Они зашли так далеко, что напечатали «Le Républicain», из которого, однако, вышел только один номер. Из него взято второе произведение в этом томе.

В начале 1792 года Пейн поселился в доме и книжном магазине Томаса «Клио» Рикмана, который тогда, как и сейчас, находился по адресу: Аппер-Мэрилебон-стрит, 7. Среди его друзей был мистический художник и поэт Уильям Блейк. Пейн стал для него трансцендентным типом; он один из Семи, которые появляются в «Пророчестве» Блейка об Америке (1793):

«Принц-хранитель Альбиона горит в своей ночной палатке, Угрюмые огни светятся через Атлантику к берегам Америки; Пронзая души воинственных людей, которые восстают в тихой ночи: — Вашингтон, Франклин, Пейн и Уоррен, Гейтс, Хэнкок и Грин, Встречаются на побережье, светящемся кровью от огненного Принца Альбиона».

Семеро охвачены пламенем своего энтузиазма. Принц Альбиона посылает в Америку своих тринадцать Ангелов, которые, однако, становятся там губернаторами тринадцати штатов. Трудно понять из мистических видений Блейка, насколько он был политически радикален, но он, безусловно, спас Пейна от эшафота, предупредив его (13 сентября 1792 г.), что был издан ордер на его арест. Не повторяя историю, рассказанную в «Жизни Блейка» Гилкриста и в моей «Жизни Пейна», я могу добавить здесь свою веру в то, что Пейн также появляется на одной из картин Блейка. Картина находится в Национальной галерее (Лондон) и называется «Духовная форма Питта, направляющая Бегемота». Чудовищные челюсти Бегемота полны борющихся людей, некоторые из которых протягивают умоляющие руки к другой духовной форме, которая тянется сверху с полумесяца в небе, как будто чтобы спасти их. Это лицо и форма, как мне кажется, безусловно, предназначались для Пейна.

Действуя по предупреждению Блейка, друзья Пейна отправили его в Дувр, откуда после некоторых трудностей, описанных в письме к Дандасу (см. стр. 41 этого тома), он добрался до Кале. Он был избран от четырех департаментов в Национальный конвент и выбрал Кале, где его приветствовали грандиозными гражданскими парадами. 19 сентября 1792 года он прибыл в Париж, остановившись в отеле «Уайтс» (7, Пассаж-де-Пети-Пер), примерно в пяти минутах ходьбы от Зала Манежа, где 21 сентября Национальный конвент открыл свои заседания. Это место сейчас отмечено мемориальной доской на стене сада Тюильри, на улице Риволи. В тот день Пейн был представлен Конвенту аббатом Грегуаром и встречен аплодисментами.

Французский министр в Лондоне Шовелен отправил своему правительству (все еще роялистскому) депешу, неблагоприятную для работы Пейна в Англии, часть которой я перевожу:

«23 мая 1792 г. Была создана Ассоциация [за парламентскую реформу, см. стр. 78, 93 этого тома] для поиска средств продвижения этого требования. В нее входят некоторые выдающиеся члены Палаты общин и несколько пэров. Сочинения господина Пейна, которые опередили эту Ассоциацию на несколько дней, нанесли ей бесконечный вред. Люди подозревают под завесой реформы, давно требуемой справедливостью и разумом, намерение разрушить конституцию, одинаково дорогую пэрам, чьи привилегии она освящает, богатым, которых она защищает, и всей нации, которой она обеспечивает всю свободу, желаемую народом, методичным и медлительным по характеру, и который, поглощенный своими коммерческими интересами, не любит, чтобы его постоянно беспокоили из-за слабоумного Георга III или общественных дел. Тщетно друзья реформы протестовали против своей привязанности к Конституции. Тщетно они заявляют, что не желают ничего требовать, ничего получать, кроме как законными путями. Им упорно не верят. Пейна одного видят во всех их движениях; и этот автор не сделал, подобно Макинтошу, внушительным свое опровержение Берка. Члены Ассоциации, хотя и очень разные по принципам, оказываются вовлеченными в почти всеобщую теперь опалу Пейна».

Господин Ноэль пишет из Лондона 2 ноября 1792 года республиканскому министру Лебрену по поводу предстоящего суда над Пейном, который был назначен на 18 декабря.

«Это дело прежде всего вызывает живейший интерес. Люди хотят знать, живут ли они в свободной стране, где критика даже правительства является правом каждого гражданина. Каким бы ни было решение в этом интересном процессе, результат может быть только счастливым для дела свободы. Но правительство не может скрыть от себя, что оно подвешено над вулканом. Дикие распутства сыновей короля добавляют недовольства, и если что-то прощается принцу Уэльскому, которого достаточно любят, то этого нельзя сказать о герцоге Йоркском, у которого мало друзей. У последнего так много долгов, что в этот момент судебные исполнители находятся в его доме, и кредиторы хотят конфисковать даже его постель. Вы понимаете, гражданин, какой текст, плодотворный для размышлений, представляет это поведение народу, стонущему под тяжестью налогов на содержание таких щенков (louvetaux)».

Под датой 22 декабря 1792 года господин Ноэль пишет:

