«Странствия по Индии и другие очерки жизни в Индостане»

На следующий день, в три часа дня, мы прибыли в место под названием Джуллингхи, в десяти милях от Канах-Тала. Джуллингхи — большая деревня, расположенная на правом берегу Бхагаратхи, потока, который течет прямо из Ганготри и, следовательно, является одним из самых священных потоков, составляющих могучий и святой Ганг. Мы расположились лагерем под группой абрикосовых и ореховых деревьев, но было ужасно жарко; ибо мы находились теперь не более чем в паре тысяч футов над уровнем моря. Леса, однако, были необычайно красивы и разнообразны. Там были не только абрикос, грецкий орех, рододендроны, дубы, падубы и другие деревья высокогорья, но также тамаринд, фиговое дерево (пипал), гранат и другие деревья равнин. В этой деревне мы достали немного меда, который добывают у его создателей очень своеобразным способом. Пчелы строят соты в полостях стен домов, которые изнутри закрыты подвижной доской, а снаружи в них ведут лишь небольшие отверстия. Когда владельцы домов хотят меда, они затемняют внутреннюю часть дома и, убрав доску, образующую заднюю часть улья, извлекают столько, сколько им нужно. Пчелы во время этого процесса вылетают на свет, чтобы обнаружить своих врагов, которые затем закрывают заднюю часть улья и остаются в безопасности внутри дома, пока гнев пчел не утихнет.

Вечером мы прогулялись по деревне Джуллингхи, которая показалась богатой и густонаселенной, но очень грязной. Наше прибытие вызвало большой переполох, и возле наших палаток собралось большое скопление людей, чтобы посмотреть на нас. На небольшом расстоянии от деревни находились руины нескольких домов, которые когда-то составляли отдельный хутор, но были покинуты из страха перед призраком, который, как говорили, обитал там. Тот же эффект суеверия отнюдь не редкость на равнинах Индии. Есть очень любопытный пример в округе Мирут. Деревня долгое время была заброшена из-за идеи, что в ней обитает факир. Однако чиновник по урегулированию с большим трудом убедил соседнего заминдара взять землю в аренду за нечто вроде номинального дохода. Вскоре после этого заминдар явился к чиновнику по урегулированию и заявил, что был очень болен, и что это посещение было приписано его друзьями и им самим его нечестию из-за вмешательства в дела с «заколдованными» землями. Чиновник по урегулированию, однако, поговорил с ним и настоял на выполнении обязательств, и он снова решился бросить вызов призраку. Успех был настолько полным, что деревня вскоре стала одной из самых процветающих в округе, а те самые родственники, которые больше всех упрекали заминдара в нечестии, подали на него иск в один из местных судов, чтобы взыскать долю его большой прибыли!

На следующий день мы отправились в место под названием Тери, большую разбросанную деревню, расположенную на равнине некоторого размера, у слияния рек Биллунг и Бхагаратхи. Здесь дул настоящий горячий ветер, и наши палатки были невыносимы; поэтому мы бросились в тень огромного дерева, которое росло на берегу Биллунга и которое также служило укрытием для группы из Сринагара, праздновавшей свадебный фестиваль баннии (торговца зерном) лет двадцати двух с молодой леди восьми лет. Маленькая девица была на земле и отдала должное свадебному обеду, который состоял из риса, масла, сладостей и козы, зажаренной целиком — козы, которой отрубили голову одним ударом и приготовили без какой-либо подготовки, кроме удаления внутренностей; ее даже не освежевали. Части этого пиршества раздавались на банановых листьях каждому гостю браминами, которые выступали в качестве поваров и официантов.

Тери — резиденция раджи по имени Судерсайн Саха, чья семья до вторжения гуркхов правила провинциями Гархвал и Сирмур, и, по сути, всей горной страной вплоть до Симлы, и от снежного хребта до равнин. Изгнанный гуркхами, он искал убежища у британцев: и после победы над гуркхами был восстановлен нами в большей части своих территорий; часть их мы удержали в качестве цены за нашу помощь, а именно: часть Гархвала, весь Дехра-Дун и часть Тераи. И мы держим Ландаур и Муссури от него за номинальную ежегодную арендную плату. Раджа чрезвычайно вежлив с европейцами, и как только он услышал о нашем прибытии, он отправил делегацию, чтобы дождаться нас. Делегация привезла с собой множество подарков, состоящих из молока, сладостей, сушеной муки, сухофруктов и пары коз. Делегация дала нам понять, что для раджи было бы очень большим удовольствием познакомиться с нами лично; и мы были как раз на пороге того, чтобы отправиться в обитель его Высочества, когда его прибытие было неожиданно объявлено нам. В Сринагаре, в части страны, которую мы у него отобрали, расположен семейный дворец, красивое и солидное здание. Это довольно болезненная тема для старого раджи, и, поскольку он считает более современное жилище, которое он сейчас занимает, ниже своего достоинства, он предпочитает сам ездить к любому, с кем желает провести встречу.

Велев поставить стулья перед нашими палатками, мы вышли навстречу радже, который, спешившись с большой кабульской лошади, присоединился к нам, очень сердечно пожал нам руки и оставался с нами более часа. Он был очень маленьким и довольно старым человеком; активным и умным. Он говорил с нами о войне с гуркхами, свидетелем которой он был в британском лагере; и он был очень красноречив в политике Пенджаба и высоко хвалил Лену Сингха, которого он описал как «намного опередившего любого из своих соотечественников в плане гуманности, цивилизации и благоразумия». Маленький человек рассказал нам, среди прочего, что он подумывает о том, чтобы построить железный подвесной мост через Бхагаратхи, но не может найти инженера; и что его обращения к правительству, хотя он был готов покрыть все расходы, не получили никакого ответа. Нынешний мост — это подвесная конструкция, построенная следующим образом. Две линии койрового каната, каждая из которых состоит из ряда меньших канатов, подвешены к скалам по обе стороны потока и находятся друг от друга на расстоянии около четырех футов. От этих канатов свисают, с интервалом около двух футов, меньшие линии или канаты глубиной около трех или четырех футов. Они поддерживают легкие деревянные лестницы, концы которых прочно привязаны друг к другу. Все это сооружение имеет очень хрупкий вид, и поначалу требуется немало мужества, чтобы ступать со ступеньки на ступеньку лестницы над этим ревущим потоком внизу. Конечно, этот мост проходим только для людей. Скот и мулы переплывают реку гораздо выше по течению, где поток не такой быстрый.

Мы спросили раджу, откуда у него идея железного подвесного моста, и он ответил: «Из книжки с картинками, которую мне подарил джентльмен, который был на охоте несколько лет назад в этих горах».

