«Чертополох: Книга шотландского юмора, характеров, фольклора, историй и анекдотов»

В другом подобном случае защита была менее двусмысленной.

«Вы снова пили, Джон, — сказал пастор. — Почему, Джон, вам действительно стоит стать трезвенником».

«А вы сами никогда не принимаете капельку, сэр?» — поинтересовался Джон.

«Я принимаю; но, Джон, вы должны учитывать разницу между вашими обстоятельствами и моими».

«Очень верно, сэр, — сказал Джон, — но знаете ли вы, как содержались в чистоте улицы Иерусалима?»

«Нет, я не уверен, что знаю, Джон».

«Ну, тогда я скажу вам. Просто каждый подметал у своего порога».

Аргумент, несомненно, не был продолжен по этому случаю.

У пастора одной из приходских церквей Данди был бидель по имени Дональд, который был достойным и полезным человеком. Никаких нареканий к нему не было, кроме того, что он был слишком неравнодушен к рюмке. На собрании сессии однажды вечером Дональд был настолько нетверд в походке, что, чтобы предотвратить несчастный случай, одному из старейшин пришлось прийти ему на помощь при зажигании газа, до которого можно было добраться только со стула или стремянки. Эта привычка в последнее время стала настолько заметной, что было решено вызвать Дональда «на ковер». Когда он явился, пастор в своей самой впечатляющей манере сказал: «Дональд, сессия попросила меня сделать вам внушение по поводу ваших невоздержанных привычек, которые, кажется, в последнее время стали хуже».

Дональд, с таким видом оскорбленного достоинства, какой он мог принять в данных обстоятельствах, ответил: «Я никогда не беру больше, чем полезно для меня, сэр; вы когда-нибудь видели меня — (ик) — хуже от выпивки?»

Сессия была немало позабавлена; но пастор, сохраняя серьезность, сказал: «Что ж, Дональд, у нас есть довольно ясные доказательства сегодня вечером. А не так давно я видел, как вы цеплялись за перила в Нетергейте, и, чтобы вы не знали, что я вас видел, я перешел на другую сторону улицы».

Выпрямившись во весь рост, бидель ответил: «Что ж, вы поступили неправильно, сэр — очень далеко неправильно; это был ваш долг, сэр, остановиться и сделать мне замечание». Пастор был достаточно рад видеть спину Дональда, так как к этому времени было очень очевидно, что симпатии сессии были на стороне обвиняемого.

Однако мы редко находим биделя в ссоре с пастором. Он скорее склонен рассматривать интересы пастора и свои собственные как идентичные и настроен быть дружелюбным и доверительным. Настолько доверительным, что о нем записано: когда пастор был в состоянии раздражения из-за чего-то, Джон сочувственно посмотрел на него и сказал: «Если вы думаете, что клятва облегчит вам душу, сэр, не обращайте на меня внимания!»

«Джон, — сказал приходской пастор в Пертшире своему биделю не так давно, — этот крик об отделении церкви от государства становится серьезным. Доктор Хаттон и его команда, по-видимому, не успокоятся, пока не вышвырнут нас всех из церкви и дома пастора вместе. Почему, я вижу, что на этой неделе в нашем собственном приходе собирается группа агитаторов из Глазго и других мест, чтобы провести собрание». «Не беспокойте себя, пастор, — был ответ биделя, — не беспокойте себя. Если церковь продолжает выполнять свой долг, сами врата ада не одолеют ее. У нас есть Писание для этого. Как пример, сэр. Вы помните тех пятерых диссидентов, которые пытались выгнать меня с должности могильщика два года назад, — я уже похоронил четверых из них!»

«Снова пьян, Джон», — сказал однажды пастор северной страны своему биделю, имея в виду, конечно, что Джон явно был хуже от спиртного.

«Не упоминайте об этом, — ответил Джон с мутным подмигиванием, — я сам довольно хорошо набрался, сэр».

«Снова пьян, Джон», — сказал пастор северной страны своему биделю (имея в виду, конечно, что Джон явно был хуже от спиртного). «Не упоминайте об этом», — ответил Джон с мутным подмигиванием, «я сам довольно хорошо набрался, сэр». — стр. 131.

«Сырое, холодное утро», — сказал пастор, входя в ризницу, потирая руки и ноги.

«Дьявольское, сэр, дьявольское!» — ответил Джон, уловив, возможно, смысл, хотя звук дошел до него нечетко.

И, кстати, слово «звук» как раз напоминает мне очень хороший анекдот о биделе, который иллюстрирует, насколько выразительным иногда может быть односложное слово. Определенная сельская община слушала кандидатов с целью заполнения кафедры. Третий в коротком списке, молодой щеголь, проповедовал, как будто вчера, и, желая выяснить не только то, какое впечатление он произвел сам, но и то, как члены церкви относятся к тем, кто проповедовал до него, он слонялся вокруг, ища подходящего человека, чтобы «прощупать» дело. Со временем он заметил биделя, занятого рытьем могилы, и, подойдя к копателю, тихо поговорил с ним некоторое время о вещах, которые могли бы заинтересовать сельского жителя, и постепенно подошел к теме, которая была у него на уме.

«И что люди говорят о кандидате, который проповедовал первым?» — наконец спросил начинающий священник.

«Звучит!» — ответил Джон, выбрасывая лопату земли.

«А о втором?» — поинтересовался проповедник.

«Не звучит!» — был быстрый и решительный ответ.

«А вы знаете, какое мнение они имеют обо мне?»

«Все звучит!» — фыркнул бидель и вогнал лопату в суглинок с глухим стуком, который был даже красноречивее слов его уст.

Возможно, именно этому самому служителю один джентльмен однажды заметил:

«Вы так долго были под рукой у пастора, Джон, что я осмелюсь сказать, вы могли бы сами проповедовать проповедь теперь».

«О, нет, сэр, — последовал скромный ответ, — я не мог бы проповедовать проповедь». Затем, после короткой паузы, он заметил: «Но, может быть, я мог бы сделать вывод, однако».

«Что ж, Джон, — сказал джентльмен, потакая тихой суетности биделя, — какой вывод вы могли бы сделать из этого текста: “Дикий осел вдыхает ветер по своей воле” (Иер. 2:24)?»

«Ну, — ответил Джон, — единственный естественный вывод, который я мог бы сделать из этого, просто таков, что она долго бы вдыхала, прежде чем от этого разжирела».

В сельском приходе в Лотианах жилой дом биделя находился в непосредственной близости от дома пастора, и оба они находились на вершине холма, возвышающегося над соседней деревней. Пастор был очень уважаем за свое благочестие, и амбицией Сэнди было считаться единственным другим «очень хорошим» человеком в приходе. Они часто встречались и обменивались опытом и взглядами, и всегда на основе своего духовного превосходства над всеми соседями. В одну субботнюю ночь сильный шторм с ветром и снегом вызвал такие сугробы у дверей сельчан, что, когда наступило воскресенье, все оказались пленниками в своих жилищах, кроме пастора и биделя. Мистер Бланк вышел из дома и стоял на вершине холма, осматривая сцену. Через некоторое время к нему присоединился Сэнди; и мог ли пастор истолковать ситуацию или нет, бидель полностью овладел ее значением. «Доброе утро, мистер Бланк, — сказал Сэнди, — вы помните, что говорит Слово: “Он посылает дождь Свой на праведных и неправедных”». Затем, медленно проведя вытянутой рукой над запертой деревней, он добавил с особым ударением: «Но вера, сэр, снег находит грешников».

