«Работа с работающей женщиной»

Группа девушек в раздевалке взорвалась однажды вечером: «Боже! они точно обращаются с тобой здесь как с собаками! Ни мыла, ни полотенец — ничего». Часы были хорошие — с 8.30 до 12.15; с 1 до 5.15. Однажды в субботу Ада и босс попросили вышивальщиц поработать после обеда. Ни одна не осталась. Слишком многие слышали истории о девушках, работающих сверхурочно и не получающих никакой дополнительной оплаты.

В среду я вернулась за своей зарплатой за последнюю неделю. Когда кассир увидела меня, она была полна интереса. «Я писала вам письмо в этот самый день. Босс очень хочет, чтобы вы вернулись. Он сейчас вышел на обед. Вы не можете подождать?»

В этот момент босс вышел из лифта. «Ах, вот ты где! Теперь, дорогуша, если дело только в нескольких долларах или около того —»

Я уезжала из города. Много дискуссий. Нет, я не могла остаться. Ну, если я настаиваю — да, он принесет мой конверт с зарплатой. О, боже мой, они скучали по мне! Зачем так глупо уезжать из Нью-Йорка? Теперь, что касается моей зарплаты, ее можно легко исправить, чтобы подошло... Хорошо, хорошо, он принесет мой последний конверт с зарплатой.

И вот мой конверт с зарплатой, снова с двенадцатью долларами. «А как насчет моих сверхурочных?»

Сверхурочные? Кто сказал что-то о сверхурочных? Он сам. Он обещал мне, что если я буду работать допоздна каждый вечер на той неделе, я получу за это оплату. Каждый вечер я оставалась, и где моя оплата за это?

Он погрозил пальцем на мою карточку учета времени.

Покажи ему один час сверхурочных на этой карточке!

Я показала ему, где каждый вечер часы регистрировали сверхурочные.

Да, но ни разу это не был полный час. И разве я не знала, что сверхурочные никогда не считаются, если это не был хотя бы полный час?

Нет, он никогда ничего не объяснял по этому поводу. Я работала каждый вечер, пока все не было сделано, и мне говорили, что я могу идти.

Ну, конечно, он не хотел меня грабить. Мне действительно ничего не причиталось. Каждый вечер я оставалась примерно до 6. Но они подсчитают и посмотрят, что могут мне заплатить. Они подсчитали. Я ждала. Наконец, величественно он выдал пятьдесят шесть центов.

Толстый, старший брат в фирме спустился со мной в лифте — тот, кто обычно молча передвигался по фабрике около четырех раз в день, щурясь своими бусинками-глазами, свет в которых свидетельствовал о 100-процентном владении. Он держал свои толстые большие пальцы на ладонях своих толстых рук и благодушно осматривал свои владения. Мое! Мое! Мое! — говорил каждый дюйм его существа. И его доля радости не могла бы быть больше, если бы у него было шесть собственных этажей для осмотра, вместо одной маленькой халтурной задней комнаты. Это делало его таким счастливым. У него было доброе и никогда не меняющееся выражение лица, и он никогда не говорил.

Спускаясь в лифте, он пододвинулся к моему углу. Он ущипнул меня за руку, он ущипнул меня за щеки. Ах, но он будет сильно скучать по мне. Хорошая девушка, я была.

Очевидно, он тоже придумал моральный эквивалент прожиточному минимуму. Маленькие добрые личные знаки внимания были его долей за все, что не было адекватно покрыто двенадцатью долларами и пятьюдесятью шестью центами.

V

№ 536 Билеты Наволочки

Ах, о белильной фабрике нужно писать языком поэзии! Если мысль о латунном заводе приходит на одном дыхании, а о белильной фабрике на следующем, поэзия должна быть положена на музыку — «Песнь белильной фабрики». Какое удовлетворение должно быть у работодателя, который богатеет — или получает свой доход, каким бы он ни был — от бизнеса, где в продукт вложено столько жизнерадостности! Пусть те, кто предпочитает рыдать над женским трудом за тюремными решетками фабрик, посетят нашу белильную фабрику. Еще лучше, пусть они там поработают. Здесь, по крайней мере, есть одно место, где они могут вытереть слезы. Если когда-нибудь настанет день, когда условия на этой белильной фабрике можно будет назвать типичными для американской промышленной жизни, исчезнут агитатор, профсоюзный организатор, борьба за закрытый и открытый цех.

Я слышу, как оператор белильной фабрики ворчит: «Боже мой! о чем эта женщина бредит? Это о нашей белильной фабрике она распинается?» Большинство рабочих на белильной фабрике не знают другого промышленного опыта. В этой общине, кажется, ребенок рождается, посещает школу до минимально необходимого уровня или немного дольше, а затем идет работать на белильную фабрику — хотя некоторые находят путь на фабрику комбинезонов, и еще меньше — на фабрику блузок. Других вакансий в Фолс нет.

В наши дни много говорят о промышленной демократии. Некоторые из нас верят, что применение демократического принципа к промышленности — самое многообещающее решение трудовых волнений и неэффективности. Единственные люди, которые писали об этой идее или обсуждали ее до сих пор, были либо теоретики, либо пропагандисты из числа интеллектуалов, либо увлеченные приверженцы этого принципа, более или менее высоко стоящие в деловой части этого дела. Что означает промышленная демократия для рядовых рабочих, работающих при ней? Является ли это одной из тех великолепных программ, которые выглядят эпохальными по духу, но никогда не проникают к тем самым людям, на которых она специально рассчитана?

Чтобы выяснить, что сами рабочие думают о промышленной демократии, я села на лодку и отправилась на семьдесят миль вверх по Гудзону, чтобы поработать на белильной фабрике, где, к гордости ответственных лиц, действует План партнерства.

Что рабочие думают о работе по схеме промышленной демократии?

Что граждане Соединенных Штатов думают о жизни по схеме политической демократии?

Средний гражданин не думает об этом ни так, ни эдак триста шестьдесят пять дней в году. Даже в дни голосования рядовые из нас не размышляют слишком долго о демократии против автократии. Действительно, если бы это можно было сделать молча, глубокой ночью, и газеты пообещали бы не говорить об этом ни слова, возможно, мы могли бы перейти к благожелательной автократии, и если бы мы могли заставить замолчать всех ораторов, а также прессу, какая часть населения была бы жизненно заинтересована в переходе? Рано или поздно, конечно, изменения в способах делать то и это произошли бы, дух нации изменился бы. Но во всем этом — автократия, если бы она была благожелательной, или демократия — было бы мало сознательного беспокойства со стороны подавляющего большинства. Всегда при условии, что пресса и ораторы будут молчать.

По моему собственному опыту, то же самое можно сказать о промышленной демократии. Автократию, демократию рядовые рабочие, особенно женщины-рабочие, не понимают, не обдумывают.

«Слушай, — хихикнула Мейми, — я могла умереть со смеху однажды. Парень прошел здесь, спрашивая всех, что мы думаем о Плане партнерства. Боже мой! когда он дошел до меня, я просто сказала ему, что не понимаю в этом ни черта. Что он сделал, как не достал маленькую книжку и не записал то, что я сказала. Никогда больше! Кто-нибудь спрашивает меня теперь, что я думаю о Плане партнерства, а я держу рот на замке, будь уверена».

