««Вверх по стране»: Письма сестре из Верхних провинций Индии»

Симла, среда, 20 июня.

Я отправила еще одну часть журнала в прошлую субботу, но почему-то чувствую, что ни одно из этих последних писем не дойдет до вас наверняка. Они утонут по пути по суше, следуя превратному пути мира. Мы могли бы получить ваш апрельский пакет к этому времени, но о бомбейском даке не было слышно уже пять дней, и предполагается, что реки вышли из берегов и все ваши милые маленькие письма плывут, спасая свои жизни. Наши дожди начались, но они не сильно отличаются от английских дождей — по крайней мере, до сих пор полдня было ясно. В субботу утром они начались с грандиозной грозы и большого всплеска воды, что было бы приятно, если бы не то, что он принял неверное направление и каким-то образом обосновался в моем потолке, откуда спустился множеством маленьких ручейков, на манер гигантского душа, на мой ковер, столы и т. д. Джайлз ворвался во главе доблестного отряда халасов (индийских горничных мужского пола) и унес мои книги и картины, и ничего не пострадало, только вы знаете, ваше лицо могло быть полностью смыто, что, поскольку другого такого нет в радиусе 15 000 миль, было бы невосполнимой катастрофой. Остальная часть дома вела себя прекрасно, и моя комната была приведена в порядок за двадцать четыре часа. Как только обнаруживаются эти протечки, плоские крыши покрываются туземцами, которые стучат по глине, из которой они состоят, как будто шум — это не неприятность. Странное заблуждение!

Пятница, 22 июня.

Я должна скопировать отрывок из «Лудхиана Ньюс», «Утренней хроники» Ранджита, который капитан М. перевел с оригинала на персидском.

Там есть отчет о прибытии нашей миссии в Адинанагар, а затем говорится: «На следующий день махараджа, сойдя в своем серебряном украшенном бунгало, отдал приказ через своих советников и просвещенных мудрецов, чтобы государственные слоны, украшенные золотыми хаудами, были посланы с целью доставки миссии в дурбар. Новостники сообщают, что до прибытия делегации войска махараджи, покрытые с головы до ног серебром, драгоценностями и всякими прекрасными одеждами, были выстроены перед его дверями, и таков был их вид, что алмазная шахта от зависти насыпала камень себе на голову, река села на песок стыда, а производители красивых тканей Рума (Константинополя) и Бупера разрушили свои мастерские. Голоса певцов хвалы вознеслись от земли до небес, и так они говорили: «О Боже, пусть сады этих двух могущественных королевств продолжают процветать до скончания времен! Пусть враги этих двух рек справедливости и щедрости, которые день за днем принимают волны победы со всего мира, погибнут в потоке! Пусть друзья этих двух облаков власти, которые день за днем осыпают драгоценностями жителей мира, всегда будут победоносны!» Как только обычные формы встречи были соблюдены, джентльмены миссии были усажены на серебряные стулья. Почти два часа ушло на вопросы относительно здоровья генерал-губернатора. После этого было представлено письмо от его светлости, запертое в шкатулке с драгоценностями, каждое слово которого было полно желания встречи с махараджей. Затем делегация удалилась. Мы еще скажем об этом на следующей неделе».

Что меня восхищает в этом, так это то, что здоровье Дж. должно занимать два часа расспросов. Его болезни, к счастью, никогда не были такими долгими.

Четверг, 28 июня.

Я получила письмо от доктора Д., который дает ужасный отчет об их страданиях; термометр в течение трех дней колебался от 107° до 110°. Он говорит, что У. наконец сдался и объявил, что не может прожить еще двадцать четыре часа, но что он оставил его сидящим под фонтаном, курящим кальян и в очень хорошем настроении; он почти не сомневался, что он будет жить и ворчать дальше. Он отправляет капитана М. домой, и он будет здесь, вероятно, через неделю, чему я очень рада. Доктор Д. говорит, что считает его состояние опасным, хотя легкие еще не затронуты, но он настолько истощен, что еще одна неделя такой погоды была бы для него слишком тяжелой.

Они все очень заняты погребением живого туземца — человека, который был описан в различных путешествиях, который говорит, что обладает силой существовать в трансе и который дал обет быть похороненным на двенадцать лет. Мы видели много людей, которые видели, как его хоронили, видели охрану и даже дом, построенный над могилой, и которые видели, как его выкапывали через два месяца, по-видимому, трупом, но он снова оживает. Доктор Д. был совершенно недоверчив, но говорит в своем сегодняшнем письме, что после того, как выслушал всех свидетелей и увидел человека, он стал полным сторонником. Они все собирались присутствовать на погребении после обеда, и человек просил, чтобы его не выкапывали до прибытия генерал-губернатора в Лахор в ноябре следующего года. Он предлагал приехать и быть похороненным здесь, но Ранджит не одобрил этого.

Вчера у нас был музыкальный обед, заимствованное фортепиано и пение, и две пары, которые аккомпанируют друг другу. Флейтовую пару я считаю неудачной, но в этой стране их считают совершенно удивительными; и они шептали совершенно конфиденциально: «Полагаю, вы знаете, что до того, как —— приехал в эту страну, знаменитый Николсон сказал, что не может научить его ничему большему». Я подозреваю, что когда он вернется, знаменитый Николсон обнаружит, что может дать урок-другой с хорошим эффектом. Другая пара — прекрасные музыканты.

Понедельник, 2 июля.

Прошлой ночью дом капитана П. был ограблен на сумму около 80 фунтов стерлингов серебром. Предполагается, что это сделал один из его собственных слуг, но в то же время был взломан и ограблен другой дом на другом конце Симлы на ту же сумму серебра, так что в базаре должна быть банда грабителей, к великому позору ——. Считается совершенно шокирующим иметь ограбление в Индии — мелкое воровство похвально и является скорее источником тщеславия, но ограбление европейца — это своего рода государственная измена во всех туземных государствах, и город платит за эту потерю.

ГЛАВА XX.

Симла, среда, 8 августа 1838 г.

Я должна была начать раньше, так как мой последний журнал был отправлен на этой неделе, но, похоже, ему придется ждать в Бомбее до восьмого числа следующего месяца, так что, поскольку вы можете получить два сразу, будет скорее в вашу пользу, если одна неделя будет пропущена.

Дождь шел почти буквально без остановки, с постоянным туманом; но если на десять минут проясняется, красота холмов превосходит все ожидания; такие массы облаков вокруг них и под ними, и они такие пурпурные и такие зеленые в это время года.

18 августа.

Вчера вечером нам пришлось идти на другой спектакль. К счастью, они сыграли только два фарса, так что мы были дома в десять, но ничего хуже я никогда не видела. В последнем фарсе было три женские роли, и клерки сделали свои шляпки из своих широких соломенных шляп, привязанных лентами; у них были платья без складок, без нижних юбок и турнюров. Один из них, очень черный метис, стоял, представляя свою огромную плоскую спину аудитории, и любовник заметил с большим пафосом: «Клянусь душой! Это очень интересная маленькая девица».