Несколько отличных примеров способности нашего героя к уничтожающему сарказму уже были процитированы, но с нижеследующим было бы трудно соперничать:

«Если вы упоминаете наших местных магистратов в своих молитвах, сэр, — сказал бидель маленького городка священнику, который приехал издалека, чтобы служить один день, — если вы упоминаете наших местных магистратов в своих молитвах, не просите, чтобы они были ужасом для злодеев, потому что факт дела в том, сэр, что бедные, старые, жалкие тела не могли бы быть ужасом ни для кого».

Печально известному неверующему, который гордился своим кощунством и однажды осуждал абсурдность доктрины первородного греха, бидель из Фолкерка заметил: «Мне кажется, мистер Х., что вам не нужно беспокоиться о первородном грехе, ибо, насколько мне известно, у вас достаточно актуального греха, чтобы с вами покончить».

Неверующий гражданин города Эйршир построил красивый мавзолей для себя и семьи на местном кладбище. Он не жалел средств и довольно гордился своим семейным местом захоронения. Действительно, он внимательно следил за работой рабочих и отмечал их прогресс. Когда он однажды шел к этому месту, он встретил биделя церкви сецессионистов и спросил его, видел ли он новый склеп. «О, да», — был весь ответ, который он получил. Ничуть не смутившись, он продолжил разглагольствовать на эту тему и закончил словами: «Это довольно прочное место. Нам понадобится все наше время, чтобы восстать оттуда в последний день».

«Мой человек, — сказал бидель, — не беспокойте себя насчет “восстания”, ибо они, может быть, просто выбьют дно и позволят вам уйти вниз вместо этого».

Обычно обнаруживается, что они имеют единственный взгляд на бизнес, и сообщается, что один из них радовался, услышав, что в приходе вспыхнула эпидемия; «ибо, — сказал он, — я не похоронил ни одной живой души за последние шесть недель, кроме царапины ребенка».

Джон Прентис из Карнвата выразил свою жалобу в более приятной форме. «Ох, увы!» — говорил он, когда ему сообщали о смерти какого-либо человека. «Да, дружище, и что, такой-то умер? Что ж, я бы предпочел, чтобы это были другие двое!»

Один человек однажды спросил Джона Прентиса, считает ли он себя вправе молиться о своем хлебе насущном. «Ради всего святого, сэр, — ответил он, — молитва Господня говорит нам об этом, вы же знаете».

«Да, но, — сказал спрашивающий, — думаете ли вы, что можете делать это последовательно с заповедью, которая предписывает нам не желать зла нашим ближним?»

«Моя совесть! — воскликнул Джон в изумлении, — люди должны быть похоронены!»

«Бегите домой, дети, — имел обыкновение говорить известный бидель из Пертшира тем детям, которых любопытство или игривость привели на кладбище. — Прочь отсюда! И не приходите сюда снова на своих собственных ногах».

Однажды сразу после похорон на том же кладбище, и когда скорбящие возвращались к воротам, один из них кашлянул, что заставило биделя навострить уши, и, глядя на друга, стоявшего рядом: «Кто издал этот глухой кашель?» — сказал он. «Он будет моим к марту!»

«Я становлюсь старой и дряхлой теперь, Джейми, — сказала однажды пугливая и “придирчивая” старушка этому самому служителю; — вот вам шесть пенсов на табак. И если я буду забрана до того, как увижу вас снова, Джейми, вы помните и положите меня в наш самый западный склеп».

«Все верно, — сказал Джейми, — но могут быть и другие в семье, которые хотели бы иметь самый западный склеп так же, как и вы, поэтому, чтобы избежать разочарования, вам лучше поторопиться и вступить во владение».

Покойный преподобный мистер Барти из Рутвена был человеком, полным юмора, и о нем рассказывают много хороших историй. Поскольку в должности могильщика образовалась вакансия, некий Питер Харди подал заявление на назначение. Приход невелик, состоит из пяти ферм. Ставка на душу населения была должным образом установлена, пастор и Питер почти заключили сделку, когда Питер, с прицелом на личную выгоду, сказал: «Но буду ли я получать постоянную работу?» «Боже мой! Питер, — ответил мистер Барти, — с постоянной работой ты бы похоронил весь приход за две недели!»

Но бидель иногда встречает людей, столь же бесчеловечно практичных, как и он сам.

«Сколько платить, Джон?» — спросил скупой фермер у могильщика из Килвиннинга, когда наносились последние штрихи к дерну на могиле жены фермера.

«Пять шиллингов», — сказал Джон.

«Пять шиллингов за эту маленькую работу? Это вне всякого разума. Вы хорошо оплачены половиной кроны».

«Она на глубине семи футов, — сказал Джон; — и я сказал вам свою цену».

«Я не хочу ссориться с вами здесь сегодня, Джон, — сказал фермер грубо; — так что вот четыре шиллинга, но я не дам вам ни фартинга больше!»

«Смотрите сюда! — сказал Джон, держа деньги на ладони левой руки так, как он их получил, в то время как другой рукой он деловито схватил ручку лопаты, — вниз с другим шиллингом, или она поднимается!»

Другому сделали замечание за завышение цены. «Ну, видите ли, — сказал бидель, делая движение большим пальцем в сторону могилы, — у нас с ним был небольшой спор по поводу часов дюжину лет назад, и он никогда не платил мне разницу. Теперь, говорю я себе, это мой последний шанс. Лучше я возьму его».

«Да, дружище, это красивый дерн, — как сообщается, сказал один. — Жаль видеть его положенным на такого негодяя!»

О другом покойнике другой бидель сказал: «Он был таким хорошим парнем, что я копал его могилу своей новой лопатой».

Не так давно похоронная процессия на Севере, прибыв на кладбище и поместив гроб над могилой, обнаружила, что последняя недостаточно длинна, чтобы вместить захоронение. «Дружище, Джон, — сказал главный скорбящий биделю, — ты сделал могилу слишком короткой».

«Этого не может быть, — возразил Джон очень грубо, — я измерил гроб своей собственной рукой и был очень внимателен к этому».

«Ты сделал ошибку в измерении, тогда, Джон, — сказал участник, — или ты ошибся с копкой».

«Я ошибся!» — фыркнул бидель, побагровев от ярости; «смотри, чтобы ты не привез не тот труп».

Врач в Дамфрисе, который также был членом церковной сессии, встретив биделя «хуже от рюмки», пригрозил разоблачить его.

«Дружище, доктор, — сказал могильщик с блеском в глазах, — я покрыл много ошибок ваших, и я думаю, вы могли бы стерпеть одну из моих».

«Дружище, доктор, — сказал могильщик с блеском в глазах, — я покрыл много ошибок ваших, и я думаю, вы могли бы стерпеть одну из моих». — стр. 138.

Перевод преподобного Дональда Маклеода из Линлитгоу в Глазго был глубоко воспринят биделем, который также занимал должность могильщика. Когда мистер Маклеод впервые приехал в Линлитгоу, бидель отвел его на кладбище и, показывая ему места упокоения его предшественников, сказал: «Там, где лежит доктор Белл; и там, где лежит доктор Доби; и там, где будете лежать вы, если будете пощажены». Когда мистер Маклеод уезжал, бидель сказал: «Что ж, сэр, вы первый пастор, который когда-либо был вывезен из Линлитгоу, кроме как в могилу».

