Электронный текст подготовлен Ричардом У. и командой Online Distributed Proofreading Team (http://www.pgdp.net) по изображениям страниц, любезно предоставленным Internet Archive (https://archive.org).

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/mechanicalaccoun00mead

 

 

 

 

Механическое объяснение ядов в нескольких эссе, Ричард Мид (второе издание, 1708 г.).

A

Mechanical Account

OF

POISONS

In Several

ESSAYS.

BY

RICHARD
MEAD,
 M.D.F.R.S.

And Physician to St. Thomas’s Hospital.

The Second Edition, Revised, with Additions.

LONDON:

Printed by J. M.
 for RALPH
SMITH
 at the Bible, under the
 Piazza’s, of the Royal Exchange,
 Cornhill. 1708.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дать точное и подробное объяснение природы и способа действия ядов — задача не из легких; однако рассуждать о них более вразумительно, чем это делали авторы до сих пор, не так уж трудно. Можно без особого труда показать, что их действие обусловлено чем-то большим, нежели простыми качествами тепла или холода, и обнаружить следы механицизма в тех удивительных явлениях, которые обычно приписывают некоему оккультному или неизвестному принципу. Но чтобы раскрыть пружины различных движений, от которых зависят подобные проявления, и проследить все симптомы до их первопричин, требуется не только труд, но и искусство; и это как по причине исключительной тонкости и чудесного состава животной экономии, в которой они совершаются, так и из-за ничтожности тех тел, которые обладают силой вызывать в ней столь внезапные и насильственные изменения.

Я попытался сделать нечто подобное в следующих эссе; в которых я не обещаю методичных и законченных трактатов, а лишь некоторые краткие заметки по естественной истории и грубые наброски рассуждений, которые, если их собрать воедино и должным образом развить, возможно, послужат для создания более сносного образца учения о ядах, чем тот, что был опубликован до сих пор.

Первый набросок этого небольшого сочинения я сделал несколько лет назад, развлекаясь в свободные часы экспериментами над гадюками и другими ядовитыми существами; время от времени исследуя текстуру мышьяка, сулемы и подобных злокачественных веществ; просматривая то, что авторы писали по различным предметам, и делая замечания, которые время от времени приходили на ум.

Эти непрерывные изыскания в конечном итоге сложились в три или четыре коротких рассуждения; когда я начал приводить их в порядок, рост дел сократил промежутки моего свободного времени; и поскольку отвлечение на подобные занятия быстро уступило место суровости более необходимых трудов, они были совсем заброшены, пока недавно, беседуя с доктором Арескином о гадюке, я не воспользовался случаем, чтобы пересмотреть свои разрозненные бумаги и подтвердить свои рассуждения новыми экспериментами. Он весьма охотно предложил мне свои анатомические наблюдения; их я поместил в конце первого эссе; они не обещают полного вскрытия животного, но главным образом показывают устройство тех частей, которые имеют отношение к яду.

Мой замысел при обдумывании этих вопросов состоял в том, чтобы проверить, насколько далеко я могу продвинуться в механических соображениях, объясняя те удивительные изменения, которые яды производят в животном теле; придя к выводу (как я полагаю, справедливому), что если столь абстрактные явления подпадают под известные законы движения, то можно вполне считать само собой разумеющимся, что более очевидные проявления в том же строении обусловлены причинами, доступными геометрическому рассуждению; и что поэтому, поскольку первым шагом к устранению болезни является знание ее происхождения, лучшим врачом, вероятно, будет тот, кто, имея ту же помощь наблюдений и историй, что и другие, лучше всего понимает человеческую экономию, текстуру частей, движения жидкостей и силу, которую другие тела имеют для внесения изменений в любое из них.

И в самом деле, никто не должен сомневаться в этом, если примет во внимание, что животная совокупность — это не беспорядочная масса и хаотическое скопление атомов, а замысел бесконечной мудрости и шедевр той созидательной силы, которой было угодно совершать все вещи по установленным законам и правилам, и что гармония и пропорция должны быть красотой всех его творений.

Поэтому следовало бы искренне пожелать, чтобы те господа, которые так боятся вводить математические исследования, то есть доказательство и истину, в практику медицины, были хотя бы настолько обучены необходимым дисциплинам, чтобы быть способными вынести верное суждение о том, какой прогресс и успехи могут быть достигнуты на этом пути; тогда они, возможно, не стали бы осуждать попытку, столь важную для благополучия человечества, как тщетную и невозможную, только потому, что она трудна и требует усердия и усилий.

Совершенно очевидно, что все другие методы совершенствования медицины оказались неэффективными, судя по тому застою, в котором она пребывает уже две или три тысячи лет; и что с тех пор, как математики недавно взялись за ее изучение, люди уже начинают говорить так вразумительно и понятно даже о сложных материях, что можно надеяться, в скором времени, если те, кто предназначен для этой профессии, будут с ранних лет, пока их умы и тела способны к труду и усердию, приобщены к знанию чисел и геометрии, математическое образование станет отличительным признаком врача от шарлатана; и что тот, кто лишен этой необходимой квалификации, будет выглядеть столь же нелепо, как человек, не знающий греческого или латыни.

Что касается животной экономии, я ссылался, насколько мог, на труды Беллини, которые пролили большой свет на темные области медицины и научили нас рассуждать ясно и последовательно, вместо того чтобы развлекать себя непонятными словами или сомнительными гипотезами. Диссертации доктора Питкерна, который является честью своей профессии в Шотландии, служат убедительным доказательством преимущества такого механического способа рассуждения; и сама злоба не могла бы отрицать этого, если бы невежество не было в союзе с ней, что обезопасит любого от получения пользы даже от самых полезных доказательств.

Несмотря на это, я был вынужден время от времени делать отступления от своей темы, чтобы прояснить некоторые доктрины, необходимые для знания, которые не были объяснены другими. Ибо, поистине, данных, из которых мы исходим в этих вопросах, у многих слишком мало. Доктор Чейн, автор «Новой теории лихорадок», перечислил несколько частностей, в которых теоретическая часть медицины все еще нуждается в улучшении. Если бы эти недостатки были восполнены, мы могли бы с большей легкостью продолжить наши исследования человеческой природы и вскоре убедили бы мир в том, что самое полезное из искусств, если его должным образом культивировать, есть нечто большее, чем просто догадки или низкий эмпиризм.

Что касается авторов, которыми я пользовался и которые писали о ядах, я цитировал только тех, кто снабдил меня фактическим материалом; ибо оригиналов немного, а очень объемистые тома по этому предмету зачастую содержат не более чем сборник вульгарных заблуждений.

Я однажды думал продолжить эти изыскания дальше; в частности, помимо того, что изредка упоминается в последнем эссе об инфекции при острых заболеваниях, исследовать природу заразных и наследственных недугов. Но охота к писанине не удержалась; и некоторые, возможно, скажут, что и хорошо, что не удержалась; ибо я не питаю иллюзий относительно того, сколь немногим я могу угодить; если трудно мыслить и писать справедливо, то еще труднее привить другим свой собственный вкус; и я нисколько не рассержусь, если для многих я предоставил материал для сатиры и инвектив; для этого требуется меньше остроумия, чем для открытия полезных истин. Те, кто не имеет ни малейшего представления о математических знаниях, являются некомпетентными судьями того, какую услугу я оказал делу совершенствования теории или практики медицины, а те, кто знаком с этими вопросами, возможно, сочтут за нечто умение говорить вразумительно о столь сложных и абстрактных пунктах. Я не ищу аплодисментов и не боюсь порицания; и поэтому, какова бы ни была судьба этих бумаг, поскольку они были впервые написаны для моего собственного удовлетворения и невинного развлечения, я решил, что они никогда не втянут меня в хлопоты ссор или споров.

СОДЕРЖАНИЕ.

ESSAY I.

О гадюке.

Приложение, содержащее анатомические наблюдения и описание некоторых других ядовитых животных.

ESSAY II.

О тарантуле и бешеной собаке.

ESSAY III.

О ядовитых минералах и растениях.

ESSAY IV.

Об опиуме.

ESSAY V.

О ядовитых испарениях из земли, отравленных воздухе и водах.

ЭССЕ I.

О ГАДЮКЕ.

Гадюка всегда была настолько печально известна своим ядом, что глубокая древность сделала ее символом всего вредоносного и разрушительного. Более того, природа этих существ была настолько ужасной, что их очень часто считали посланниками божественного возмездия человечеству за тяжкие преступления, избежавшие обычного правосудия. Так, Геродот (1) и Элиан (2) отмечают, что гадюки были священны среди египтян; что они утверждали об одном их виде, в частности, что они были созданы, чтобы быть служителями воли богов, отвращая зло от добрых людей и наказывая злых. А Павсаний (3) замечает об арабах, что они воздерживались от причинения какого-либо вреда гадюкам, найденным рядом с бальзамным деревом, почитая их священными. Следы этого суеверия сохраняются среди этих народов и по сей день, ибо Веслинг (4) видел, как многие из них брали этих существ в свои дома, кормили их и поклонялись им как гениям места. Такое же странное представление существует в Ост-Индии, ибо король Каликута приказывает строить хижины для змей, чтобы уберечь их от дождя, и карает смертью любого, кто причинит вред одной из них; считая их небесными духами, потому что они могут так внезапно убивать людей (5). Примечательный пример такого мнения мы имеем в истории святого Павла (6), которого жители Мальты, увидев, как гадюка прыгнула на его руку, немедленно сочли убийцей, и столь же быстро сделали из него бога, когда, вместо того чтобы его рука воспалилась или он упал замертво (что обычно является следствием таких укусов), он без всякого вреда стряхнул зверя в огонь. Ибо довольно очевидно предположить, что он должен был находиться, по крайней мере, в близком родстве с самими богами, раз мог так повелевать посланниками их возмездия и противодействовать эффектам столь могущественных агентов.

И это, после многих догадок по данному вопросу, кажется истинной причиной, почему древность не только изображала первых учителей медицины, Гермеса, Эскулапа, Гиппократа и т.д., на своих статуях и медалях с гадюкой, добавленной к их фигуре, но и поклонялась им в этом виде, ибо болезни в те дни, особенно самые жестокие, чума, лихорадки и т.д., точно так же, как и эти существа, считались уполномоченными посланниками божественного гнева и неудовольствия (7). Те, следовательно, кто своим искусством мог излечить и остановить их ход, поскольку предполагалось, что они делают это с особого позволения и при содействии небес, получали соответствующие почести, и это изображение было по своей природе иероглифическим символом; ибо, как отмечает ученый Спангейм (8), гадюка была символом или эмблемой божественной силы.