Кажется очень неопределенным, когда придет наш следующий сухопутный пакет. Пароходы не смогли туда добраться, и нет ничего, кроме арабского парусного судна, чтобы доставить сюда письма. У меня нет веры в арабов как в почтальонов. Вчера у меня были двое, чтобы рисовать. Они последовали за капитаном Б. из Кабула и являются подлинными «детьми пустыни». Они очень не похожи на наших тихих туземцев и так много смеялись все время, что я едва могла их рисовать; но они делают отличные наброски. Я часто желаю, чтобы здесь был Ландсир.

Среда, 22 августа.

Вот! Это должно уйти. В понедельник у нас был большой обед и еще одна падающая в обморок дама. Кто-то всегда падает здесь в обморок. Я сама верю, что, хотя они не любят об этом говорить, это блохи делают их больными. Вы не можете представить себе провокацию этих животных во время дождей. У. был действительно болен два дня из-за них — раздражение и отсутствие сна — и был вынужден обратиться к доктору Д. Хуже всего то, что чем больше дом чистят и мучают, тем хуже становятся блохи. Они принадлежат почве, и даже цветник полон ими. Говорят, что эта чума должна прекратиться в следующем месяце, что является утешением.

Вчера прибыл ящик с новыми книгами, как раз когда мы были на последнем издыхании — и такой хороший набор! Возможно, ежегодники можно было бы оставить, но другим людям нравится их видеть; и потом, по большой удаче, мы не видели ни одной из других книг, хотя они шли девять месяцев. «Леди Аннабелла», «Этель Черчилль», «Паскаль Бруно» и т. д. Мы сейчас в том возрасте литературы. Я хочу, чтобы вы купили на мой счет экземпляр «Маркизы де Понтанж» и «Отца Горио» и прислали их, и я хочу, чтобы вы сами приехали с ними. Это была бы настоящая книга, которую стоит перечитать.

[Поскольку часть дневника была утеряна, здесь приведены письма за тот же период, чтобы сохранить повествование.]

Письмо графине Б.

Симла, 20 августа 1838 г.

Моя дорогая сестра,

Я собираюсь написать несколько коротких писем сегодня и завтра, просто чтобы показать, что бы я сделала, если бы письма когда-нибудь доходили — но они не доходят. Говорят, в Бомбее скопилась трехмесячная почта. То муссон, то нехватка угля, то лопнувший котел — всякие отговорки. Когда будете ездить по делам, загляните, пожалуйста, на верфи в вашем районе и упомяните, что мы совсем не довольны пароходами, которые нам присылают; что вы сами считаете, что их последние бушприты — позор, и можете добавить, что если вы не будете получать свои письма немного регулярнее, вам действительно придется поговорить о найме других «чугунных» людей. Почему-то из четырех пароходов в Бомбее ни один не оказался доступен, и теперь мы ждем наши июньские письма с какой-нибудь арабской проа или парусным судном. Полагаю, ждать нам придется долго! У меня не так много новостей для вас, так как я сомневаюсь (хотя и считаю вас удивительно умной женщиной), что вы вникаете в нюансы политики Кабула и Кандагара.

Вулидж.

От этой войны есть одна небольшая польза. Армия не сможет собраться в Ферозпуре до 20 ноября, а сэр Г. Р. хочет, чтобы Г. не встречался с Ранджитом Сингхом, пока не сможет сопровождать его во главе 10 000 человек, так что это дает нам еще три прохладные недели здесь и избавляет от трех очень жарких недель на равнинах. Жара спадает примерно к декабрю. Ф. и я будем единственными дамами во всем лагере. Все наши дамы остаются здесь, умирая от скуки без своих мужей, но им было бы еще скучнее, если бы пришлось тащить детей через еще один долгий марш. К тому же в этот раз большие трудности с палатками, экипажами и т. д., и остается надеяться, что мы совершим гораздо более короткое путешествие и вернемся сюда снова.

Дождь льет не переставая с тех пор, как я писала в прошлый раз — это отлично для Индии и не так неприятно для нас, как может показаться.

Когда я говорю «не переставая», это означает, что дождь очень часто прекращается на полчаса днем, а капель и туман мы в расчет не берем.

Мы все садимся на пони, как только погода проясняется, и скачем мимо друг друга, приговаривая: «Как чудесно снова выбраться наружу» и «Думаю, мы промокнем» — и этого достаточно в качестве упражнения на два дня. Считается, что дожди сейчас заканчиваются, так как у нас было три погожих вечера, один из которых мы посвятили тому, чтобы по-свойски заглянуть после обеда к главнокомандующему на чай и партию в вист.

Видите, как непринужденно это выглядело? Три тонджона, похожие на вертикальные гробы, стремительно несутся через базар, за ними длинная вереница факельщиков, хиркару и три адъютанта в полной парадной форме — все «заглянули на огонек». Мы с Г., сэр Г. Р. и полковник У. всегда играем в вист, а остальные — в карточную игру, которая гораздо оживленнее. Мне довольно нравится вист, думаю, это будет одним из маленьких пороков моей старости.

Я сделала множество рисунков для благотворительной распродажи. Жаль, что вы не можете купить некоторые из них. Здесь есть некий мистер Н., который прекрасно рисует, и он делает для меня картину с тремя самыми толстыми объектами в природе — моим пони, Ченсом и мальчиком Ченса. Я имею в виду не личного слугу Ченса, а его рассыльного, мальчика, который чистит ему обувь и точит бритвы. Он был одним из тех скелетов, которых слуги подобрали в голодающих районах, и, как у большинства таких скелетов, реакция была ужасающей, и этот маленький бедняга представляет собой такую необычную фигуру, особенно в профиль, что вызывает у всех смех. Это будет любопытная картина; и я никогда не видела, чтобы пони был нарисован так хорошо.

Кажется, в прошлом письме я упоминала наших блох. Они стали еще хуже и уделяют самое пристальное внимание мне и У. Последние три ночи никто из нас не спал, и чем больше комнаты чистят и мучают, тем живее становятся блохи.

Нам нужны новые книги. Уверена, «Жизнь мистера Уилберфорса» будет «милым, приятным чтением». Я только что перечитала «Жизнь миссис Ханны Мор»; это жемчужина, а не книга, как для развлечения, так и для пользы. Она мне нравится гораздо больше, чем в первый раз; а теперь я взяла для утреннего чтения в постели (я всегда рано просыпаюсь) дорогую мадам де Севинье в 117-й раз. Среди прочих достоинств, это очень трогательная книга. Она была такой доброй, сердечной женщиной, и ее недостаточно любили. Жаль, что она умерла и ее нет здесь! Нам бы хотелось больше писем о моде. Я совершенно уверена, судя по той нескрываемой ненависти, которую я испытываю к тугой тесьме на верху моих рукавов, что вы все уже избавились от нее и снова щеголяете в самых пышных рукавах. В самом деле, если это не так, было бы очень любезно с вашей стороны сказать, что это так!

Письмо Дж. К., эсквайру.

Симла, среда, 22 августа.

Это будет действительно короткое письмо, так как я отправила их уже так много, что у меня не осталось ни крупицы новой идеи; но я чувствую своим долгом поощрять вас в вашей прекрасной привычке писать. Письма не приходят из-за муссона; но все же я уверена, исходя из моего близкого знакомства с вашим характером, что у вас отличная привычка писать, когда муссон не противится этому.