Однажды увлеченный посетитель пристал ко мне с вопросом, что я думаю о работе по Плану партнерства. После того как он ушел, девушки захихикали. «Слушай, эти люди, которые приходят сюда вечно спрашивать, что мы думаем о Плане партнерства! Слушай, что любой из нас знает об этом, можно уместить в ореховой скорлупе».

А седовласая Элла Джейн, самая умная из всех, десять лет складывающая наволочки, сказала: «Я ничего не знаю об этом Плане партнерства. Все, что я знаю, это то, что мы получаем свою долю прибыли и наши бонусы, и я не могу представить более приятного места для работы. Они заставляют тебя работать за то, что ты получаешь, правда. Но все чисто и открыто, и ты знаешь, что никто не пытается тебя обмануть».

Но общий дух места? Можно ли это объяснить чем-то иным, кроме особой промышленной схемы вещей? Один факт, по крайней мере, верен — работодатель избавлен от многих деталей управления; сдвиг в ответственности обучает многих рабочих проблемам капитала. И производство растет.

Вы когда-нибудь пытались найти свободную кровать в городе, где, кажется, нет ни одной свободной кровати? Я оставила свои вещи в магазине мороженого и последовала за каждой зацепкой, с полезным намеком от одного полицейского, или человека из аптеки, или толстой, грязной бабушки, которая отказала мне, потому что они уже спали друг на друге в ее доме. Между делом я упала на травянистый склон холма и смотрела, как наша бейсбольная команда «Белильной фабрики» играет в воскресный послеобеденный матч с «Цветными гигантами». Мы выиграли.

А потом я снова начала охоту, наконец будучи направленной Господом к обители сестер Уэстон — двух старых дев, совокупный возраст сто сорок девять лет, которые принимали постояльцев. Только принимать было больше некого. Фолс становился цивилизованным. Улучшения устанавливались в большинстве домов. Постояльцы, что означало в основном школьных учителей, предпочитали дом с улучшениями. В обители сестер Уэстон их не было. Это был наполовину корпоративный дом, с насосом на кухне, который качал коричневую воду с неприятным запахом.

Сестры Уэстон работали на фабрике комбинезонов в свои ранние годы, часы с 7 до 6, зарплата пять долларов в неделю, выплачивалась каждые пять-шесть недель. Позже они пробовали шить платья; еще позже — постояльцы. Я принадлежала к последнему этапу из всех — они больше не принимали постояльцев, они приняли постояльца. Мистер Уэлш из электрического отдела на белильной фабрике, чья жена была в Пенсильвании в гостях у своих родных, будучи болезненной и истощенной, как это было принято у жен в Фолс, обедал в нашем пансионе, когда он просыпался к обеду. Каждую вторую неделю мистер Уэлш работал в ночную смену.

Мои вещи были установлены в комнате, отведенной мне, и младшая из сестер Уэстон, семидесяти трех лет, сидела жестко, но по-доброму на стуле. «Теперь насчет платы за комнату...» — пробормотала она. Боже! да! Мое облегчение от того, что я нашла место для сна после одиннадцати отказов, было настолько велико, что я полностью пренебрегла таким пустяком, как то, сколько может стоить мне комната.

«Сколько вы берете?» — спросила я.

«Сколько вы чувствуете, что можете заплатить? Мы хотим, чтобы у вас оставались деньги каждую неделю после оплаты еды. Что вы зарабатываете на белильной фабрике?»

Моя совесть немного заерзала внутри меня от этого. «Я бы предпочла, чтобы вы взяли с меня ровно столько, сколько, по вашему мнению, стоят комната и еда, а не то, сколько, по вашему мнению, я могу заплатить».

«Ну, мы обычно получали восемь долларов в неделю за комнату и еду. Это стоит того».

Дешевле жить, чем умереть в Фолс по такой ставке. Три горячих обеда в день я получала: завтрак, кофе, тост, два яйца, каша, позже фрукты; обед, часто суп, всегда мясо, картофель, овощи, кофе и десерт; ужин, то, что не доели в обед, и чай. Всегда всего было вдоволь. Иногда слишком много, если это были домашние консервы, которые стояли слишком много лет на полках из-за нехватки постояльцев, чтобы их съесть. Но сестры Уэстон желали лучшего.

«Как тебе тыквенный пирог?» — спрашивала старшая, мисс Белль.

Тыквенный пирог казался на вкус немного странным, но мы списали это на то, что прошло много времени с тех пор, как мы ели тыквенный пирог. «На вкус все нормально».

«Ну вот! Рада слышать, что ты это говоришь. Сами консервировали эту тыкву. Заготовили несколько лет назад. Думала, пахнет и выглядит немного испорченной, но я говорю, думаю, приготовлю ее; может, жар и все такое сделают ее снова нормальной. На кухне есть еще!»

Но внезапно показалось, что я должна быть на работе раньше в тот полдень, чем ожидала. «Ты не можешь даже доесть свой пирог? Заявляю, я боюсь, что пирог долго не продержится».

Мистер Уэлш заболел после первых пары приемов пищи, но мужественно держался, и вопрос с прокисшими стручковыми бобами сознательно не беспокоил мистера Уэлша. Сами сестры всегда умирали; их верные утренние отчеты о деталях того, через что они прошли прошлой ночью, не оставляли ничего воображению. «Думаю, мне не следовало есть четыре горячих блина на ужин, когда я была такой больной вчера после обеда. Я точно думала, что умру ночью... Лиза, передай ту запеченную фасоль; мы должны ее доесть».

В шесть часов утра свисток белильной фабрики дует три раза достаточно громко, чтобы потрясти дранку на крышах столетних домов и листья на более чем столетних деревьях вокруг Фолс. Те женщины, которым нужно приготовить завтрак и привести в порядок дома, прежде чем они уйдут на работу — а их немало — должны быть на ногах до этого. Семь часов видят людей на всех дорогах, ведущих к воротам белильной фабрики. В 7.10 дует последний свисток; в 7.15 включается питание, вращаются колеса, начинается работа.

Нужно понимать, что фабричная работа, или любая другая работа, в маленьком городе — это другое дело, чем работа в большом городе, если не по другой причине, то из-за транспортной проблемы. Скажем, работа в Нью-Йорке начинается в 7.45. Это означает для многих, если не для большинства рабочих, испытание получасовой поездки в метро или на «надземке», толкание, пихание, давка, бег, чтобы успеть на шаттл; толкание, пихание, давка, бег на метро Ист-Сайда; толкание, пихание, давка, беготня по твердым тротуарам до двери фабрики; и в конце дня восьми- или девятичасовой работы все это нужно проделать снова, чтобы добраться домой.

Вместо этого в Фолс это означало пятиминутную неспешную — если не проспал — прогулку под старыми тенистыми деревьями, через лощину по тропинке, усаженной ариземами, дикими фиалками, мхом — ту же пятиминутную прогулку домой в полдень на горячий обед, много времени, чтобы его съесть, немного общения по пути обратно на фабрику и неспешную пятиминутную прогулку домой в конце дня. Никто еще не измерил, что переполненный транспорт отнимает у человека в городах.