«Лондон совершенно спокоен. Произвольные меры, принятые правительством заранее [до суда над Пейном], не вызывают беспокойства у массы нации за свои свободы. Некоторые здравомыслящие люди хорошо видят, что королевская прерогатива выиграет в этом кризисе и что опасно позволять исполнительной власти становиться произвольной по своему усмотрению; но это очень небольшое число стонет в тишине и не смеет говорить из страха увидеть свое имущество разграбленным или сожженным тем, что жалкие наемники правительства называют "Лояльной чернью" или "Чернью церкви и короля". К "адресантам", о которых я вам писал, добавились ассоциации по поддержанию Конституции, которую они делают все возможное, чтобы разрушить. Нет корпорации, нет прихода, который не был бы мобилизован для этой цели. Все собрались один за другим, чтобы оказать давление на тех, кого они называют "республиканцами и левеллерами", самыми инквизиторскими мерами. Среди других приходов один (Вестибюль Сент-Джеймс) отличается указом, достойным шестнадцатого века. Он обещает двадцать гиней награды любому, кто донесет на тех, кто в разговоре или иным образом распространяет мнения, противоречащие общественному спокойствию, и ставит доносчика под защиту прихода. Жители Лондона теперь поставлены под новый вид испытания (Test), и те, кто откажется от него, несомненно, будут преследоваться. Тем временем эти бумаги носят из дома в дом, чтобы их подписали, особенно те, кто живет как чужестранцы. Это испытание вызывает ропот, и некоторые пытаются уклониться от подписи, но число их невелико. Примеру столицы следуют повсеместно. Суд над Пейном, который одно время, казалось, мог вызвать события, закончился самым мирным образом. Эрскина несли к его дому люди, кричавшие: "Боже, храни короля! Эрскин навсегда!" Друзья свободы в целом очень недовольны тем, как он защищал своего клиента. Они находят, что он бросился в общие места, которые могли заставить его красноречие сиять, но хорошо остерегался доходить до сути вопроса. Вэйн, в частности, выдающийся адвокат и ревностный демократ, в ярости на Эрскина. Теперь очередь Пейна защищаться. Но что бы он ни делал, у него будет достаточно хлопот, чтобы изменить мнение. Вердикт присяжных в целом приветствуется: нанесен смертельный удар свободе мысли. Люди поют на улицах, даже в полночь: "Боже, храни короля и будь проклят Том Пейн!"» (1)

1 Депеши, из которых сделаны эти переводы, находятся в архивах Государственного департамента в Париже, серия, помеченная Angleterre, том 581.

Исследователь того периода найдет некоторое поучение в коллекции, находящейся сейчас в Британском музее, монет и медалей, в основном отчеканенных после суда и объявления Пейна вне закона. Полпенни, 21 января 1793 г.: аверс — человек, висящий на виселице, с церковью вдали; девиз «Конец Пейна»; реверс — открытая книга с надписью «Несправедливости человека». Жетон: бюст Пейна с его именем; реверс — «Гора в трудах, 1793». Фартинг: Пейн на виселице; реверс — горящие бриджи, легенда «Бриджи Пандоры»; внизу — змея, обезглавленная кинжалом, отсеченная голова — голова Пейна. Похожий фартинг, но на реверсе — горючие материалы, смешанные с ярлыками, исходящими от земного шара с надписью «Братство»; на ярлыках написано «Цареубийство», «Грабеж», «Фальшь», «Реквизиция»; легенда «Французские реформы, 1797»; рядом — церковь с флагом, на нем крест. Полпенни без даты, но, несомненно, отчеканенный в 1794 году, когда до Лондона дошел слух, что Пейн был гильотинирован: Пейн на виселице; сверху — дьявол, курящий трубку; реверс — танцующая обезьяна; легенда «Мы танцуем, Пейн качается». Фартинг: трое мужчин, висящих на виселице; «Три Томаса, 1796». Реверс: «Пусть три плута из якобинских клубов никогда не получат взятку». Тремя Томасами были Томас Пейн, Томас Мьюр и Томас Спенс. В 1794 году Спенс был заключен в тюрьму на семь месяцев за публикацию некоторых работ Пейна в своем так называемом «Улье свободы». Мьюр, шотландский юрист, был сослан в Ботани-Бей на четырнадцать лет за то, что организовал в Эдинбурге (1792) «Конвент» по образцу того, что только что открылся в Париже; два года спустя он сбежал из Ботани-Бей на американском корабле и нашел путь к Пейну в Париже. Среди этих монет есть две противоположного характера. Фартинг изображает Питта на виселице, к которой приставлена лестница; надпись «Конец P[здесь глаз]T». Реверс — лицо Питта, соединенное с лицом дьявола, и легенда «Одинаковые ребята». Другой фартинг, как последний, за исключением добавленной легенды «Такова награда тиранам, 1796». Эти антипиттовские фартинги были отчеканены Томасом Спенсом.

Зимой 1792-93 годов единственным господством террора была Англия. Министерство ответило на «Права человека» Пейна королевской прокламацией против подстрекательской литературы, окружив Лондон ополчением и созвав заседание парламента (декабрь 1792 г.) не по сезону. Еще до суда над Пейном его дело было предрешено королевской прокламацией и адресами, составленными по всей стране в ответ — документами, которые вызвали «Письмо Пейна адресантам», глава IX в этом томе. Торийское дворянство нанимало хулиганов, чтобы сжигать чучело Пейна по всей стране и травить нонконформистов. Дом доктора Пристли был разграблен. Мистер Фокс (14 декабря 1792 г.) напомнил Палате общин, что у всех толп был девиз «Церковь и король», и никто не слышал о толпе за «Права человека»; и он тщетно призывал правительство преследовать опасные пасквили против диссентеров так же, как они преследовали работу Пейна. Берку, который на внеочередной сессии парламента впервые занял место на скамье правительства, напомнили, что он когда-то «ликовал по поводу побед того мятежника Вашингтона» и приветствовал Франклина. «Франклин, — сказал он, — был уроженцем Америки; Пейн родился в Англии и жил под защитой наших законов; но, подстрекаемый своим злым гением, он вступил в заговор против самой страны, которая дала ему жизнь, пытаясь внедрить новые и пагубные доктрины республиканцев».

В ходе той же речи Берк упомянул английскую и ирландскую делегации, находившиеся тогда в Париже, которые поздравили Конвент с поражением захватчиков Республики. Среди них он назвал лорда Семфилла, Джона Фроста, Д. Адамса и «Джоэла — Джоэла-пророка» (Джоэл Барлоу). Эти люди были среди тех, кто к концу 1792 года сформировал своего рода клуб Пейна в «Филадельфия-хаусе» — как теперь называли отель «Уайтс». Люди, собравшиеся вокруг Пейна как выразителя республиканских принципов, были воодушевлены страстью к свободе, которая не знала жертв. Некоторые из них отбросили богатство и положение как пустяки. На банкете клуба в «Филадельфия-хаусе» 18 ноября 1792 года, где председательствовал Пейн, лорд Эдвард Фицджеральд и сэр Роберт Смит, баронет, официально отреклись от своих титулов. Сэр Роберт предложил тост: «Скорейшая отмена всех наследственных титулов и феодальных различий». Другим тостом был: «Пейн — и новый способ сделать хорошие книги известными с помощью королевской прокламации и судебного преследования Королевской скамьи».