Мне кажется, дождь льет непрерывно с тех пор, как я писала вашей матери, и большинство людей проводили время, вытирая воду в своих домах, но наш вел себя как ангел, и с первого дня ни разу не протекал. Крыши здесь все плоские, сделанные из утрамбованной в жесткую массу глины; но когда дождь все-таки просачивается, капли имеют мутный вид. Капитан М., перебравшись в каждый угол своего дома, имел обыкновение писать под зонтиком; а капитан Б. и его спутник доктор С. каждый день обедали в своем доме, держа зонтики над головами и своими обедами. И все же я не так сильно не люблю дождь, как большинство людей. Часто бывает прекрасный получас перед закатом, когда легко совершить прогулку верхом, вполне достаточную для дневной физической нагрузки; и всякий раз, когда не льет как из ведра, холмы совершенно прекрасны, а вечернее небо не так уж плохо. К тому же всегда прохладно, и людям стоит ценить это благо. Два дня назад нам привезли ящик с новыми книгами; то есть новыми для нас. Вы, возможно, помните их по началу правления Виктории Первой, но удовольствие от их вида очень велико. Я перечитала все наши старые (а у нас большая коллекция) по крайней мере трижды, включая даже двадцать один том Сен-Симона, который я читала однажды на борту корабля, а теперь снова здесь; и это, безусловно, удивительно занимательная книга. Мне пришлось бы начать ее снова, если бы не появился ящик. Подумать только, что мы получили таким законным, прямым путем только восемнадцатый номер «Пиквика»! Мы закончили его шесть месяцев назад, потому что его печатают и перепечатывают в Калькутте с экземпляров, присланных по суше. Mais, je vous demande un peu — что бы мы делали, если бы ждали законной поставки, чтобы узнать конец Пиквика? Вижу, вы поднимаете большой шум из-за авторских прав и т. д., чего я не могу понять, так как мы видим это только по кусочкам и обрывкам; но спешу объявить, что я целиком за пиратство, тайные и дешевые издания, и раннюю американскую копию английского романа за три рупии вместо поздней английской за двадцать два шиллинга. «Таковы мои чувства» по крайней мере на ближайшие три года. А пока я с глубоким вниманием читаю «Леди Аннабеллу» автора «Констанс», который, помню, был удивительно милым романом; этот тоже, только героиня называет свою мать «Миледи». Я продолжаю надеяться, что это шутка, и притворяюсь, что смеюсь каждый раз, когда это встречается, но временами это выглядит пугающе серьезно. Возможно, мода называть мать «Миледи» появилась, однако, уже после моего времени.

Все наши планы обрели форму и довольно удовлетворительную. Мы не покинем это место до первой недели ноября, когда закончится сильная жара на равнинах. Мы должны встретиться с Ранджитом 20-го числа или около того в Ферозпуре, где также будет собрана армия под командованием сэра Г. Р.

Перед тем как армия отправится вниз по реке, будет проведен смотр; и хотя мы говорим, что наша встреча займет всего две недели, все говорят, что нас продержат там месяц. К счастью, это не оставит нам времени для очень долгого марша, и, скорее всего, мы доедем только до Агры, а в марте вернемся сюда снова.

ГЛАВА XXI. Продолжение дневника.

Симла, воскресенье, 2 сентября 1838 г.

Сегодня твой день рождения, и это отличный повод снова начать мой дневник. Желаю тебе их еще очень много, дорогая; только, пожалуйста, будь экономна и не трать их расточительно, пока я не вернусь домой, чтобы быть с тобой.

Мы не так много сделали с тех пор, как мой последний дневник был отправлен. У нас было собрание дам, чтобы договориться о благотворительной распродаже, что было легко сделать, так как до их прихода я написала бумагу с предложениями, они все прочитали ее и сказали, что все будет очень хорошо; и если мы сможем найти хоть что-то на продажу, смею сказать, мы продадим это очень хорошо. Она будет проводиться в очень красивой долине под названием Аннандейл, и Г. дает несколько серебряных призов для стрельбы гуркхам, а М. пытается организовать гонки на пони. Единственной новинкой, которую я предложила, было пригласить жен неконвенантов (клерков в государственных учреждениях) прислать свои поделки. Это стало некоторым шоком для аристократии Симлы, и они действительно предположили, что некоторые из жен очень смуглые. На это я ответила аргументом, что смуглость не перейдет на их работы, и в целом было решено, что мы не потеряем в авторитете и можем сэкономить время, разослав печатную бумагу по каждому из их домов. Я сделала множество рисунков, которые мистер К. будет продавать с аукциона. Дождь все еще продолжается, но не такой непрерывный, как был, и так как он позволяет нам выходить и не дает устраивать балы, я считаю это очень приятным временем года.

Среда, 5 сентября.

Я получила июньское письмо мистера Д., что всегда приятно, и это одно из тех джентльменских посланий (я не имею в виду «благовоспитанных», а емких и по существу, и похожих на джентльмена в отличие от леди), которые составляют самые подходящие письма в этих чужих краях. Г. всегда вскрывает и читает письма мистера Д. нам, прежде чем мы их увидим, потому что говорит, что черпает из них много новостей. Довольно бесцеремонно! Как вы думаете, что мне следует с этим делать? У нас с мистером Д. могут быть секреты жизненной важности, которые Г. может выболтать — очень неприятно!

Пятница, 7 сентября.

Здесь в «Европейском магазине» разыгрывали в лотерею такой красивый сундук с серебром — все, что только может понадобиться в жизни: серебряный чайник, сливочник, сахарница, вилки, ложки, подставки для бутылок, приборы для специй и т. д., и все такое хорошенькое. У. взяла два билета, а я один, и всего было только 26 билетов — по 5 фунтов каждый — так что очень обидно, что мы не выиграли; но вчера был розыгрыш, и сундук достался мистеру К. Я рада, потому что он хотел его, и он просто в восторге.

Был второй приз, часы, с которыми я могла бы смириться — но не получила их; и третий, зеркало, которое никому не было нужно и которое выиграл доктор Д., и теперь он не знает, что с ним делать. Я советую ему принести его домой темной ночью и бросить в долину за своим домом. Оно может развлечь обезьян, которые живут там стаями, а другой пользы от него быть не может.

Ни в одном зеркале в Индии нет много ртути, но в этом ее нет совсем, за исключением нескольких легких полосок кое-где.

Суббота, 8 сентября.

Вы не можете себе представить, какая у нас прекрасная погода после бури в среду, которая разогнала дожди. Такой приятный чистый воздух, и в целом все кажется английским и бодрящим; и я думаю о вас, об Иден-Фарм, о Темпл-Уок, о Крауч-Оук-Лейн, о синих бабочках, а потом о гравийном карьере и о том, как вы читали мне «Коринну»; а потом о более поздних днях в Исткомбе и наших вечеринках там, с Г. В. в его удивительном настроении, со всем его остроумием и всем его обаянием; и все это потому, что воздух английский. Я хотела бы вернуться в детство и юность — в них было много радости.

Понедельник, 10 сентября.

Вчера у нас был большой приход и отличная проповедь мистера И., чье здоровье, однако, не улучшается. Я собрала такую коллекцию рисунков для благотворительной распродажи — действительно очень хороших. Мне жаль это говорить, потому что это может прозвучать тщеславно, возможно, это и есть тщеславие; но я продолжаю считать их хорошими рисунками, и не могу не думать, что вы бы купили некоторые из них.