Нью-йоркские фабрики привыкли к новым девушкам — они появляются почти ежедневно на таких работах, на которых я работала. В Фолс странный человек в городе — это достаточное волнение, странная девушка на белильной фабрике — практически неслыханная вещь. Новые девушки появляются время от времени, чтобы занять места тех, кто выходит замуж, или старых женщин, которые должны когда-нибудь умереть. Но не странные девушки. Все на белильной фабрике выросли вместе со всеми остальными; как сказала Элла Джейн, ты знаешь их матерей и их бабушек тоже.

Так случилось, что катаклизмическое событие посетило Фолс за неделю до моего появления. Семья переехала, тем самым отделив работника от белильной фабрики — девушку, которая маркировала наволочки. В воскресенье, когда я появилась в городе, кстати, родилось семь младенцев. Это событие — или эти события — плюс я, минус семья, которая переехала, и старик, который умер неделей раньше, сделали население Фолс 4 202 человека. Грубо говоря, половина этого числа либо работала на белильной фабрике, либо зависела от тех, кто там работал. Кто или что была другая половина, за пределами маленькой группы торговцев с Мэйн-стрит, оставалось загадкой. Конечно, были священники и их семьи — в той же щедрой передозировке — положенной большинству маленьких городов. Фактическое число работающих на белильной фабрике составляло около шестисот двадцати мужчин и женщин.

Странно, в каком разном свете можно увидеть маленький город. Скорее всего, вместо того чтобы быть работником, я могла бы провести выходные в гостях у кого-то из «элиты» Фолс. В этом случае мы бы рано или поздно проехали на машине мимо ворот белильной фабрики и мимо многочисленных корпоративных домов. Мой хозяин, взмахнув рукой, отделался бы замечанием: «Главная промышленность города. Бедные дьяволы живут в этих домах, которые вы видите».

Вместо этого однажды я обнаружила, что брожу по улице зажиточных домов. Что, черт возьми...? Кто вообще жил здесь наверху? Какое дело им было до нашего Фолс? Было ли им с кем поговорить, было ли что делать? Я изложила дело Мейми О'Брайен.

«Здесь живут богатые люди?»

«Думаю, да. Вокруг есть несколько шикарных поместий — людей почти не видишь».

«Они заносчивые?»

«Не знаю — нет. Видела одну из них на военных похоронах на прошлой неделе. Она была одета совсем не шикарно — просто в клетчатой юбке. Совсем не похожа на кого-то особенного».

Другими словами, мы были городом. Именно людей с белильной фабрики вы видели на улицах, в магазинах, на почте, в кино. Людей с белильной фабрики или их типа я видела на трех церковных службах, которые посещала. Если бы кто-то посмел посочувствовать нам — назвал нас «бедными дьяволами»!

В первое утро на белильной фабрике мастер отвел меня к узкому пространству посреди трех больших тяжелых столов, расставленных в форме буквы «U», сказал: «Вот девушка на маркировку», и оставил меня. Мастер знал, кто я. Условия занятости на белильной фабрике были таковы, что было необходимо обеспечить работу, договорившись заранее с менеджером. Также по предыдущему случаю я посещала белильную фабрику, провела более или менее расследование и присутствовала на собрании Совета рабочих. Поэтому я сняла свои серьги, не покупала Black Jack, не чувствовала себя обязанной говорить «it ain't», хотя не видела причин, почему я тоже не должна позволить себе «Боже мой!», если мне хочется. Я нахожу это одним из самых заразительных выражений в языке. Девушки, казалось, не знали, кто я и что я. Только на второй день девушка, стоявшая рядом со мной, спросила мое имя — формальность, пройденная в течение первых пяти минут на любой работе в Нью-Йорке. Я ответила: Корнелия Паркер. Она поняла это как мисс Паркс и официально представила меня за столом — «Маргарет, познакомься с мисс Паркс — мисс Уайт, мисс Паркс». Также все очень отличается от Нью-Йорка. Почти единственные вопросы, задаваемые любой девушкой, были: «Вы из Нью-Йорка?» и «Где вы работали до того, как пришли сюда?» Некоторые интересовались, не одиноко ли мне без моих родных. У меня не было никаких родных. Не было выраженного любопытства нью-йоркского работника к моему прошлому, настоящему и будущему. Только в последние несколько дней я чувствовала себя вынужденной добровольно время от времени давать достаточно информации, чтобы они поняли мое имя и меня более или менее ясно в своих умах и никогда не чувствовали, после их согревающей сердце сердечности, что я пыталась «обмануть их». Была ли я мисс Паркс или миссис Паркер, для них не имело значения. Для меня имело, потому что я чувствовала, что здесь, наконец, я смогу поддерживать контакты, которые установила; и вместо того, чтобы внезапно уйти, оставив хороших друзей позади без слова, я могла честно сказать, что отправляюсь на следующую работу, пообещать всем, что буду часто писать и снова приеду в Фолс, и заставить всех пообещать писать мне и никогда не приезжать в Нью-Йорк, не дав мне знать. Я могу лежать без сна ночами и представлять, как весело будет вернуться в Фолс однажды и ждать у моста внизу у белильной фабрики, пока девушки выйдут в полдень, снова увидев их всех. Может быть, миссис Хэлли крикнет свое: «Привет! посмотрите, кто здесь!»

Заметьте, на нашей белильной фабрике товары не производились. Мы брали суровые ткани, по большей части белые, отбеливали, крахмалили, отделывали их, а затем скатывали или складывали готовую продукцию для отправки на рынок. В 10-м цехе, где работало большинство девушек, в западной части огромного третьего этажа, из белых тканей шили простыни и наволочки, которые затем маркировали, связывали в пачки и упаковывали в ящики для отправки. Вдоль всей торцевой стены помещения, рядом с окнами, стояли рабочие машины, за которыми рядами сидели девушки, подшивая простыни или изготавливая наволочки. Около десяти девушек стояли у пяти тяжелых столов, быстро встряхивая подшитые простыни, проверяя их на наличие любых дефектов и складывая для прогона через каландр — сотни и сотни штук в день. За другими столами работницы брали отглаженные простыни, маркировали их, связывали в пачки, упаковывали, наклеивали ярлыки и складывали пачки в стопки, после чего их рано или поздно отвозили в сторону и укладывали в ящики. Четыре девушки работали на большом каландре. Помимо каландра, одна девушка весь день занималась ручной глажкой тех складок, которые время от времени появлялись после работы машины.

На этом с простынями всё. Были еще три девушки (термин «девушка» здесь используется условно, поскольку многим женщинам в нашем цехе уже давно перевалило за пятьдесят), которые натягивали наволочки на специальные каркасы, чтобы расправить уголки. После прогона через каландр их проверяли, складывали, маркировали, связывали в пачки и упаковывали за нашими тремя П-образными столами. Там же одна или две девушки часть времени занимались тем, что подкладывали полоски темно-синей бумаги под мережку на наволочках и простынях, чтобы конечный потребитель мог оценить всю прелесть своей покупки.