Макробий, правда, дает нам другое объяснение этого обычая, и оно исходит из свойства, присущего всем змеям, ежегодно сбрасывать свои exuviæ, или верхнюю кожу, что делает их подходящими эмблемами или изображениями здоровья; восстановление которого после болезни и недугов может по праву рассматриваться как начало нового периода жизни и (как кажется, сбрасывание senectus этих существ) обновление возраста (9).

Независимо от того, признается ли одна или другая из этих причин, или обе считаются верными, несомненно, что такие наивные и суеверные представления о гадюке, вместе с ошибочным мнением, что немногие из ее частей свободны от яда, не позволяли древним проводить какие-либо любопытные исследования ее природы с помощью анатомии и экспериментов, и это является причиной многих ошибок, которые они передали нам по этим пунктам, которые с постепенным прогрессом были с тех пор исправлены, а внутреннее устройство, свойства и размножение этого животного широко изучены; более того, М. Реди (10), Шара (11) и доктор Тайсон в своем вскрытии гремучей змеи (12), которая является более крупным видом гадюки, приложили усилия к этому предмету, к открытиям которых мы добавим то, чего еще не хватает, в конце этого эссе.

Симптомы, которые следуют за укусом гадюки, когда она вонзает один или оба своих больших зуба в какую-либо часть тела, — это острая боль в месте ранения, с припухлостью, сначала красной, но впоследствии лиловой, которая постепенно распространяется дальше на соседние части с сильной слабостью и быстрым, хотя и слабым, а иногда прерывистым пульсом, сильной тошнотой в желудке, с желчными, судорожными рвотами, холодным потом и иногда болями в области пупка; и если лечение не будет быстрым, то и сама смерть, если только сила природы не окажется достаточной, чтобы преодолеть эти расстройства; и даже если это произойдет, припухлость все еще остается воспаленной в течение некоторого времени; более того, в некоторых случаях она становится значительно сильнее после ослабления других симптомов, чем в начале; и часто из небольшой раны вытекает сукровичная жидкость, и вокруг нее образуются маленькие пустулы; цвет всей кожи меняется на желтый, как если бы у пациента была желтуха.

Эти бедствия, хотя различные климаты, время года, более или менее жаркое, большая или меньшая ярость гадюки, само животное большего или меньшего размера и, следовательно, способное передать больше или меньше яда, и подобные обстоятельства могут по-разному усиливать или ослаблять их, обычно проявляются почти одинаково у всех; если только укус не сопровождается излиянием той жидкости, которая является главным инструментом и причиной этого жестокого и шокирующего расстройства.

Но прежде чем я перейду к исследованию природы и способа действия этого сока, стоит заметить, что он создан не для того, чтобы быть смертоносным и разрушительным для человечества; но что истинный замысел его состоит (хотя авторы не обращали на это внимания) в выполнении функции и службы столь важной для сохранения особи, что без него это существо не могло бы существовать.

Ибо гадюки питаются главным образом ящерицами, лягушками, жабами, мышами, кротами и подобными животными, которых они не жуют, а проглатывают целиком, и они лежат в желудке; или, если он недостаточно велик, чтобы вместить их, частично в нем, а частично в пищеводе, который является перепончатым и способным к большому растяжению, пока под воздействием слюнных соков этих частей, вместе с помощью волокон желудка и сокращения мышц брюшной полости, они постепенно не растворятся в жидкое вещество, пригодное для питания их тел, что является работой многих дней; это одна из причин, почему эти существа могут так долго жить без приема свежей пищи, что, как я знаю, они могут делать три или четыре месяца; как другая причина — то, что их кровь является более грубой и вязкой жидкостью, чем у большинства других животных; так что ее расход при транспирации очень мал, и, следовательно, меньше потребность в пополнении; это обнаруживают не только микроскопы, но и учит разум; потому что в желудке очень мало мышечной силы, чтобы измельчить пищу и превратить ее в хилус из мелких частиц, и поэтому кровь должна соответственно иметь жесткую и клейкую консистенцию. Кроме того, сердце гадюки имеет, собственно, только один желудочек, и циркуляция крови совершается так же, как у лягушки и черепахи, у которых не более трети ее проходит через легкие; по этой причине ее измельчение в них воздухом пропорционально меньше, чем у других животных. Теперь такой способ питания обязательно требует, чтобы добыча при первом же захвате была немедленно убита, иначе она ни в коем случае не была бы пригодна для попадания в желудок; ибо мы не должны думать, что силы этой части было бы достаточно, чтобы уничтожить ее в одиночку, так как ловкость живого существа (помимо соображения слабости волокон) в значительной мере способна избежать этого, как, впрочем, мы каждый день находим живых животных в желудках других; и поэтому делать это — надлежащее использование как зубов, так и их яда; для чего будучи предназначенным и приспособленным, неудивительно, если гадюка, тем же самым способом, которым она уничтожает свою добычу, оказывается иногда вредоносной для любых других существ, когда она бывает разъярена или каким-либо провоцированием побуждена укусить.

Описание ядовитых клыков, их устройство, сочленение и движение, а также желез, которые отделяют желтоватую жидкость, и мешочков, которые ее содержат, я дам вместе с некоторыми анатомическими наблюдениями в конце этого рассуждения.

Этот ядовитый сок сам по себе находится в столь незначительном количестве, что это не более чем одна хорошая капля, которая совершает действие; и по этой причине авторы довольствовались испытаниями укуса на различных животных, никогда не пытаясь исследовать текстуру и состав самой жидкости; для этой цели я часто, выгодно удерживая гадюку и разъяряя ее, пока она не выбрасывала свои зубы, заставлял ее кусать что-то твердое, чтобы она выделила свой яд; который, осторожно поместив на стеклянную пластинку, я с помощью микроскопа, насколько мог тщательно, рассматривал его части и состав.

При первом взгляде я не мог обнаружить ничего, кроме скопления мелких солей, резво плавающих в жидкости, но через очень короткое время вид изменился, и эти соляные частицы как бы выстрелили в кристаллы невероятной тонкости и остроты, с чем-то вроде узлов здесь и там, из которых они, казалось, исходили, так что вся текстура в некотором роде представляла собой паутину, хотя и бесконечно более тонкую и мелкую; и все же столь жесткими были эти прозрачные спикулы, или дротики, что они оставались неизменными на моем стекле в течение нескольких месяцев (13).

Я провел несколько испытаний с этим соком, чтобы выяснить, к какому разряду солей следует отнести эти кристаллы; и не без некоторого труда, по причине ничтожного количества жидкости и опасности экспериментов такого рода, ясно увидел, что он, как кислота, меняет синюю настойку гелиотропа на красный цвет.

Я не преуспел в смешивании его с сиропом фиалок, и все же он действительно, казалось, вызывал в нем красноватый оттенок; но я совершенно уверен, что он вовсе не менял его на зеленоватый цвет, как сделал бы, если бы был хоть в чем-то щелочным.

Этого может быть достаточно в их собственном способе рассуждения, чтобы убедить тех господ, которые без помощи каких-либо экспериментов, просто чтобы послужить гипотезе, которую они слишком опрометчиво приняли, с большой уверенностью говорили миру, что яд гадюки является щелочью и, следовательно, должен лечиться кислотными средствами. Но гораздо легче развить ложное понятие в сомнительные рассуждения, чем проводить верные эксперименты и справедливо развивать их с помощью правильных и необходимых выводов.

Продолжая, это открытие очень хорошо согласуется с рассказом, сообщенным остроумным человеком доктору Тайсону, который настолько проясняет этот вопрос, что я перепишу его собственными словами из вышеупомянутых Философских трудов; он говорит тогда, что, будучи в Индии, к нему пришел индиец с несколькими видами змей, предлагая показать ему некоторые эксперименты о силе их яда; поэтому, сначала вытащив большую, индиец сказал ему, что она не причинит вреда; и, сделав лигатуру на его руке, как при пускании крови, он обнажил ее перед змеей, будучи сначала раздраженной, чтобы заставить ее укусить; кровь, которая вышла из раны, сделанной ее зубами, он собрал пальцем и положил на свое бедро, пока не набрал около ложки, после этого он достает другую, называемую Cobra de Capelo, которая была меньше, и много распространяется о величии ее яда; чтобы показать пример этого, схватив ее за шею, он выдавливает немного жидкости из мешочков десен, около количества половины грана, и это он кладет на свернувшуюся кровь на своем бедре, что немедленно привело ее в сильную ферментацию, и, работая как дрожжи, превратило ее в желтоватую жидкость.

Это, я говорю, вполне согласуется с тем, что мы выдвигали относительно природы этого сока, ибо мистер Бойль уже давно доказал экспериментами, что в человеческой крови нет ничего кислого; а доктор Питкерн (14) продемонстрировал, что кислотные вещества овощей, принятые в желудок, под действием этой части, легких и сердца, когда они попадают в кровеносные сосуды, превращаются в щелочные; так что артериальная жидкость должна обязательно рассматриваться как щелочь; и поэтому, согласно известным принципам химии, ее смесь с такой жидкостью, как та, которую мы обнаружили в змеиной сукровице, всегда будет демонстрировать нечто подобное тому, что сейчас рассказано.

Но чтобы не ввязываться дальше в подобные споры, мы можем, возможно, из предыдущих наблюдений получить некоторый свет, чтобы понять природу и причину всех тех симптомов, которые сопровождают укус этого существа. Ибо едкие соли этого яда, когда с силой выбрасываются в рану, будут не только как множество стимулов раздражать и разъедать чувствительные мембраны, вследствие чего обязательно следует больший, чем обычно, приток животных соков в ту сторону (как это очевидно из беллиниевской доктрины De Stimulis), так что раненая часть должна быть опухшей, воспаленной, лиловой и т.д., но также эти спикулы, будучи смешанными с кровью, будут настолько разъединять и разобщать ее части, что ее смесь должна быть полностью изменена; и из различного сцепления ее глобул возникнут такие разные степени текучести и импульса к частям и т.д., чем эта жидкость имела раньше, что сама ее природа будет изменена, или, говоря обычным языком, она будет истинно и реально ферментирована.

Чтобы правильно понять, как все это делается, необходимо намекнуть кое-что относительно природы жидкостей в целом и тех изменений в них, которые мы называем ферментациями; ибо я сохраню это известное слово, хотя в собственном смысле, в котором оно обычно используется, не может быть никакого ферментирования жидкостей в животном теле.