Миссис Ченс со своими близнецами приходила сегодня навестить Ченса-старшего. Он был очень вежлив со своей женой, но не мог выносить щенков. Я не удивлена, потому что они почти совсем черные, с небольшим количеством белого, но без подпалин, и с вульгарной, сальной, гладкой шерстью. Впрочем, им всего десять дней, а щенки, как вы знаете, быстро меняются.

Четверг, 13 сентября.

Вчера днем у нас была такая приятная экспедиция; как раз то, что понравилось бы вашим детям (только вы никогда не позволяете им гулять со мной сейчас). Мы ходили смотреть два водопада, и в Симле, где вода покупается за большие деньги, мы ценим несколько ведер, которые падают бесплатно со скалы. Долина находится примерно в 3000 футов под нашим домом, очень по-швейцарски, совсем не похожа на холмы — такие большие кедры, и кое-где маленький домик в швейцарском стиле, с одной дверью и без окон. Я всегда удивляюсь, насколько невежественными в отношении путей мира могут быть жители этих уединенных долин, и каково это — чувствовать такое невежество. Никаких «хитрых парней», никакой моды, никакой политики, и, полагаю, примитивная религия, которая их удовлетворяет. Во всех этих местах есть храмы глубокой древности. Я представляю, что половина этих людей — своего рода вульгарные Адамы и Евы, не такие утонченные, но почти такие же невинные.

Нас с Ф. несли вниз, а часть пути наверх мы проехали верхом, а когда добрались туда, мы карабкались по удивительным местам, и я не смеялась так много целую вечность. Там была пещера, куда нужно было зайти, и гладкая скала, с которой нужно было спуститься. Г. и капитан Дж. благополучно доставили меня к подножию скалы, и там мы остановились, чтобы посмотреть, как последуют за нами майор У., доктор Д. и Ф. Они добрались до середины, цепляясь за цепочку слуг к дереву наверху, а дальше не смогли. Водопад шумел так сильно, что мы не могли дать им услышать, что там, собственно, нечего делать; и их колебания и попытки выбраться обратно чуть не убили меня со смеху. К счастью, внизу никого не осталось, чтобы посмеяться над моим возвращением. Джонпауни сделали из себя ступеньки, и я очень чинно взбежала по лестнице из джонпауни. Мы все сегодня такие затекшие, не ходили так много три года. «Мои кости, девочка, мои кости!» (см. «Ромео и Джульетту»). Интересно, умерла ли старая миссис Дэвенпорт с тех пор, как мы покинули Англию. Какой актрисой она была!

Понедельник, 17 сентября.

Вот! Я пропускаю три целых дня, ибо вся моя душа в Англии, и это письмо должно уйти сегодня. Сегодня утром в семь часов постучали в дверь, и Розина принесла мне ваши июльские письма с вложенным письмом Э. Я едва успела переварить их, как пришел калькуттский дак, принеся мне вашу июньскую депешу, которая должна была прийти с другими июньскими письмами ровно две недели назад — но неважно! Как приятно иметь их оба! Коронация, кажется, прошла удивительно хорошо и должна была быть прекрасным зрелищем. Полагаю, через два дня у нас будут английские газеты: я ненасытна до подробностей. Конечно, если бы голова той маленькой королевы совсем закружилась и она стала бы самой жеманной и важной из существ, это было бы неудивительно. Юное создание девятнадцати лет, ставшее поводом для такой великолепной церемонии и собравшее всех великих людей из всех великих наций, чтобы оказать ей честь, — это может опьянить. У нее должен быть большой здравый смысл, чтобы быть настолько совершенно свободной от глупостей.

Письмо графине Б.

Симла, 8 сентября 1838 г.

Моя дорогая сестра, — С последней почтой (июньской) от вас не было письма. Странно! Можете ли вы это объяснить? Возможно, вы не писали, что могло бы быть одной из причин (хотя и очень недостаточной), почему письмо не пришло, но все же это жаль.

Я больше ничего не скажу, сдерживаемая тем обстоятельством, что вы будете целый месяц без единой строчки от нас. Наши письма за июнь, июль и август — все покидают Бомбей в этот благословенный день, субботу, 8 сентября. Такое скопление чепухи! Мы не виноваты; мы писали — хотелось бы, чтобы каждый мог сказать то же самое: но, как говорит Фальстаф, когда он несправедливо обвинил хозяйку Куикли в том, что она залезла к нему в карман: «Хозяйка, я прощаю тебя — иди. Следи за своими слугами: лелей своих гостей; ты найдешь меня податливым на любой честный довод. Видишь, я успокоился».

Сегодня такой приятный день. Дожди закончились в прошлую среду. После пяти дней ровного ливня налетел шквал ветра, который мог бы изменить положение некоторых маленьких холмов, если бы они были склонны к прыжкам, и который опустошил мой маленький садик, находящийся с ветреной стороны дома; но с тех пор у нас не упало ни капли дождя. Снежный хребет снова показался после трехмесячного тумана. Холмы все синие и зеленые, покрыты цветами, и стоит резкий, чистый воздух, который просто бодрит. Я не чувствовала ничего подобного, я имею в виду ничего настолько английского, с тех пор как была на террасе в Исткомбе, за исключением, пожалуй, недели, которую мы провели на Мысе. Позор буре, что она скрутила мою единственную жимолость в пучок сухих листьев; повалила наш единственный махровый георгин и сломала ветку лавандового куста Симлы. Все эти сокровища Г. поместил в мой маленький садик позади дома, и вот результат его неосторожного доверия. Георгин был того цвета ревеня с магнезией, от которого слышишь, как ложка скребет по чашке, когда смотришь на него. И все же это был единственный махровый георгин в Индии; но он снова оживет. Жимолость — это досадное дело. У полковника В. есть другая, и он имел обыкновение приходить сюда, кукарекая и заикаясь об этом своем «ку-ку-ку-любопытном растении», которое внезапно стало карликовым и перестало расти; тогда как моя достигла верхушки дома, и старый В. заходил раз в неделю посмотреть на нее. Теперь, я не против потери визитов полковника В., но мне нравилось заставлять его завидовать моей жимолости. Мы все ужасно близки к тому, чтобы снова отправиться в путь, но впереди еще шесть недель покоя, так что я глуха, как пень, когда упоминается слово «палатка». И все же темы провизии, маршей, агентов и магистратов должны быть затронуты.

Не думаете ли вы, что мне стоит купить горшок краски на свои собственные деньги в «Европейском магазине» Симлы и закрасить желуди и дубовые листья на подкладке моей палатки? Подкладка бежевая, с веточками дубовых листьев, и в узоре случается ошибка, которая меня отвлекает; и с этими желудями связана такая ассоциация пыли, скуки и плохого здоровья, что я не думаю, что смогу столкнуться с ними снова. Мы должны покинуть это место 5 ноября. Я упоминаю об этом открыто, потому что если Гай Фокс хочет сохранить свой «день», было бы, пожалуй, лучше и гуманнее взорвать людей, которые отправляются в лагерь, чем тех, кто живет в домах.

13 сентября.