В мемуарах покойного доктора Уильяма Линдси Александра есть несколько избранных анекдотов о биделях; и следующее, которое отождествляется с его первым появлением на кафедре в общине, которая знала его «мужчиной и мальчиком», сам преподобный доктор рассказал на церковном собрании не так давно до своей смерти. «Насколько я помню, — сказал он, — я выполнил долг в меру своих способностей. Но, спускаясь в ризницу, один из достойных дьяконов подошел ко мне и сказал несколько очень пренебрежительных вещей о моей проповеди, прямо заявив, что такого рода вещи никогда не подойдут! Среди прочего он сказал, что она слишком цветистая. Сондерс, церковный служитель, который был в ризнице и стоял, положив руку на дверь, обернулся и сказал: “Цветы! и что с того? Что вам не нравится в цветах?” После того, как дьякон вышел, я подошел к Сондерсу и поблагодарил его за то, что он принял мою сторону. “Ну, мистер Уильям, я просто не хотел видеть его слишком злым к вам; но, между нами говоря, он был не так уж неправ, вы знаете. Это не пойдет!”»

Доктор однажды сказал «Джиммсу», который был садовником и помощником пастора в Пинкиберне, когда он (пастор) был мальчиком, что он запланировал новый подход к дому и намерен взяться за дело и сделать его немедленно.

«Нет, нет, доктор, это совсем не пойдет», — твердо воскликнул Джиммс, когда ему были представлены объяснения плана.

«Что ж, но я решил, что это будет сделано», — сказал доктор Александр и тихо напомнил Джиммсу, что он здесь для того, чтобы выполнять приказы.

«Несомненно, доктор, в определенном смысле это правда, — был быстрый ответ. — Все же я здесь, чтобы помешать вам испортить собственность».

Когда, однако, новая дорожка стала свершившимся фактом и была одобрена посетителями, Джиммс взял на себя полную долю заслуги.

«О, да, — говорил он, — никаких ваших ландшафтных дизайнеров здесь. Мы с доктором, мы все устроили».

Со временем этот «Джиммс» отправился туда, куда отправляются все хорошие бидели, и его мантия перешла к его преемнику, Джону Слоану. Этот достойный человек и доктор отлично поладили друг с другом.

«Между мной и доктором никогда не было слов, — сказал Слоан. — Я делал свою работу и говорил прямо то, что приходило мне в голову, и доктору это нравилось».

Слоан редко предлагал советы, но когда он это делал, это всегда имело хороший эффект. Однажды он оказался в ризнице дьяконов, подкладывая уголь в огонь, когда обсуждался вопрос о том, следует ли проводить службу, на которой должен был быть сделан специальный сбор, в воскресенье днем или вечером. Доктор Александр только что сказал, что предпочел бы вторую половину дня, когда Слоан на мгновение замолчал, с угольной корзиной в руке, и, повернувшись, сказал: «Доктор прав. Во второй половине дня у нас будут наши собственные люди; ночью будет куча пресвитериан — я оцениваю их по три пенса за дюжину!»

Он не стал дожидаться, чтобы увидеть результат своего выстрела, но это положило конец спору.

«Не думаю, что мне стоит надевать сегодня мантию, Джон, — сказал сельский священник своему церковному служителю, — погода такая жаркая. Я лучше проповедую без нее».

«Наденьте мантию, сэр, — ответил Джон, — она придает вам более внушительный вид, а вам это не помешает».

В одном из приходов на севере церковный служитель систематически приворовывал из церковной кружки для пожертвований ровно столько, сколько было нужно ему на табак. Исполняющий обязанности старосты обычно пересчитывал деньги в присутствии священника, клал их в ящик, поворачивал ключ в замке и оставлял его там. Со временем обнаружилось, что небольшие суммы регулярно пропадают. Подозрение пало на служителя. И вот однажды в субботу, после того как священник увидел, как староста пересчитал дневную выручку и положил ее в ящик обычным порядком, он вернулся в церковный совет после занятий в воскресной школе и, пересчитав деньги снова, заметил, что обычная небольшая часть исчезла. Соответственно, он вызвал служителя. «Дэвид, — сказал священник, — здесь что-то не так. Кто-то вынимает церковные деньги из ящика, а вы знаете, что доступа к нему нет ни у кого, кроме нас с вами».

Священник подумал, что загнал служителя в угол и тот признается в содеянном. Но Дэвид очистил свою совесть и ошеломил священника следующим странным предложением:

«Ну, пастор, — сказал он, — если есть недостача, то нам с вами нужно покрыть ее пополам и не говорить об этом ни слова!»

Один весьма почтенный священник, не обладавший даром проповедника, однажды собирался подменить своего сельского коллегу, который уехал из дома. Дом священника, куда он направлялся, находился в нескольких милях от железнодорожной станции, и церковный служитель, Джон, ждал приезжего с повозкой, когда прибыл поезд в зимний день. Джон, любезно встретив его, сказал, что ему нужно выполнить несколько поручений в городке рядом со станцией, что займет около получаса, и если он пройдет в отель, хозяин предоставит ему удобное место у камина, пока он не будет готов. Священник охотно согласился, но когда вместо получаса прошло значительно больше часа, а Джон так и не появился, он упрекнул его за ненужную задержку, когда тот приехал, и пригрозил пожаловаться его хозяину. Наконец Джон не выдержал и сказал: «Ну, сэр, если уж вам нужна правда, хозяин велел мне задержаться в городе до темноты, чтобы прихожане не увидели, кто будет проповедовать завтра».

Когда преподобного мистера Митчелла перевели из сельского прихода в церковь в Глазго, один его друг, посещая старый приход, спросил служителя, как ему новый священник.

«О, — сказал служитель, — он очень хороший человек, но я бы предпочел мистера Митчелла».

«Действительно, — сказал гость, — полагаю, прежний был лучшим проповедником?»

«Нет, у нас и сейчас достаточно хороший проповедник».

«Так что же, молитвы мистера Митчелла, или его чтение, или что именно вам в нем нравилось больше?»

«Ну, сэр, — сказал служитель, — если вам обязательно нужно знать причину, то старая одежда мистера Митчелла лучше всего подходила мне по размеру».

Это прописная истина, что многое зависит от того, как именно делается дело. Один молодой щеголь стал священником, не очень мудро и не очень удачно, как мы можем справедливо предположить, ибо, будучи назначенным на сельский приход, где дом священника находился на значительном расстоянии от церкви, он вскоре шокировал тонкие чувства прихожан тем, что ездил на воскресную службу в экипаже цугом — то есть запрягал двух лошадей друг за другом. Подобного никогда раньше не видели и не слышали. С ним нужно было немедленно поговорить об этом. Езда сама по себе была терпима, но езда цугом была совершенно неуместна. Соответственно, старейшины посовещались и один из них взялся за преподобного джентльмена по этому вопросу по окончании службы.

«Почему же, вы и сами ездите в церковь», — сказал священник старейшине.

«Да, но совсем не так по-язычески, как вы, — парировал старейшина, — этим манером цугом».

«Я не вижу ничего более скандального в том, чтобы запрягать лошадей цугом, чем в том, чтобы ставить их в ряд, — хладнокровно возразил священник, — но если вы сможете убедить меня в обратном, я перестану это делать».

«Мне просто это не нравится», — сказал старейшина, не найдя в тот момент лучшего аргумента.