Мы пробыли два дня в Тери и, несмотря на жару, получили огромное удовольствие. Нашим следующим местом лагеря было место под названием Пон, переход в одиннадцать миль. Наш маршрут сначала пролегал вдоль южного берега реки Биллунг, а затем вверх по глубокому ущелью у подножия горы, вершина которой была на пять тысяч футов выше уровня океана. Монотонность этого дня пути была нарушена встречей с другой свадебной процессией, некоторые из участников которой несли зонтики, очевидно, китайского производства, сделанные из раскрашенной бумаги. Мы также застрелили несколько зеленых голубей — совсем другая птица, чем зеленые голуби равнин, и гораздо более вкусная. Кстати, мы также встретили паломника и его жену на пути к Ганготри, истоку Ганга: оба они были раскрашены и размалеваны самым гротескным образом. Француз сделал набросок этой пары, и я слышал, что он теперь украшает альбом, находящийся во владении императрицы французов.

Наш следующий марш был к месту под названием Тековли, где мы остановились в тени нескольких больших деревьев, недалеко от берегов чистого ручья. На одной стороне ручья росло множество дикой мяты, немного которой мы собрали и охладили, готовясь использовать ее для «чаши» (напитка). Рядом с Тековли есть деревня среднего размера и дом или монастырь госаинов, в котором проживает большое количество представителей этой секты: мы посетили их и вступили с ними в разговор. Здание состояло из большого квадратного двора, окруженного рядом двухэтажных казарм, или, скорее, келий, нижний этаж которых защищен верандой. Место было полно мужчин, женщин и детей: госаины — единственный монашеский орден, которому их догматы позволяют вступать в брак.

Мы были в пути шестнадцать дней, прежде чем достигли Лобы, недалеко от которой проживает комиссар Кумаона во время дождей и осени. Его бунгало построено на отроге холма значительной длины, и в окрестностях есть хорошее количество ровной земли. Недалеко от бунгало находится старый форт, оплот гуркхов, который контролировал перевал, ведущий в Алмору. Однако он в основном знаменит как место, где Муркрофт и Хирси были обнаружены по возвращении с озера Мунсаровар, куда они отправились, переодевшись байраги; и они настолько хорошо поддерживали свои образы, что вернулись бы необнаруженными, если бы слух об их попытке не достиг ушей властей и не возбудил их бдительность. С ними несколько дней обращались сурово, но в конечном итоге освободили под обещание, что они вернутся прямо и без промедления на британские территории.

Комиссара не было в бунгало, когда мы прибыли. Мистер Уэст, однако, знал его достаточно хорошо, чтобы оправдать наше заселение туда на день. После долгого проживания в палатках дом — очень приятная перемена.

Покидая Лобу, мы вышли на дорогу паломников, построенную бывшим комиссаром Кумаона для облегчения продвижения паломников к священным местам в пределах Британских Гималаев. Это был очень гуманный проект, ибо многие из несчастных паломников раньше — преодоленные трудностями маршрута — ложились и погибали у обочины. Таких паломников мы встречали толпами — сотни, если не тысячи — и с некоторыми мы иногда останавливались, чтобы поговорить.

Наше место для лагеря, куда мы прибыли в четыре часа дня, находилось недалеко от деревни под названием Гуния. Наши палатки были разбиты под группой деревьев, рядом с чистым ручьем под названием Рам-Ганга, в котором мы поймали количество рыбы с помощью кастинговой сети. Между Лобой и Кумаоном есть несколько шахт, но мы не отклонялись от пути, чтобы посетить их. Здесь с бароном произошел несчастный случай. Он растянул лодыжку и не мог ходить; поэтому на следующее утро мы посадили его в данди, и его несли по дороге четверо кули. Данди — это шест, на котором подвешен за два конца, собранных вместе, кусок ткани или холста, открытый в центре. Это образует полый стул, не особенно удобный, пока вы к нему не привыкнете, когда движение становится скорее приятным, чем наоборот. В течение этого дня марша мы застрелили количество черных куропаток, горную лису, оленя и дикую собаку огромного размера.

На третий день после ухода из Лобы мы увидели наш (тогдашний) пункт назначения — город Алмора. Приближаясь к месту, мы вышли на холм справа, который носит название Браунс-Хилл; так названный в честь офицера 31-го туземного пехотного полка, который во время войны с гуркхами вызвался взять его со своей ротой, хотя на вершине был частокол, который упорно защищался. И он взял его, после очень тяжелых потерь. На этом холме воздвигнут памятник в память о тех, кто пал в бою. Чуть дальше находится большое дерево, которое сейчас используется как виселица. Это дерево было местом хорошо запомнившегося события, сразу после вышеупомянутой битвы. Гуркха, раненый в ногу, упал здесь. Когда бой закончился, британский офицер стоял над ним и давал указания группе сипаев доставить его в госпиталь; когда, приподнявшись левой рукой, правой он разрубил офицера своим кукри — смертоносным оружием, которым маленькие гуркхи теперь рубят мятежников.

Кстати о кукри в руках гуркха, я должен рассказать небольшое дело, которое я теперь знаю как факт, но в которое едва мог поверить, когда мне впервые рассказали. Группа гуркхов — скажем, пятнадцать или двадцать — отправится в джунгли, в которых, как они знают, есть огромный тигр. Они окружат джунгли, образуют круг и, постепенно смыкаясь, загонят свирепого зверя. Каждый человек затем опустится на правое колено, как солдаты, образующие каре, и, с кукри в руке, будет ждать прыжка тигра, который становится несколько озадаченным и стремится совершить побег. После того, как он некоторое время походит в этом логове, прутьями которого являются человеческие существа (около пяти футов высотой), и поглядит сначала на одного, потом на другого, он впадает в ярость и делает прыжок: тогда ближайший гуркха наносит удар своим кукри, который раскалывает череп тигра. Как ни удивителен этот подвиг, я однажды видел в Джутоге, недалеко от Симлы, зрелище, которое поразило меня еще больше. Гуркхский батальон был (и сейчас есть) расквартирован в Джутоге. Был фестиваль, на котором гуркхи приносят в жертву быка. Адъютант батальона спросил меня, не хотел бы я стать свидетелем церемонии; так как это было что-то новое для меня, я ответил утвердительно, и мы пошли на плац, где весь полк, в неформальной одежде, был собран и окружал жертву и палача. Быка заставили встать на колени, и рядом с ним опустился на колени маленький гуркха, вооруженный кукри, который представляет собой не что иное, как огромный изогнутый нож, но очень тяжелый и острый, как бритва. По данному сигналу он ударил быка непосредственно за горбом над плечом, характерным для всего индийского скота; и тело было разделено на две части. Он одним ударом прошел сквозь быка так же полностью и чисто, как мясник своим топориком отделил бы отбивную от бараньей корейки. Они очень странная раса людей, эти маленькие гуркхи; удивительно честные даже среди самих себя; легкомысленные почти до ребячества; способные вынести любое количество труда; послушные и уважительные, не пресмыкаясь, не заискивая и не льстя своему начальнику, белому человеку. Большое пятно на их характере — их ужасная ревность к своим женам. Горе той женщине, которая дает своему мужу-гуркху малейший повод подозревать ее в неверности! Он сразу берет закон и кукри в свои собственные руки и убивает как жену, так и ее (настоящего или предполагаемого) любовника. Я рад сказать, что это не частое явление, хотя это случается время от времени. В целом, женщины-гуркхи так же добродетельны, как их мужья честны и храбры.