В первую неделю Нэнси, молодая итальянка (в Фоллсе было всего две национальности — итальянцы и американцы), и я маркировали наволочки. К концу этого срока я стала работать достаточно эффективно, чтобы в одиночку обеспечивать работой упаковщицу, и Нэнси перевели на другую работу. Маркировка означает нанесение нужного количества пахучего клея на обратную сторону ярлыка и быстрое приклеивание его чуть выше центра подгиба. Существуют сотни различных ярлыков, в зависимости от размера и качества наволочек, а также магазина, который их продает. Мой лучший результат — около шести тысяч семисот наклеенных ярлыков за один день. Наволочки приходят сложенными трижды вдоль и трижды поперек, по шестьдесят штук в пачке. Как только я маркировала пачку, я сдвигала ее «упаковщице», которая укладывала шесть наволочек в одну сторону, шесть в другую, связывала пачку из двенадцати штук белой тесьмой с обоих концов и складывала их слоями по три штуки, пока стопка не становилась максимально высокой для безопасности, после чего ее сдвигали к оберточнице. Как же летали пальцы Маргарет! Она упаковывала каждую дюжину в бумагу, перевязывала и наклеивала ярлык почти в мгновение ока.

В нашем цехе было трое парней, которые носились туда-сюда с тележками; еще один, который упаковывал простыни, когда не обнимал весело какую-нибудь девушку; и маленький человечек, который укладывал товары в ящики для отправки и заколачивал их. Были две старшие работницы — хорошенькая веснушчатая Тесс и мужеподобная Винни. Над всеми нами стоял «Хэп», новый начальник, избранный 10-м цехом своим представителем в Совете рабочих. Можно с уверенностью сказать, что его будут переизбирать до тех пор, пока смерть или повышение по службе не избавят его от этой должности. Хэп — несомненный успех. Он никогда, кажется, не замечает никого и ничего — на самом деле, большую часть времени вы задаетесь вопросом, где его вообще носит. Но на плечах Хэпа лежит ответственность за выработку всего нашего цеха. Предыдущий «начальник» был из тех, кто считал, что должен совать свой нос во всё и следить за каждым. В месяц, когда Хэп и его методы «предоставления людям свободы» вступили в силу, производство совершило скачок вперед.

Но Хэп подавал голос, когда считал, что случай того требует. Девушки с каландра начали уходить в 11:30. Им это «сходило с рук», пока дело не дошло до сведения Хэпа. Он выстроил их в ряд, и пока весь цех наблюдал с любопытством, он высказал им всё, что думает. После этого они оставались до 12.

В другой раз работница на сдельной оплате позволила себе получить лишние два доллара и промолчала.

— Тебе разве не слишком много положили в конверт на этой неделе?

— Не знаю. Я еще не подсчитывала.

— Ты что, не ведешь учет своей работы?

— Да, но я еще не подсчитывала.

— Принеси мне свою карточку.

Девушка покраснела и предъявила карточку, где всё было подсчитано до копейки, и сумма была на два доллара меньше той, что лежала в конверте.

— Лучше возьми неделю отгула, — сказал Хэп. Но позже, во второй половине дня, он передумал и взял свои слова назад, только велел ей быть внимательнее.

Именно упаковщица взяла меня под свое крыло в тот первый день — хорошенькая Мейми О'Брайен, чья семья жила в Фоллсе уже в третьем поколении. Никаких разговоров о соблазнении, никаких обсуждений кавалеров. Каждая рассказывала всё, что сделала с полудня субботы.

— Эй, Маргарет, ты ходила в кино в субботу вечером?

— Конечно. Классный фильм, правда?

— И не говори. Лучше я еще не видела...

— Я видела ребенка Эдны в воскресенье. Ужасно милый. На нем были те розовые пинетки, что связала Эми...

— Слушай, ну разве не ужасно, что случилось с внуком мистера Тинни в Уэлквилле! Прожил всего три часа...

— Они ставят ванну у Оуэнсов...

— Надо же! После того как они оклеили всю ванную комнату обоями у Чейзов, оказалось, что они ошиблись, и всё пришлось сдирать. Ванна не влезает. («Улучшения» были одной из главных тем для разговоров в Фоллсе изо дня в день.)

— Разве та новая шляпка Джесс Тафтс — не страшилище? Никогда не видела, чтобы она выглядела хуже.

Разговор шел своим чередом — все мелкие сплетни маленького городка, где каждый знает всё о каждом от начала до конца. Для Мейми всё это было слишком пресно, как я позже узнала — собственно, я начала это понимать в тот же день. Не прошло и минуты, как Мейми стала спрашивать мое мнение о каждой детали дела Стиллмана: как я думала, получит ли миссис Стоукс развод? Считаю ли я кого-то виновным в каком-то преступлении? Кого-то завтра посадят на электрический стул? Разве не странно, что тело кого-то еще не нашли? Что скажешь об отце, который задушил собственного ребенка? Один мужчина утонул, прожив в браке всего два дня. И как я думала, кто победит в бою — Демпси или Карпантье? «Боже! Да ты бы не отдала свою шляпу, чтобы увидеть этот бой?»

Тем временем я почти топила себя и ярлыки в клее, одновременно пытаясь казаться осведомленной о куче вещей, о которых, очевидно, не имела ни малейшего представления; изображая энтузиазм по поводу боя Демпси — Карпантье, который заставил бы любого поверить, что моя единственная цель работы — накопить достаточно денег на входной билет. И всё это время я наслаждалась видом свежих лиц девушек в летних ситцевых платьях, в основном американок, некоторые итальянки; никакой румяны; ни следа помады, кроме как у одной девушки; мало или совсем нет пудры; большая, просторная, чистая, белая комната, красно-белые полосатые тенты на окнах; и куда ни глянь — склоны холмов, сплошь покрытые зелеными деревьями, почти на расстоянии вытянутой руки (белильная фабрика была построена в низине у небольшой речки). О, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, после Нью-Йорка!

Миловидная седовласая, розовощекая (по-настоящему розовощекая) миссис Холл и я как-то утром по пути на работу разговорились о белильной фабрике. Миссис Холл была старшей портнихой в частном нью-йоркском ателье. У нее были то, что называют «стиль и индивидуальность». Ее заработок в Нью-Йорке составлял тридцать пять долларов в неделю, у нее было много разнообразия и ответственности, что она любила. Обстоятельства привели ее в Фоллс. Она никогда не работала на фабрике; сама мысль об этом приводила ее в ужас, но работать было нужно. Однажды она поднялась в 10-й цех, чтобы посмотреть, как там всё устроено. «Знаешь, — сказала она, — у меня дух захватило! Я чувствовала себя так, будто нахожусь в одной из тех прекрасных комнат, где во время войны занимались работой для Красного Креста. Конечно, я получаю всего немного в неделю, и это одно и то же изо дня в день, и после того, к чему я привыкла в Нью-Йорке, это тяжело. Но почему-то мне никогда не кажется, что я на фабрике».