«Вот именно, — усмехнулся священник. — Вам это не нравится. Это чистой воды консерватизм и узколобые предрассудки».

«Может быть, и так. Но выглядит это нехорошо», — настаивал старейшина.

«Выглядит! Внешний вид — это ничто, — ответил священник, — просто вопрос вкуса».

«Старейшина прав, — вмешался служитель, который стоял в стороне и слушал весь спор. — Внешний вид имеет большое значение. И если позволите, сэр, я убежу вас в этом на очень простом примере. Посмотрите сюда, сэр. Когда вы произносили благословение две или три минуты назад, это выглядело величественно и подобающе, когда вы делали это»

«Вот так!»

«Но что, если бы вы сделали это»

«Вот так?»

Священник был убежден и больше никогда не предлагал ездить цугом, пока был жив.

О служителе из Дарисдира рассказывают, что, получив от священника — сравнительно нового человека — в подарок поношенный пиджак, он проскользнул к двери и, обернувшись, преподал ему урок традиций своей должности, объяснив: «Мистер Смит обычно отдавал мне и жилет».

Глубоко почитаемый директор Кэрд был священником в Эрроле, прежде чем его назначили профессором богословия в Глазго. Находясь там, доктор обнаружил, что акустика церкви оставляет желать лучшего, а поскольку прихожан было мало, он предложил служителю, что можно улучшить положение, зашив досками один из боковых проходов. «Это может подойти для вас, — ответил проницательный старый шотландец, — но что мы будем делать с местом, если после вас у нас появится популярный проповедник?»

Роберт Бернс говорит нам, что

“The fear o’ hell’s a hangman’s whip

To haud the wretch in order,”

и утверждение барда получило благоприятный комментарий со стороны мудрого сельского служителя не так давно. Священник некоторое время до этого склонялся к свободной и легкой теологии, которая исключает веру в вечное наказание. Он действительно говорил своим прихожанам с кафедры, что такое устройство, по его мнению, несовместимо с характером и сущностью Творца Вселенной. С этого момента посещаемость церкви по воскресеньям заметно упала, и проповедник, естественно, был обеспокоен.

«Джон, — сказал он однажды служителю между проповедями, — люди стали ходить на богослужения совсем не так часто, как раньше».

«Я их за это не виню», — был сухой ответ Джона.

«Вы что, Джон?»

«Я говорю, что не виню их за это».

«Вы не вините людей за то, что они пропускают божественную службу! Хотите сказать, Джон, что моя проповедь стала менее способной, менее соответствующей их нуждам и... ?»

«Ваша проповедь может быть всем, на что вы претендуете, сэр, и я не буду спорить с вами об этом: но я скажу одно, и буду стоять на своем: церковь без ада просто не стоит и ломаного гроша».

Это было грубо, но сильно и верно.

В одном приходе в Форфаршире много лет назад старый служитель был выдающейся личностью даже среди своих собратьев. Священник — недавнее назначение — вошел однажды на церковный двор в сопровождении джентльмена-друга — также недавно прибывшего в этот район — и, подойдя к служителю, завязал следующий разговор:

Священник: «Это мистер такой-то, Джон, он хочет купить место для захоронения».

Служитель: «Имхм! О, да. Понятно. Это для него самого?»

Джентльмен: «Нет. Для моего брата. Он умер прошлой ночью».

Служитель: «О, да. Ну, конечно, мне-то все равно, вы же понимаете; но не знаете ли вы, как бы он хотел лежать?»

Священник: «Что вы имеете в виду, Джон?»

Служитель: «Ну, видите ли, некоторые любят лежать ногами на восток, некоторые — ногами на запад. Вот, например, за вами лежат старый священник и его жена; он ногами на восток, а она — ногами на запад. Они всю жизнь были в контрах, и до сих пор в контрах».

Вскоре место было выбрано, после чего священник спросил Джона, как долго он работает в этом месте.

Служитель: «Я копаюсь в этом углу уже больше пятидесяти лет, сэр».

Священник: «И я полагаю, вы похоронили одного или нескольких человек из каждого дома в приходе, Джон?»

Служитель: «Нет, сэр, нет. Те люди из Тодхиллса вон там уже почти два срока аренды своей фермы отработали, а еще никого не похоронили».

Священник: «Действительно, это очень примечательно, Джон, и старый Тодхиллс сам выглядит удивительно здоровым и бодрым до сих пор».

Служитель: «Здоровым и бодрым, да, здоровым и бодрым вполне, и с каждым днем все крепче держится за этот мир. Но люди должны жить и давать жить другим, сэр. Я говорю, люди должны жить и давать жить другим».

Священник и его друг подумали, что Джону следовало бы самому последовать этому совету, но предпочли не говорить об этом, и беседа закончилась.

ГЛАВА VI. ЮМОР ШОТЛАНДСКИХ ПРЕДВОДИТЕЛЕЙ ХОРА

Ручной и личный труд любого рода в Шотландии, как и везде, в последние годы был в значительной степени вытеснен машинами, и никто не мог не заметить, что даже должность «леттерге», или предводителя хора, является быстро угасающим институтом в нашей среде. Насколько быстро идет этот процесс упадка, можно понять из того факта, что на памяти многих ныне живущих людей «чтение строки» было общим обычаем при церковном пении. Тогда не было такого понятия, как орган, или «ящик со свистульками», ни в одной пресвитерианской церкви в стране, а хоры были исключением. На севере гимны не упоминались иначе как с презрением и покачиванием головы, а повторяющиеся мелодии считались легкомыслием, требующим искоренения. Постепенно повторяющиеся мелодии стали терпеть, гимны вводились кое-где, хоры вошли в моду; и до сих пор предводитель хора был обязательным условием. В конечном итоге церковные двери открылись для введения органа, и предводители хора стали известны как «хормейстеры» и «дирижеры псалмопения». Теперь «свистульки» слышны гудящими в церквях, и для верующих, и для свободных. «Церкви со свистульками» очень скоро станут правилом, а не исключением, и предводитель хора через несколько лет станет почти неизвестной величиной. Некоторые из нас, кто уже набрался мудрости, могут дожить до того, чтобы увидеть его полностью вымершим видом. И все же, если мы это увидим, мы не будем наблюдать это зрелище без острых уколов сожаления, ибо многие приятные воспоминания о самых приятных периодах нашей жизни связаны с привычной фигурой деревенского церковного предводителя хора, каким он появлялся на кафедре с чисто выбритым подбородком, черным галстуком, накрахмаленным высоким воротником и широкой манишкой, белой, как выпавший снег; и при малейшем усилии воображения мы даже сейчас можем услышать привычный щелчок крышки его табакерки, увидеть, как он заправляет одну ноздрю, затем другую, и услышать столь же привычный звон «камертона» по книжной полке и чтение строки на основной ноте «Балермо», или «Девайзес», «Коулшилл», «Сент-Асафс», или «дикие трепещущие мелодии Данди».

Конечно, именно по мере того, как в Шотландии развивается изучение музыки и вкус к этому высокоочищающему искусству становится всеобщим, органы множатся, а предводители хора приходят в упадок. Однако именно к старым временам, когда тот, у кого был «довольно хороший слух» и совершенно здоровые легкие, независимо от музыкального образования, избирался «занять место», относятся юмористические истории о предводителях хора. И, поистине, об этом времени можно рассказать немало достаточно забавных и нелепых историй.