Я должна закончить это сегодня вечером. Это первый раз, когда я провожу вечер совсем одна, на английский манер, с тех пор как мы приехали в Индию — даже ни одного случайного адъютанта поблизости. Они все ушли на последний из театральных спектаклей Симлы. Я видела четыре из пяти пьес, поэтому извинилась, так как весь день рисую для благотворительной ярмарки и хотела написать вам, М. и К. сегодня вечером. Я была в ужасном испуге. Н. собирался остаться со мной, но с большим тактом ушел к себе домой; и теперь, если бы только была каретная дорога, дверной молоток и слуга в красных панталонах, чтобы объявить вас, я бы действительно сочла за любезность, если бы вы подъехали, постучали дважды и были объявлены.

А так мне очень удобно. Я не возражаю; но окно открыто на веранду, и я вижу маленьких зеленых гуркхов (самых отвратительных маленьких солдатиков в мире), которые стоят на посту, издавая всякие странные звуки. Дверь, конечно, открыта в коридор — индийские двери не могут закрываться — и мои четыре хиркару сидят, скрестив ноги, завернувшись в шали, и играют в некое подобие шашек, которое они называют «пучиз». В доме нет ни одного человека, который понимал бы хоть слово по-английски: европейцы все ушли в театр, а главные слуги уходят к себе домой после обеда. У меня большое желание закричать «пожар!» и «воры!» так громко, как я могу, чтобы посмотреть, что из этого выйдет — это только прервет игру в пучиз; а хиркару подумают, что я сошла с ума, и будут уважать меня соответственно — они очень уважают безумие. Я действительно думаю, что это ужасно! Хотела бы я говорить по-хиндустани — я уверена, что мне должно что-то понадобиться, только я не могу об этом попросить. Я велю им запечатать это письмо, и если они его разорвут, я зря потрачу свой вечер.

До свидания, дорогая сестра. Пожалуйста, всегда пишите по наземной почте.

ГЛАВА XXII.

Симла, 27 сентября 1838 г.

Последние десять дней были посвящены завершению моих товаров для благотворительной ярмарки, и я не прикасалась к перу. Вчера ярмарка «состоялась», как говорят, и сегодня я так устала, что ничего не могу делать. Еще раз: «мои кости, девочка, мои кости». Никогда не было такого успешного праздника. Более английского, чем все, что я видела в этой стране. Джайлз и Райт ушли в семь утра с моими товарами; а в десять пришел мистер К., чтобы пойти со мной. Аннандейл — красивая долина примерно в двух милях отсюда, полная больших сосен. Полковник В. воздвиг длинный павильон для дам, которые держали прилавки, и над каждым из них были девизы и эмблемы. «Беседка Эдема» была в центре. Перед тем как мы подошли к павильону, были шлагбаум с холщовым домиком и огромная доска «Оклендский платный шлагбаум», а капитан П. был одет как старуха, которая следила за воротами. С одной стороны была «Рыжая корова», которую держали некоторые из неконвенантов, говорившие на отличном ирландском, чьи шутки и акцент были действительно очень хороши. Напротив павильона была большая палатка для Г., а в каждой части долины были частные палатки, присланные заботливыми матерями для своих айя и детей. Для туземцев были карусели. У. О. и трое адъютантов держали площадку для кеглей, с палками, чтобы бросать, колесо фортуны и мешок с подарками, которые имели большой успех. Г. и Ф. пришли вскоре после одиннадцати, и торговля шла очень быстро. Туземные слуги долго совещались, будет ли почтительно покупать у моего прилавка, и только двое или трое достигли такой степени уверенности; но все они присутствовали, одетые в свои лучшие шали, и все они находили это очень забавным. Почти за полчаса прилавки опустели, а затем мистер К. начал продавать мои рисунки с аукциона и отлично шутил, зная историю каждого туземца, которого я нарисовала, а также всех участников торгов, и он делал это так похоже на аукциониста: «Я приберег этот драгоценный камень до сих пор — я могу назвать его драгоценным камнем, портрет Голама, верного перса, который сопровождал майора Л. из Персии, из Герата! Я могу сказать, что это верное сходство человека, который был свидетелем осады Герата. Позволит ли мне тот великий дипломат, майор Л., который, я знаю, стремится обладать этой совершенной картиной, назвать восемьдесят рупий, или семьдесят, или шестьдесят?» «Следующая картина — раджа Нахуна и его сыновья, и я считаю ее совершенно бесподобной по яркости красок. У меня не будет ничего равного этому лоту, чтобы предложить сегодня утром. Я сам предлагаю за нее тридцать рупий — сурпеч в тюрбане раджи стоит этих денег». И так он продолжал, и, надеюсь, его грех — взвинчивание цены на рисунки, ибо мне было действительно очень жаль видеть цены, за которые они уходили. Одна группа голов, на которую у меня ушло всего три дня, была продана за девяносто пять рупий (9 фунтов 10 шиллингов), а мои двадцать рисунков принесли 800 рупий. Учитывая, что общая выручка от продажи составляет 3400 рупий, это большая доля. Мой прилавок в общей сложности принес почти 1400 рупий. У. и его союзники получили 160. А. и Б. держали прилавок с едой, но не много на нем заработали. Как только аукцион закончился, мы все пошли обедать с ними; затем гуркхи стреляли за прекрасные призы, которые дал им Г., и он дал меч для бойцов на палках. Затем мы все пошли на игры У. Капитан Д. был одет как старуха, а капитан П. — точно как наперсточник в Гринвиче, и они заставляли всех, даже сэра Г. Р., хохотать до упаду. Было очень забавно видеть серьезных, напыщенных людей, вроде Р., делающих три броска за рупию и совершенно довольных, если они сбивали жестяную табакерку или патентованный шнурок для корсета. Затем у нас были гонки на пони, которые закончились тем, что полковник Ф. поехал на своем старом пони против толстого капитана Д. и пришел победителем под всеобщие аплодисменты. А затем, когда игры длились с одиннадцати до пяти, и все были довольны и в хорошем настроении, мы все вернулись домой. К счастью, было так тенисто, потому что, как это есть, почти никто из нас не может видеть сегодня из-за непривычки к дневному свету. Лучшие благотворительные распродажи в Калькутте никогда не приносили более 2000 рупий, так что это просто удивительно, учитывая, что все наше европейское общество составляет всего 150 человек, и многим из них не так уж много есть что тратить. Ф. не держала прилавок, и я сначала немного боялась этого, ибо туземцы медлительны в отношении такого рода новинок; но как только они по-настоящему поняли, что это для благотворительности, которая является единственной активной добродетелью, на которую они способны, они сочли, что все это совершенно правильно.