Комиссар Кумаона принял нас в Алморе, своей штаб-квартире, с большой сердечностью и добротой и предложил нам комнаты в своем доме. От этого предложения мы отказались, поскольку наша группа состояла из четырех человек, а его дом был невелик. Кроме того, у него были другие посетители, которые остановились в его бунгало. Мы приняли, однако, его приглашение на обед и по пути проехали через город, который считается лучшим во владениях британских холмов. Епископ Хебер пишет, что Алмора напоминает ему Честер. Он состоит из одной улицы длиной около мили с четвертью и шириной около шестидесяти футов, вымощенной большими плитами сланца и закрытой с обоих концов воротами. Одна половина города намного выше другой, и улица разделена посередине низким лестничным маршем, по которому пони проходят вверх и вниз с необычайным самообладанием. Дома небольшие, но аккуратные и побеленные. Все они состоят из двух или более этажей. Нижние затенены деревянными верандами, более или менее резными. На одном конце города находится старый форт гуркхов; на другом конце — Форт Мойра, небольшое английское укрепление, рядом с которым находились линии сипаев. В Алморе только что была построена аккуратная маленькая церковь. Люди в этом месте все светлокожие, а некоторые дети такие же белые, как те, что рождены от европейских родителей.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

В Алморе я расстался со своими иностранными друзьями. Они намеревались пересечь горы — снежный хребет — чтобы нанести визит в Канавар. Это было путешествие, к которому у меня не было особого желания; кроме того, я сомневался, смогу ли я дышать на высоте восемнадцати тысяч футов над уровнем моря. Как оказалось, несколько кули умерли от холода и разреженности атмосферы. На самом деле, оба моих друга сами, как они сообщили мне позже, были на волосок от гибели. В нескольких случаях они были вынуждены сбиваться в кучу среди кули в своей палатке, а овец, которых они брали с собой для еды, держали в живых ради тепла, которое они могли дать в брезентовом жилище. Величие пейзажа, по их словам, бросало вызов любой попытке описать его. Больше всего их удивляла дерзость этого насекомого, человека, в том, что он осмелился подняться в такие регионы.

У моего друга, помощника магистрата, оставалось еще две недели неиспользованного отпуска, и он предложил мне нанести визит его другу на отдаленной станции под названием Бижнор. У меня не было ни малейших возражений, и туда мы отправились. Нас приняли очень гостеприимно, отчасти из уважения к нам лично, но главным образом потому, что наш хозяин не видел белого лица в течение пяти недель.

Катчери, или здание суда, находилось на ремонте, и магистрат, следовательно, был вынужден исполнять обязанности своей должности в своем собственном жилище, или, скорее, на веранде; ибо большое количество полураздетых туземцев в жаркой стране отнюдь не придают замкнутому пространству приятный аромат. Для меня эта сцена — туземный суд — была особенно интересной. Там сидел ковенантор (чиновник) в кресле, в пробковом шлеме и с сигарой во рту, очень внимательно слушая шериштадара, или главного клерка, который читал или распевал вслух все разбирательство по делу, находящемуся тогда на рассмотрении.

Заключенный, окруженный полудюжиной туземных полицейских, все с обнаженными мечами, стоял в десяти шагах. Время от времени он прерывал суд, протестуя против своей невиновности и уверяя Сахиба, что все показания были ложными от начала до конца. Это прерывание обычно — я могу сказать, неизменно — пресекалось словами: «Чуп рахо, суэр!» («Заткнись, свинья!»). И нередко ближайший полицейский сопровождал этот приказ, нанося преступнику резкий удар по спине или «тычок в ребра». Я видел, как заключенных хорошо избивали в наших индийских судах по приказу председательствующего магистрата за то, что они говорили не вовремя; но в данном случае этого не было. Никакого насилия не применялось больше, чем было абсолютно необходимо для поддержания порядка и продвижения судебного разбирательства. Преступление, в котором обвинялся заключенный, заключалось в подделке облигации на пятьсот рупий и подаче иска по ней на основную сумму и проценты. Защита заключалась в том, что подпись на облигации не была подделкой, и что деньги были предоставлены обвинителю; чтобы доказать это, было вызвано не менее семи свидетелей. Каждый из них клялся, прямо, что в определенный день и в определенном месте они видели, как заключенный передал деньги, и видели, как обвинитель исполнил документ. Чтобы опровергнуть это, обвинитель вызвал одиннадцать свидетелей, которые клялись, прямо, что в день и час, упомянутые как день и час, когда документ был исполнен, они встретили обвинителя в деревне в сорока милях от Бижнора. Короче говоря, если их показаниям можно было доверять, одиннадцать свидетелей доказали алиби.

Это был один из тех случаев, которые постоянно происходят в судах Индии; где магистрат или судья не должны, и не руководствуются клятвами свидетелей, а полностью обстоятельствами. Это также один из тех случаев, в которых было бы опасно консультироваться с туземными чиновниками суда; ибо, получив взятки от обеих сторон, их совет был бы продиктован исключительно денежными соображениями. Для них вопрос был бы просто в том, с какой стороны — обвиняемого или обвинителя — можно получить больше денег в случае «виновен» или «не виновен». Что касается характеров свидетелей, они довольно равны и, как правило, очень плохи с обеих сторон. Действительно, почти во всех этих случаях свидетели являются профессионалами; то есть людьми, которые привыкли продавать свои клятвы и которые досконально понимают свое дело. Они точно знают, что сказать, когда приходят в суд, точно так же, как актер, который знает свою роль досконально, знает, что сказать, когда выходит на подмостки. На самом деле, дело готовится точно так же, как пьеса. У каждого человека есть своя конкретная роль, и он изучает ее отдельно; до дня суда они встречаются и репетируют, и проходят «бизнес» до тех пор, пока они поистине не поверят (таково мое мнение), что они не лжесвидетельствуют, а говорят правду. Что касается того, чтобы поколебать показания людей, обученных говорить определенную последовательность фактов, я бы бросил вызов самому выдающемуся адвокату в Европе. Кроме того, даже если вы отвергнете одну часть заявления, из этого не следует, в туземном суде, что вы должны отвергнуть все. Цена, выплачиваемая этим профессиональным свидетелям, зависит в значительной степени от характера и масштаба дела. Это около двенадцати процентов от суммы спора. Я полагаю, что она распределяется между свидетелями, и такая же сумма между туземными чиновниками суда. Это, конечно, не включает маленькие дополнительные подарки, тайно даваемые тем, кто, как предполагается, имеет наибольшее влияние на Сахиба, и кто притворяется, что будет говорить о нем благосклонно. Личные слуги также европейского магистрата или судьи ожидают некоторого вознаграждения и виснут на клиенте, как слуги плохо регулируемых отелей, где обслуживание не включено в счет. Именно это делает судебные тяжбы настолько дорогими в Индии, что даже успешная сторона часто оказывается разоренной до того, как иск наполовину завершен.