Покойный и оплакиваемый Дэвид Кеннеди, выдающийся шотландский вокалист, начал свою карьеру, как известно большинству людей, в качестве предводителя хора в своем родном городе Перте, где его отец до него много лет занимал аналогичную должность в одной из крупных пресвитерианских церквей. О временах предводительства старшего Кеннеди «Даувит» помнил одного хорошо известного старого персонажа в Перте, заядлого любителя нюхательного табака, который пел во все горло и имел привычку останавливаться посреди куплета, высмаркиваться в свой красный носовой платок и, тщательно отметив место, начинал снова с того места, где остановился, не обращая внимания на то, что предводитель хора и остальная часть прихожан были на две строки впереди него. Пение этого человека напоминало танцы одного пертширского пахаря, о котором я слышал. Этот последний, который ковылял по полу, как «курица на горячей сковороде», и никогда не модулировал движения своих конечностей под быструю или медленную музыку, говорил, что он «может, и не очень элегантный танцор, но зато ужасно постоянный».

Мистер Кеннеди также, представляя одну из своих песен, любил рассказывать хорошую историю о временах, когда священник не выбирал псалмы, как сейчас, а предводитель хора просто проходил по книге псалмов, беря по несколько стихов каждый раз. Отец певца и некоторые другие, будучи парнями, умудрились воспользоваться этим обычаем, чтобы сыграть хорошую шутку над старым предводителем хора. Получив доступ в ризницу в субботу вечером, они взяли его книгу псалмов и, перевернув на ту часть, которая должна была использоваться на следующий день, аккуратно вклеили первую страницу известной баллады «Чеви Чейз», так как шрифт, которым были напечатаны обе книги, был почти одинаковым.

На следующий день предводитель хора, как это было принято в те времена, читал каждую строку перед тем, как спеть ее, и так сумел дойти до конца третьей строки, не заметив ничего необычного:

“God prosper long our noble king,

Our lives and safeties all;

A woeful hunting once there did”—

Дойдя до четвертой строки, он прочитал:

“In Chevy Chase befall.”

Бормоча: «Ого! Должно быть, я слепну», он поправил очки и поднес книгу близко к носу. Обнаружив там именно эти слова, он на секунду огляделся вокруг, как будто сомневался в собственном рассудке, и сказал: «Ну, друзья, я в полном замешательстве. Я пел псалмы Давида тридцать лет, но никогда раньше не видел в них упоминания о «Чеви Чейз».

Отношение к повторяющимся мелодиям в некоторых частях страны граничило с чем-то вроде ужаса даже во втором и третьем десятилетии нынешнего века, и я слышал, как мой отец рассказывал, как, будучи молодым человеком, он сопровождал друга в церковь в Логиалмонде. Отец друга был старейшиной в упомянутой церкви, и он, молодой человек, должен был занять место предводителя хора на этот день. Во время службы он ввел повторяющуюся мелодию, и сцена на церковном дворе при «выходе из церкви» сделала этот случай памятным. Отец молодого человека поспешно вышел сразу после произнесения благословения и, встав у косяка церковной двери, как только появился начинающий предводитель хора, схватил его за шею, повалил на землю и, колотя его руками и ногами, воскликнул: «Ты, отвратительный негодяй! Если ты посмеешь еще раз осквернить слово Божье в моем присутствии, я убью тебя собственными руками в присутствии всей паствы!»

Предводитель хора с возрастом и опытом был однажды столь же эффективно исправлен за ту же практику. Думая перехитрить священника, чье мнение по этому вопросу было хорошо известно, он однажды начал повторяющуюся мелодию. Как только его намерение стало очевидным, рука священника оказалась над кафедрой, а его пальцы — в волосах «леттерге», и он закричал: «Стоп, Даувит! Стоп! Когда Господь повторит, тогда и мы повторим; но не раньше».

Конечно, тогда, как и сейчас, повторяющиеся мелодии нужно было выбирать с тонкой разборчивостью, поскольку многие из наших священных стихов не поддаются такой обработке изящно. Повторы обычно встречаются в последней строке строфы, и хвала прихожан нередко становилась нелепой из-за отсутствия хорошего вкуса и здравого смысла при выборе мелодий, подходящих к словам, а также к настроению псалма или гимна. К известному сотому псалму иногда применялась повторяющаяся мелодия, которая из-за особенности своей аранжировки превращала строку «И для овец Его Он берет нас» в: «И для овец — Он берет — И для овец — Он берет — И для овец — Он берет нас». Из-за той же неблагоразумности множество людей заставляли восклицать: «О! пошли вниз — Спа — О! пошли вниз — Спа — О! пошли вниз спа — се — ние нам» и просить привилегию «Кланяться — кланяться — кланяться перед престолом». Но, безусловно, самым нелепым примером такого рода был тот, когда женские голоса в хоре должны были повторять сами по себе: «О! для человека — О! для человека — О! для особняка в небесах».

Случаи также становились памятными, когда предводители хора по незнанию или случайно начинали мелодию в другом размере, нежели псалом. Таким образом, «леттерге» в сельском приходе на севере, далеко не совершенный в своей профессии, удивил прихожан однажды в воскресенье много лет назад. В псалме, который был объявлен, вторая строка, которую нужно было петь, заканчивалась словом «Иаков», причем псалом был в обычном метре. Предводитель хора, который пел «на слух» и не использовал сборник мелодий, начал мелодию в особом метре и, не обнаружив ошибки, пока не дошел до слова «Иаков», а затем обнаружив, что ему не хватает словесного материала, импровизировал по случаю и спел его как «И — а — джей — фал — де — риддл — коб» и так далее, по мере необходимости, пока стихи не были закончены. При выходе из церкви некоторые из его соседей подошли к нему и сказали:

«О, это была новая мелодия, которую ты дал нам сегодня, Джорди».

«Да, — ответил Джорди, — это «Холм Кинноул», — и ушел, избегая дальнейших вопросов, насколько мог.

Импровизация Джорди отнюдь не была неискренней, и его последующая защита была восхитительна; но он проявил бы большую осмотрительность, если бы, обнаружив несовместимость метров, поступил по примеру известного предводителя хора из того же графства, недавно скончавшегося. Этот последний чиновник также руководствовался больше «слухом», чем нотной книгой, и, запевая псалом однажды, даже несмотря на то, что он напевал мелодию про себя, пока священник читал стихи, память подвела его в критический момент вступления в действие, и он начал мелодию, размер которой не подходил к псалму. Как только он обнаружил свою ошибку — а это было в конце первой строки — он остановился, оглядел прихожан — ни тени смущения — и твердым голосом сказал: «Я ошибся». Затем он на мгновение задумался, подхватил мелодию, которую намеревался спеть, и пошел с ней, и, как я слышал, как он рассказывал, никогда не пел с большим «напором» в своей жизни. Когда он выходил из церкви, его за руку тронула жена управляющего, женщина редкого ума и живости манеры, которая воскликнула: «Теперь, Джозеф, я вижу, что хорошо исправленная ошибка выглядит первоклассно». Так оно и есть; и часто это делает человека. Этот Джозеф был признан лучшим «чтецом строки» — то есть чтением каждой строки на основной ноте перед пением — в радиусе двадцати миль. Он только однажды «попал впросак», насколько я слышал. Это было связано со словом «снег», к которому он сначала применил неправильный гласный звук, а при попытке исправить себя сделал его совсем «Сни-снау-сноу».