Там был также друг Франклина, Бенджамин Воган, член парламента, который, скомпрометированный перехваченным письмом, нашел убежище в Париже под именем Жан Мартен. Другими англичанами были преподобный Джеремия Джойс, унитарианский священник и писатель (соавтор доктора Грегори в его «Энциклопедии»); Генри Редхед Йорк, вест-индец с примесью негритянской крови (впоследствии агент Питта, при котором он был заключен в тюрьму); Роберт Мерри, муж актрисы «мисс Брунтон»; Сэйер, Рэймент, Макдональд, Перри.

Сэмпсон Перри из Лондона, напав на правительство в своем журнале «The Argus», бежал от обвинительного заключения и прибыл в Париж в январе 1793 года. Эти люди, которые некоторое время формировали в «Филадельфия-хаусе» свой «Парламент человечества», были разбиты быстрыми штормами о свои скалы. Сэр Роберт Смит долго был узником во время господства террора и умер (1802) от болезни, полученной в результате этого. Лорд Эдвард Фицджеральд был убит, пытаясь разжечь революцию в Ирландии. Перри был узником в Люксембурге, а затем в Лондоне. Джон Фрост, юрист (исключенный из списков), рискнул вернуться в Лондон, где был заключен на шесть месяцев в Ньюгейт, сидя в позорном столбе на Чаринг-Кросс по одному часу в день. Роберт Мерри отправился в Балтимор, где умер в 1798 году. Почти все эти люди страдали от горя, известного только «человеку без страны».

Сэмпсон Перри, который в 1796 году опубликовал интересную «Историю Французской революции», оставил отчет о своем визите к Пейну в январе 1793 года:

«Я завтракал с Пейном примерно в это время в отеле "Филадельфия" и спросил его, какая провинция в Америке, по его мнению, лучше всего подходит для беглеца, чтобы поселиться и, так сказать, начать жизнь с нуля, не имея иных средств или претензий, кроме здравого смысла и честности. Понял ли он повод и почувствовал ли тенденцию этого вопроса, я не знаю; но он перевел разговор на политические новости дня и добавил, что собирается обедать с Петионом, мэром, и что он знает, что я буду желанным гостем и хорошо проведу время. Мы отправились в мэрию в наемном экипаже и сели за стол, за которым расположились следующие лица: Петион, мэр Парижа, со своей родственницей, которая оказывала почести стола; Дюмурье, главнокомандующий французскими войсками, и один из его адъютантов; Сантер, комендант вооруженных сил Парижа, и адъютант; Кондорсе; Бриссо; Годе; Жансонне; Дантон; Рерсен; Клавьер; Верньо; и Сийес; что вместе с тремя другими лицами, чьих имен я сейчас не припомню, и включая Пейна и меня, составило в общей сложности девятнадцать человек».

Пейн нашел теплый прием в доме Ахилла Дюшателе, который вместе с ним первым провозгласил Республику, а теперь был генералом. Мадам Дюшателе была английской леди знатного происхождения, Шарлоттой Комин, и в семье свободно говорили по-английски. Они проживали в Отёе, недалеко от аббата Муле, который хранил кресло с надписью «Benjamin Franklin hic sedebat». Пейн был гостем Дюшателе вскоре после того, как начал работать в Конвенте, как я только что обнаружил из письма, адресованного «Гражданину Лебрену, министру иностранных дел, Париж».

«Отёй, пятница, 4 декабря 1792 г. Я прилагаю ирландскую газету, которая была прислана мне из Белфаста. Она содержит обращение Общества объединенных ирландцев Дублина (членом которого я являюсь) к добровольцам Ирландии. Ни одна из английских газет, которые я видел, не решилась перепечатать это обращение, и поскольку нет другой его копии, кроме той, которую я посылаю вам, я прошу вас не выпускать ее из своих рук. До того, как я получил эту газету, я составил заявление о делах Ирландии, которое сообщил своему другу генералу Дюшателе в Отёе, где я сейчас нахожусь. Я хочу обсудить с вами этот вопрос, но поскольку я не говорю по-французски, а дело требует конфиденциальности, генерал Дюшателе попросил меня сказать, что если вам будет удобно пообедать с ним и со мной в Отёе, он с удовольствием возьмет на себя обязанности переводчика. Я посылаю это письмо со своим слугой, но поскольку вам может быть неудобно дать ответ сразу, я сказал ему не ждать. — Томас Пейн».

Заметим, что Пейн теперь держит слугу и ездит на обед к мэру в наемном экипаже. Портрет, написанный в Париже примерно в это время, принадлежащий сейчас мистеру Альфреду Хоулетту из Сиракуз, штат Нью-Йорк, показывает его в элегантном костюме.

Печально осознавать, даже с такого расстояния, что лишь немного позже и Пейн, и его друг генерал Дюшателе были заключенными. Последний отравился в тюрьме (1794).

Иллюстративные примечания и документы, которые, как представляется, лучше всего представить читателю вначале, могут на этом закончиться. Как и в предыдущих томах, сочинения, как правило, даны в хронологической последовательности, но теперь сделано исключение в отношении религиозных сочинений Пейна, некоторые из которых предшествуют эссе в настоящем томе. Религиозные сочинения зарезервированы для четвертого и последнего тома, к которому будет добавлено Приложение, содержащее стихи Пейна, научные фрагменты и несколько писем, представляющих общий интерес.

I. РЕСПУБЛИКАНСКАЯ ПРОКЛАМАЦИЯ.(1)

«Братья и сограждане:

«Безмятежное спокойствие, взаимное доверие, которые царили среди нас во время бегства покойного короля, безразличие, с которым мы наблюдали за его возвращением, являются недвусмысленными доказательствами того, что отсутствие короля более желательно, чем его присутствие, и что он не только политическое излишество, но и тяжкое бремя, сильно давящее на всю нацию.