И здесь я должен сослаться на трактат Беллини De Fermentis, который с большой ясностью показал, что во всех жидкостях существует не только простой контакт их частей, но также nisus in contactum, или сцепление, и это определенной степени или силы, и, кроме того, особого направления; что является, в самом деле, хотя и выраженным другими словами, тем же самым, что и притяжение частиц друг к другу; это мистер Ньютон продемонстрировал как великий принцип действия во Вселенной, научил нас законам его в больших количествах и скоплениях материи; и тот, кто правильно изучает его философию, поймет, что то же самое имеет место в самых мелких и тонких корпускулах, которые соединяются в тела различной твердости и строения, в соответствии со степенью, с которой они взаимно притягивают друг друга, и поверхностью, которой, будучи притянутыми, они касаются и прилипают. К этому если мы добавим давление различных частей жидкости во все стороны и рассмотрим при этом, что это равномерное притяжение частей друг к другу должно быть по-разному изменено различным притяжением гетерогенных тел, смешанных с ними, мы получим великие принципы всех жидкостей, от которых зависят их различные явления.

И отсюда следует, что любая сила, достаточная для того, чтобы произвести изменение в этом притяжении или сцеплении частей, производит изменение природы жидкости; то есть, как выражаются химики, приводит ее в ферментацию. И если кто-либо сочтет необходимым исследовать особый способ производства такого эффекта, мы можем, возможно, в столь абстрактном деле не без основания предположить следующее: что наша кровь, состоящая главным образом из двух частей, простой лимфы и бесконечного числа мелких глобул, содержащих очень тонкую и эластичную жидкость, эти острые соли, будучи смешаны с ней, прокалывают те глобулы, или везикулы, и таким образом выпускают их заключенное активное вещество, которое, расширяясь во все стороны, должно обязательно быть инструментом этого быстрого изменения и перемены (15). Из такой гипотезы (и, может быть, не очень легко из какой-либо другой) мы можем объяснить многие удивительные явления в ферментациях жидкостей; и, как бы сомнительно это ни казалось, ее простота, ясность и согласие с вышеупомянутой доктриной, я верю, порекомендуют ее перед любой другой тем, кто не является незнакомым с геометрическими рассуждениями. Но я откладываю эти соображения в настоящее время и добавлю только одно или два замечания в отношении цели, и так продолжу.

В первую очередь, мы можем из этой теории узнать, как получается, что столь малая порция сока должна заразить столь большое количество жидкости; ибо для того, чтобы сделать это, не обязательно, чтобы яд был с самого начала смешан со всеми ее частями; но достаточно, чтобы он проколол некоторые из пузырьков, и эластичная материя их, будучи выпущенной, будет резво служить носителем для острых солей и не только своей активностью рассеет их по всей жидкости, но и восстановит им их убывающую силу, и таким образом продолжит их эффекты, пока большая часть жидкости не подвергнется, по крайней мере, в некоторой степени, подобному изменению.

И это тем легче произойдет в данном случае, потому что сила, с которой этот яд выбрасывается в кровь, как видно из механизма разряжающих органов, очень велика, и, следовательно, его эффекты будут пропорционально сильными, или вред более обширным и диффузным.

Отсутствие этого может быть одной из причин, почему эксперимент по предварительному нанесению раны на плоти каким-либо острым инструментом, а затем впусканию сукровицы, может не всегда удаваться так хорошо в убийстве животных, как можно было бы ожидать из предыдущей доктрины. Хотя если некоторое возмещение за этот дефект делается путем взятия большего количества сока и осторожного введения его, он оказывается столь же фатальным таким образом, как и при непосредственном выделении из самой гадюки. Так могло случиться, что те испытания этого рода, которые были удачно проведены сэром Реди, могли, однако, не убедить мистера Шара, поскольку зачастую существует большая разница в исходе экспериментов, когда они проводятся с целью и замыслом, чтобы они удались, и когда они проводятся боязливо и осторожно, чтобы они случайно не опровергли любимую гипотезу.

Другое наблюдение, которое я сделаю из предыдущей теории, заключается в том, что отсюда видно, какое огромное разнообразие может быть в ферментациях даже одной и той же жидкости; ибо они, будучи не чем иным, как изменениями, произведенными в сцеплении составляющих частиц, способны к стольким же изменениям, сколько могут допустить движение в своих степенях и направлениях, которые на самом деле бесконечны.

Это я упоминаю в отношении некоторых из следующих эссе, в которых, если мы приписываем многие симптомы, кажущиеся очень разными, ферменту, поднятому в крови, можно принять во внимание, что природа этой причины такова, что в соответствии с различными свойствами Primum Agens, или ферментирующей силы, она несет гораздо больше разновидностей, чем кто-либо может подозревать.

Возвращаясь к гадюке, последствия такого возбуждения крови, как мы описывали, должны быть не только тем, что является следствием нарушенной циркуляции и нерегулярной и прерывистой секреции духов, как слабый пульс, обмороки, тошнота, сердцебиение, судорожные рвоты, дрожь тела и т.д., но также текстура этой жидкости, будучи таким образом нарушенной, те ее части, которые имеют самое медленное движение и наибольшую вязкость, будут легко отделены от других; таковы они, которые при соединении вместе составляют желчь, и поэтому они окрасят капиллярные сосуды и тонкие протоки в коже в желтоватый цвет; то есть вызовут иктерию, или желтуху.

Ибо не только (если вообще первично) от закупорки желчных каналов происходит этот симптом, но также от любой причины, которая либо разрушает соленую часть желчи, посредством чего ее масло сохраняется смешанным с водой крови, либо увеличивает маслянистую и сернистую часть до такой степени, что, хотя она должным образом пропитана солью, все же водянистая часть крови, которая может принять только определенную ее пропорцию, будучи уже насыщенной, не может принять больше; или, наконец, делает, разъединяя составляющие частицы крови, изменяет то внутреннее движение и возбуждение, которое необходимо для переноса вместе с более летучими частями через сосуды тех, которые являются более клейкими и глутинозными. Ибо во всех этих случаях ясно, что желчные корпускулы должны быть осаждены на тех частях тела, где меньше всего движения, то есть на крайней поверхности.

И хотя эта теория может, возможно, показаться экстравагантной, потому что новой и необычной, все же она не будет, я верю, казаться плохо обоснованной или иррациональной тем, кто понимает доктрину смеси гетерогенных жидкостей и их разделения; и кто при этом знает, что сосуды редко закупориваются, если только это не по вине жидкости, которую они несут, и, следовательно, что дефект в самой желчи должен быть (за исключением некоторых чрезвычайных случаев) предшествующим закупорке желчных протоков.

Короче говоря, различное лечение этой болезни подтверждает эти понятия; ибо иктерия от первой назначенной причины, которая обычно обусловлена сидячим образом жизни, недостатком упражнений и т.д. и сопровождается сильным запором и белыми фекалиями, лечится летучими, едкими и горькими солями. От второй, производимой зачастую употреблением крепких напитков, спиртов и т.д. и сопровождаемой диареей, частично разбавлением и смягчением, частично желудочными и укрепляющими лекарствами. Как последний ее вид (ради которого мы упомянули другие) устраняется такими антидотами, которые преодолевают и разрушают ядовитый фермент, портящий кровь и разрушающий ее совокупность. Но намекнуть на эти вещи может быть вполне достаточно для настоящего времени.

Мы должны, однако, заметить, что хотя основные изменения, производимые этим ядом, происходят в жидкости артерий, все же жидкость нервов может быть значительно изменена и этим; ибо она, состоящая, как и кровь, из различных частей и будучи рассеянной в маленьких трубочках по всему телу, не только очень способна к различным степеням силы, импульса и т.д., но, постоянно пульсируя к мозгу и будучи главным инструментом движения и действия, может, возможно, иногда более непосредственно передавать вред чувствительным мембранам и таким образом быть причиной тех жестоких болей, судорог, тошноты и т.д., которыми те, кто укушен, немедленно охвачены.

Много экспериментов я мог бы привести, чтобы доказать истинность этого рассуждения относительно яда гадюки, которые полностью согласуются с теми, что были сделаны сэром Реди, чье суждение и искренность в наблюдениях такого рода никто никогда не ставил под сомнение, пока господин Шара, приняв понятие, что этот яд находится не в желтой жидкости десен, а в разъяренных духах гадюки, не поднял новые трудности относительно успеха некоторых испытаний, проведенных во Франции, пытаясь тем самым обесценить силу и авторитет тех, что были сделаны в Италии.

Я поэтому, чтобы избавить этот вопрос от всякого сомнения, упомяну два или три эксперимента, проведенных доктором Арескином, когда он был в Париже, чтобы стало ясно, насколько дефектны эксперименты мистера Шара, и что разница климата не делает (как некоторые начали воображать (16)) какого-либо значительного изменения в эффектах этого яда или его способе убийства.

Сначала тогда, получив большую самку гадюки, он заставил ее укусить шесть голубей, одного за другим; первый и второй, которые были укушены, умерли в течение примерно получаса, один за короткое время до другого; третий прожил около двух часов; четвертый казался очень больным, но выздоровел; пятый и шестой пострадали не больше, чем если бы их укололи булавкой или иглой.

Затем он отрезал голову резвой гадюке и оставил ее лежать двадцать четыре часа, клыками которой он ранил одного голубя в грудь, а другого в бедро, которые оба скончались вскоре после этого, как если бы они были укушены живой гадюкой. После этого, собрав много гадюк вместе, он заставил их укусить кусок стекла цилиндрической формы, таким образом сохраняя желтую жидкость, которую они выделяли, и слегка ранив двух голубей, он сначала дал кровотечению остановиться, затем вложил немного этой жидкости в раны, после чего оба голубя умерли около двух часов спустя.

Тот же остроумный человек говорит мне, что господин дю Верней провел не только эти, но и несколько других экспериментов того же рода в Королевской академии с таким же успехом.

Эти доказательства столь убедительны и полны, что никто, я думаю, не может желать большего; но они получат еще большее подтверждение от аппарата или механизма органов, с удивительной тонкостью приспособленных для выделения этого яда, о чем подробнее чуть позже.