В связи с практикой чтения строки я слышал несколько хороших историй. Одна из них заключается в том, что молодому человеку, который выглядел даже моложе, чем был на самом деле, было предоставлено «день на кафедре» постоянным предводителем хора сельского прихода. Первый псалом, который был объявлен, был пятой частью 119-го, начинающийся со слов «Научи меня, о Господи, совершенному пути»; и эту строку он продекламировал с совершенно исключительным и вдохновляющим красноречием. Но, вернувшись, чтобы спеть ее, он почему-то не смог подобрать мелодию. Он прочитал строку снова; но нет, она не шла. Еще раз он взялся за предмет «с другого конца» и воскликнул: «Научи меня, о Господи, совершенному пути». Все еще не в силах поднять мелодию, старый фермер в церкви выпалил: «Черт, парень, я думаю, Ему это очень нужно»; и, встав на ноги, в ответ на кивок священника, он начал строку и мелодию вместе, к большому облегчению неопытного предводителя хора. В следующий раз, когда тот молодой человек попытался вести пение в том же здании, служба, как ни странно, началась с 48-го парафраза, первая строка которого гласит: «Пусть христианская вера и надежда развеют»; и с ним было так, как просили слова, ибо он развлекался к полному удовлетворению всех присутствующих.

Преподобный сэр Генри Монкрифф, баронет, был в течение нескольких лет священником прихода Блэкфорд, до своего перевода в церковь Сент-Катбертс в Эдинбурге. Во время своего пребывания в Блэкфорде (около 1774 года), он, как рассказывает доктор Роджерс, однажды в воскресенье открыл божественную службу, объявив часть 71-го псалма, с седьмого стиха. Дирижер псалмопения последовал практике, принятой тогда, и произнес первую строку:

“To many I a wonder am.”

Немедленно прихожане, казалось, были охвачены склонностью предаться смеху, который, действительно, некоторые не смогли сдержать. Предводитель хора запнулся, но продолжил читать строку снова. Это только усилило волнение; и в то время как некоторые быстро удалились из церкви, другие скрывали свои лица под скамьями или зарывали их в носовые платки. Сэр Генри встал и, посмотрев вниз на предводителя хора, крикнул ему: «Так ты чудо, Джон; поверни свой парик». Странность внешнего вида предводителя хора с его париком, сдвинутым набок, в сочетании с его провозглашением, вызвала несвоевременное веселье.

Предводитель хора с юмором, когда семья лорда Эглинтона была стеснена в сидячих местах в церкви, воскликнул: «Отойди назад, Джок, и впусти семью Эглинтон»; затем продолжил читать:

“Nor stand in sinners’ way.”

Доктор Чалмерс пытался отменить практику чтения строки и любил рассказывать историю об одной старушке из своей паствы, которая упорно утверждала, что это изменение антибиблейское. Когда великий проповедник спросил ее, какое именно писание она считает нарушенным этим изменением, добрая старушка сразу ответила, процитировав текст: «Строка за строкой», что, как она полагала, решило дело.

Среди музыкально одаренных молодых людей в сельской местности было обычным стремлением иметь «день на кафедре», и можно было бы рассказать много печальных опытов в связи с этим — опытов, которые показали бы, что рассказ покойного Джеймса Смита о «Первом дне Бэрбоунса на кафедре» не был сильно преувеличенной картиной. Рассказ Бэрбоунса написан «общим метром», и кульминация этого события описана так графично:

“Forth like a martyr then I went,

Quench’d were Hope’s smould’ring embers;

And walk’d into a lofty church,

Well filled with country members.

With fear I saw each icy glance

That like a serpent stings;

Then mounted quickly to the desk,

And seemed to mount on wings.

Then when the psalm was given out,

I raised my fork on high

With energy of fierce despair,

And felt inclined to cry.

Again the line was thunder’d o’er,

Cold drops ran down my face;

A burning throb rush’d through my brain,

For I had lost the place.

I seized the first that came to hand,

And sang with deadly shudder!

‘Blessed is he that wisely doth

The poor man’s case consider.’

With knocking knees I slew Montrose,

And then ’mid some surprises,

I called at York and Manchester,

Then landed at Devizes!

At length St. Lawrence glided by,

’Mid stillness most unpleasant,

When suddenly a voice exclaimed—

‘Stop! that’ll do at present!’

I started, ceased, and looking round,

Beheld the congregation

Wild staring, with distended jaws.

In speechless consternation.

First one began to shake his head—

Another—and another;

Then, blinded with despair, I cried,

‘My mother! Oh, my mother!’

Down from the desk I swiftly sprang,

And reached the vestry door;

Then rent the sable gown in twain,

And cast it on the floor.”

В одной сельской деревне в Пертшире, несколько лет назад, ученик портного, который жаждал взволновать прихожан демонстрацией своих вокальных способностей, потерпел неудачу еще более заметно, чем вышеупомянутый Бэрбоунс. Этому человеку разрешили «день» только после неоднократных просьб, так как постоянный обитатель «леттерана» сомневался в успехе предприятия. Однако, когда санкция была наконец получена, «Псалмы» были заранее получены у священника, и последовали тщательные приготовления. Наступило воскресенье, и на последний удар колокола наш герой вышел из церковного совета и с бойким и самоуверенным видом шагнул на кафедру перед проповедником. Это было зрелище, на которое стоило посмотреть и которое не скоро забудешь. Каждый волосок был на своем месте и блестел от избытка ароматизированной помады, а все его поведение было поведением того, кто вышел, чтобы победить или умереть. Пока читался первый псалом, он продолжал звучать своим камертоном. Когда время вставать приближалось, последовало нервное подергивание рта и глаз, которое сопровождалось внезапной бледностью черт лица. Однако, как только священник сел, он вскочил на ноги, еще раз ударил камертоном по книжной полке, еще раз прозвучал его «до». Затем он поднял книгу — обратил глаза на прихожан — открыл рот — и — и — нет — ни звука не выходило. Поняв ситуацию, предводитель хора, который был в своей семейной скамье, своевременно бросил свой голос в брешь и начал мелодию, которую он ранее указал петь к первому псалму. В тот же момент его молодой заместитель исчез под кафедрой, и там он оставался в течение всей остальной службы, и пока каждая душа, кроме него и служителя, не покинула священное здание, так как предводитель хора, по мере того как объявлялся каждый последующий псалом, стоял в своей семейной скамье и вел прихожан. Но, хотя и сбитый с толку на время, Вилли не был полностью обескуражен, и прежде чем прошло много месяцев, он обратился с просьбой дать возможность «исправить свою репутацию», как он выразился. Просьба была со временем удовлетворена, и он «застрял» во второй раз. Снова он попытался «исправить свою репутацию», и снова была предоставлена возможность. На этот раз это должно было быть «сейчас или никогда», и никаких усилий не жалели, чтобы обеспечить успех. Он был сам полностью уверен, как и прежде, и, гордо маршируя к церкви, он наткнулся на деревенского мудреца того времени, который неторопливо шел в том же направлении.

«Ну, мистер С., я собираюсь исправить свою репутацию сегодня», — сказал Вилли.

Старик остановился и задумчиво посмотрел.

«Да! Ты собираешься быть предводителем хора сегодня, Вилли?»

«Да», — гордо ответил Вилли.

«Ну, тогда, — сказал мистер С., — я иду домой»; и он пошел домой.

Он мог бы пойти в церковь в тот день, однако, ибо Вилли вышел с триумфом, и, хотя он предводительствовал много лет и дней с тех пор, у него больше не было повода «исправлять свою репутацию».