Именно так. В этом месте никогда не было ни малейшей «фабричной атмосферы». Оно напоминало мне прием, где голоса машин служили музыкой, а над гулом всегда, всегда звучали разговоры и смех. Иногда — особенно по понедельникам, когда все рассказывали друг другу, что делали на выходных, и почему-то по пятницам — разговоры были «такими, что можно сойти с ума», как говорила Маргарет. «Точно, у меня голова идет кругом». И смех не был тем хихиканьем, которое случается, когда старшая работница не видит. Это был шумный смех, когда по крайней мере одна из группы «смеялась до слез»; и не имело ни малейшего значения, находилась ли старшая работница в футе или в ста футах от них. Скорее всего, старшая работница смеялась вместе со всеми. Только однажды я видела, как власть применили, чтобы унять веселье. В тот раз всё достигло апогея. Все, кто не был непосредственно вовлечен в шутку, стали настолько любопытны, что одна за другой девушки оставляли свои машины и собирались в конце комнаты, чтобы посмеяться вместе с остальными, пока производство, очевидно, не встало. Винни вышла и сказала Хэпу. Хэп просто зашел в комнату, и каждая девушка «сразу принялась за работу». Это был единственный раз, когда даже Хэп обратил хоть какое-то внимание на происходящее. Весь день шли разговоры, весь день смех, весь день хождение туда-сюда. И всё же в апреле производство достигло самого высокого уровня за всё время, а в месяц, когда я там была, ожидалось, что показатели превзойдут апрельские. Примечательно, что при всём веселье стандарт эффективности и производства на нашей белильной фабрике был таким, что из восемнадцати подобных предприятий в стране мы были одними из двух, работавших на полную мощность. Тринадцать были закрыты совсем.

В тот первый день я спросила Мейми, во сколько начинается работа утром. Мейми хихикнула. «Не знаю. Слушай, Маргарет, во сколько начинается работа утром?» «В семь пятнадцать, кажется». По Плану партнерства я знала, что каждому работнику полагается недельный отпуск с полной оплатой. Но каждое опоздание, после пятнадцати раз, вычитало столько-то минут из отпуска, точно так же, как любое отсутствие без уважительной причины означало сокращение отпуска.

— Ты когда-нибудь опаздывала? — спросила я Мейми.

Снова хихиканье. «Слушай, Маргарет, она хочет знать, опаздывала ли я когда-нибудь!» Мне: «Девяносто семь раз в прошлом году — никакого отпуска для меня. Спроси Маргарет, сколько раз она опаздывала».

Снова хихиканье. Маргарет хихикнула, я хихикнула. Маргарет опаздывала сто восемнадцать раз. Некоторые девушки опаздывали практически каждый день; они были как маленькие мальчики, которые ни за что не позволили бы никому подумать, что они будут стараться делать в школе то, чего от них ждут. Тем не менее, было несколько девушек, которые должны были получить свой полный отпуск — имена и даты были вывешены на доске объявлений; другим дали пять дней, три дня, вплоть до нескольких человек, чья доля из возможной недели составляла полдня. Но некоторые из самых хвастливых своим прошлым нерегулярным графиком, которые не получали отпуска вовсе, утверждали, что в этом году они будут приходить вовремя каждый день — «Точно». Это был первый год, когда был предоставлен отпуск с оплатой. Я подумала о Тесси на конфетной фабрике — Тесси, которую быстро отправил домой пучеглазый человек у двери, потому что она опоздала на десять минут из-за того, что отвозила мужа в больницу. Поистине, на белильной фабрике нет никакой «фабричной атмосферы» по сравнению с нью-йоркскими стандартами. Мужчины, говорят, относятся к вопросу пунктуальности и посещаемости серьезнее, чем женщины.

На второй день я начала свой дневник со слов: «Работа на белильной фабрике — это вообще не работа». Это опять же было по контрасту. Кроме того, те первые два дня были единственными, до последней недели, когда мы не работали сверхурочно за нашим столом. Когда заказы льются рекой, каландр работает каждый час, нанимают дополнительных укладчиков, а пачки наволочек растут, тогда, с какой бы скоростью вы ни пытались шлепать эти ярлыки, вы никогда не успеваете. Вечер за вечером Нэнси, Мейми, Маргарет и я работали сверхурочно. С 7:15 утра до 6 вечера — это длинный день. Тогда мы, конечно, уставали, и действительно, к концу недели такой работы мы были почти «выжаты как лимон». Но чем больше заказов поступало, тем больше прибыли делилось пятьдесят на пятьдесят между Капиталом и Трудом.

(В Справочнике по Плану партнерства сказано: «Наше распределение прибыли — это принцип 50 на 50. Рыночная заработная плата в нашей отрасли выплачивается Труду, а минимум 6% выплачивается Капиталу. После того как эти выплаты произведены, вместе с обычными операционными расходами, резервом на амортизацию, налогами и т. д., и после того как были созданы Резервные фонды путем отчисления 15% чистой прибыли для Труда и 15% для Капитала, оставшаяся чистая прибыль делится 50% для Капитала и 50% для работников, причем последняя сумма распределяется пропорционально размеру заработной платы каждого за период... Настоящее партнерство должно совместно обеспечивать как покрытие убытков, так и распределение прибыли... Эти Резервные фонды предназначены для гарантии Капиталу минимального дохода в 6% в периоды, когда он не был получен, и для обеспечения страхования по безработице для работников, выплачивая половину заработной платы, когда компания не в состоянии предоставить работу».)

На конфетной фабрике в Нью-Йорке Ида, старшая работница, кричала с другого конца комнаты: «Боже мой! Девушки, работайте быстрее!» На белильной фабрике, когда требовались дополнительные усилия, старшая работница передавала по нашему столу письмо от нью-йоркской фирмы, в котором говорилось, что их заказ должен быть выполнен к концу недели, иначе они сочтут себя вправе его аннулировать. Каждая девушка читала письмо и упиралась изо всех сил. Никто никогда не говорил: «Вы должны работать сверхурочно сегодня вечером!» Мы просто взаимно решали, что ничего другого не остается, поэтому говорили: «Давайте поработаем сверхурочно сегодня вечером снова». Конечно, за сверхурочные платили в полуторном размере, но можно с уверенностью утверждать, что мы работали не только из-за полуторной оплаты. Мы чувствовали, что должны успеть выполнить заказы. Лишь несколько раз кто-нибудь около четырех часов говорил: «О, боже! Я умираю; я работала как лошадь весь день. Я просто не могу работать сверхурочно сегодня вечером». Скорее всего, если одна девушка работала как лошадь, то и все мы тоже. Такова была взаимосвязь работ за нашим столом.

За исключением, пожалуй, итальянки Нэнси. То ли потому, что Нэнси была молода, то ли не слишком сильна, то ли не на сдельной оплате, или всё вместе взятое, Нэнси никогда не утруждала себя работой, ни днем, ни сверхурочно. Один вечер она практически весь сверхурочный час, оплачиваемый в полуторном размере, провела за стиркой и глажкой воротничка и манжет для одной из девушек. И никто за нашим столом не счел это чем-то неправильным.

В течение дня Нэнси была главной «посетительницей» от нашего стола. Она бродила вокруг и приносила новости. Если новость была достаточно интересной, кто-то другой из нас отправлялся за подробностями. Однажды молодые глаза Нэнси были размером с блюдца.