В прошлое воскресенье у нас была печальная смерть — бедная миссис Г. Она жила в Стерлинг-Касле, прямо над нашим домом, так что не было дня, чтобы мы не встречали ее с двумя маленькими мальчиками, которых несли за ней, либо когда она шла забирать капитана Г. из его офиса, либо когда возвращалась с ним. Мы встретили ее в пятницу вечером и остановились, чтобы сказать ей, что лорд Г. писал, чтобы осведомиться о ее здоровье. В субботу вечером она чувствовала себя совсем нехорошо, а в воскресенье утром доктор У. послал за доктором Д., чтобы проконсультироваться с ним. Доктор Д. сразу увидел, что она в синей стадии холеры, и до того, как мы вышли из церкви, она была мертва; до ее родов оставался месяц, но ребенок тоже умер. Бедный муж был в таком ужасном состоянии, как и старший мальчик, которому около четырех лет. У. говорит, что никогда не слышал ничего более шокирующего, чем крики бедного мальчика. Было необходимо похоронить ее рано утром в понедельник, и так как у всех знакомых принято присутствовать на похоронах, У. отправился в Стерлинг-Касл с полковником Б. Никто, кроме самых опустившихся туземцев, не прикоснется к европейскому трупу, поэтому врачи положили ее в гроб, полковник Б. заколотил его, и им пришлось одолжить мальчиков из нашего оркестра, чтобы донести ее до могилы. Бедный капитан Г. не смог пойти сам, но маленький мальчик вылез из постели, цеплялся за отца и пытался утешить его. У нас должна была быть вечеринка вечером, но мы отложили ее; ибо в таком маленьком обществе христиан следует проявлять всяческое уважение к чувствам каждого из них.

Среда, 3 октября.

У нас была вечеринка, которую отложили в понедельник, и она прошла очень хорошо. Это последняя встреча в Симле, поэтому пришли все. Многие уезжают на равнины на этой неделе. Бедняги! Это примерно так же разумно, как если бы ломтик хлеба соскочил с тарелки и положил себя на вилку для тостов. У нас есть еще месяц в этом месте, но есть ужасные признаки подготовки: верблюжьи сундуки и припасы отправляются. Я очень часто думаю, что у меня может случиться приступ истерики, когда я думаю, что в этом году нам предстоит провести пять целых месяцев в этих плачевных палатках, во всей этой пыли и жаре. В этот день три года назад мы отплыли из Портсмута, так что нам осталось всего два года и пять месяцев в Индии. Это действительно очень удовлетворительно. Я начинаю думать о том, что скажу, когда увижу вас снова. Это действительно будет слишком большое счастье; я никогда не могу думать об этом хладнокровно или рационально. Все превращается в мешанину, я начинаю дышать сбивчиво, у меня краснеют уши и болят локти, и тогда я думаю, что самонадеянно заглядывать так далеко; но все же это не так уж, очень уж далеко.

Суббота, 6 октября.

Было шокирующим зрелищем вчера вечером обнаружить дорогу, заваленную верблюжьими сундуками, кроватями, стадами коз, посудой и печами — всеми лагерными приготовлениями А. Они первая семья, которая уехала на равнины, что, я думаю, очень вредно для двух младенцев; ибо говорят, что жара все еще ужасная, и они едут в нее из этого приятного климата, который сейчас почти морозный. Но эти лагерные приготовления, я рада сказать, заставили всех заболеть. Даже миссис Э., которая собирается остаться здесь, сказала, что пришла домой совершенно потрясенная воспоминанием о неприятностях прошлого года. Я действительно думаю, что не могу ехать.

В четверг у нас был такой вечер несчастий. Мы все играли в лу, двери открыты, входная дверь и все остальное, как принято в Индии, когда раздался самый неземной вопль, по-видимому, в коридоре, и это повторилось три или четыре раза, а затем все слуги, казалось, закричали. «Леопард уносит Ченса!» — было первым, что все сказали, и все джентльмены выбежали, когда оказалось, что это один из джонпауни доктора Д., который лежал спящим у двери и видел ужасный кошмар; и хотя трое других схватили его, он скатился с веранды в долину внизу. Впрочем, он ничуть не пострадал. Но это расшатало все наши нервы. Затем, когда мы легли спать, я услышала сильную истерику в комнате горничных, и это оказалась Майра, айя Ф., чей муж живет с У. О. Они никогда не были очень счастливой парой, и внезапно он взял палку и ужасно избил ее, и она убежала из его дома, оставив ребенка на полу. Мы послали и выкупили ребенка, но прошло много времени, прежде чем Майру удалось успокоить и отправить спать в дом Розины. У. уволил Льюиса на следующее утро, который немедленно пошел и помирился со своей женой, которая пришла сегодня утром и сказала, что тоже должна уйти. Моя бедная старая Розина продолжает очень сильно болеть, кашляет и харкает кровью, что очень часто бывает с бенгальцами здесь. Я собираюсь отправить ее во вторник в Сабатху с миссис А. Сабатху — очень жаркое место, и, возможно, оно вылечит Розину; но она только плачет сейчас, бедная старушка, при мысли об отъезде и настаивает на том, чтобы умереть здесь, но я думаю, что она поправится в теплом месте. Один человек, которого мы отправили на равнины, по-видимому, в последней стадии чахотки, благополучно добрался до Калькутты и снова совершенно здоров. Полагаю, это очень плохая Сибирь для них.

В нашем доме было большое волнение и счастье. Капитан Дж. хотел сделать что-то доброе для слуг, когда он слагал с себя обязанности по управлению ими, и хотел, чтобы жалованье нескольких его любимцев было повышено. Я подумала, что это вызовет массу недовольных и просителей, и предложила, чтобы награда за выслугу лет (поскольку Компания больше не будет выплачивать пенсии старым слугам) была популярной и полезной мерой, и он принял это благосклонно, и, оставив две или три вакансии, мы не повлечем за собой никаких дополнительных расходов для нашего преемника. Было несколько человек, которые прослужили в Доме Правительства более тридцати пяти лет, пятнадцать человек, которые прослужили от двадцати до тридцати лет, и более двадцати, которые прослужили пятнадцать лет. Мы разделили их на три класса и дали им две рупии, одну рупию и полрупии в месяц дополнительного жалованья, что вызвало всеобщее удовлетворение, только это вызывает постоянные обращения к домовой книге, ибо туземцы никогда ничего не знают о времени; поэтому некоторые из них, которые были там около пяти лет, заявляют, что должно быть почти пятнадцать. У вас было хорошее лунное затмение прошлой ночью? Я никогда раньше не видела по-настоящему красивого; но я смею сказать, что ваша луна совсем другая, и земля совсем другая.

Вторник, 9 октября.

Бедная Розина отправилась сегодня; она казалась очень подавленной, но воздух здесь сейчас такой резкий, что она естественно чувствовала себя хуже. Она воображает, что едет всего на неделю, но доктор Д. говорит, что она должна оставаться там, пока мы не заберем ее по пути на равнины.

Мы начали немного упаковываться, то есть я провела грандиозный осмотр своего гардероба и обнаружила, что у меня есть четырнадцать платьев, которые можно отдать Райт, помимо трех, которые она должна дать мне взаймы, пока мы не покинем это место. Затем я начинаю марш налегке, шесть великолепных утренних платьев и шесть вечерних, некоторые — остатки последнего запаса М., а некоторые — французские платья Г. Я рассчитываю, что они позволят мне выглядеть очень достойно, пока я не встречу ваш клад в виде ящика в Агре. Ничего нельзя было спланировать более здраво.

Пятница, 12 октября.

Говорят, это должно уйти сегодня, что, я считаю, ошибка. Однако лучше не рисковать. Я писала Р., чтобы он прислал «Николаса Никльби» по суше. Разве эта книга не сводит вас с ума? И я уверена, что все это правда. Я помню, много лет назад был суд по поводу одной из тех йоркширских школ, где у всех мальчиков была офтальмия, у одного мальчика кости проступали сквозь кожу, и ни одному из мальчиков не давали полотенца; и эти зверства привели нас всех в одно из тех неистовств, которым мы предавались в юности. Смею сказать, Диккенс был в той школе. Хотела бы я, чтобы он не брался за написание ужасов, он воплощает их так болезненно.