«Не будем поддаваться софизмам; все, что касается этого, сводится к четырем пунктам.

«Он отрекся от престола, бежав со своего поста. Отречение и дезертирство характеризуются не продолжительностью отсутствия, а самим актом бегства. В данном случае акт — это все, а время — ничто.

«Нация никогда не сможет вернуть свое доверие человеку, который, изменив своему долгу, нарушив свою клятву, замышляет тайное бегство, получает мошеннический паспорт, скрывает короля Франции под личиной лакея, направляет свой путь к границе, покрытой предателями и дезертирами, и явно замышляет возвращение в нашу страну с силой, способной навязать свои собственные деспотические законы.

«Следует ли считать его бегство его собственным актом или актом тех, кто бежал с ним? Было ли это спонтанным решением его самого или оно было внушено другими? Альтернатива несущественна; будь то дурак или лицемер, идиот или предатель, он доказал, что одинаково недостоин важных функций, которые были ему делегированы.

1 См. Введение к этому тому. Этот манифест, которым, как оказалось, был оклеен Париж 1 июля 1791 года, описывается Дюмоном как «Республиканская прокламация», но каков был его буквальный заголовок, я не нашел. — Редактор.

«Во всех смыслах, в которых можно рассматривать этот вопрос, взаимное обязательство, которое существовало между нами, расторгнуто. Он больше не обладает никакой властью. Мы больше не обязаны ему повиновением. Мы видим в нем не более чем безразличного человека; мы можем рассматривать его только как Людовика Капета.

«История Франции представляет собой не что иное, как длинную череду общественных бедствий, которые берут свое начало в пороках королей; мы были несчастными жертвами, которые никогда не переставали страдать либо за них, либо от них. Каталог их притеснений был полон, но чтобы завершить сумму их преступлений, не хватало еще измены. Теперь единственная вакансия заполнена, ужасный список полон; система исчерпана; у них не осталось ошибок, которые они могли бы совершить; их правление, следовательно, подошло к концу.

«Что это за должность в правительстве, которая требует для своего исполнения ни опыта, ни способностей, которая может быть брошена на отчаянный случай рождения, которая может быть занята идиотом, сумасшедшим, тираном с таким же успехом, как и добрым, добродетельным и мудрым? Должность такого рода — это просто ничто; это место для показа, а не для пользы. Пусть Франция, достигшая возраста разума, больше не обманывается звуком слов, и пусть она сознательно рассмотрит, не может ли король, каким бы незначительным и презренным он ни был сам по себе, быть в то же время чрезвычайно опасным.

«Тридцать миллионов, которые стоят содержания короля в блеске глупой жестокой роскоши, представляют нам простой метод сокращения налогов, которое сразу облегчило бы положение народа и остановило бы прогресс политической коррупции. Величие наций состоит не в блеске тронов, как притворяются короли, а в заметном чувстве собственного достоинства и в справедливом презрении к тем варварским глупостям и преступлениям, которые под санкцией королевской власти до сих пор опустошали Европу.

«Что касается личной безопасности Людовика Капета, то она тем более подтверждается, что Франция не опустится до того, чтобы унизить себя духом мести против негодяя, который обесчестил себя. Защищая справедливое и славное дело, невозможно унизить его, и всеобщее спокойствие, которое царит, является неоспоримым доказательством того, что свободный народ знает, как уважать себя».

II. АВТОРАМ «LE RÉPUBLICAIN».(1)

Господа:

Господин Дюшателе упомянул мне о намерении некоторых лиц начать работу под названием «Республиканец».

Поскольку я являюсь гражданином страны, которая не знает иного Величества, кроме Величества Народа; иного Правительства, кроме Правительства представительного органа; иного суверенитета, кроме суверенитета Законов, и которая привязана к Франции как союзом, так и благодарностью, я добровольно предлагаю вам свои услуги в поддержку принципов, столь же почетных для нации, сколь и приспособленных для содействия счастью человечества. Я предлагаю их вам с тем большим рвением, что знаю моральный, литературный и политический характер тех, кто занят этим предприятием, и нахожу для себя честью их доброе мнение.

Но я должен в то же время заметить, что из-за незнания французского языка мои работы должны обязательно пройти перевод; они, конечно, могут быть малополезны, и мое предложение должно состоять скорее из пожеланий, чем из услуг. Я должен добавить, что обязан провести часть этого лета в Англии и Ирландии.

Поскольку публика оказала мне незаслуженную честь, признав меня под именем «Здравый смысл», которое является моей обычной подписью, я продолжу использовать его в этой публикации, чтобы избежать ошибок и предотвратить предположение, что я автор работ, которые мне не принадлежат. Что касается моих политических принципов, я постараюсь в этом письме проследить их общие черты таким образом, чтобы их нельзя было понять превратно.

1 «Le Républicain; ou le Défenseur du gouvernement Représentatif. Par une Société des Républicains. A Paris. Июль 1791 г.». См. Введение к этому тому. — Редактор.

В большинстве случаев желательно избегать того, что может вызвать хотя бы малейшее подозрение относительно той части, которую предполагается принять, и особенно в настоящем случае, где необходима идеальная ясность выражения для избежания любого возможного неверного толкования. Я счастлив, поэтому, обнаружить, что работа, о которой идет речь, называется «Республиканец». Это слово прекрасно выражает идею, которую мы должны иметь о Правительстве в целом — Res Publico — общественные дела нации.

Что касается слова «Монархия», хотя обращение и интриги дворов сделали его привычным, оно не содержит в себе меньше упрека или оскорбления нации. Слово, в его непосредственном или первоначальном смысле, означает абсолютную власть одного индивида, который может оказаться дураком, лицемером или тираном. Это название не допускает иного толкования, кроме того, которое здесь дано. Франция, следовательно, не является Монархией; она оскорблена, когда ее называют этим именем. Рабский дух, который характеризует этот вид правительства, изгнан из Франции, и эта страна, подобно АМЕРИКЕ, теперь может позволить себе по отношению к Монархии лишь взгляд презрения.