— Второй завтрак готов, Сахиб, — сказал хансама, входя на веранду и складывая руки в умоляющей позе. — Он на столе, Сахиб.

— Тогда мы сделаем перерыв, — сказал магистрат, кланяясь мне и вставая. Это было сигналом к прекращению дневного разбирательства.

После второго завтрака мы начали играть в вист и продолжали делать это до тех пор, пока солнце не потеряло свою силу, когда были заказаны багги, и мы отправились на прогулку парами по очень плохой дороге. Мне выпало быть спутником магистрата, очень способного и отличного человека: одного из самых эффективных офицеров на гражданской службе Ост-Индской компании. Он был, кроме того, замечательным лингвистом и говорил на хиндустани так же хорошо, как любой туземец.

— Вы поняли сегодняшнее разбирательство? — спросил он меня.

— Я следил за ним; да.

— И вы слышали доказательства?

— Да.

— Что бы вы сказали? Виновен он или нет?

— Я не могу сказать, хотя я много думал об этом. Даже когда мы играли в вист, сегодняшнее разбирательство было у меня в голове. Нет ничего яснее, чем то, что либо одна сторона, либо другая лжесвидетельствует.

— Обе стороны лжесвидетельствуют. Если облигация подлинная, люди, которые действительно были свидетелями исполнения и которые подписали свои имена в качестве свидетелей, не выступят, или же они такие дураки, что туземный адвокат защиты не доверится им, чтобы они не запутались и не скомпрометировали себя.

— Но что вы думаете? Является ли облигация подлинным документом или нет?

— Это самый вопрос. И когда нет доказательств, чтобы взвесить, как вы должны действовать?

— Я полагаю, что в этих случаях вы даете заключенному преимущество сомнения? — заметил я.

— Не всегда. Если бы я делал это, я бы оправдал почти каждого преступника, который предстает передо мной, и так сделал бы каждый судья по всей длине и ширине земли. Кстати, около года назад я отправил дело судье сессий — дело об убийстве. Мне казалось, что не может быть никаких сомнений в виновности обвиняемого; что было мнением судьи сессий и Суддерского апелляционного суда. Человека повесили около шести недель назад; и теперь я обнаружил, вне всякого сомнения, что он был повешен за преступление, в котором был виновен его обвинитель! Может быть, все это очень хорошо для людей в Англии ругать отправление правосудия в этой стране; но они были бы менее суровы к некоторым из нас, если бы могли просто приехать сюда и увидеть материал, с которым мы имеем дело. Отправление правосудия может быть, признаюсь, очень сильно реформировано и улучшено, но там, где большая часть людей коррумпирована, оно вряд ли может быть в сколько-нибудь совершенном состоянии. Это заявление, помните, было сделано магистратом, который говорит так же хорошо, как и пишет на туземном языке, так же хорошо, как сами туземцы. Но представьте себе путаницу и несправедливость в тех судах, где магистраты всецело зависят от коррумпированных мунши в том, что они знают о доказательствах.

В Индии почти не бывает сумерек; к тому времени, как мы вернулись с прогулки, уже стемнело. Вскоре после этого объявили обед. Покончив с ним, мы вернулись к висту и проиграли до полуночи.

Следующий день был местным праздником — индуистским праздником. Из-за индуистских и мусульманских праздников почти треть каждого года пропадает зря: ведь в эти дни государственные дела приостанавливаются, а различные учреждения закрыты. Хочется искренне надеяться, что когда наше правление в Индии будет полностью восстановлено, этим нелепым уступкам — этим простым предлогам для безделья — больше не позволят существовать. Только избалованные местные служащие правительства, гражданские и военные, требуют соблюдения этих «великих дней», как они их называют. Выйдите в поле или проедьтесь по базару в один из таких праздников, и вы увидите, что люди работают, а лавочники занимаются своими делами. Вы проходите мимо здания суда, казначейства, канцелярии магистрата и видите, что все они закрыты. Спрашиваете причину и узнаете, что это местный праздник. Вы идете в учреждение, основанное и управляемое частным предпринимателем — например, в типографию, — и видите индусов всех каст, а также мусульман, занятых своей повседневной работой. Почему? Потому что глава такого заведения ставит условие, что те, кто хочет получить работу, должны трудиться круглый год, и они предпочитают работать на таких условиях, чем оставаться вовсе без работы. Так обстоят дела в некоторых торговых фирмах в Калькутте и других президентствах; хотя такие фирмы испытывают огромные неудобства из-за того, что государственные банки закрыты в эти праздники; если торговцу нужно обналичить чек или учесть вексель, ему приходится ждать порой несколько дней подряд. Даже двери королевских судов часто закрыты, а судьи и адвокаты остаются без дела, несмотря на то что тяжущиеся стороны являются британскими подданными; и это происходит потому, что местные писцы в этих судах и прикрепленные к ним чиновники получают жалованье от правительства Компании, которое признает отсутствие на службе в эти праздники.

Было бы трудно лишить каждую из великих сект определенных праздников в году. Например, Дурга-пуджа или Мухаррам; но это чистое безумие, к тому же бесполезное, санкционировать эти постоянно повторяющиеся перерывы в государственных делах. Бездельники из числа гражданских служащих по контракту в Индии, естественно, выступают за то, чтобы закрывать двери различных учреждений как можно чаще; но трудолюбивая часть, те люди, которые проявляют хоть какой-то интерес к выполнению обязанностей, за которые получают жалованье, считают местные праздники невыносимой помехой, которую давно следовало бы отменить.

Пока мы приятно проводили время после обеда в вечер индуистского праздника, вошел хансама и объявил, что прибыли два сахиба.

— Два сахиба? — переспросил наш хозяин. — Кто они такие?

— Они мне незнакомы, сахиб, — ответил хансама, — и они не говорят по-индостански; но их носильщики говорят, что они лорд-сахибы.

— Кто бы это мог быть? — (громко) пробормотал про себя магистрат Биджнора и, поднявшись, вышел из-за стола, чтобы лично все выяснить и предложить путешественникам всяческое гостеприимство.

— О, прошу прощения, — раздался голос из одного из паланкинов. — Но не будете ли вы так любезны сказать мне, где я?

— Вы в Биджноре, — любезно ответил магистрат.

— Бидж-что?

— Биджнор.

— Тогда как далеко я от Мирута?

— На весьма значительном расстоянии — по меньшей мере сорок миль.

— Какого черта?

— Что ж, сэр, — словами латинской грамматики Итона — я могу ответить: —

Felix qui potuit rerum cognoscere causas.

Но откуда вы приехали?

— Из Сехарри, или как там его; но прокляты будьте эти «норы», «поры» и «боры»! Невозможно запомнить название ни одного места даже на час. Магистрат — я сейчас забыл его фамилию; но это был Рэдли, Брэдли, Бэгли, Рэгли или Крэгли, или что-то в этом роде — сказал мне, что отправит меня в Мирут, а я, кажется, нахожусь в сорока милях от своего пути! Ну, слушайте. Я лорд Джемли.