Я так занята сегодня, что у меня едва есть время писать. Г. хочет подарить Ранджиту картину нашей Королевы в ее коронационном облачении. Сикхи вряд ли узнают, точное ли это сходство, что касается лица, а платье я составила совершенно правильно, по описаниям в газетах и по гравюрам, и это действительно очень красивая картина. Она будет отправлена в Дели завтра, и у нее будет золотая рама, украшенная бирюзой, с эмалированными орденами Подвязки и Бани. Короче говоря, это будет «идеально, совершенно идеально»; но я думаю, что они должны дать мне ответный подарок Ранджита, так как мне стоило больших трудов придумать целую Королеву, облачение и все остальное. Мы все совершенно здоровы. Да благословит вас Бог! Мое следующее письмо будет из лагеря. «Помилуй нас», как сказал бы С., но утешительно думать, что мы снова закончим здесь.

ГЛАВА XXIII.

Суббота, 20 октября 1838 г.

Я ДУМАЮ, это выглядит плохо, что я позволила целой неделе пройти без прикосновения к дневнику; но ничего особенного не произошло, и это не означает никакой холодности, вы знаете, дорогая. Я провела еще неделю времени, которое я должна быть вдали от вас, так что я не могла быть занята лучше.

В понедельник мы давали обед, во вторник обедали у Р. Встретили миссис Н. и молодоженов, муж которых является объектом большого сострадания. Не то чтобы он не был очень счастлив, вероятно, но он женился на самой первой молодой леди, которая приехала на холмы в этом сезоне; она была «необычайно обычной» тогда, и ничто не может выглядеть хуже, почему-то, чем она выглядит сейчас. Смею сказать, она полна достоинств, но я просто хочу заметить, для пользы любого из ваших сыновей, которые могут приехать в Индию, что когда они пробыли два или три года на уединенной станции, им не следует делать предложение самой первой девушке, которую они увидят. Однако, смею сказать, Н. очень счастливы, как я уже сказала.

Вчера вечером у нас была такая отличная пьеса, или, скорее, два фарса, сыгранные главным образом капитанами Х. и М., мистером К. и капитаном И., одним из адъютантов сэра Г. Капитан Х. действительно так же хорош, как Листон, и я думаю, что он должен разыгрывать сцену или две каждый вечер для нашего развлечения. Полагают, что Р. никогда не видели смеющимся до слез раньше, что он, безусловно, сделал вчера вечером. Удивительно, как освежает настоящий, хороший смех. У меня не было такого хорошего целую вечность.

Вторник, 23 октября.

Работа по упаковке продвигается, и нет предела рвению, с которым все трудятся, чтобы сделать нас неудобными. Через две недели мы будем в наших жалких палатках — то есть, если мы действительно не обнаружим, что не готовы к такому шоку в конце концов. Была идея, что кули не могут быть набраны в конце, так как все уезжают в одно и то же время, поэтому вместо 3000 сразу у нас есть 1000 три раза, и как только они отнесли один комплект верблюжьих сундуков на равнины, они возвращаются за другим, так что мы распределяем наш дискомфорт таким образом по широкой поверхности. Я поддалась такому искушению сегодня — жаль, что я это сделала, и все же я рада, что сделала — большая золотая цепь, два ярда длиной, из чистейшего индийского золота. Я не могла позволить ей ускользнуть от меня, и все же я знаю, что хотела бы иметь деньги, чтобы потратить их в Лахоре.

Среда, 24 октября.

Сегодня был день тайн для Симлы. Р. пришел к нам завтракать и полчаса занимался делами с Г., и это привело его семью в лихорадку. Вчера пришли новости, что персы сняли осаду Герата, и поэтому Н. вообразили, что Кабульское дело теперь будет таким легким, что Р. не поедет лично.

Мы с Г. гуляли вечером и встретили Н., которые сказали, что никогда не проводили такого дня любопытства, очевидно думая, бедные молодожены, что они не расстанутся на десять лет. Миссис Н. сказала Г.: «Ну, хоть раз, лорд А., откройте нам секрет; о чем Р. приходил к вам?» «Ну, он приходил, — сказал Г., — спросить, где мы покупали наш картофель, он такой удивительно хороший». Другая тайна заключалась в том, что капитан И. сказал, что восемь часов пытался помешать двум джентльменам подраться, и мы не можем придумать никого, кто мог бы подраться в Симле. Вы никогда не видели такого прекрасного украшения, как то, что принес вчера большой лакхнауский купец. Гроздь винограда, состоящая из двадцати семи изумрудов, самый маленький изумруд размером с мраморный шарик, и все такого прекрасного цвета; между ними большие жемчужины, и все это закреплено на простом зеленом эмалевом стебле. Это похоже на фрукты в саду Аладдина. Мы хотим, чтобы Г. купил его в качестве прощального подарка Ранджиту Сингху. Они должны были обменяться кольцами, и кольцо, один единственный бриллиант без изъяна, оцененный в 1600 фунтов, должно было прийти из Калькутты на этой неделе, но оно было украдено из дака. Оно было застраховано, но все же жаль, что такой хороший бриллиант был потерян.

Пятница, 26 октября.

Мы ездили к мистеру Б. вчера, зная, что иначе эта гроздь винограда будет проигнорирована и даже не упомянута нам. Я начала с того, что мы сочли ее прекрасной и как раз подходящим подарком для великого властителя, на что Б. сказал: «Да, это почти слишком дорого, но я думал попросить его светлость позволить мне преподнести это Шаху Судже». К счастью, это было слишком даже для Г., и он сказал: «Нет, если я вообще позволю купить это, то только для того, чтобы генерал-губернатор мог подарить это; к тому же мы собираемся подарить Шаху Судже королевство, что вполне достаточно без всяких подарков».

«Поражение», — подумала я, а мистер Б. выглядел так, будто только что попробовал невероятно кислый виноград, и по дороге домой Г. сказал, что собирается преподнести его в дар Ранджиту Сингху.

Вторник, 30 октября.

В субботу после обеда Г. захотелось поиграть в вист с сэром Г. Р., поэтому мы все отправились туда на тонджонах, а по ночам в этих экипажах очень холодно. Холод спровоцировал желчный приступ, который назревал у меня уже некоторое время, и в воскресенье у меня разболелась голова — так сильно, как никогда в жизни, я даже на минуту не могла присесть. Это первый день недомогания с той самой недели, когда мы приехали в Симлу, и очень хорошо, что это случилось до нашего выхода в лагерь. Через неделю мы выступаем. «Нет конца моим страданиям!», как говорится в каком-то романе.

Четверг, 1 ноября.

Вот! Теперь я снова совершенно здорова и готова к путешествию; возможно, если мы отправимся в путь в таком добром здравии, поход не будет таким утомительным, как в прошлом году. Последние три дня у нас были только прощальные визиты. Миссис Р. уезжает завтра со своими детьми и теми двумя маленькими сиротами Г., которых она везет в Англию. Жены, которым предстоит остаться здесь, становятся безутешными и капризными.