Из ошибок, которые монархическое невежество или плутовство распространили по миру, та, которая носит следы наиболее ловкого изобретения, — это мнение, что система Республиканства подходит только для маленькой страны, и что Монархия, напротив, подходит для стран большего размера. Таков язык дворов, и таковы чувства, которые они заставили принять в монархических странах; но это мнение противоречит в то же время и принципу, и опыту.

Правительство, чтобы быть действительно полезным, должно обладать полным знанием всех сторон, всех обстоятельств и всех интересов нации. Монархическая система, следовательно, вместо того чтобы быть подходящей для страны большого размера, была бы более допустима на небольшой территории, где можно предположить, что индивид знает дела и интересы целого. Но когда делается попытка распространить это индивидуальное знание на дела большой страны, способность знать больше не имеет никакой пропорции к размеру или множественности объектов, которые должны быть известны, и правительство неизбежно падает из невежества в тиранию. Для доказательства этого положения нам нужно только посмотреть на Испанию, Россию, Германию, Турцию и весь Восточный континент — страны, для освобождения которых я приношу свои самые искренние пожелания.

Напротив, истинная Республиканская система, посредством Выборов и Представительства, предлагает единственные известные средства, и, по моему мнению, единственные возможные средства соразмерения мудрости и информации Правительства с размером страны.

Система Представительства — это самый сильный и мощный центр, который может быть придуман для нации. Его притяжение действует настолько сильно, что люди одобряют его даже без рассуждения о причине; и Франция, как бы ни были далеки ее различные части, находит себя в этот момент единым целым в своем центральном Представительстве. Гражданин уверен, что его права защищены, а солдат чувствует, что он больше не раб Деспота, а стал частью Нации и, конечно, заинтересован в ее защите.

Штаты, в настоящее время называемые Республиканскими, как Голландия, Генуя, Венеция, Берн и т. д., не только недостойны этого имени, но фактически находятся в оппозиции к любому принципу Республиканского правительства, и страны, подчиненные их власти, по правде говоря, подвержены Аристократическому рабству!

Возможно, невозможно на первых шагах, которые делаются в Революции, избежать всякого рода ошибок в принципе или на практике, или в некоторых случаях предотвратить сочетание того и другого. Прежде чем смысл нации будет достаточно просвещен, и прежде чем люди войдут в привычки свободного общения друг с другом своими естественными мыслями, определенная сдержанность — робкая осторожность овладевает человеческим разумом и мешает ему достичь своего уровня с той энергией и быстротой, которые принадлежат истине. Пример этого влияния обнаруживается в начале настоящей Революции: но, к счастью, это открытие было сделано до того, как Конституция была завершена, и вовремя, чтобы обеспечить средство правовой защиты.

Наследственное преемство никогда не может существовать как вопрос права; это ничтожность — ничто. Признать эту идею — значит рассматривать человека как вид собственности, принадлежащей некоторым индивидам, либо рожденным, либо тем, кто должен родиться! Это значит считать наших потомков и все потомство просто животными без права или воли! Это, в конце концов, самая низкая и унизительная идея, которая когда-либо унижала человеческий вид, и которая, ради чести Человечества, должна быть уничтожена навсегда.

Идея наследственного преемства настолько противоречит правам человека, что если бы мы сами были призваны к существованию, вместо того чтобы быть замененными нашим потомством, мы не имели бы права лишать себя заранее тех прав, которые тогда принадлежали бы нам по праву. На каком основании, тогда, или какой властью мы смеем лишать прав тех детей, которые скоро станут мужчинами? Почему мы не поражены несправедливостью, которую мы совершаем по отношению к нашим потомкам, пытаясь передать их как гнусное стадо хозяевам, чьи пороки — это все, что можно предвидеть.

Всякий раз, когда Французская конституция будет приведена в соответствие со своей Декларацией прав, мы сможем тогда дать Франции, и по справедливости, название гражданской Империи; ибо ее правительство будет империей законов, основанных на великих республиканских принципах Выборного Представительства и Прав Человека. Но Монархия и Наследственное преемство несовместимы с основой ее конституции.

Я надеюсь, что я в настоящее время достаточно доказал вам, что я хороший Республиканец; и у меня есть такая уверенность в истинности этих принципов, что я не сомневаюсь, что они скоро станут такими же универсальными во Франции, как и в Америке. Гордость человеческой природы будет способствовать их доказательству, будет способствовать их установлению, и люди будут стыдиться Монархии.

Я с уважением, господа, ваш друг,

Томас Пейн.

Париж, июнь 1791 г.

III. АББАТУ СИЙЕСУ.(1)

Париж, 8 июля 1791 г.

Сэр,

В момент моего отъезда в Англию я прочитал в «Мониторе» от вторника письмо, в котором вы бросаете вызов по вопросу о Правительстве и предлагаете защищать то, что называется Монархическим мнением против Республиканской системы.

Я принимаю ваш вызов с удовольствием; и я питаю такую уверенность в превосходстве Республиканской системы над той ничтожностью системы, называемой Монархией, что обязуюсь не превышать объема в пятьдесят страниц и оставить вам свободу брать столько широты, сколько вы сочтете нужным.

Уважение, которое я питаю к вашей моральной и литературной репутации, будет гарантией моей искренности в ходе этой дискуссии; но, несмотря на то, что я буду обсуждать предмет серьезно и искренне, позвольте мне обещать, что я считаю себя вправе высмеивать, как они того заслуживают, Монархические абсурды, когда бы ни представился случай.

Под Республиканством я не понимаю то, что это имя означает в Голландии и в некоторых частях Италии. Я понимаю просто правительство посредством представительства — правительство, основанное на принципах Декларации прав; принципах, которым некоторые части Французской конституции противоречат. Декларации прав Франции и Америки — это одно и то же в принципах и почти в выражениях; и это то Республиканство, которое я берусь защищать против того, что называется Монархией и Аристократией.