И не является возражением против всего этого то, что жидкость невинна и безвредна во рту или желудке любого, так что ее можно безопасно пробовать или высасывать из раны и проглатывать; ибо, как мы заметили ранее, что многие кислотные вещества, принятые в желудок, под действием этой части превращаются в щелочные, так нет сомнения, что эти соляные спикулы частично мышечной силой волокон, частично слюнным соком, все разрушаются и растворяются; или если какие-либо могут пройти в кишечник, бальзам желчи будет антидотом для них; причина чего станет ясна, когда мы перейдем к лечению.

В то же время может быть нелишним заметить, что даже древние, кажется, знали так много относительно природы этого яда; об этом Гален дает нам свидетельство в нескольких местах; в частности, в своей книге De Temperamentis (17), где он отмечает, что ничто не имеет такой же силы на человеческое тело снаружи, как внутри; так (говорит он) ни яд гадюки, ни аспида, ни пенистая слюна бешеной собаки не являются одинаково вредоносными, когда они попадают на кожу или входят в желудок, как когда они передаются снаружи через рану.

Главный из латинских врачей (18), Цельс, элегантно выразил дело в нескольких словах, когда, советуя сосать рану, сделанную укусом, он добавляет: Neq; Hercules Scientiam præcipuam habent hi qui Psilli nominantur, sed audaciam usu ipso confirmatam, nam Venenum Serpentis, ut quædam etiam Venatoria Venena, quibus Galli præcipuè utuntur, non gustu sed in vulnere nocent.

И поэтому храбрый Катон, когда вел остатки армии Помпея через Африку, очень мудро сказал солдатам, почти задыхавшимся от жажды, но боявшимся пить из источника, к которому они подошли, потому что он был полон змей (19):

Noxia Serpentum est admisto sanguine Pestis,

Morsu Virus habent, & Fatum Dente minantur,

Pocula Morte carent——

Подобным образом в те времена также было известно, что ядовитый сок имел те же плохие эффекты при смешивании с кровью посредством обычной раны, как и при передаче через ядовитый укус. Это заставило Цельса (20) советовать при высасывании яда следить за тем, чтобы во рту не было язвы; хотя это предостережение скорее пренебрегается и высмеивается Северинусом (21) и другими, которые тем самым обнаруживают, как мало они понимали местонахождение и природу этого яда. А Гален (22), упоминая историю Клеопатры, рассказывает со слов других авторов, что она убила себя, влив яд аспида в рану, сделанную в ее руке ее собственными зубами.

Короче говоря, именно на этом основании Плиний (23) уверяет нас, что скифы отравляли свои стрелы сукровицей гадюк, смешанной с человеческой кровью; способ делать это Аристотель (24) подробно описал; и говорят, что татары используют подобную уловку по сей день. Подобным же образом индийцы используют яд ящерицы, называемой геккон; это существо они вешают за хвост и бичеванием доводят до того, что оно выделяет свой яд, которым они смазывают свои дротики; и очень легкая рана этим оружием — скорая смерть (25).

Стоит в следующую очередь рассмотреть лечение этого бедствия, которое, без всякого сомнения, должно быть таким внешним обращением с раной, которое может немедленно уничтожить введенный яд.

Мистер Бойль (26) испытал, что горячее железо, удерживаемое так близко к месту, как пациент мог только вытерпеть, очень эффективно для этой цели. Но тот же метод не оправдал ожиданий в знаменитом случае, описанном господином Шара (27).

Чрезвычайная добродетель против этого и других ядовитых укусов приписывается змеиным камням, привезенным из Ост-Индии, один из которых должен быть немедленно приложен к части и оставлен прилипшим, пока он не отпадет; говорят, что они извлекаются из головы змеи, называемой португальцами Cobra de Capelo, и высасывают яд из раны. Сэр Реди (28) проводил испытания с несколькими из них, но не нашел никакой пользы ни от одного. Однако Бальиви (29) рассказывает нам об ужасном укусе скорпиона, вылеченном таким образом. Голуби господина Шара (30) все умерли, хотя эти камни были немедленно приложены и плотно прилипли к ране: но доктор Хаверс видел хороший эффект одного из них на собаке, которая, хотя была сильно укушена, не пострадала, и не имела никакого другого следа яда, кроме лилового круга вокруг места.

По правде говоря, поскольку эти прославленные камни, по-видимому, не являются тем, за что их выдают, а представляют собой скорее искусственные тела, составленные, быть может, из кальцинированных костей и смешанных с ними некоторых известковых веществ, то благодаря своей губчатой и пористой текстуре они весьма охотно прилипают к любой увлажненной части плоти и впитывают любую влагу, с которой соприкасаются. Это их качество каждый может испытать, приложив один из них к нёбу; и именно по этой причине, когда их опускают в воду, воздух в их промежутках образует пузырьки, что некоторые по своему неразумию сочли следствием того, что камни выбрасывают наружу яд, который они впитали.

Поскольку они устроены таким образом, по крайней мере часть ядовитого сока может быть легко извлечена из раны посредством такого применения, и все же иногда в плоти может остаться столько его, что укус все равно окажется смертельным. Так случилось с голубем, к бедру которого, предварительно укушенному гадюкой, я приложил один из камней; ибо хотя он крепко прилип к ране и тем самым продлил жизнь примерно на четыре часа (тогда как другие обычно умирали примерно через полчаса), все же после этого омертвение части тела усилилось до такой степени, что стало роковым для этого нежного существа.

Но у наших ловцов гадюк есть средство, превосходящее все эти, к которому они питают столь великое доверие, что боятся укуса не больше, чем обычного укола, немедленно исцеляя себя применением своего специфического средства.

Это средство, хотя они и хранят его в великом секрете, я, однако, после тщательного расследования обнаружил, что это не что иное, как змеиный жир (Axungia Viperina), немедленно втираемый в рану. И чтобы убедиться в его благотворном действии, я разъярил гадюку, чтобы она укусила молодую собаку в нос; оба зуба вошли глубоко; она горько завыла, и часть тела начала опухать; я старательно применил немного жира, который был у меня под рукой, и на следующий день она была совершенно здорова.

Но поскольку некоторые джентльмены, видевшие этот эксперимент, были склонны приписывать исцеление скорее собачьей слюне (она лизала рану), нежели целебным свойствам жира, мы заставили ее укусить собаку снова в язык, воздержавшись от использования нашего средства, и она умерла в течение четырех или пяти часов.

В другой раз я проделал подобный опыт с тем же успехом.

Поскольку этот жир состоит из клейких и вязких частей, которые к тому же более проникающие и активные, чем большинство других маслянистых веществ, то они, вне всякого сомнения, обволакивают и как бы заключают в оболочку летучие соли ядовитой жидкости, тем самым предотвращая их превращение в те кристаллические спикулы, которые, как мы заметили, являются главными орудиями того смертоносного вреда, который сопровождает укус.

Благодаря этому получается, что данное лечение, если оно проводится правильно, настолько легко и надежно, что не требует помощи каких-либо внутренних лекарств для его ускорения; но они, однако, должны применяться там, где из-за отсутствия другого средства яд распространился дальше и отравил всю массу крови.

И даже в этом случае нет необходимости утомлять пациента набором териаков, антидотов и т. д., ибо летучая соль гадюк сама по себе достаточна для выполнения работы, если давать ее в надлежащих количествах и должным образом повторять; при условии, что в постели поддерживается умеренное потоотделение; так это удалось господину Шара в вышеупомянутом случае, а также в некоторых других, о которых я мог бы рассказать; в одном из них вред зашел так далеко, что вызвал всеобщую желтуху.

Это подводит меня, наконец, к тому, чтобы намекнуть кое-что относительно использования гадюки в медицине; ибо авторы весьма пространно перечисляют ее достоинства против многих, причем весьма упорных, недугов.

Одним из первых, кого мы находим в древности, кто использовал плоть этого существа в лечебных целях, был, я полагаю, Антоний Муза, знаменитый врач Октавия Цезаря; о котором Плиний (31) сообщает нам, что когда он сталкивался с неизлечимыми язвами, он предписывал употребление гадюк, и этим способом они быстро исцелялись.

Не исключено, что он мог узнать об этом от великого греческого врача Кратера, часто упоминаемого Цицероном в его письмах к Аттику, который, как сообщает Порфирий (32), весьма успешно вылечил несчастного раба, чья кожа странным образом слезала с костей, посоветовав ему питаться гадюками, приготовленными на манер рыбы.

Как бы то ни было, во времена Галена полезные качества гадюки были весьма широко известны; сам он рассказывает (33) весьма примечательные истории об исцелении от элефантиаза, или проказы, с помощью гадючьего вина.

Аретей, который, вероятнее всего, жил примерно в одно время с Галеном и из всех древних наиболее точно описал элефантиаз, рекомендует, как и Кратер, употребление гадюк вместо рыбы при тех же болезнях (34). И в этой связи я вспоминаю, что, как Лопес (35) в своих записках о королевстве Конго в Африке отмечает, с какой жадностью негры едят гадюк, зажаривая их и почитая за самую вкусную пищу, так и Дампир (36) сообщает нам, что туземцы Тонкина в Ост-Индии угощают своих друзей араком, в котором были настояны змеи и скорпионы, считая это не только великим сердечным средством, но также антидотом против проказы и всех других видов яда.

Врачи в Италии и Франции весьма часто прописывают бульон и желе из плоти гадюк для тех же целей, то есть для укрепления и очищения массы крови, истощенной болезнями или отравленной каким-либо порочным и упорным ферментом.

Из всего этого следует, что главная эффективность плоти гадюки заключается в ускорении кровообращения, содействии ее надлежащему смешению и тем самым очищении желез от тех застойных соков, которые, превращаясь в кислоту, являются источником многих, по крайней мере, тех неприятных недугов на поверхности тела, которые носят названия золотушных, прокаженных и т. д.

Эти благотворные эффекты обусловлены той проникающей, сильной солью, которой вещество этих существ изобилует в очень большой пропорции; и причина этого кроется в пище, которой они питаются, а это, как мы отмечали ранее, ящерицы, кроты и т. д., чья природа, как всем известно, такова, что при растворении в желудке они неизбежно должны снабжать кровь большим количеством активных и летучих частей. И в этом заключается разница между плотью гадюк и плотью других безобидных змей, которые, питаясь травой, травами и т. д., не обладают теми свойствами, которые в столь выдающейся степени обнаруживаются у первых.