— Вот как! Что ж, добро пожаловать, подкрепитесь и отдохните в моем доме вместе с вашим другом; и всякий раз, когда вы пожелаете, чтобы вас «отправили дальше», я приложу все свои полномочия, чтобы содействовать вашим планам.

— О, благодарю вас. Мой друг — мой камердинер. Эй, Мэкстон, выпрыгивай и отнеси мои вещи в комнату.

Пока Мэкстон выполняет этот приказ, а его светлость следует за хозяином, давайте расскажем читателю, кто был его светлость и какова была цель его миссии в Индию.

Его светлость был молодым дворянином, который собирался войти в парламент и, желая получить информацию об Индии, чтобы быть во всеоружии, когда в тысяча восемьсот пятьдесят втором или пятьдесят третьем году встанет вопрос о продлении хартии, решил попутешествовать по стране несколько месяцев: весь период его отсутствия дома, включая путешествие по суше, не должен был превышать полугода. После тридцатичетырехдневного перехода — уже увидев остров Цейлон и одобрив его, — его светлость высадился в Мадрасе, был доставлен в Дом правительства, где наскоро позавтракал, а затем был доставлен обратно на берег, откуда снова сел на пароход и три дня спустя высадился на гхате в Калькутте, где его ждала карета, чтобы отвезти в вице-королевскую резиденцию. После двухдневного пребывания его по его же просьбе «отправили дальше» в Верхние провинции: его пунктом назначения был Лахор. Газеты ухватились за его имя и разразились чем-то вроде: — «Среди пассажиров парохода "Бентинк" находится лорд Джемли, старший сын достопочтенного графа Дапперли. Его светлость покидает Калькутту сегодня вечером и проследует через следующие станции». Затем следовал список. На многих станциях его встречали — назойливо встречали — облеченные властью джентльмены, которые буквально тащили его, в своем стремлении заполучить лорда в качестве гостя, в свои дома и держали его там столько, сколько могли: заботясь о том, чтобы северо-западные газеты были проинформированы о том, где и у кого остановилась его светлость. Ему не позволяли даже на час или два остановиться в дак-бунгало, а затем ехать дальше, бросив — в самом строгом смысле этого слова — беглый взгляд на Индию, ее народ, ее институты и так далее. Некоторые из них чинили препятствия в получении носильщиков, чтобы он мог остаться с ними на сутки и тем самым основательно пропитать и проветрить свои дома аристократической атмосферой. Другие тащили его в свои суды и канцелярии сборщиков налогов, хотя он уже видел по одному такому заведению в Бурдване и Бенгалии и, следовательно, видел работу индийских судебных и налоговых ведомств и знал о них все! Эта подобострастная назойливость нескольких правительственных чиновников испортила характер его светлости, что придало его манерам грубость, которая, возможно, была чужда его натуре. Его светлость был склонен полагать, что все индийские чиновники — кучка подхалимов, подхалимов, препятствующих прогрессу, — и поэтому он стал относиться ко всем им одинаково: и в конце концов он не стеснялся извлекать из них информацию примерно так же, как раздражительный судья, потерявший всякое терпение при допросе путаного свидетеля, берет его из рук адвоката и резко переходит к сути. Например: «Я знаю все об этом, но скажите мне вот что», — с записной книжкой в руке — часто допрашивал лорд Джемли своих гражданских хозяев, которые настаивали на том, чтобы оказать себе честь, принимая его светлость. Дело в том, что, по его собственному мнению, он знал все об Индии и ее делах еще до того, как ступил на эту землю, ибо много читал в «синих книгах» и газетах. Его цель, как мы уже намекали, заключалась просто в том, чтобы увидеть страну и попутешествовать по ней или через нее, и таким образом вооружиться огромным и веским оружием в спорных дебатах, если он примет в них участие. И поэтому, когда его светлость задавал вопросы, это было не столько с целью получения информации, сколько для проверки точности той, что уже была получена путем чтения у камина в библиотеке особняка его отца на Багдад-сквер. Таким образом, записи в записной книжке его светлости были, в конце концов, лишь формальностью.

Стряхнув с себя пыль, которой он был покрыт, и вернув себе личный комфорт, его светлость присоединился к нашей небольшой компании и отведал обед, который приготовил для него хансама. Закончив трапезу, его светлость смочил горло бокалом прохладного кларета и принялся в своей манере допрашивать хозяина, который был не только образованным ученым, но и остроумным и утонченным собеседником. Вот как начался и продолжился диалог: —

— Какова численность населения в этом округе? — спросил знатный гость.

— Честное слово, не знаю; я никогда их не считал, — ответил хозяин.

— Но у вас нет никакого представления? Не можете предположить?

— О, да; несколько сотен тысяч.

— Ах! А преступность — много преступлений? — настаивал его светлость.

— Очень много. Но мы собираемся сократить ее в течение предстоящего полугодия ровно на тридцать три с половиной процента, — ответил магистрат, выглядя необычайно статистически.

— Как?

— Ну, это то, что решили мой помощник и я.

— Я вас не понимаю. Как вы можете в данный момент утверждать, будет ли в течение следующих шести месяцев количество преступлений больше или меньше? — Его светлость был озадачен.

— Как? Да точно так же, как директора акционерного банка определяют в своем кабинете, каков будет размер дивидендов, выплачиваемых акционерам. Мой помощник хотел сделать сокращение на пятьдесят процентов по последним отчетам; но я думаю, что тридцать три с половиной будет вполне приемлемой цифрой.

— Вы намерены, возможно, быть более суровыми? — спросил молодой законодатель.

— Ничего подобного. Напротив, мы намерены быть менее энергичными на тридцать три с половиной процента — короче говоря, относиться к делам проще.

— Хотел бы я знать, что вы имеете в виду.

— Я объясню вам.

— Как можно короче, пожалуйста. — Его светлость явно не хотел, чтобы ему докучали.

— Разумеется.

— Видите ли, мне нужны только факты.

— И я собираюсь привести вам факты — сухие факты.

— Ну?

— Факты таковы. В этих провинциях есть округ почти вдвое больше этого, и в нем почти вдвое больше жителей.

— Да.

— За прошедшее полугодие число обвинительных приговоров в том округе было гораздо меньше, чем число обвинительных приговоров в этом округе. И Саддер-суд апелляционной инстанции пришел к выводу, взглянув на цифры в официальном отчете, что доля преступлений по отношению к населению в этом округе выше, чем в том.

— Вполне естественно.

— Неужели? А предположим, что магистрат того округа посещает свой суд только раз или два в неделю, и то лишь на час или два в эти дни; и предположим, что его помощник — молодой человек, который делает спорт своим занятием и делом, а работу — своим отдыхом и спортом. И предположим, что я и мой помощник работаем усердно и делаем все возможное, чтобы выследить всех убийц, воров и других преступников, о которых мы слышим, и привлечь их к правосудию и наказанию. Что тогда? Следует ли считать цифры в официальных отчетах, касающиеся обвинительных приговоров, каким-либо критерием преступности, совершаемой в наших соответствующих округах? — Его светлость торжествующе произнес эти вопросы.