1 Написано для «Монитора» в ответ на письмо аббата (8 июля), вызванное письмом Пейна к «Le Républicain» (II). Поскольку аббат теперь отказался от полемики, Пейн разобрал его взгляды в «Правах человека», часть II, гл. 3. — Редактор.

Я вижу с удовольствием, что в отношении одного пункта мы уже согласны; и это — крайняя опасность гражданского списка в тридцать миллионов. Я не могу найти никакой причины, почему одна из частей правительства должна поддерживаться с такой экстравагантной расточительностью, в то время как другая едва получает то, что достаточно для ее обычных нужд.

Эта опасная и позорная диспропорция сразу снабжает одну часть средствами для коррупции и бросает другую в положение быть коррумпированной. В Америке существует лишь небольшая разница в отношении этого пункта между законодательной и исполнительной частью нашего правительства; но первая гораздо лучше обеспечена, чем во Франции.

Каким бы образом, сэр, я ни рассматривал предмет, исследование которого вы предложили, я надеюсь, что вы не усомнитесь в том, что я питаю к вам высочайшее уважение. Я должен также добавить, что я не личный враг королей. Совсем наоборот. Никто более искренне, чем я, не желает видеть их всех в счастливом и почетном состоянии частных лиц; но я — объявленный, открытый и бесстрашный враг того, что называется Монархией; и я являюсь таковым по принципам, которые ничто не может ни изменить, ни испортить — по моей привязанности к человечеству; по тревоге, которую я чувствую внутри себя за достоинство и честь человеческого рода; по отвращению, которое я испытываю, когда наблюдаю людей, направляемых детьми и управляемых скотами; по ужасу, который все зло, которое Монархия распространила по земле, возбуждает в моей груди; и по тем чувствам, которые заставляют меня содрогаться от бедствий, вымогательств, войн и массовых убийств, которыми Монархия раздавила человечество: короче говоря, именно против всего ада монархии я объявил войну.

Томас Пейн.(1)

1 К шестому абзацу вышеприведенного письма добавлена сноска: «Депутат конгресса получает около полутора гиней в день: и продовольствие дешевле в Америке, чем во Франции». Американская Декларация прав, о которой идет речь, если не считать Декларации независимости, была, несомненно, особенно той, что была в Пенсильвании, которую Пейн помогал составлять. — Редактор.

IV. ГЕНЕРАЛЬНОМУ АТТОРНЕЮ.

[Без даты, но, вероятно, конец мая 1793 г.]

Сэр,

Хотя у меня есть основания полагать, что вы не были первоначальным инициатором или вдохновителем судебного преследования, начатого против труда под названием «Права человека», — будь то в той части, в какой это преследование затрагивает автора, издателя или общественность, — однако, поскольку вы выступаете в этом деле как официальное лицо, я адресую это письмо вам не как сэру Арчибальду Макдональду, а как генеральному атторнею.

Вы начали с судебного преследования издателя Джордана, и причиной, которую г-н секретарь Дандас назвал в Палате общин во время дебатов по поводу Прокламации 25 мая для принятия этой меры, было, по его словам, то, что г-на Пейна не удалось найти, или слова, близкие к этому. Г-н Пейн, сэр, отнюдь не скрывался, не сделал ни шагу в сторону и ни в малейшей степени не изменил своего обычного поведения, чтобы избежать каких-либо мер, которые вы могли бы счесть нужным принять в отношении него. Именно на чистоте своих помыслов и на всеобщей полезности принципов и планов, содержащихся в его трудах, он основывает исход дела; и он не обесчестит его никакими уловками. Квартиры, которые он занимал во время написания этого труда прошлой зимой, он продолжает занимать и по сей день, и поверенные обвинения знали, где его найти; доказательство чему имеется в их собственной канцелярии еще с 21 мая, а также в канцелярии моего собственного поверенного.(1)

1 Пейн проживал в доме одного из своих издателей, Томаса Рикмана, по адресу: Верхняя Мэрилебон-стрит, 7, Лондон. Его поверенным был достопочтенный Томас Эрскин. — Редактор.

Но даже если допустить, ради самого дела, что причиной преследования издателя было, как заявил г-н Дандас, то, что г-на Пейна не удалось найти, эта причина теперь более не существует.

Как только я был проинформирован о том, что готовится иск против меня как автора, полагаю, одной из самых полезных и человеколюбивых книг, когда-либо предложенных человечеству, я поручил своему поверенному явиться в суд; и поскольку я намерен встретить обвинение открыто и честно, с чистой и незапятнанной совестью, я имею право ожидать, что со стороны обвинения не будет предпринято никаких низких действий, чтобы повлиять на будущий исход дела в отношении автора. Это выражение, возможно, покажется вам неясным, но я располагаю некоторыми сведениями, которые свидетельствуют о том, что иск против издателя не задуман как реальный иск. Если, следовательно, какие-либо лица, причастные к обвинению, сочли свою позицию настолько слабой, что им показалось удобным вступить в переговоры с издателем — будь то с целью склонить его к признанию вердикта и использовать полученный таким образом вердикт в качестве прецедента на будущем процессе против меня, или с какой-либо иной целью, не полностью мне известной, — если, повторяю, у меня есть основания подозревать, что дело обстоит именно так, я, безусловно, откажусь от защиты, которую в противном случае я бы осуществил или поддержал от его (издателя) имени, предоставлю переговорщиков самим себе и приберегу всю защиту для реального судебного процесса.(1)

Но, сэр, ради ведения этого дела хотя бы с видимостью справедливости и открытости, которая оправдает себя перед общественностью, чьим делом оно на самом деле является (ибо под вопросом право на общественную дискуссию и расследование), я предлагаю вам прекратить преследование издателя; и поскольку причина или предлог для продолжения преследования против него — невозможность найти г-на Пейна — более не существуют, я предлагаю вам направить весь процесс против меня, с кем обвиняющая сторона не найдет возможности вступить в какие-либо частные переговоры.

1 Подробный отчет о разбирательствах в отношении издателя см. ниже, в разделе ix, «Письмо адресантам». — Редактор.

Я воздам должное этому делу как ради нации, так и ради собственной репутации.