«Слушай, что я узнала! Та итальянка Минна, ей всего пятнадцать, а у нее золотое кольцо с белым камнем, и она говорит, что помолвлена!» Мы отправили Нэнси за подробностями. Для подтверждения она принесла само помолвочное кольцо. «Надо же! Всего пятнадцать!» (Сама Нэнси была на год старше этого зрелого возраста.) «Мужчина, за которого она собирается выйти, ужасно старый, двадцать пять! Надо же!» Ранее Нэнси развлекала наш стол рассказом о том, как из чувства долга к соотечественнице она объявила этой самой Минне, что та просто обязана принять ванну. «Нет, — сказала Минна, — еще слишком рано». Это было в конце мая.

Мы все, даже я после третьего дня, были на сдельной работе за нашим столом, кроме Нэнси. Большинство девушек в 10-м цехе были на сдельной работе. На белильной фабрике был один профсоюз; он был в другом цехе, где работали в основном мужчины — укладчики. Они работали на повременной оплате. У нас, как только показатели девушки позволяли, ее переводили на сдельную оплату. Нэнси и большинство тех молодых девушек всё еще, спустя год или два, были на повременной оплате — они зарабатывали около одиннадцати долларов в неделю. Был случай с девушкой, которая ничего не делала, изо дня в день, кроме как занималась своими волосами. Она была единственной девушкой, которая пользовалась помадой. Ее перевели с повременной оплаты на сдельную. Она была оператором машины. В последнюю неделю, когда я там была, ее заработок составил чуть больше двух долларов за неделю. Она была неисправима. Некоторые операторы машин зарабатывали около тридцати долларов в неделю. Девушки с каландра зарабатывали около двадцати пяти долларов. Старая миссис Оуэнс, стоя и проверяя простыни за столом позади меня, зарабатывала от двадцати до двадцати пяти долларов. (Миссис Оуэнс проверяла простыни тринадцать лет. Я спросила ее, не хочет ли она что-то изменить и попробовать что-то другое. «Нет, мэм, — сказала миссис Оуэнс, — под лежачий камень вода не течет».) Мейми, упаковщица, зарабатывала около шестнадцати долларов; Маргарет, за нашим столом, однажды доходила до двадцати пяти долларов, но в среднем получала около двадцати. Мой собственный заработок составил двенадцать долларов пятьдесят три цента в первую неделю, пятнадцать долларов двадцать три цента во вторую, восемь долларов двадцать семь центов в третью. Все заработки за нашим столом были низкими в ту последнюю неделю — у Маргарет было около двенадцати долларов. Во-первых, был праздник. Неудивительно, что работодатели стонут из-за праздников! Работники начинают расслабляться дня за два до этого, и требуется два дня после выходного, чтобы прийти в себя. К тому же, мы слишком много бездельничали в ту последнюю неделю. Мы больше смеялись, чем работали, и поплатились за это. На следующей неделе Мейми и Маргарет заявили, что будут приносить обеды всю неделю, чтобы работать в обеденный перерыв и наверстать упущенное за наши «злые дни». Но, как сказала седовласая Элла Джейн, она так много смеялась на той неделе, что у нее, по ее словам, разболелся живот. «Мы будем долго мертвы, когда умрем. Почему бы не посмеяться, когда есть шанс?»

Почему бы и нет? — особенно в маленьком городке, где хорошо использовать каждый шанс для веселья и отдыха, когда он выпадает — ведь кто знает, когда представится следующий. Помимо веселья в рабочее время, в Фоллсе мало что происходило. Кино — конечно, кино. Четыре раза в неделю одни и те же люди, обычно всей семьей, добросовестно переодеваются в свои лучшие наряды и идут во дворец кино. Дети и молодежь занимают первые ряды, взрослые — задние. Четыре раза в неделю молодые и старые питаются светскими драмами, проблемными пьесами, комедиями с купающимися девушками. На следующий день всегда одно и то же:

— Сэди, ты видела фильм вчера вечером? Разве не классно, когда она узнала своего возлюбленного прямо перед тем, как его повесили?

Лишь однажды с тех пор, как появилось кино, город был взят штурмом, и это случилось, пока я там была. Это был «Малыш», который сделал это. Многие в тот день на белильной фабрике говорили, что не пойдут — не любят Чарли Чаплина — вульгарно и швыряние пирогами; дешево; всегда одно и то же. Миловидная Мейми, которая мечтает когда-нибудь побывать в Синг-Синге — «Вот где держат самых крупных преступников. Интересно, дают ли посмотреть на самых страшных» — Мейми, которая была в восторге от экскурсии в сумасшедший дом; Мейми, которая могла часами обсуждать детали того, как отец забил ребенка до смерти; Мейми, для которой развод был едой, а самоубийство — питьем — Мейми не собиралась смотреть Чарли Чаплина. Вся эта возня с пирогами вызывала у нее тошноту.

Обычно фильм показывают в Фоллсе только один раз. «Малыш» шел на дневном сеансе в понедельник. В понедельник вечером впервые в истории дворец кино был заполнен, и более двухсот человек не смогли попасть. Во вторник вечером его показали при третьем полном зале. Все были обращены.

Что касается танцев, то раз в неделю, по пятницам, были танцы в «Академии». Было время, когда пятничные танцы были событием, и мужской контингент из крупнейшего соседнего города имел обыкновение посещать их. Но поездка на трамвае из крупнейшего соседнего города в Фоллс стоила двадцать четыре цента, а вход на танцы — пятьдесят центов. Безработица в крупнейшем соседнем городе означала, что любые танцы, в которых участвовали его жители, проходили дома, без затрат на проезд. К тому же, музыка для танцев в Фоллсе не вызывала одобрения. Поэтому иногда на танцах было шесть пар, раз в великий праздник — двадцать. Присутствовавшие юноши были местными талантами, не вызывавшими особого восторга у присутствовавших красавиц.

Действительно, проблема Фоллса была проблемой любого маленького городка — где, черт возьми, активной девушке найти кавалера? Единственными молодыми людьми в этом месте были те, кто женился еще раньше и осел здесь, или обладатели слишком малого ума, чтобы уехать. Оставшиеся висели на перилах в конце моста на Мэйн-стрит и разглядывали каждую проходящую мимо женщину. С точки зрения девушек, это было оскорблением, добавленным к скуке, что местный юноша из Фоллса даже не приподнимал шляпу, когда с ним заговаривали. «Здесь широко распространен паралич рук», — выразилась Бесс. «Тебе бы увидеть их зимой, — хихикнула Маргарет в одно воскресенье, когда мы вчетвером гуляли по улицам ради развлечения. — Если хочешь знать, где находятся галантные кавалеры Фоллса зимой, ищи солнечное место. Они собираются на солнечных пятнах, как какие-то жуки или животные».

Что касается чтения: «Ты любишь читать?»

«С ума схожу по чтению».

«Что, например?»

«О, книги, журналы о кино. Никогда не помню названий. Классные истории. Боже! Я плакала и плакала над последней...»

Или: «Много читаешь?»

«Нет, никогда нет времени читать».

Мои старые девы даже газету не выписывали. Они считали, что если новость достаточно важна, они услышат о ней рано или поздно, а тем временем в Фоллсе было много того, за чем нужно следить.

«Почти не могу спать по ночам, столько всего на уме», — говорила семидесятишестилетняя.

Однажды ночью у нее просто начались ужасные нервные подергивания, она волновалась, что ее брат может не попасть на баптистский обед с курицей, хотя он уже заплатил семьдесят пять центов за билет.