Дорогой Дж. сегодня утром покинул нас навсегда. Не думаю, что он был к нам сильно привязан, но все старые слуги, о которых он заботился одиннадцать лет, провожали его со всей своей восточной, преданной манерой, и прощание с ними совершенно расстроило его нервы, так что он уехал в ужасном состоянии. Попрощавшись с Ф., он совсем расклеился в комнате Г. и не смог зайти ко мне; а мой джемадар вошел со слезами на глазах: «Майор Сахиб такой несчастный. Он говорит, что не в силах говорить с леди — он очень плачет!». Я спросила, все ли они огорчены его отъездом. «Да, очень. Он очень старый джентльмен в Правительственном доме, все знает и очень справедлив». А затем, чтобы завершить это красивой фразой: «он приспосабливается должным образом ко всем бедным слугам лордства». Что это значит, я понятия не имею, но звучит, по-моему, утешительно; и теперь я вижу, что беда Индии в том, что никто не «приспосабливается должным образом» к моим английским чувствам.

Воскресенье, 4 ноября.

Сегодня после службы столовую отдали Джайлсу и филистимлянам, ковры сняли, и из верблюжьих сундуков и бельевых шкафов, которые мы оставляем, устроили длинный контрданс; теперь мы обедаем и живем в гостиной, которая без штор и драпировок, с грубыми складными дверями, выглядит как половина бального зала в гостинице Кентербери. Бедный милый дом! Мне жаль видеть его разоренным. Мы провели здесь семь месяцев, настолько хороших, насколько это вообще возможно в Индии — никаких хлопот, никакой жары; и если бы Гималаи были просто продолжением Примроуз-Хилл или Пендж-Коммон, я бы не возражала провести на них остаток своей жизни. Может быть, вы бы приезжали в Симлу в субботу и оставались до понедельника.

Понедельник, 5 ноября.

Мне лучше было бы сегодня не писать, но делать все равно нечего; прибыла сентябрьская сухопутная почта (августовская пропала), и у меня всегда случается приступ хандры, который длится двадцать четыре часа после этого. Это ваше письмо из Ньюсоллса, и рассказ дорогого Т. о стрельбе из лука, балах в деревне и соседях; все это звучит так естественно и просто, а я чувствую себя такой неестественной и далекой. Как вы и говорите, мы здесь чуть больше половины нашего срока, и я уверена, что это ощущается и является почти целой жизнью.

В общей сложности мы будем в отъезде почти шесть лет, если вообще когда-нибудь вернемся домой; это огромный промежуток времени, и он пришелся на неподходящий период жизни. Десять или пятнадцать лет назад это имело бы меньшее значение; ваши дети все еще были бы детьми, но теперь я упускаю всю их юность, а наша будет окончательно позади. Мы встретимся снова...

When youth and genial years have flown,

And all the life of life is gone.

Я чувствую себя такой старой, не только внешне, что неудивительно в моем возрасте и в этой стране, где все выглядят старше пятидесяти, но именно так, как описывает леди К. в своем письме — время мириться с неудобствами прошло. Полагаю, мою подавленность от английских писем усиливает то обстоятельство, что ковры, шторы, книги — все исчезло из моей комнаты, и я сижу посреди нее на соломенном стуле-улье, который туземцы всегда используют, когда все же признают стул, с маленьким стульчиком Чанса под ногами и чернильницей на подоконнике. Хотела бы я быть в Ньюсоллсе. Вот! Теперь им понадобилась моя чернильница.

Сайри, вторник, 6 ноября.

Начало второго перехода, так что лучше я это упакую и отправлю. Мы покинули бедную Симлу в шесть утра, и если уж мне суждено быть в Индии, то я предпочла бы быть там, чем где-либо еще. Мы провели семь очень спокойных месяцев, в добром здравии, в хорошем климате и среди прекрасных пейзажей. Это немало по нынешним временам. Что касается этого похода, не могу сказать, что я о нем думаю. Он начался точно так же, как закончился предыдущий.

Мы прибыли сюда к завтраку, а кули были капризны, поэтому, когда я сняла амазонку, мне не во что было переодеться; нужный ящик не приехал, и у меня нет чепца для дневного перехода.

Мы находимся в дак-бунгало, две пустые побеленные комнаты с полосами сырости и грязи повсюду. Мы завтракали в одной из них, и все покинутые мужья присоединились к нам. Надо признать, Сен-Клу — просто сокровище в качестве повара для таких случаев. Он приехал сюда ночью и приготовил завтрак, который мы съели, и обед, который собираемся съесть. Сейчас он отправился в Сабатху, где нас будет ждать ужин, а ночью он собирается ехать дальше к палаткам, на полпути между Сабатхой и лагерем, чтобы подготовить завтрак и обед на завтра. Да благословит вас Бог, дорогая М.!

Потерян корабль — «Протектор» — прямо в устье реки. Он вез войска и нескольких пассажиров, но никого, чьи имена нам известны. Из всего экипажа спасся только один солдат.

ГЛАВА XXIV.

Бадди, пятница, 9 ноября 1838 г.

Я отправила вам свой последний дневник позавчера, доведя нашу историю до начала нашего второго годового похода.

Палатки выглядят хуже, чем когда-либо, поскольку они стали на год старше, а новые белые заплатки выглядят очень несоответствующе; но, полагаю, за неделю они все приобретут общий грязно-коричневый цвет. Лагерь выглядит печально без дам и детей; мне особенно не хватает миссис А. Наш дорогой друг мистер К. из Амбалы, который в прошлом году был нашим магистратом, снова присоединился к нам у подножия холмов и подал блестящую идею поставить свою гичку на первом же проходимом участке дороги, что стало большим облегчением, так как меня всю вытрясло за восемь часов в тонджоне. Более того, после семи месяцев в горах колесный экипаж был довольно приятным зрелищем, и я начала размышлять о быстром прогрессе науки и любопытных изобретениях современности.

Мы вынуждены остаться здесь, чтобы дать время вещам доехать. Старому хансамаху понадобился еще один день для своих приготовлений, и невозможно отказать ему в чем-либо, ибо он никогда не создает трудностей и очень редко признает их наличие.

Когда мы остановились на полпути между Сабатхой и этим местом, это был двойной переход, и ничего еще не привезли, даже стула; и тогда дорогой старый хансамах с его длинной белой бородой забегал туда-сюда между палатками и деревьями, в траве горели костры, чай был готов в минуту; а потом он пришел с полдюжиной свежих яиц, которые, должно быть, снес сам, и блюдом риса, и через десять минут у нас был отличный завтрак. Я встретила свою новую лошадь на равнине: такое прекрасное животное, как арабская лошадь из книжки с картинками, с изогнутой шеей и изогнутым хвостом, и она выбрасывает ноги так, будто собирается поднять булавку с большого расстояния. У. ехал на ней в такой гарцующей манере, что я подумала, будто это то самое горячее животное, которое описывал его бывший владелец и против которого нынешний владелец особенно возражал; но я рада сказать, что это ошибка. Я ездила на ней однажды с капитаном Х., а сегодня с Г., чья лошадь могла свести с ума кого угодно, а моя красавица не обращала на это ни малейшего внимания.