Еще одна причина для прекращения процесса против издателя заключается в том, что он не может привести ни к чему. Во-первых, потому что присяжные в Лондоне не могут выносить решение по факту публикации за пределами юрисдикции Лондона, а следовательно, труд может переиздаваться снова и снова в каждом графстве страны, и по каждому случаю должен быть отдельный процесс; и к тому времени, когда состоится триста или четыреста судебных преследований, глаза нации полностью откроются, чтобы увидеть, что рассматриваемый труд содержит план, наилучшим образом рассчитанный на то, чтобы искоренить все злоупотребления правительства и уменьшить налоги нации более чем на шесть миллионов ежегодно.

Во-вторых, потому что, хотя джентльмены Лондона могут быть весьма искусны в понимании своих частных профессий и занятий, а также в том, как сделать деловые контракты с правительством выгодными для себя как для частных лиц, остальная часть нации может не быть склонна считать их достаточно квалифицированными или уполномоченными решать за всю Нацию вопросы реформ, а также системы и принципы Правительства. Это фактически означало бы возведение жюри присяжных в ранг Национального конвента вместо избрания Конвента и создание прецедента для возможной тирании присяжных под предлогом защиты их прав.

То, что возможность подбора присяжных существует всегда, отрицать не станут; и поэтому во всех случаях, когда обвинителем выступает Правительство, особенно в тех, где вердиктом пытаются подавить право на общественную дискуссию и расследование принципов и систем Правительства, или в тех, где целью преследуемого труда является реформа злоупотреблений и отмена синекур и пенсий, во всех этих случаях вердикт присяжных сам станет предметом обсуждения; и поэтому это дает дополнительную причину для прекращения преследования против издателя, тем более что не является секретом, что с ним велись переговоры в тайных целях и для того, чтобы возбудить дело только против меня. Я выстрою гораздо более сильную защиту, чем та, которую, как я полагаю, позволит ему соглашение с поверенным Казначейства.

Я полагаю, что г-н Берк, обнаружив себя побежденным и будучи не в состоянии дать какой-либо ответ на «Права человека», был одним из инициаторов этого преследования; и я отплачу ему тем же, показав в будущей публикации, что он был тайным пенсионером с жалованием 1500 фунтов стерлингов в год в течение примерно десяти лет.

Вот так растрачиваются государственные деньги и порождается страх перед общественным расследованием.

Я, сэр, ваш покорный слуга,

Томас Пейн.(1)

1 Дело Пейна было назначено на 8 июня, и в этот день он явился в суд; но, к его большому разочарованию, слушание было отложено до 18 декабря, к каковому времени он уже занимал свое место в Национальном конвенте в Париже. — Редактор.

V. Г-НУ СЕКРЕТАРЮ ДУНДАСУ.(1)

Лондон, 6 июня 1793 г.

Сэр,

Поскольку вы открыли дебаты в Палате общин 25 мая по поводу прокламации о подавлении публикаций, которые эта прокламация (не называя ни одной) именует порочными и мятежными, и поскольку вы применили эти позорные эпитеты к трудам под названием «ПРАВА ЧЕЛОВЕКА», я считаю излишним приводить какие-либо иные причины для обращения к вам с этим письмом.

Я начинаю, таким образом, сразу с заявления, что не верю, будто в трудах какого-либо автора, древнего или современного, по вопросу о правительстве можно найти дух большей доброжелательности и более сильное внушение моральных принципов, чем в тех, что опубликовал я. Они исходят, сэр, от человека, который, пожив в разных странах и при разных системах правления и будучи хорошо знаком с их устройством, является лучшим судьей в этом вопросе, чем можете быть вы, в силу отсутствия у вас подобных возможностей. И, кроме того, они исходят от сердца, которое не знает, как обманывать.

Я скажу далее, что когда наступит тот момент, в который лучшим утешением останется оглянуться на некоторые прошлые действия, более добродетельные и более достойные, чем остальные, я тогда с радостью вспомню, среди прочего, что я написал «ПРАВА ЧЕЛОВЕКА». Что же касается того, что могут сказать о них прокламации, или судебные преследования, или чиновники и претенденты на должности — те, кто владеет ими или кто жаждет их получить, — это не изменит их характера ни в глазах мира, ни в моих собственных.

1 Генри Дандас (впоследствии виконт Мелвилл), назначенный секретарем Министерства внутренних дел в 1791 г. В 1805 г. он был подвергнут импичменту Палатой общин за «грубое злоупотребление служебным положением» во время пребывания на посту казначея флота; он был оправдан Палатой лордов (1806), но не общественным мнением или историей. — Редактор.

Сделав, сэр, это заявление, я перейду к замечаниям не столько по поводу вашей речи по тому случаю, сколько по поводу любой другой, к которой ваше предложение в тот день дало повод; и я начну с речи г-на Адама.

Этот джентльмен обвиняет меня в том, что я не сделал именно того, что я сделал, и что, по его словам, если бы я сделал, он не стал бы меня обвинять.

Г-н Адам в своей речи (см. «Морнинг кроникл» от 26 мая) говорит:

«Что он хорошо обдумал предмет конституционных публикаций и отнюдь не готов сказать (а скорее наоборот), что книги по науке о правительстве, хотя и рекомендующие доктрину или систему, отличную от формы нашей конституции (имея в виду конституцию Англии), являются подходящими объектами для преследования; что если бы он так сказал, он должен был бы осудить Харрингтона за его «Океану», сэра Томаса Мора за его «Утопию» и Юма за его «Идею совершенного Содружества». Но (продолжил г-н Адам) публикация г-на Пейна была совсем иной; ибо она поносила то, что было самым священным в конституции, разрушала всякий принцип субординации и не устанавливала ничего взамен».