— В таком случае, безусловно, нет.

— Что ж, Саддер посмотрел на обвинительные приговоры, и следствием этого стало то, что в последнем печатном отчете, выпущенном этим августейшим органом (состоящим из трех старых и слабоумных джентльменов) правительству, магистрат того округа и его помощник были похвалены за свое рвение и рекомендованы к повышению, в то время как магистрат и помощник этого округа были публично порицаемы; или, используя казенную фразу из отчета, «переданы на рассмотрение достопочтеннейшего генерал-губернатора Индии».

— Неужели это возможно? — спросил лорд, всплеснув руками.

— Вы просили сухие факты, и я привел вам сухие факты.

— Могу я сделать пометку об этом? — (вытаскивая элегантную записную книжку). — Не то чтобы я думал упоминать ваше имя.

— Вы можете сделать пометку; а что касается упоминания моего имени, можете поступать как угодно. Я уже написал в Саддер то, что изложил вам, — был ответ.

— Что! О тридцати трех с половиной процентах?

— Да; и, более того, я настоял на том, чтобы копия письма была направлена генерал-губернатору.

— И каков будет результат, как вы полагаете?

— Я не знаю и не забочусь об этом. Я только что отслужил свой срок в этой штрафной стране; и, имея право как на помилование, так и на пенсию, я намерен вскоре подать заявление на то и другое.

Читателю будет приятно узнать, что по этому поводу последовала долгая переписка между Саддером, правительством и мятежным магистратом. Итог был таков: слабоумные старики, которые слишком долго грели свои места в этом трибунале, были смещены со своих постов генерал-губернатором (лордом Дальхузи), который весьма похвально принудил их уйти в отставку, угрожая, как говорят некоторые, назначить комиссию по проверке их служебной пригодности. Вместо них были назначены три джентльмена, чьи способности и энергия до сих пор оставались невостребованными в отдаленных поселениях Индии. Венцом всего стало то, что мятежный магистрат оказался одним из этой прославленной троицы!

Лорд Джемли сообщил нам, что видел Лахор и собирается проехать через всю страну в Бомбей, и что тогда он увидит все три президентства, а также все Верхние провинции и Пенджаб. Он с полуизвиняющимся видом выразил сожаление, что не смог взглянуть на Гималаи, Симлу и Муссури; но дело в том, что «он был очень ограничен во времени».

— Бедняги! — воскликнул наш хозяин, улыбаясь. — Но, поскольку они ничего об этом не узнают, они не почувствуют этого — вернее, совсем не почувствуют.

— О ком вы говорите? — спросил мой лорд.

— О Гималаях, — вздохнул наш хозяин, передавая кларет его светлости, который к этому времени обнаружил, что попал не в гнездо подхалимов, поклоняющихся титулу, каким бы легкомысленным или наглым ни был человек, его носящий; а случайно оказался в компании людей с независимым характером; и хотя они стремились оказать ему радушный прием и обеспечить комфорт — будучи незнакомцем, сбившимся с пути, — тем не менее были полны решимости заставить его заплатить в той или иной форме за отсутствие вежливости, проявленное им, когда носильщики опустили его паланкин у дверей бунгало. Это открытие заставило его светлость почувствовать себя немного неловко и быть довольно осторожным в своих замечаниях. Короче говоря, он чувствовал себя человеком, который знает, что совершил ошибку и что за это последует наказание; но какое именно наказание и как оно будет исполнено, он не мог себе представить. Если бы он мог уйти, он, вероятно, поспешно попрощался бы с нами. Но это было невозможно. Его изнуренные носильщики готовили себе еду, и до двенадцати часов не было никакой надежды собрать их вместе.

Хансама вошел с новой бутылкой вина. Наш хозяин, вынув сигару изо рта, поинтересовался у него, удовлетворены ли нужды слуги джентльмена.

— Да, сахиб, — последовал ответ.

— А вы дали ему шампанского?

— Нет, сахиб.

— Тогда дайте.

— О, умоляю, не делайте ничего подобного! — воскликнула его светлость. — Он к нему не привык.

— Тем больше он его оценит, — сказал наш хозяин. — Надеюсь, он делает заметки и напишет книгу об Индии. Я бы очень хотел увидеть его впечатления в печати; и, возможно, он удостоит меня чести, посвятив несколько строк характеру моего гостеприимства. Следует надеяться, однако, что если его путешествие вдохновит его на жажду литературного признания, он ограничится личным сборником своего опыта и не будет вдаваться в судебные или налоговые вопросы; ибо, если он это сделает, вы можете столкнуться с ним, а это было бы неловко. Критик его издателя может быть склонен скрестить копья с критиком вашего издателя в их соответствующих рецензиях на ваши соответствующие труды, и было бы совершенно невозможно предположить, где может закончиться эта полеверсия. Будучи в целом не склонным навязывать кому-либо свои советы, а тем более совершенно незнакомому человеку, я, тем не менее, чувствую, что оказываю вам услугу, когда говорю, что на вашем месте я бы рассматривал Индостан как некий остров Хуана Фернандеса, себя — как его Робинзона, а этого камердинера — как моего Пятницу; и тогда, при должном соблюдении той демаркационной линии, которая всегда должна проводиться между цивилизованным человеком и дикарем, я бы не позволил ему держать даже палку, на которой можно делать зарубки о дне или времени какого-либо конкретного события, произошедшего во время моего пребывания в стране, чтобы он когда-нибудь — вследствие того, что я уволил его или он уволил меня — не восстал и не подстрекнул кого-нибудь поставить под сомнение точность моих фактов. Вино у вас; не будете ли вы наполнить бокал и передать его дальше?

Лорд Джемли сильно покраснел и был несколько смущен как в манерах, так и в речи. Что касается меня и двух помощников магистрата, то в выражении красивого и достойного лица нашего хозяина было что-то настолько благодушное — что-то настолько причудливо саркастическое в тоне и манере его речи, что, если бы мы знали, что смерть является наказанием за неспособность сохранить серьезность наших лиц, наши жизни были бы наверняка потеряны.

Наступило молчание на несколько минут, а затем лорд Джемли обратился к нашему хозяину со следующими словами: —

— Большинство молодых дворян, которые приезжают в эту страну, приезжают только для того, чтобы путешествовать и развлекаться. Я приехал по делу — можно сказать, по парламентским делам. Мое время ограничено, и я должен использовать его с максимальной пользой. Полагаю, когда вы увидели мое имя в газетах как прибывшего в Индию, вы и не подумали, что я не человек удовольствий и экскурсий?

— Честное слово, эта тема ни разу не становилась предметом моих размышлений, — сказал наш хозяин.