В воскресенье нужно было идти в церковь, католики процветали, епископалы следовали за ними, четыре других деноминации шатались из стороны в сторону. Я слышала, как баптистский священник проповедовал, что каждое слово в Библии вдохновлено Богом, закончив призывом к семейному алтарю.

«Христианские братья, я человек, который видел обе стороны жизни. Я мог бы пойти одним путем. Именно по милости Божьей и благодаря семейному алтарю я стою перед вами тем человеком, которым являюсь».

В приходе был тридцать один человек, слушавший его молодые, хотя и дрожащие слова, восемь из них — дети, двое — органистка и ее муж, девять из остальных — женщины старше шестидесяти.

Методист в то утро проповедовал о необходимости возрождения в Фоллсе, и мистер Уэлш, электрик, чья жена отдыхала в Пенсильвании, считал, что он прав. Воскресный бейсбол — в тот день наша команда белильной фабрики играла с «Кин Каттерс» — огорчал мистера Уэлша. Методистский священник до этого был бельмом на глазу у своего прихода. Он откровенно верил в развлечения, опозорил их, сказав вслух на объединенной службе, что поддерживает воскресный бейсбол. Другой священник встал и «точно выставил его дураком», слава богу. Где сейчас этот отступник? Призван в церковь в большом городе Среднего Запада, где у них хватает ума платить ему вдвое больше, чем он получал в Фоллсе.

В тот вечер я слышала, как приезжий брат в методистской церкви просил поддержки для иностранных миссий, чтобы мы могли принести свет идеальной христианской цивилизации, при которой мы живем, жаждущим дикарям в темных местах. Он изливал свое послание аудитории из двадцати одного человека, десять из них — седовласые женщины, один — ребенок.

Все священники долго молились за Гардинга и были благодарны, что он — дитя Божье.

Трое из нас, девушек, однажды вечером гребли по озеру, готовили ужин и говорили об интимных вещах. Это было озеро, ради которого стоило проехать мили. Оно находилось в одном квартале от почты. Мейми была на озере дважды за всю свою жизнь. Оно было хорошо для каноэ, гребли, рыбалки, плавания и, что лучше всего, просто для глаз. И всё же для подавляющего большинства его не существовало.

Белильная фабрика через свой План партнерства содержала деревенский клуб на Мэйн-стрит. Младшие мальчики, если не считать школьных часов, работали с пианолой с утра до ночи. Был спортзал. Время от времени устраивались ужины. Предполагалось, что девушки будут пользоваться им в определенные дни, но они почти или совсем не пользовались этим.

В остальном, и по большей части, когда погода позволяла, люди сидели на своих крыльцах вверх и вниз по улице и качались или заходили внутрь и играли на виктроле.

«Боже! Если бы я могла стряхнуть с себя Фоллс!» — вздыхала многие девушки. И всё же у них не было конкретной идеи, ради чего они бы это сделали. Незадолго до моего приезда девушек с белильной фабрики собрали на встречу, где объяснили, что колледж Брин-Мор планирует двухмесячную летнюю школу для работающих девушек. Ее привлекательность и возможности были изложены в деталях. Было объяснено, что колледж Вассар и женский клуб делают возможным поездку для двух девушек с белильной фабрики со всеми оплаченными расходами. Из 184 подходящих девушек четверо записались как заинтересованные. Одна из них позже отозвала свое имя. Двумя выбранными стали Бесс и Маргарет, такие прекрасные девушки, каких только можно встретить в любом колледже. Было много волнения в субботу утром, когда пришли их телеграммы, объявляющие, что Брин-Мор одобрил их кандидатуры. Бесс особенно была вне себя. «О, это то, о чем я мечтала всю свою жизнь!» Она днями сжимала под мышкой «Нью Рипаблик», содержащую статью о летней школе. И Маргарет, и Бесс провели пару лет в Вест-Пойнте во время войны в качестве служанок, для разнообразия. Они работали на жену полковника и любили это. «Боже! Как же нам было весело!»

И всё же не прошло и времени, как характеристики Мэйн-стрит вышли на первый план.

Только четыре девушки выразили хоть какой-то интерес к схеме Брин-Мор. В течение недели после того, как две девушки получили телеграммы, языки зачесались. Маргарет выглядела готовой заплакать однажды днем.

— Эй! В чем дело?

— Боже мой! Это место вызывает тошноту. Никто не может позволить человеку начать наслаждаться жизнью, чтобы не сделать всё возможное, чтобы испортить это для тебя! — Ее руки упаковывали пачки наволочек как молния, голова была склонена над работой. — Разве я не знаю, что я всего лишь фабричная работница? Разве я не знаю, что, вероятно, никогда не буду никем другим? Разве человек не может воспользоваться шансом уехать на два месяца и пойти в этот колледж без того, чтобы все не говорили, что ты пытаешься задрать нос и стать кем-то важным, и думаешь, что больше не будешь фабричной работницей? Я не вижу ничего, что я получаю от этого, что сделало бы меня кем-то, кроме как просто фабричной работницей. Я не собираюсь возвращаться и важничать. Боже мой! Боже мой! Почему они не могут оставить тебя в покое?

Я спросила двух мужчин из Фоллса, которых знала, повел бы себя их пол так же, как девушки, если бы это были двое мужчин, отправляющихся на двухмесячное удовольствие. «Еще как, — ответили они. — Это ваша чертова провинциальная ревность, а вовсе не женская черта».

Предположим, тогда, помимо всех недостатков жизни в маленьком городке, девушкам пришлось бы работать в условиях фабрики большого города? По крайней мере, на белильной фабрике всегда был смех, всегда разговоры, всегда хождение друг к другу в гости.

Мой последний день на работе стал свидетелем настоящего события. Кэти Мартин должна была выйти замуж через десять дней. Следовательно, у нее должен был быть «жестяной душ» на белильной фабрике. Определенные традиции такого рода были неизбежны. На Рождество весь 10-й цех был украшен от края до края, пока не стал блистать. Какое веселье там царило, какие подарки обменивались! И когда любая девушка, американка или итальянка, собиралась выйти замуж, весь цех устраивал ей «жестяной душ».

Кэти Мартин проверяла и складывала простыни. Она собиралась выйти замуж за брата молодой миссис Энни Тернер, которая маркировала простыни. Энни проследила, чтобы Кэти не пришла на работу вовремя в тот полдень. Когда она появилась, вся запыхавшаяся и расчесывающая волосы (никто никогда не носил шляпу на работу), там, на двух веревках над ее столом, висел «душ». Остальные из нас были там пятнадцать минут, разворачивая пакеты, хихикая, комментируя. За исключением подарка старой миссис Браун. Это был ее первый опыт «жестяного душа», и она подошла ко мне в большом расстройстве. «Не можете вы остановить этих девушек, разворачивающих все ее пакеты? Это неправильно. Она должна сама разворачивать свои. Я просто не позволю им трогать то, что я принесла!» Снова и снова девушка замечала вклад миссис Браун. «Эй! Вот пакет, который не развернут». «Нет, нет, не трогай его! Его никто не должен разворачивать, кроме нее». Бедная миссис Браун была расстроена до слез.