Я легко вижу, что г-н Адам не читал Вторую часть «Прав человека», и я поставлен перед необходимостью либо смириться с ошибочным обвинением, либо оправдаться от него; и, конечно, предпочту последнее. Если, следовательно, я докажу г-ну Адаму, что в своих рассуждениях о системах правления во Второй части «Прав человека» я показал, как мне кажется, так ясно, как слова могут передавать идеи, определенную систему правления, причем существующую не только в теории, но уже находящуюся в полной и установленной практике, систематически и практически свободную от всех пороков и недостатков английского правительства и способную принести народу больше счастья, и притом с восьмидесятой частью налогов, которые потребляет нынешняя английская система правления, я надеюсь, он окажет мне справедливость, когда в следующий раз пойдет в Палату, встанет и признает, что ошибался, говоря, что я ничего не установил и что я разрушил всякий принцип субординации. Открыв таким образом дело, я перехожу к сути.

Во Второй части «Прав человека» я разделил правительство на два класса или системы: одна — наследственная система, другая — представительная система.

В Первой части «Прав человека» я попытался показать, и я бросаю вызов любому человеку опровергнуть это, что не существует права устанавливать наследственное правительство; или, другими словами, наследственных правителей; потому что наследственное правительство всегда означает правительство, которое еще только должно прийти, и дело всегда обстоит так, что люди, которым предстоит жить впоследствии, всегда имеют такое же право выбирать правительство для себя, как и люди, которые жили до них.

Во Второй части «Прав человека» я не повторял эти аргументы, потому что они неопровержимы; но ограничил себя тем, чтобы показать недостатки того, что называется наследственным правительством, или наследственной преемственностью, что оно должно, по самой своей природе, передавать правительство в руки людей, совершенно недостойных его из-за отсутствия принципов или непригодных для него из-за отсутствия способностей. Яков II записан как пример первого из этих случаев, и примеры можно найти почти по всей Европе, чтобы доказать истинность последнего.

Чтобы показать абсурдность Наследственной Системы еще сильнее, я приведу теперь следующий случай: возьмите любых пятьдесят человек наугад, и будет весьма необычно, если из этого числа найдется один человек, чьи принципы и таланты, взятые вместе (ибо у одних могут быть принципы, а у других — таланты), сделали бы его человеком, действительно подходящим для выполнения какой-либо весьма необычной должности Национального Доверия. Если, следовательно, такой пригодности характера нельзя ожидать более чем у одного человека из пятидесяти, то это случалось бы лишь раз в тысячу лет со старшим сыном какой-либо одной семьи, допуская, что каждый из них в среднем занимает должность двадцать лет. Г-н Адам говорит о чем-то в Конституции, что он называет самым священным; но я надеюсь, он не имеет в виду наследственную преемственность, вещь, которая кажется мне нарушением всякого порядка природы и здравого смысла.

Когда я заглядываю в историю и вижу множество людей, в остальном добродетельных, которые погибли, а их семьи были разорены, защищая мошенников и дураков, чего они не сделали бы, если бы хоть немного поразмыслили над этой системой, я не знаю большего блага, которое индивид может принести человечеству, чем попытка разорвать цепи политического суеверия. Эти цепи сейчас быстро растворяются, и прокламации и преследования послужат лишь ускорению этого растворения.

Сказав таким образом о Наследственной Системе как о плохой Системе, подверженной всем возможным дефектам, я теперь перехожу к Представительной Системе, и ее г-н Адам найдет изложенной во Второй части «Прав человека» не только как лучшую, но и как единственную Теорию Правительства, при которой свободы народа могут быть постоянно обеспечены.

Но нет нужды теперь говорить о простой теории, поскольку уже существует правительство в полной практике, установленное на этой теории; или, другими словами, на Правах человека, и так продолжается уже почти двадцать лет. Г-н Питт в своей речи некоторое время назад сказал: «Что никогда не существовало и никогда не могло существовать Правительство, установленное на этих Правах, и что если бы оно началось в полдень, то закончилось бы к ночи». Г-н Питт еще не достиг уровня школьника в этом роде знаний; его практика ограничивалась средствами вымогательства доходов, и его хвастовством было — как много! Тогда как хвастовство системы правления, о которой я говорю, — не как много, а как мало.

Система правления, чисто представительная, не смешанная ни с какой наследственной чепухой, началась в Америке. Я теперь сравню последствия этой системы правления с системой правления в Англии, как во время, так и после окончания войны.

Настолько мощна Представительная система, во-первых, путем объединения и консолидации всех частей страны вместе, какова бы ни была ее протяженность; и, во-вторых, путем допущения в правительство только должным образом квалифицированных людей или увольнения их, если они окажутся иными, что Америка была тем самым способна полностью победить и сокрушить все замыслы и проекты наследственного правительства Англии против нее. Поскольку установление Революции и Независимости Америки является доказательством этого факта, нет нужды распространяться о нем.

Я теперь перехожу к сравнительному эффекту двух систем после окончания войны, и я прошу г-на Адама обратить на это внимание.

Америка внутренне перенесла опустошения более чем семилетней войны, чего Англия не перенесла. Англия несла только расходы на войну; тогда как Америка несла не только расходы, но и разрушение собственности, совершенное обеими армиями. Ни один дом не был построен за тот период, и многие тысячи были разрушены. Фермы и плантации вдоль побережья страны, на протяжении более тысячи миль, были опустошены. Ее торговля была уничтожена. Ее корабли были либо захвачены, либо сгнили в ее собственных гаванях. Кредит ее фондов упал более чем на девяносто процентов, то есть первоначальные сто фунтов не продались бы и за десять фунтов. В конечном счете, она была, по-видимому, отброшена на сто лет назад, когда война закончилась, чего не было в случае с Англией.

Но таково было событие, что та же представительная система правления, хотя с тех пор лучше организованная, которая позволила ей победить, позволила ей также восстановиться, и она теперь представляет собой более процветающее состояние и более счастливое и гармоничное общество при этой системе правления, чем любая страна в мире может похвастаться при любой другой. Ее города отстроены, гораздо лучше, чем прежде; ее фермы и плантации находятся в лучшем состоянии, чем когда-либо; ее торговля распространена по всему миру, и ее фонды поднялись с менее чем десяти фунтов за сотню до более чем ста двадцати. Г-н Питт и его коллеги говорят о вещах, которые произошли в его мальчишеском управлении, не зная, какие более великие вещи произошли в других местах и при других системах правления.