Всякий, кто поразмыслит над тем, что было сказано по этому поводу, весьма охотно признает, что наши врачи действуют слишком осторожно или скупо со средством, которое может быть применено с весьма хорошими целями, когда они прописывают несколько зерен порошка сушеных гадюк или делают небольшое количество их плоти в виде таблеток; тогда как, если действительно нужно принести пользу таким образом, пациент должен часто есть гадючье желе или бульон; или, скорее, как это было в древности, варить гадюк и есть их как рыбу; если эта пища не идет (хотя на самом деле это очень хорошее и вкусное угощение), то использовать по крайней мере вино, в котором гадюки долгое время настаивались, с помощью чего, как я знаю, была устранена весьма упорная проказа; или, наконец, в некоторых случаях, особенно когда вино не подходит, принимать хорошие количества их летучей соли, в которой одной главным образом и заключается достоинство вышеназванных лекарств.

Приложение к вышеизложенному эссе; содержащее некоторые анатомические наблюдения над гадюкой и описание некоторых других ядовитых животных.

При неоднократных вскрытиях гадюки, сравнивая описания, данные нам авторами, с самими частями, я обнаружил, что они во многих деталях весьма несовершенны. Однако в настоящее время я ограничусь некоторыми наблюдениями, сделанными главным образом над теми органами, которые служат для подготовки и выделения яда.

Поэтому начнем с головы. Череп (рис. 2) состоит из нескольких костей, соединенных швами, как у человека, но с той разницей, что лобная кость (Os Frontis) у гадюки состоит из двух костей, соединенных прямолинейным швом, а теменные кости цельные; тогда как у человека теменные кости имеют швы, а лобная кость цельная.

(a) Показывает две небольшие полукруглые кости, которые образуют нижнюю часть ноздрей.

(b) Две кости, которые составляют верхнюю часть носа; от последних вниз проходят две тонкие пластинки, которые, соприкасаясь друг с другом и падая перпендикулярно на нёбные кости, образуют перегородку носа.

(e e) Указывают на лобные кости, которые образуют верхнюю часть глазных орбит. И (c c) сами орбиты.

Теменные кости (d) образуют большую полость, в которой содержится большая часть мозга, и это мы можем назвать теменем (Sinciput).

Позади этой кости расположены височные кости (f f), в которых лежат органы слуха; и позади них кость (g), которую мы можем назвать затылочной костью, покрывает заднюю часть мозга. Она соединена с первым позвонком шеи (h) сферическим сочленением, как и все позвонки друг с другом; и это причина, по которой это существо может поворачивать свою голову и тело так сильно и так проворно во все стороны.

С некоторыми из них сочленены две другие кости для особых целей.

Первая из них, которая служит основой для сочленения остальных (a, рис. 4), прикреплена одним концом к небольшому выступу (i, рис. 2) в средней и боковой части теменной кости и, направляясь назад к позвонкам, лежит в той же плоскости, что и темя. Эта кость обладает движением, хотя и весьма незначительным, как вверх, так и вниз. Посредством этого открывание рта несколько увеличивается во время глотания.

Тот конец этой кости, который находится рядом с позвонками, сочленен под косыми углами с другой (b), расположенной горизонтально, чье движение направлено вперед и назад, будучи предназначенным главным образом для перемещения костей верхней и нижней челюсти, в которые вставлены зубы. По причине такого рода сочленения она не может способствовать расширению рта для глотания.

Эту кость и ту, с которой она соединена, я называю общими костями.

Верхняя челюсть (рис. 3), помимо зубов, состоит с каждой стороны из трех костей. Первая (a), в которую вставлены ядовитые клыки, сочленена с передним выступом глазной орбиты; и обладает движением сгибания и разгибания, то есть вперед и назад, посредством чего клыки поднимаются или опускаются. Она мала в суставе, но постепенно расширяется до довольно большого основания, чтобы лучше вмещать значительное количество зубов. Она губчатая, как вещество позвонков, и никоим образом не пригодна быть непосредственным органом слуха, как воображали господин Шара и некоторые другие.

Вторая (c) — это широкая тонкая кость, сочлененная одним концом с предыдущей (f), а другим прочно прикрепленная к середине третьей кости. Когда она толкается вперед, она также толкает первую, и этим способом облегчается поднятие клыков; а когда она тянется назад, они опускаются.

Третья кость (e d) соединена одним концом (e) с концом одной из костей нижней челюсти (c, рис. 4) и, будучи несколько изогнутой, поворачивается немного к основанию черепа и, проходя вдоль нижней его части к носу, заканчивается около внутренней и передней части первой кости.

Нижняя челюсть (c d e f g, рис. 4) с каждой стороны состоит из двух костей, но прочно соединенных, причем конец одной входит внутрь другой (f). Первая (c d e) сочленяется со второй из общих костей (b), где она широка и посылает отросток, в который вставлена мышца, помогающая открывать челюсть. В ней есть отверстие (d) для входа ветви нерва, которая, проходя через канал в ее середине, идет к концу второй кости и по пути посылает несколько ветвей, которые идут к зубам; а также весьма значительную, которая выходит в (e) и полностью расходуется на соседние мышцы.

Вторая кость (f g) служит главным образом для размещения мелких зубов, которые соответствуют таковым в верхней челюсти.

Что касается зубов, то они бывают двух видов: большие, или ядовитые клыки, и малые.

Большие (b, рис. 3), будучи закреплены в первой кости верхней челюсти, искривлены и согнуты, подобно клыкам у большинства плотоядных животных. Они явно полые от корня на значительное расстояние, не до самого верха или острия (которое твердое и острое, чтобы лучше пронзать кожу), а на небольшом расстоянии от него, что ясно видно при расщеплении зуба посередине (см. рис. 6). Эта полость заканчивается на выпуклой части видимой щелью, очень хорошо напоминающей надрез или прорез пера (рис. 9. d), который является выводным протоком или выходом для яда.

Гален (37) дал нам значительный намек на такое устройство зуба: ибо (говорит он) шарлатаны имели обыкновение позволять гадюкам кусать себя, предварительно заткнув какими-то пастами отверстия в их зубах, чтобы яд, будучи таким образом удержан внутри, зрители могли подумать, что они своим антидотом защищают себя от его опасных последствий.

Причина, по которой эти зубы искривлены, заключается в том, что острие зуба, когда гадюка кусает, может быть перпендикулярно части, которую нужно ранить; ибо голова приподнимается назад во время укуса, и зуб поднимается, если бы он был прямым, он бы из-за своего косого положения к части тела не вошел бы с такой силой и не так глубоко в плоть.

Что касается количества ядовитых клыков, я заметил, что по большей части, помимо одного, двух или трех с каждой стороны, закрепленных перпендикулярно к первой кости верхней челюсти, есть некоторые другие, которые молодые и меньшего размера, прилегающие к той же кости: их острия затвердели, и они имеют свои щели, сформированные так же, как у других, но их корни мягкие и слизистые, как корни зубов у младенцев, и поэтому они всегда лежат опущенными у оснований предыдущих, как можно видеть на рис. 10. c.

Они выпадают из кости при малейшем прикосновении; и поэтому некоторые анатомы воображали, что они прикреплены к мышцам или сухожилиям, что сделало бы их совершенно бесполезными. Ибо они созданы для того, чтобы занять место больших, когда те выпадают или вырываются случайно, и чтобы сделать это, они постепенно твердеют и поднимаются все выше, пока, наконец, не встанут прямо и не примут перпендикулярное положение в кости.

Они не все одного возраста, ибо в некоторых мы можем различить только форму зуба без какой-либо твердости, в других — острие, а в следующих — нечто большее затвердело, и так далее до самого большого клыка.

Их количество весьма неопределенно, иногда их шесть или семь с каждой стороны челюсти, иногда меньше.

Они, по-видимому, послужили причиной споров среди древних относительно количества зубов гадюки.

Ядовитые клыки имеют небольшие отверстия во внутренней части своего корня, через которые проходят сосуды, несущие их питание (рис. 5. a).

Примечательно, что природа снабдила молодых гадюк ядовитыми зубами, выросшими до совершенства, чтобы они могли убивать свою добычу, как только появятся на свет.

Второй вид зубов, или малые, крючковатые и согнутые, как и предыдущие, но без какой-либо щели или отверстия. Их четыре ряда, по два с каждой стороны рта. Они закреплены в третьей кости верхней челюсти и во второй — нижней, как показано на рисунках.

Их использование заключается в том, чтобы крепко держать добычу, пока совершается действие укуса, чтобы она, борясь, чтобы вырваться, не вырвала клыки.

Инструменты, которые выделяют яд, будучи таким образом описаны, мы переходим далее к тем, которые служат для его подготовки и содержания.

Эта жидкость отделяется от крови железой с каждой стороны головы, расположенной в передней и боковой части теменной кости, прямо позади глазной орбиты (рис. 9. a); она лежит непосредственно под той мышцей, которая помогает опускать клыки, так что под действием этой мышцы она сжимается; что является восхитительным приспособлением для ускорения секреции сока из нее.

Это конгломерированная железа, состоящая из многих меньших, заключенных в общую мембрану; каждая из них посылает выделительный сосуд, все из которых впоследствии соединяются и образуют один проток (b), который, направляясь к корням клыков, сбрасывает желтую жидкость в мешочек.

Этот мешочек прикреплен к основанию первой кости верхней челюсти, а также к концу второй, покрывая клыки около корня (d, рис. 10). К верхней части этого пузырька присоединена другая (a), в передней части которой есть проход для ядовитых зубов.

Он состоит из мышечных волокон, как продольных, так и круговых, посредством которых он может сокращаться, когда клыки подняты; и этим сокращением яд вдавливается в отверстие у корня зуба и выталкивается через щель около острия.

Что это делается именно так, я часто наблюдал невооруженным глазом, отрезав голову гадюки и немедленно ущипнув шею, чтобы заставить ее широко открыть рот; ибо этим способом яд выпрыскивался, как из шприца.

Когда гадюка лежит спокойно с закрытым ртом, клыки опущены и покрыты внешним мешочком; когда она намеревается укусить, она широко открывает рот, в то же время нижний конец второй из общих костей (рис. 4. b) перемещается вперед соответствующими мышцами и поворачивается как бы на фиксированном центре (b), таким образом толкая вперед верхнюю и нижнюю челюсти, чьи концы соединены в (c). Этим способом нижняя часть первой кости верхней челюсти (рис. 3. a) толкается вперед, другой конец поворачивается в полости своего сочленения, где он закреплен связками; клыки при этом механизме поднимаются, мешочки, которые их покрывали, сокращением своих продольных волокон оттягиваются назад, и действие круговых волокон в то же время сжимает внутренний мешочек и выталкивает сок в зубы.