Было еще несколько пакетов, которые никто не должен был разворачивать, кроме нее, потому что их содержимое предназначалось — и вызывало — взрывы смеха у аудитории и большое смущение у Кэти. На веревках висел сначала набор детской одежды, всё крошечного размера, с пометкой «Для маленького Чарли». Таковы традиции. Также висели семь кухонных кастрюль, ведро, венчик для яиц и формы для кексов; перколятор, пароварка и бог знает что еще. На столе стояли шесть форм для выпечки, еще кастрюли и сковородки, солонки и перечницы, достаточно кухонной утвари, чтобы начать жизнь двум невестам. Все были довольны и удовлетворены. Чарли, будущий жених, нашел друга с «Фордом», чтобы отвезти «душ» домой.

Последний вечер в Фоллсе я провела на своем втором собрании Совета рабочих, проводимом в первую пятницу каждого месяца. Совет рабочих призван представлять интересы работников на белильной фабрике. Совет избирается ежегодно тайным голосованием работниками одиннадцати различных цехов фабрики. Маргарет и Бесс тоже пошли, по просьбе сверху, чтобы они могли выглядеть более умными, если кто-нибудь спросит в Брин-Мор о Плане партнерства. («Боже мой, что мы им скажем?» — причитали они.) Собрания Совета официально считаются открытыми для всех работников, только никто никогда не слышал, чтобы кто-то еще их посещал. Две девушки были «взволнованы» самой мыслью о присутствии и оделись в лучшее.

Президент, избранный представитель из крахмального цеха, открыл собрание со своей позиции во главе стола в Деревенском клубе. Каждый член Совета бреется и надевает свою воскресную одежду, которая включает белый воротничок, для собрания Совета. Это не бесплатное шоу. Им выдают по два доллара каждому за посещение, в конце собрания, та же идея, как если бы это был Уолл-стрит. Секретарь зачитывает протокол Совета управления. («Совет управления был создан Советом директоров в июле 1919 года в результате просьбы Совета рабочих о предоставлении более чем просто «консультативных» полномочий, которыми Совет рабочих тогда обладал в отношении вопросов управления фабрикой, заработной платы, условий труда и т. д. Совет управления состоит из шести членов, трое из которых — казначей, нью-йоркский агент и местный управляющий, а трое избираются Советом рабочих из их числа... Совет управления уполномочен решать и регулировать такие вопросы управления фабрикой, которые могут возникнуть...») Был зачитан отчет компании по 31 марта 1921 года. Затем последовал отчет Жилищного комитета — сначала финансовый отчет. Затем, казалось, кто-то хотел выселить кого-то другого из дома, и из этого возникло много осложнений, что потребовало много обсуждений от всех и горьких слов. Похоже, это придется решать в суде. Вывод, казалось, заключался в том, что Совет чувствовал, что его исполнительный секретарь, выбранный руководством, хотя и оплачиваемый из общих средств, превысил свои полномочия, делая заявления арендаторам. Мы, девушки, скорее дрожали от язвительности обсуждения. Будь они дамами-членами совета, имеющими такую ссору, половина из них была бы в слезах. Далее, старая миссис Оуэнс, которая трясла простыни позади меня, хотела купить определенный дом на определенной авеню — конечно, дом компании. В-третьих, некий мистер Джонс с Академи-стрит хочет, чтобы мы оклеили обоями его кухню — он предоставит обои. И последовали другие пункты относительно краски для этого арендатора, нового пола для того, стоит ли переоборудовать старый пансион компании для нового клуба или многоквартирного дома; было решено отложить покрытие крыши длинного ряда старых домов компании и т. д.

Работник из цеха упаковки был председателем Жилищного комитета, сильным профсоюзным энтузиастом. Представитель из механического цеха отчитался за Комитет по отдыху и образованию; все вечерние школьные классы закрылись, с соответствующими выпускными упражнениями, на сезон: детская площадка будет готова к использованию 1 июля. Человек из «серого» цеха и цеха опалки отчитался за Комитет по условиям труда. Что-то о сторожах и питьевом фонтанчике, и колесах и ящиках в крахмальном цехе; удобствах для мытья для грузчиков; скамейках и черных лестницах.

Финансовый комитет сообщил о дефиците на механическом и электрическом курителе. Много обсуждений о том, почему дефицит и кто должен его оплатить, и какой прецедент они создают, и всё такое, но было приказано оплатить — в этот раз. Счета Вебстера были слишком высокими за оклейку обоями и покраску домов компании. Он был хорошим работником, его штукатурка и обои держались там, где им положено, что не было правилом раньше. Но было решено, что он слишком дорогой, даже так, и они собирались вернуться к бумажникам компании — возможно, их работа будет держаться лучше в следующий раз. Отчет Совета директоров был обсужден и проголосован... Протоколы Совета рабочих были вывешены по всей фабрике. Читал ли их кто-нибудь? Если да, или если нет, должны ли протоколы Совета управления также быть вывешены? Было проголосовано отложить вывешивание таких протоколов, хотя они были открыты для любого работника, как и в прошлом.

В разделе «Старые дела» было долгое обсуждение пособий по здоровью и пенсий по старости. Уже несколько месяцев белильная фабрика обеспокоена темой пенсий по старости. Пособия по здоровью действуют уже некоторое время. Вопрос был в том, должны ли они оплачивать вторую неделю для случаев несчастных случаев, пока штат не начнет свои выплаты на третьей неделе?

В разделе «Новые дела» была зачитана и принята отставка редакторов «Bleachery Life». Язвительное обсуждение по поводу ведения «Bleachery Life». Опять мы, девушки, дрожали. Было объявлено, что некий богатый человек, который недавно умер, оставил Деревенскому клубу пятьсот долларов — лучше не писать письмо благодарности, пока не получат деньги. Должен ли новый справочник быть напечатан профсоюзным трудом за значительно большие расходы, или открытым цехом? Единогласно проголосовано профсоюзным трудом. Больше обсуждений пособий по здоровью в разделе «Новые дела». Было проголосовано увеличить Совет управления на два дополнительных члена — один работник, один со стороны работодателя. Выборы тогда и там тайным голосованием. Работник из «серого» цеха и цеха опалки был избран над человеком из офисного персонала двумя голосами. Еще некоторые жилищные обсуждения, и в 11:15 вечера собрание закрылось.

«Слушай, я за то, чтобы приходить каждый раз». Возможно, мы, трое девушек, начнем стиль внешнего посещения собраний.

Развивается ли более широкое участие работников, более глубокое понимание Промышленной демократии и Плана партнерства или нет, безусловно, они — длинный шаг на пути к какому-то проникновению интереса. Ибо на следующее утро рано, мое последнее утро, когда я начала работу, я услышала, как беззубая старая миссис Холли крикнула престарелой миссис Оуэнс, чей муж даже в эти дни никогда не бывает трезвым: «Эй, миссис Оуэнс, что ты знаешь об этом! Разве не грандиозно, что мы выдали более пяти миллионов пятисот тысяч ярдов в прошлом месяце?»

«Я говорю, это грандиозно, — ухмыльнулась миссис Оуэнс. — Больше чем на миллион больше, чем мы сделали в месяц до этого».