Но предводители хора «застревали» и после того, как у них были годы опыта, и я слышал об одном в сельской церкви, который часто брал свои мелодии слишком высоко, и когда он терпел неудачу в своих попытках довести их до конца, он останавливался, качал головой и восклицал: «Не пойдет, ребята; нам нужно попробовать немного пониже».

Другой, после неоднократных безрезультатных попыток поднять мелодию по определенному случаю, обернулся и, посмотрев на священника, воскликнул: «Черт, сэр, этот псалом вообще не поется».

Один, страдавший от простуды, занимал кафедру так несовершенно, что священник прошептал ему над кафедрой —

«Что с тобой, Джон?»

«Действительно, сэр, — ответил Джон, — меня мучает ужасное щекотание в горле».

«Щекотание, называешь ты это?» — воскликнул священник достаточно громко, чтобы все прихожане могли его услышать. — «Для моего слуха это звучит больше как кошачий концерт старого кота».

И были юмористические инциденты, связанные с церковным пением, за которые предводитель хора мог нести только прямую ответственность. Так, в «Статистическом отчете» мы читаем, что во времена мистера Камминга, покойного епископального священника в приходе Халкирк, в Кейтнесс-шире, в церкви не было певца псалмов, кроме «леттерге» и некоего Тейта, садовника в Браале. Этот Тейт пел так громко и с таким широко открытым ртом, что молодой парень по имени Инверах был искушен бросить маленький круглый камень ему в рот, отчего его зубы были сломаны, пение немедленно прекратилось, а сам он чуть не задохнулся. Инверах немедленно пустился наутек; служба превратилась в смех; двое сыновей Тейта погнались за ним и настигли его; и сцена закончилась отчаянной дракой.

Предводители хора, как и музыкальные люди в целом, конечно, не страдали от избытка скромности. Доктор Блэр любил рассказывать следующий анекдот о своем предводителе хора с большим удовольствием. Случилось ему проповедовать однажды в отдалении, и на следующий день он встретил того чиновника, когда тот возвращался домой —

«Ну, — сказал доктор, — как прошли дела вчера в церкви в мое отсутствие?»

«Действительно, — ответил человек песни, — не очень хорошо, боюсь: ибо я не был там, доктор, не больше, чем вы сами».

Я слышал, как тщеславие хормейстера было эффективно подавлено. Это было в определенной церкви в одном из наших крупных городов несколько лет назад. Преподобный доктор объявил известный псалом, который, как он ожидал, будет спет на мелодию «Мученичества». Вместо этого он был спет на новую мелодию, которую никто из прихожан не знал, и хор, таким образом, исполнял все пение сам. Когда они закончили, доктор встал с сердитым выражением лица и заметил: «Поскольку хор пел ради своей собственной хвалы и славы, мы теперь будем петь ради хвалы и славы Божьей». Тотчас он начал слова на мелодию «Мученичества», и все люди присоединились с большим воодушевлением.

Чтение прокламаций, или брачных объявлений и т. д., долгое время было обязанностью, которая в сельских приходских церквях обычно возлагалась на предводителя хора, и результатом было много достаточно забавных ошибок. В небольшом портовом городе на севере, много лет назад, когда суда покидали порт, те из экипажа, которые были членами видимой Церкви посреди него, публично рекомендовались молитвам прихожан. Капитан Макферсон и его леди были видными членами, и в воскресенье, последовавшее за отъездом капитана однажды, письменное уведомление, которое было передано предводителю хора, гласило: «Капитан Макферсон, отправившись в море, его жена желает молитв прихожан от его имени». Простой перестановкой запятой после «море» людям сказали, что «Капитан Макферсон, отправившись повидать свою жену, желает молитв прихожан от его имени».

Предводители хора иногда получали комплименты, которым могли бы позавидовать те, кто занимает более высокие места. Покойный преподобный мистер Макдугалл из Пейсли любил рассказывать о том, как к нему обратился человек при выходе с какого-то собрания, с —

«Вы мистер Макдугалл, я думаю?»

«Да, я. Как вы узнали меня?»

«О! Я иногда бываю в вашей церкви».

«Вы живете в Пейсли?»

«Нет, я живу в Глазго».

«Тогда, полагаю, вы иногда останавливаетесь у друзей в Пейсли?»

«Нет, я просто прихожу пешком по воскресеньям».

«Это долгий путь, конечно?»

Священник начал чувствовать себя довольно гордым своей способностью собирать прихожан и сказал —

«Вы остаетесь на ночь после посещения церкви?»

«Нет, я просто иду обратно пешком».

«Это очень долгий путь».

«О, да, это хороший путь; но видите ли, я очень высокого мнения о вашем предводителе хора».

Здесь был священник: — В сельском приходе старый проповедник чувствовал себя не в духе однажды в воскресенье, и чтобы обеспечить себе отдых перед произнесением проповеди, он объявил длинный псалом для пения, не принимая во внимание сильную простуду предводителя хора, которая была хронической жалобой. Первые четыре стиха были закончены не так плохо, но на пятом Таммас застрял, и никакое количество настройки не могло заставить его начать снова. Наконец священнику пришлось встать на ноги, и в не очень приятном настроении. Соответственно, наклонившись над кафедрой, он обратился к предводителю хора так: — «Таммас, если ты делаешь такую работу, чтобы прокричать четыре стиха псалма сейчас, как ты ожидаешь, что ты справишься с пением через все века вечности?»

Историю о «Лисьих хвостах», так восхитительно разработанную до размеров публичного «чтения» доктором Мокси из Эдинбурга, я привык слышать более двадцати лет назад как произошедшую между сельским священником и его предводителем хора, Сэнди Джонстоном; и таким образом. В ходе беседы однажды священник рискнул сделать некоторую дружескую критику пения Сэнди, на что Сэнди ответил, заметив, что он думает, что пение будет сравнительно благоприятным по сравнению с проповедью в любой день.

«Не будем ссориться, Сэнди, — сказал священник; — мы можем каждый извлечь пользу из критики другого. Теперь скажи мне откровенно, каковы главные недостатки моей проповеди?»

«О, я не говорю, что у меня есть какие-то претензии к ней, но просто это, что я заметил, что вы — ну — то есть — вы немного преувеличиваете».

«Ну, Сэнди, если я преувеличиваю истину на кафедре, я, конечно, не осознаю этого».

«Вы все равно делаете это, однако», — настаивал предводитель хора.

«Сэнди, я уважаю ваше мнение, — сказал священник, — но я настолько удовлетворен тем, что я невиновен в обвинении, которое вы мне предъявили, что я теперь призываю вас, если когда-либо в будущем вы услышите, что я преувеличиваю на кафедре, вы остановите меня там и тогда, просто издав низкий, тонкий свист».

Сэнди согласился на это соглашение. Прошло несколько воскресений, и ничего неуместного не было сказано или услышано. Предводитель хора, однако, все еще держал свое «ухо востро», и, наконец, его терпение было вознаграждено. Читая лекцию однажды по той главе Писания, которая описывает Самсона, ловящего триста лисиц, связывающего их хвост к хвосту, бросающего горящие факелы в их среду, пускающего их среди стоящего хлеба филистимлян и сжигающего его.