Помимо этого, когда гадюка кусает, она вонзает клыки до самого корня; и таким образом пузырьки еще сильнее сжимаются для выброса жидкости.

Достойно нашего наблюдения, что гадюка может двигать челюстными костями с одной стороны, не двигая таковыми с другой, ибо они не соединены вместе на концах, как у других животных; что приспособление весьма полезно для нее при проглатывании своей добычи; в том, что пока зубы с одной стороны стоят неподвижно и закреплены в плоти, чтобы держать ее, те, что с другой стороны, выдвигаются вперед, чтобы втянуть ее дальше, затем они держат ее крепко, пока предыдущие челюсти продвигаются снова в свою очередь. Таким образом, они действуют последовательно и проталкивают животное целиком (поскольку нет резцов или коренных зубов, чтобы разделить его) в пищевод, чьи мышечные волокна весьма слабы и могут мало помочь в этом деле.

Нелишним будет завершить эти замечания кратким намеком относительно органов слуха; господин Шара (которому, однако, следуют в этом другие), как мы упоминали ранее, придерживался весьма абсурдного мнения о них.

Они, таким образом, расположены в височных костях, как и у других животных, и состоят из одной длинной, маленькой кости (см. рис. 11), подобной таковой у птиц, чей конец широк, как основание стремени у человека, и расположен над маленьким отверстием, которое открывается в лабиринт; и, кроме того, из трех полукруглых каналов (рис. 12. a b), которые также открываются в лабиринт.

Этот лабиринт (рис. 13) имеет множество возвышений в нем неопределенной правильной фигуры (рис. 14) и покрыт мембраной, полной нервов и кровеносных сосудов. Нерв входит из мозга в отверстие в середине этой полости (a, рис. 15).

В ухе гадюки нет улитки; но передний полукруглый канал открывается в полуканал, который делает несколько спиральных поворотов в передней части лабиринта; подобным же образом, как это бывает у рыб.

Проход для воздуха к этим органам не внешний, а, как у некоторых рыб, через рот, между верхней и нижней челюстями, проходя под второй из общих костей. Но об этом, а также об истинном механическом использовании вышеупомянутых частей, подробнее в дальнейшем.

Ядовитые животные.

Как гадюка вредоносна путем впрыскивания жидкого яда в рану, сделанную ее зубами; так же и все ядовитые существа вообще, кусают ли они или жалят, хотя есть некоторая разница в устройстве их органов, вредоносны почти таким же образом; и по большей части для той же благой цели, то есть для того, чтобы убить свою добычу.

Это полностью проявится при исследовании инструментов смерти у некоторых из них.

Во-первых, паук, который живет мухами, осами и тому подобными насекомыми, снабжен крючковатыми челюстями, расположенными прямо у рта, весьма острыми и тонкими; ими он пронзает плоть маленьких существ, пойманных в свою паутину, и в то же время вливает сок в прокол, посредством чего животное убивается, он высасывает влагу из тела и оставляет его сухим, пустым остовом.

Господин Ван Левенгук в своем отчете о пауках, недавно опубликованном (38), вместе с другими частями, с помощью своих стекол, описал это оружие, которое он находит лежащим по обе стороны рта, в ряду зубов, пока они не поднимаются для совершения действия. Эти ряды маленьких зубов предназначены для удержания добычи, чтобы она не избежала силы укуса. И в выпуклой части, по направлению к острию каждого когтя, он начертил маленькое отверстие или щель, через которую, как он предполагает, яд выходит в то же время, когда наносится рана.

Это положение и движение этих частей я несколько раз наблюдал; но никогда не был способен различить выход или отверстие; что, имея должное уважение к прилежанию и старанию столь тонкого наблюдателя в вещах такого рода, я поначалу приписывал собственной неискусности в таких исследованиях, зная, что мой микроскоп весьма хорош; пока, наконец, после повторных попыток, я весьма ясно увидел, что ничего не вытекало из когтей, которые всегда были сухими, пока паук кусал, но что короткий, белый хоботок в то же время высовывался изо рта, который вливал жидкость в рану.

Тогда я заключил, что господин Левенгук начертил отверстия в этом оружии только из аналогии, которую, как он думал, они должны иметь с клыками гадюки, жалом скорпиона, пчелы и т. д. И я утвердился в этом мнении, исследовав коготь большого американского паука, описанного (хотя и слабо) Писо (39) и называемого Нхамду; это было дано мне господином Петтивером, и будучи более чем в пятьдесят раз больше, чем у самого большого европейского паука (40), если бы в нем была какая-либо щель, мое стекло, несомненно, обнаружило бы ее, но все же я нашел его совершенно твердым.

И действительно, количество жидкости, выделяемой нашими обычными пауками, когда они убивают свою добычу, видимо, настолько велико, а ранящее оружие настолько мелко, что они могли бы содержать лишь весьма незначительную часть его, если бы оно должно было выделяться таким образом.

В этой связи я помню, что господин Бойль где-то рассказывает историю о человеке, ослепленном пауком, уронившим свой яд ему в глаз, что, хотя едва ли может найти веру у некоторых, однако подтверждается тем, что Писо рассказывает о своем Нхамду, а именно: что при его ловле нужно соблюдать великую осторожность, чтобы его яд не попал в глаз, так как это вызывает полную потерю зрения.

То, что господин Левенгук наблюдает о вражде, которую эти существа питают друг к другу, я часто видел; ибо если четырех, пять или более поместить вместе в стакан, они немедленно вступают в бой с невообразимой яростью; отсеченные конечности обычно являются прелюдиями к ужасной резне, которая продолжается, пока все не будут убиты, причем выживший победитель сам чаще всего умирает от своих ран.

Орудия вреда у сколопендры почти такие же, как у паука, только крупнее. Одно из этих существ мне принесли живым с корабля, который прибыл из Ост-Индии, где, как говорит Бонтиус (41), их укус настолько болезнен, что сводит людей почти с ума; но оно умерло до того, как у меня появилась возможность сделать пробу его яда; однако я весьма старательно осмотрел когти (42) и нашел, что они имеют не больше полости, чем необходимо для вставки их мышц, ни какого-либо выхода или отверстия по направлению к их острию; поэтому они служат только для пронзания плоти, а яд вливается из хоботка изо рта; хотя это я не мог очень хорошо различить, потому что части слишком долго оставались сухими, прежде чем я их исследовал.

Случай почти такой же с жалящими животными; из них скорпион является главным, чей вирус в разных странах более или менее опасен, в зависимости от того, насколько он усилен различными степенями жары; так, в Африке, в частности, его последствия настолько ужасны, что, как сообщает нам Иоанн Лев (43), город Пескара там в некотором роде остается пустынным из-за жителей в летнее время по причине великого изобилия этих существ, причем за их укусом следует верная смерть.

Некоторых из этого смертоносного вида (таких же, хотя и не таких больших, как тот в Ост-Индии, о котором Сваммердам (44) дал весьма точное описание и рисунок) сэр Реди получил от него из Туниса (45); и будучи в ноябре, раздражал их, чтобы они жалили голубей, цыплят и т. д., без какого-либо плохого эффекта от их яда; но с приближением весны один из них, который содержался всю зиму, даже восемь месяцев, без какой-либо пищи, и рана от чьего жала раньше была безвредной, ужалил до смерти двух голубей подряд; но третий и четвертый, раненные таким же образом, не пострадали. Однако, дав скорпиону отдохнуть всю ночь, он убил другого голубя на следующее утро.

На острие жала он очень часто мог различить маленькую каплю белой жидкости, которая, когда рана была нанесена, входила в плоть.

Поскольку эта жидкая отрава либо не отделяется от крови в полость жала во время холодов зимы, либо, по крайней мере, скорпион не имеет сил в то время, чтобы выбросить ее с силой и энергией. Так даже в жаркие месяцы, после того как она исчерпана двумя или тремя атаками, жало больше не является вредоносным, пока расход этого сока не будет восполнен со временем.

Весьма примечательно относительно этого насекомого то, что один изобретательный джентльмен, который жил несколько лет в Варварии, рассказал мне, что он много раз пробовал: что если его окружить кругом горящих углей, оно, при ощущении жара, поворачивается яростно во все стороны, чтобы совершить побег; но находя это невозможным, и боль от огня усиливаясь, оно ударяет себя два или три раза жалом в спину и немедленно умирает от ран.

Другие могут делать какие угодно размышления об этом самоубийстве, для меня это вне всякого спора достаточно, чтобы решить разногласие между писателями, могут ли ядовитые животные одного вида убивать друг друга. Что подтверждается не только тем, что мы ранее наблюдали у паука, но также верно и для гадюк; ибо доктор Герман, привезший из Индии трех кобр (Cobras de Capelo), всех в одном стакане, две из них были убиты в путешествии в результате драки.

Как гадючий яд является квинтэссенцией и самой активной частью тех животных соков, которыми питается гадюка, так же обстоит дело и с ядом скорпиона; ибо это насекомое живет главным образом саранчой и т. д., и тот же человек из Варварии сообщил мне, что, видя часто саранчу, торчащую в земле, как будто она была там посажена, при осмотре он обнаружил, что какая-то часть ее всегда была съедена, и что эти места были норами скорпионов, которые затащили свою добычу туда и питались ею по мере необходимости.

Подобным же образом, как змеиный жир исцеляет укус гадюки, так и масло скорпионов, или масло, в котором были настояны скорпионы, является немедленным средством от укуса этого существа.

Механизм жала пчелы доктор Гук весьма точно описал (46). Можно невооруженным глазом иногда видеть, как оно выделяет яд; и в этом, с помощью стекла, я могу легко обнаружить большое количество плавающих мельчайших солей.

И действительно, этот аппарат или приспособление настолько универсально, что мы находим даже в растениях нечто аналогичное этому; ибо последний упомянутый автор (47) показал нам, что колючие острия крапивы в то же время, когда они пронзают кожу, вливают ядовитый сок в рану.

Примечания к эссе I.

(1) Кн. 2. Гл. 74.

(2) О животных, кн. 17, гл. 5.

(3) Беотика, стр. 303.

(4) Примечания к Альпину о растениях Египта, гл. 14.

(5) Паломничество Пёрчаса, кн. 5, гл. 12.

(6) Деяния апостолов, гл. 28.

(7) Корнелий Цельс в предисловии к медицине говорит, что в самые древние времена болезни относили к гневу бессмертных богов, и у них же было принято просить помощи.

(8) Символ божественной силы. См. Езекииль Спангейм, Об использовании монет, стр. 125, 126 и 181 и след.