После некоторого дальнейшего разговора, в котором наш хозяин щадил своего гостя настолько мало, насколько это было совместимо с хорошим воспитанием, лорд Джемли, который «сидел как на иголках», встал и сказал: —

— Боюсь, я уже слишком долго злоупотребляю вашей добротой. Я не буду пытаться изви... изви... или выразить, как много... как много; и не буду уверять вас, что... уверять вас... что когда...

— О, умоляю, не стоит об этом! — улыбаясь, сказал наш хозяин. — Вы желаете свой паланкин?

— Если можно, — сказал лорд Джемли.

Паланкин был заказан, и мы стояли в ожидании, что он будет немедленно объявлен «готовым», когда сирдар-носильщик (главный личный слуга) вошел в комнату в состоянии крайнего волнения и сообщил нам, что сахиб сахиба (камердинер лорда Джемли) пьян, спит и отказывается просыпаться под каким бы то ни было предлогом.

Это объявление, вызвавшее всеобщее веселье, побудило лорда Джемли воскликнуть: —

— Это шампанское, я так и подозревал!

— Где он? — спросил наш хозяин сирдар-носильщика. — В своем паланкине?

— Нет, сахиб, — был ответ. — Он лежит на кровати того сахиба, — указывая на меня.

Здесь снова все рассмеялись, кроме меня. Я был довольно зол, будучи несколько щепетильным в этом вопросе. Поэтому я предложил немедленно переложить его в его транспортное средство. Местные слуги, конечно, боялись прикасаться к нему, опасаясь, что он проснется и «начнет драться»; поэтому нам, пятерым европейцам — магистрату, двум помощникам магистрата, лорду Джемли и мне — пришлось поднимать, переносить и упаковывать в его паланкин поверженного и совершенно бесчувственного камердинера. Должно быть, он потягивал бренди с водой еще до того, как пришел в бунгало, так как он выпил только половину своей бутылки шампанского. Лорд Джемли теперь сел в свой паланкин и приготовился ко сну, или, вернее, к его остатку, и чтобы не было никакой ошибки относительно пункта назначения его светлости, магистрат послал всадника сопровождать кортеж с указаниями, что «сахибов» следует доставить в Дуролу, на дороге в Мирут, и в дом магистрата, которым лорд Джемли был приглашен, или, вернее, «умолен» остановиться у него, если он будет проезжать через эту станцию, и (используя собственные слова его светлости), поскольку он обещал это сделать, он полагал, что должен сдержать свое слово. Когда паланкин сопровождается соваром, совар, приближаясь к месту назначения, скачет вперед и извещает, что едет леди или джентльмен, в зависимости от обстоятельств; а поскольку жители Индии никогда не могут правильно произносить европейские имена, обычно принимается мера предосторожности: имя путешественника записывается на карточке или клочке бумаги и передается совару. В данном случае для руководства и информации чиновника Дуролы было записано «Виконт Джемли».

Было около семи часов утра, когда эта карточка была передана в руки джентльмена, пригласившего лорда Джемли; которого, кстати, он никогда не видел. Бунгало мгновенно пришло в движение; слугам было приказано приготовить чай и кофе; лучшая спальня освобождена нынешними обитателями; горячая вода наготове; и вскоре паланкин — один паланкин — замаячил вдали; другой паланкин был далеко позади, милях в трех. Один из носильщиков, несших его, упал и поранился, и таким образом возникла задержка на полтора часа. И в течение этого часа с половиной была совершена забавная ошибка. Первый паланкин был тем, в котором находился камердинер, а тот, что позади, был паланкином его светлости. Камердинер еще не отошел от последствий своих возлияний; и, будучи разбуженным, казался, да и был на самом деле, ошеломленным и одурманенным — настолько, что не мог сообщить магистрату, что он «всего лишь слуга» и не имеет права на внимание, которое на него обрушилось. Дрожащей рукой он взял чашку чая с серебряного подноса и, дико озираясь, пробормотал, скорее чем сказал —

— Бренди! Немного бренди! — что было немедленно принесено и подано. Затем он принял теплое «умывание», сел на лучшую кровать и позволил двум слугам в белоснежных одеждах обмахивать себя панкой. Это немного привело его в чувство; но все же он чувствовал себя слишком больным, чтобы говорить. Он просто покачал головой, и в этом покачивании было много смысла, если бы только магистрат мог его понять.

— Выпейте бренди с содовой, милорд, — сказал его хозяин.

Камердинер кивнул в знак согласия.

Магистрат смешал дозу и подал ее собственными руками.

Камердинер вздохнул и снова покачал головой.

— Вам скоро станет лучше, милорд, — сказал магистрат.

— Пьян как лорд! — икнул камердинер.

— О, нет, милорд! Это от тряски по дороге.

— В этом гробу? — сказал камердинер, который теперь начал обретать дар речи.

— Да, милорд.

— Я лорд? Хе-хе-хе! Где я?

— В Дуроле, милорд.

— А кто вы?

— Ваш хозяин, милорд.

— Значит, это не станционный дом?

— Не совсем, милорд.

— Дайте нам еще капельку того последнего зелья.

— Да, милорд.

— Ах! Благодарю! Теперь мне лучше — намного лучше. Это все то шампанское. Хотя хорошее было. Что это за место, где мы были?

— Биджнор, милорд.

— Я не лорд.

— Хотел бы я быть на вашем месте, милорд!

— Что ж, это неплохое место, — ухмыльнулся камердинер. — Много еды и питья, мало работы и хорошее жалованье. Но к черту эту Индию! Это была сплошная ошибка!

Магистрат принял это за шутку, от души рассмеялся, а затем сказал: —

— У нас прошлой зимой неделю гостил лорд Фредерик Понтаскью. Очень забавный персонаж.

— О, правда? Он был забавным? О! Мы с ним не водимся. Не знаю его. Я бы дал пять фунтов стерлингов, чтобы оказаться сейчас на Пикадилли. Вот так влип. Но вещи все на месте, я вижу. Вот несессер, письменный прибор и маленькая аптечка.

— Прилягте на кровать, милорд, и немного поспите. Панка, вы увидите, очень быстро убаюкает вас.

— Что ж, пожалуй, — сказал камердинер и вскоре крепко заснул. Жалюзи были закрыты, и в доме соблюдалась полнейшая тишина.

Когда прибыл сам лорд Джемли и подтвердил свою личность, последовавшую сцену легко представить.

Магистрат, с удивительным отсутствием такта, признал свою ошибку: рассказал, по сути, всю нелестную правду. Лорд Джемли, и, возможно, небезосновательно, был ужасно раздосадован тем, что слугу приняли за него самого; однако он проговорился, что это уже третий раз, когда такое случается, и что в будущем он будет настаивать на том, чтобы этот малый носил ливрею, а не гражданскую одежду и черную шляпу-широкополую.

Камердинера быстро вытащили из лучшей кровати и перевели в другую комнату, где он проспался до трезвости и встал около половины второго, чтобы объяснить его светлости, что он не очень-то виноват.