«Мои друзья, — сказал он, — вы будете удивляться в своих умах, как Самсон мог связать так много лисиц хвост к хвосту, ибо лучший человек в Шотландии не смог бы связать хвосты двух наших лисиц вместе. Самсон, однако, был самым сильным человеком, которого когда-либо видел мир, и эти восточные лисицы, говорят нам путешественники, имели очень длинные хвосты — хвосты, действительно, сорок и пятьдесят футов длиной. [Предводитель хора издает низкий тонкий свист.] Я должен был сказать, — продолжил проповедник, — что — что — это отчет, данный самыми ранними путешественниками на Восток, и что недавнее исследование доказало его неточность, и что хвосты этих лисиц не могли превышать около двадцати футов в длину. [Сэнди снова свистит.] Двадцать футов, сказал я, — продолжает священник, — да! но этот вопрос совсем недавно привлекал внимание в научных кругах, и сомнительно, чтобы лисьи хвосты, в любой части мира, когда-либо в любое время, превышали десять или двенадцать футов в —» [Сэнди свистит.] В этот кризис священник ударяет свою книгу сжатым кулаком, наклоняется над кафедрой и восклицает: «Я скажу вам, что это такое, Сэнди Джонстон, я не отниму ни дюйма от хвостов этих лисиц, даже если вы будете сидеть там и свистеть до дня судного!»

«Я скажу вам, что это такое, Сэнди Джонстон, я не отниму ни дюйма от хвостов этих лисиц, даже если вы будете сидеть там и свистеть до дня судного!» — Страница 168.

Да! Как уже было сказано здесь, шотландский предводитель хора — это угасающий институт; но, к счастью для его душевного спокойствия, в стране все еще есть значительное число людей, которые думают так же, как старая леди, которая заметила: «Органы, без сомнения, делают очень грандиозную музыку; но, эх! это ужасный способ проводить субботу!»

ГЛАВА VII. ЮМОР ДРАМ-ПИТЬЯ В ШОТЛАНДИИ

“Leeze me on drink, it gie’s us mair

Than either school or college:

It kindles wit, it waukens lear,

It pangs us fu’ o’ knowledge.

Be’t whisky gill or penny wheep,

Or ony stronger potion,

It never fails, in drinking deep,

To kittle up oor notion

By night or day.”

Так пел величайший, самый сладкий поэт Шотландии; и верил ли он в глубине души в то чувство, которое в этих строках мы находим так энергично выраженным, он, несомненно, отразил в них, для просвещения своих соотечественников через последующие века, популярное представление своего времени относительно силы «драма». Во времена Бернса и некоторое время после этого счастье и виски считались почти синонимами; глубокое питье было модным; и «последний, кто упал рядом со своим стулом» был поистине героем социального сообщества. «Мы счастливее всего, когда мы пьяны», — это избитая пословица. «Мы всегда будем сидеть и потягивать немного того», — напевает старый автор песен, очевидно, впечатленный убеждением, что человек не может быть занят лучше, чем потреблением солодовых напитков. «Свобода и виски идут вместе — прими свой драм!» — кричит Бернс. Да. Но тот же сладкий певец горячо молился —

“Oh, wad some power the giftie gi’e us,

To see oursel’s as ithers see us.”

И, к счастью, пока «крик» входит в одно ухо и выходит из другого — не в состоянии добиться послушания — «молитва» постепенно получает ответ. Старые обычаи, как и старые предрассудки, какими бы абсурдными они ни были, умирают с трудом; но с общим прогрессом образования в Шотландии и распространением дешевой и здоровой литературы люди день ото дня все более отчетливо убеждаются во многих нелепых абсурдах, связанных с нашими социальными привычками, особенно со старомодными идеями, относящимися к гостеприимству и общительности, и с практикой постоянного и беспорядочного драм-питья. Человек может быть веселым в наши дни, не будучи «наполовину пьяным», и при этом не считаться «сумасшедшим», и мы начали осознавать, что есть другие способы гостеприимно развлечь друга, кроме как наполнить его до подбородка виски. Наши тенденции к драм-питью сделали нас мишенью для континентального шутника, и неудивительно. Насколько совершенно абсурдной была эта практика в целом — во многих случаях насколько высоко юмористичной! Ваш лектор-трезвенник, я часто думал, слишком часто останавливается на трагедии предмета. У него есть трагическая сторона, без сомнения, и прискорбно жалкая; но очень многое, связанное с ним, как выходки полупьяного человека, нелепо юмористично и нуждается только в том, чтобы быть подвешенным перед глазом трезвого смысла, чтобы сделать постоянного и беспорядочного участника более чем наполовину стыдящимся своей связи с ним. Пусть наши активные трезвенники справедливо обучат себя искусству фотографии и ходят вокруг, фотографируя прилично одетых людей на различных стадиях опьянения, впоследствии распространяя копии фотографий среди друзей субъекта, будучи осторожными не забыть отправить несколько самому пьянице, и они принесут больше пользы делу трезвости за один месяц, чем, возможно, весь труд их жизней до сих пор достиг. Но чтобы перейти непосредственно к рассмотрению юмора драм-питья. Каковы были факты дела? Виски было сделано лекарством от всех болезней и «мазью от всех болячек». Был ли Сэнди простужен, он принимал драм, чтобы согреться. Был ли он горяч, он принимал драм, чтобы охладиться. Чувствовал ли он голод, а обед был не совсем готов, он принимал драм, чтобы утолить свой аппетит. Не чувствовал ли он себя очень голодным, когда обед был поставлен перед ним, он принимал драм, чтобы обострить свой аппетит, и еще один после обеда, чтобы помочь своему пищеварению. Был ли он печален, он принимал драм, чтобы заставить себя «держать сердце выше». Был ли он весел, он принимал драм, чтобы успокоить себя или увеличить веселье, в зависимости от того, как он мог желать. Чувствовал ли он сонливость, драм был призван, чтобы держать его бодрствующим. Чувствовал ли он себя слишком бодрствующим, ему требовался драм, чтобы вызвать сон. Пил ли он так много ночью, что у него была головная боль утром, ему требовалось «еще немного волос от собаки, которая укусила его», и так далее. Было ли рождение в семье, драм должен был циркулировать, чтобы отметить молодого шотландца. «Крестины» имели равную честь, присужденную им. «Свадьба», «поминки», «похороны», «основание», «новоселье», «проводы», «девичник» и десятки неизбежных случаев требовали, чтобы «седобородый» был наполнен и опустошен в течение короткого промежутка времени. Покупал ли Сэнди корову, он «ставил драм»; продавал ли он корову, он делал то же самое. Есть старая женщина, все еще живущая в Данди, которая несколько лет назад фактически пошла и приняла драм сама, потому что ее кошка умерла. Он был призван, чтобы скрепить каждую сделку, и «удача-пенни», и «задаток-пенни», и «королевский шиллинг», требуемый при вербовке каждого солдата, означали ровно столько денег, сколько должно быть потрачено на выпивку, которая должна быть потреблена на месте. Не только о «Тэме о'Шантере» можно было сказать, что «каждый помол у мельника он пил, пока у него были деньги; что каждой кляче подковывали подкову, кузнец и он напивались вдрызг». Двое друзей не могли встретиться и расстаться в городе или деревне, чтобы не было драма, данного и принятого, или один заподозрил бы другого в затаенной обиде на него. Это был недвусмысленный залог дружбы, и «конечно, вы будете своей пинтой, и конечно, я буду своей», был духовным принципом их социального кредо. Были ли ссоры улажены над драмом, они должны были быть улажены над ним также —