(9) Сатурналии, кн. 1, гл. 20. Поэтому к изображениям их (Эскулапа и Салюс) присоединяются фигуры драконов, потому что они способствуют тому, чтобы человеческие тела, сбросив как бы кожу немощи, вновь расцветали прежней силой, подобно тому как драконы зеленеют, сбрасывая каждый год кожу старости.

(10) Наблюдения над гадюками.

(11) Новые опыты над гадюкой.

(12) Философские труды, том XII, № 144.

(13) См. рис. 19.

(14) Диссертация о работе, которую выполняют кислые или щелочные тела при лечении болезней.

(15) См. Бернулли об эфервесценции и ферментации.

(16) См. Реди, Письмо о некоторых возражениях и т. д.

(17) Кн. 3, гл. 2.

(18) Медицина, кн. 5, гл. 27.

(19) Лукан, Фарсалия, кн. 9.

(20) Место, цитированное выше.

(21) Пифийская гадюка, стр. 361.

(22) О териаке к Пизону, кн. 1, гл. 8. См. также гл. 10.

(23) Естественная история, кн. 11, гл. 53. Скифы смазывают стрелы змеиным ядом и человеческой кровью; это преступление неисцелимо.

(24) О чудесах.

(25) История Индии Бонтиуса, кн. 5, гл. 5.

(26) Полезность экспериментальной философии, часть 2, стр. 50.

(27) стр. 66.

(28) Опыты над различными естественными вещами.

(29) Диссертация об истории тарантула, 5.

(30) Стр. 88.

(31) Кн. 30, гл. 13.

(32) Об воздержании от животных, кн. 1, стр. 16.

(33) О свойствах простых лекарств, кн. 11, гл. 1.

(34) О лечении хронических болезней, кн. 2, гл. 13.

(35) См. Пёрчас, Пилигримы, часть 2, кн. 7, гл. 9.

(36) Путешествия, том 2, часть 1, стр. 53.

(37) О териаке к Пизону, гл. 12.

(38) Философские труды, № 271.

(39) Естественная история, кн. 5, гл. 10.

(40) См. рис. 18.

(41) История Индии, стр. 56.

(42) См. рис. 17.

(43) История Африки, кн. 6.

(44) История насекомых, стр. 147.

(45) Зарождение насекомых, стр. 15.

(46) Микрография, наблюдение 34.

(47) Там же, наблюдение 25.

Эссе II.

Об укусе тарантула и бешеной собаки.

Я объединяю эти два яда вместе, потому что, хотя они весьма различаются по своим эффектам, оба сходятся в том, что вызывают особое помешательство своего рода, сопровождаемое отчасти маниакальными, отчасти меланхолическими симптомами.

Тарантул (изображение которого можно увидеть в диссертации Бальиви (48)) — это апулийский паук восьмиглазого вида; то есть того рода, который имеет восемь глаз и плетет паутину; у него восемь ног, по четыре с каждой стороны, и в каждой ноге три сустава; изо рта исходят два жала, по форме в точности напоминающие изогнутые щипцы или клешни краба; они твердые и очень острые, так что могут легко пронзить кожу; а между ними и передними ногами находятся два маленьких рожка, которые, как я полагаю, соответствуют тем телам, что по их применению у мух называются щупальцами; ибо, подобно им, это существо, как замечено, очень оживленно ими шевелит, когда приближается к своей добыче.

Этот паук, как и другие, размножается откладыванием яиц, которых бывает очень много; так что в самке при вскрытии иногда находят сотню или более; и они вылупляются отчасти от тепла матери, отчасти от тепла солнца, примерно за двадцать или тридцать дней.

Существует также паук подобной природы с тарантулом в Вест-Индии, которого Фр. Эрнандес (49) описывает под названием Hoitztocatl, или колющий паук; и говорит, что его укус вызывает безумие.

В летние месяцы, особенно когда жара наиболее сильна, как в собачьи дни, тарантул, ползая среди хлебов в полях, кусает жнецов и прохожих; зимой он скрывается в норах и почти не виден; и если он кусает в это время, то не является ядовитым и не вызывает никаких дурных симптомов.

Но в жаркую погоду, хотя боль от его укуса поначалу не сильнее той, что причиняется жалом пчелы, вскоре после этого место укуса окрашивается в синеватый, черный или желтоватый круг и вздувается воспаленной опухолью; пациента через несколько часов охватывает сильная тошнота, затрудненное дыхание, всеобщая слабость, а иногда дрожь, сопровождаемая слабостью головы; на вопрос, что болит, он не отвечает или же с жалобным голосом и меланхоличным видом указывает на грудь, как будто сердце поражено сильнее всего.

Во время этой скорбной сцены все обычные алексифармические и сердечные лекарства не приносят пользы; ибо, несмотря на их неоднократное применение, пациент постепенно становится все более меланхоличным, отупевшим и странно пугливым, и через короткое время умирает, если только не призовут на помощь музыку, которая одна, без помощи медицины, совершает исцеление.

Ибо при первом же звуке музыкального инструмента, хотя больные лежат, как в апоплексическом припадке, они постепенно начинают двигать руками и ногами, пока, наконец, не встают и не пускаются в пляс с удивительной энергией, сначала на три или четыре часа, затем их укладывают в постель, освежившимися от пота, на короткое время, и они повторяют упражнение с той же яростью, не чувствуя никакой усталости или слабости от него, но утверждая, что становятся сильнее и проворнее, чем больше танцуют.

На эту забаву они обычно тратят двенадцать часов в день, и она продолжается три или четыре дня; к этому времени они, как правило, избавляются от всех своих симптомов, которые, тем не менее, нападают на них снова примерно в то же время в следующем году; и если они не позаботятся предотвратить этот рецидив музыкой, то впадают в желтуху, отсутствие аппетита, всеобщую слабость и тому подобные болезни; которые с каждым годом усиливаются, если пренебрегать танцами, пока, наконец, не становятся неизлечимыми.

Поскольку музыка является обычным средством исцеления, те, кто укушен, радуются: некоторые одному ее виду, некоторые другому; одного воодушевляет дудка, другого тимпан; одного арфа, другого скрипка; так что музыканты иногда делают несколько попыток, прежде чем смогут приспособить свое искусство к яду; но это постоянно и верно, несмотря на такое разнообразие, что все они требуют самых быстрых и оживленных мелодий и никогда не приходят в движение от медленной, скучной гармонии.

Пока тарантати, или пораженные, танцуют, они в некотором роде теряют использование всех своих чувств, подобно многим пьяницам, проделывают много нелепых и глупых трюков, говорят и действуют непристойно и грубо, получают огромное удовольствие от игры с виноградными листьями, обнаженными мечами, красными тканями и тому подобным; и, с другой стороны, не могут выносить вида чего-либо черного; так что если кто-либо из присутствующих случайно появится в этом цвете, он должен немедленно удалиться, иначе они впадают в свои симптомы с прежней силой.

Некоторое прояснение в понимании природы этого яда может дать наблюдение, что Апулия — самая жаркая часть всей Италии, лежащая на востоке и имеющая все лето очень мало дождей, чтобы смягчить жару, так что жители, как замечает один из этой страны (50), дышат воздухом, как будто из огненной печи; отсюда их темперамент сухой и иссушенный, что проявляется в том, что они, как правило, худые, вспыльчивые, нетерпеливые, готовые к действию, сообразительные, очень подверженные воспалительным заболеваниям, бешенству, меланхолии и тому подобному, по каковой причине в этой части Италии больше сумасшедших, чем во всех остальных; более того, то, что в других странах является лишь легкой меланхолией, здесь достигает большой высоты; ибо женщины при хлорозе страдают почти теми же симптомами, что и лица, отравленные тарантулом, и излечиваются тем же способом; и точно так же яд скорпиона здесь по воздействию и исцелению очень согласуется с ядом этого паука.

Из всей этой истории достаточно ясно, что те, кто укушен тарантулом, становятся бредящими, и что для объяснения их удивительных симптомов следует понять природу бреда, из которого многие из них происходят.

Таково устройство животной экономии, что как при впечатлении внешних объектов, произведенном на органы и переданном нервным флюидом к общему сенсорию, там возбуждаются различные виды и представляются разуму; так точно и при этом представлении, по команде и желанию души, часть того же флюида направляется в мышцы и, смешиваясь там с артериальной кровью, совершает все разнообразие произвольных движений и действий.

Этот порядок всегда был настолько постоянен в нас, что в конце концов, благодаря своего рода естественной привычке, без вмешательства рассудочной способности, представления, сделанные разуму, немедленно и необходимо производят соответствующие движения в телесных органах. Когда поэтому эти представления нерегулярны, действия, следующие за ними, должны необходимо быть такими же.

Поскольку это было предварительно сказано, можно, пожалуй, с большой вероятностью сказать, что бред — это представление и различное сочетание нескольких видов в разуме без какого-либо порядка или связности; вместе, по крайней мере, чаще всего, с нерегулярными, или, так сказать, непреднамеренными движениями тела; то есть такое блуждающее и нерегулярное движение нервного флюида, посредством которого несколько объектов представляются разуму, и при этом представлении совершаются различные операции телом, хотя эти объекты не запечатлены на органах, а эти операции или движения не были сознательно приказаны душой.

Разум, действительно, является первым принципом всякого мышечного движения; но в таких случаях, как эти, его готовность к действию или привычка настолько велика, что он в некотором роде застигнут врасплох и не может оправиться после того, как духи с насильственной силой определены в соответствии с представлением видов. Ибо, как в прежнем состоянии вещей человек, как говорят, действует разумно, так этот последний случай называется возмущением ума, то есть бредом; хотя совершенно очевидно, что в действительности дефект не в разумной, а в телесной части; такие виды действительно представлены разуму, за которыми по порядку нашего устройства должны следовать такие движения в теле.

Так, например, если жидкость нервов, без присутствия чего-либо вредного, приведена в движение, подобное тому, которое производит в ней болезненное впечатление, должны последовать те же телесные действия, которые происходят от страха, гнева или подобной страсти, направляющей духов к мышечным частям; и сторонний наблюдатель, который не видит причины для такого представления, сделанного разуму, немедленно заключит, что человек, действующий таким образом, действует без или помимо своего разума, то есть бредит; особенно если спешка и замешательство духов таковы, что не только один, но несколько различных видов одновременно представлены разуму; ибо человек в этом случае может играть роль радостного, сердитого, пугливого или тому подобного, без какой-либо видимой причины, и все это почти в тот же самый момент времени.