Я бы посоветовал всем дворянам и джентльменам, которые, подобно лорду Джемли, хотят бросить беглый взгляд на Индию, не путешествовать с европейским слугой, который в этой стране беспомощен, как младенец, и столь же хлопотлив, к тому же мешает всем в каждом доме. Более того, это жестоко по отношению к слуге. Он ни с кем не может поговорить и становится совершенно несчастным.

РАЗНОЕ.

Дом гражданского чиновника (магистрата и сборщика налогов) в самом сердце округа, такого как Биджнор, действительно заслуживает внимания. За исключением бунгало, которое обычно занимает помощник и которое, следовательно, можно считать принадлежащим дому магистрата, в радиусе тридцати пяти или сорока миль нет другого христианского жилища. Дом обычно хорошо, но не экстравагантно обставлен; стены украшены гравюрами и картинами, а полки хорошо уставлены книгами. Одним словом, если убрать панки и венецианские жалюзи, термоантидоты и прочие индийские особенности, можно вообразить, что вы находитесь в каком-нибудь большом загородном доме в Англии.

В Биджноре был местный мунши, который был очень хорошим ученым; и, поскольку я стремился читать с ним по-индостански и по-персидски (тем более что мне очень нравилось общество моего хозяина и его помощника), я был склонен принять приглашение остаться на месяц. В течение этого периода я занимался по несколько часов в день, помимо регулярного посещения здания суда, чтобы слушать разбирательства и приобрести некоторые знания о самом необычном жаргоне, состоящем из немногого индостанского, немногого персидского и большого количества арабского. Этот жаргон известен в Индии как язык судов. Хороший знаток персидского и индостанского языков не может понять его, если он к нему не привык. Многие магистраты и судьи настаивали на том, чтобы говорили на чистом индостанском; но безрезультатно. До недавнего времени персидский в смеси с арабским был языком, на котором велись судебные разбирательства, — персидский и арабский были для народа Индии такими же иностранными языками, как английский, немецкий или французский. И когда вышел приказ о том, что следует использовать индостанский, местные чиновники судов и практикующие там местные юристы подчинились ему, ставя индостанский глагол в конце каждого предложения и используя индостанские местоимения, сохраняя во всей их целостности (или негодности) персидские и арабские наречия, предлоги, существительные, прилагательные и союзы. Один плантатор индиго в Тахуте, который прекрасно говорил по-индостански, прожив среди местных жителей более двадцати лет, заверил меня, что не понимает ни одного предложения из указа на судебном индостанском, который он слышал, как ему читали, — указа по делу, стороной в котором он был. Что еще более абсурдно, каждый суд имеет свой собственный специфический жаргон, так что магистрат или судья, который благодаря долгому опыту приобрел глубокое знание жаргона своего собственного суда, с большим трудом понимает жаргон другого суда. Это можно было бы изменить, штрафуя любого чиновника суда или местного юриста, который в делах, связанных с иском, использовал слова и фразы, непонятные массе людей; но приказ должен был бы исходить от правительства. Ни один магистрат или судья не решился бы даже на попытку осуществить столь желательную реформу.

Находясь в Биджноре, я был охвачен приступом невралгии лица и страдал от ее крайних мук. Один из слуг моего хозяина сообщил мне, что в деревне есть очень искусный местный лекарь, который может немедленно унять любую боль — например, зубную, — и он попросил разрешения привести его ко мне. Я согласился.

Местный лекарь был высоким, худым мусульманином с высоким лбом, маленькими черными глазами, длинным орлиным носом и тонко очерченными ртом и подбородком. Его волосы, брови и длинная борода были кремово-белого цвета. Стоя передо мной в своей тюбетейке, он был самым необычным на вид человеком, которого я когда-либо видел. Его возраст не превышал сорока четырех или сорока пяти лет. Он задал мне несколько вопросов, но я был в слишком сильной боли, чтобы дать ему какие-либо ответы. Он попросил меня сесть. Я подчинился ему механически. Сев на стул прямо напротив меня, он очень пристально посмотрел мне в глаза. Через некоторое время его взгляд стал неприятным, и я попытался отвести голову в сторону, но не смог этого сделать. Теперь я почувствовал, что меня гипнотизируют. Заметив, полагаю, выражение тревоги, если не страха, на моем лице, он попросил меня не пугаться. Я жаждал приказать ему остановиться; но, поскольку боль становилась все менее острой, а я сохранял полное сознание, я позволил ему продолжать. По правде говоря, сомневаюсь, что смог бы издать хоть звук. Во всяком случае, я не предпринял такой попытки. Вскоре, то есть через две или три минуты, боль полностью покинула меня, и я почувствовал то, что обычно называют «приливом тепла». Местный лекарь теперь отвел свои глаза от моих и поинтересовался, стало ли мне лучше. Мой ответ, который я без труда дал сразу же, был утвердительным; короче говоря, я был полностью исцелен. Заметив, что он положил руки на голову и надавил на череп, я спросил его, не страдает ли он.

— Да, немного, — был его ответ; — но я так привык к этому, что это доставляет мне мало неудобств.

Затем я попросил его объяснить мне, как это случилось, что он обладает силой принести мне такое чудесное облегчение. Это, сказал он, он объяснить не может. Он не знает. Затем я заговорил с ним о месмеризме и о чудесных выступлениях доктора Эсдейла в калькуттской больнице. Он недавно слышал о месмеризме, сказал он; но за годы до того, как он услышал о нем, он имел обыкновение исцелять людей, унимая их боль. Дар был дан ему вскоре после того, как он достиг зрелости. Что, за одним исключением, а именно в случае с керани — полукровкой, — ни один пациент никогда не засыпал и не становился бехош (бессознательным) под его взглядом. «Случай с полукровкой, — продолжал он, — встревожил меня. Он заснул и проспал двенадцать часов, храпя, как человек в состоянии опьянения». Я был не первым европейцем, которого он лечил, сказал он; что в Барейли, где он жил раньше, он приносил облегчение многим офицерам и нескольким дамам. У кого-то была зубная боль, у кого-то невралгия, у кого-то другие боли. «Но, — воскликнул он энергично, — самым необычным случаем, который у меня когда-либо был, был случай с сахибом, который сошел с ума — "от пьянства". Его жена не позволяла привязать его, и он был настолько буйным, что потребовалось четыре или пять других сахибов, чтобы удержать его. Меня послали за ним, и поначалу мне было очень трудно с ним, и было много дрожи. В конце концов, однако, я запер его глаза, как только заставил его посмотреть на меня, и держал его несколько часов тише мыши, в течение которых он не пил ни бренди, ни вина, ни пива; и, хотя он не спал, он хорошо отдохнул. Я оставался с ним два дня, и все, что я говорил ему делать, он делал немедленно. У него было большое горе на душе, бедняга. Трое его детей умерли от лихорадки за одну короткую неделю, и он потерял много денег из-за краха агентского дома в Калькутте. Был еще один сержант по скоту, европеец, которого я также вылечил от этого пьяного безумия, заперев его глаза».