Одним словом, бред — это сны тех, кто бодрствует; и как эти сны у нас спящих бесконечно разнообразны и удивительно сложны, и все от одной и той же общей причины, по-разному давящей на отверстия нервов и таким образом производящей различные отголоски их флюида; и как мы все знаем, что это замешательство, производящее представление нескольких видов разуму, влечет за собой, хотя тело кажется теперь в покое и в полном спокойствии, такие движения в органах, которые обычно являются следствием произвольного определения духов туда; так мы теперь должны исследовать, какое изменение тела, произведенное этим ядом, может быть поводом для этого беспорядка и суматохи в нервном флюиде, который возбуждает у зараженного лица такие удивительные и почти противоречивые представления.

Большинство симптомов тех, кто укушен тарантулом, поначалу, то есть до того, как они перерастают в бред, явно те же, что вызывает укус гадюки; без сомнения, поэтому, как мы ранее заметили об обычном пауке, что он пронзает плоть своими изогнутыми щипцами и в то же время впрыскивает из хоботка во рту жидкий яд в рану; так и подобные клешни у этого (изображение которого я взял (51) из П. Бонанни, сильно увеличенным (52)) служат для того, чтобы проложить путь активному и проникающему соку, испускаемому из той же части.

О природе которого мы можем предположительно догадываться, что он, будучи смешанным с кровью, будучи возвышенным жаром климата, обладает такой большой силой и энергией, что немедленно вызывает необычайную ферментацию во всей артериальной жидкости, посредством чего ее текстура и кразис весьма значительно изменяются; следствием этого изменения, когда бурление закончится, должно необходимо быть изменение в сцеплении ее частей, посредством чего глобулы, которые раньше с равной силой давили друг на друга, теперь имеют очень различающийся и нерегулярный низус или действие, так что некоторые из них так прочно сцепляются вместе, чтобы составить молекулы, или маленькие скопления; по каковой причине, поскольку теперь в том же пространстве содержится большее количество глобул, чем раньше, и, кроме того, импульс многих из них при соединении вместе различается в зависимости от условий их сцепления, как по величине, фигуре и т. д., не только импульс, с которым эта жидкость направляется к частям, будет при некоторых ударах по крайней мере больше обычного; но давление на кровеносные сосуды должно быть очень неравным и нерегулярным; и это особенно будет ощущаться в тех, которые легче всего растягиваются; таковы сосуды мозга и т. д. И вслед за этим жидкость нервов должна необходимо быть приведена в различные волнообразные движения, некоторые из которых будут подобны тем, которые различные объекты, действующие на органы или страсти разума, естественно возбуждают в нем, вследствие чего такие действия должны последовать в теле, которые обычно являются следствием различных видов печали, радости, отчаяния или подобных определений мыслей; и мы легко назовем того, кто в этом состоянии, печальным, радостным, пугливым и т. д., и все без какой-либо видимой причины или повода; то есть, одним словом, мы скажем, что он бредит.

Это в некоторой степени коагуляция крови, которая тем вернее, при наличии необычайной жары, как в настоящем случае, произведет подобные эффекты, потому что духи, отделенные от крови, таким образом воспаленной и составленной из твердых, фиксированных и сухих частиц, должны неизбежно разделить это изменение; то есть, тогда как их флюид состоит из двух частей, одна более активная и летучая, другая более вязкая и клейкая, которая является своего рода носителем для первой; их активная часть будет иметь слишком большую пропорцию к вязкой; и таким образом они должны необходимо быть более чем обычной летучести и силы, и будут поэтому, при малейшем вообразимом поводе, нерегулярно направлены к каждой части; и вслед за этим последуют дрожь тела, гнев или страх по легкому или вовсе без повода, крайнее удовольствие от того, что является лишь тривиальным развлечением, как красные, зеленые цвета или тому подобное; и, с другой стороны, удивительная печаль от всего, что не приятно глазам, как темные и черные вещи; более того, нелепый смех, непристойные разговоры и действия и тому подобные симптомы; потому что в этом составе нервного флюида самый легкий повод произведет такой же реальный рефлюкс и волнение его к мозгу; то есть представит там такие же живые и яркие виды, как самая сильная причина и впечатление могут произвести в его естественном состоянии и условии; более того, в таком замешательстве духи не могут не иногда, вовсе без явной причины, быть устремлены к тем органам, к которым в другое время они были наиболее часто направлены; и каждый знает, какие они в жарких странах и конституциях.

Мы должны, однако, здесь помнить то, что в предыдущем эссе мы упоминали о жидкости нервов, которая немедленно изменяется ядовитым соком.

Это, возможно, сделает эту теорию более чем вероятной, если учесть, что Бальиви (53) при вскрытии кролика, убитого тарантулом, обнаружил кровеносные сосуды мозга очень набухшими, а само вещество мозга, то есть начало нервов, слегка воспаленным, с синеватыми пятнами здесь и там, легкие и другие внутренности растянутыми, с конкретной сгустившейся кровью и большими сгустками крови с полипозными ветвями в сердце, большое количество экстравазированной сыворотки на мозге, что (как он замечает) чаще всего наблюдается у тех субъектов, которые умерли от коагуляции крови.

Также нелишне заметить, что при хлорозе нет ничего неестественного, кроме инфаркта артерий, а следовательно, замедленного кровообращения от подавленной эвакуации; и в этой стране слишком много жары; то есть начинающаяся коагуляция вместе с воспалительной предрасположенностью.

Короче говоря, Беллини подробно продемонстрировал, как бред, как меланхолический, так и маниакальный, происходит от состояния крови и духов, не похожего на то, которое я здесь описал.

Но не меньшим подтверждением этих понятий мы можем иметь от исцеления; относительно чего примечательно, что тарантати не имеют склонности танцевать, прежде чем услышат музыку; ибо, когда их просят сделать это, они отвечают, что это невозможно, у них нет сил.

Что касается причины их вскакивания при первом же шуме инструмента, мы должны поразмыслить над тем, что мы только что говорили относительно причины движений тела при бреде; и учесть при этом, что мышечное движение есть не что иное, как сокращение волокон от артериальной жидкости, производящей эфервесценцию с нервным соком, который посредством легкой вибрации и дрожи нерва направляется в мышцу.

И таким образом мы имеем двоякий эффект и действие музыки, то есть как на разум, так и на тело. Ибо оживленная гармония возбуждает живые виды радости и веселья, которые всегда сопровождаются более частым и сильным пульсом, или увеличенным притоком жидкости нервов в мышцы, после чего немедленно должны последовать соответствующие действия; и если мы вспомним то, на что мы намекали ранее, что люди в этой стране живые и готовые к упражнениям, и что в таком состоянии жидкостей, как мы описали, легкий повод представляет такие же сильные виды, как больший может в другое время: влияние музыки на разум окажется тем более мощным и верным.

Что касается тела, поскольку достаточно для цели приведения мышц в действие вызвать те дрожания нервов, посредством которых их флюид попеременно сбрасывается в движущиеся волокна; все равно, делается ли это определением воли или внешними импульсами упругого флюида; таков воздух; и что звуки являются его вибрациями, вне спора.

Эти, следовательно, правильно модулированные, могут потрясти нервы так же реально, как может сделать империум волюнтатис, и, следовательно, произвести подобные эффекты.

Что это так, помимо того, что мы добавим вскоре, мы можем убедиться историей, которую г-н Бойль (54) рассказывает из Скалигера о рыцаре из Гаскони, которого звук волынки неизбежно заставлял мочиться; ибо эта секреция, как мы знаем, регулярно является следствием произвольного сокращения мышцы мочевого пузыря.

Упорное продолжение тарантати в этом упражнении, несомненно, в значительной степени обязано сильному убеждению, которое они имеют в получении выгоды от него, будучи поощряемыми окружающими, и всегда веря и слыша, что это было единственное исцеление в этих случаях.

Выгода от музыки заключается не только в их танцах под нее и, таким образом, эвакуации с потом большой части воспалительной жидкости; но помимо этого, повторные удары воздуха, производимые этим, при непосредственном контакте сотрясают сократительные волокна мембран тела, особенно уха, которые, будучи непрерывными с мозгом, передают свои дрожания его мембранам и сосудам; этими постоянными сотрясениями и вибрациями сцепление частей крови совершенно разрушается и ее коагуляция предотвращается; так что жара удаляется потоотделением, а коагуляция — сокращением мышечных фибрилл, и раненое лицо восстанавливается до своего прежнего состояния.

Если кто-либо сомневается в этой силе воздуха, пусть он рассмотрит, что в механике (55) продемонстрировано, что малейший удар малейшего тела может преодолеть сопротивление любого большого веса, который находится в покое; и что вялая дрожь воздуха, которая производится звуком барабана или трубы, может потрясти самые огромные и сильные здания.

Но помимо всего этого, мы должны допустить многое для определенной силы и особой модуляции этих дрожащих ударов; ибо сократительные тела могут приводиться в действие одной определенной степенью движения в окружающей жидкости, хотя большая степень ее, иначе квалифицированная, может не произвести вовсе никакого подобного эффекта; это не только очень очевидно в обычном эксперименте с двумя струнными музыкальными инструментами, настроенными на одну высоту, когда струны одного ударяются, струны другого звучат, и все же гораздо большее движение воздуха может не вызвать никакого заметного вибрационного эффекта вовсе в тех же аккордах; но также и трюком, который многие имеют, находя тон или ноту, особенно принадлежащую любому винному бокалу, и приспосабливая свой голос точно к этому тону, и все же делая его громким и длительным, они заставят сосуд, хотя и не тронутый, сначала дрожать, а затем лопнуть; чего он не сделает, если их голос будет лишь немного слишком низким или слишком высоким.

Это последнее соображение делает не очень трудным делом понять причину, почему разные лица, зараженные этим ядом, требуют зачастую разного сорта музыки для своего исцеления, поскольку их нервы и растяжимые мембраны имеют разные натяжения и, следовательно, не должны одинаковым образом приводиться в действие одними и теми же вибрациями.

Также нам не следует удивляться странности этого метода и практики; ибо музыка, хотя она в наши дни применяется для совершенно иных целей, в древности широко использовалась для устранения многих, и притом некоторых из самых трудных и упорных болезней.

Для этого мы имеем знаменитое свидетельство самого Галена (56), который говорит нам, что Эскулап имел обыкновение восстанавливать тех, у кого сильные движения ума вызвали горячий темперамент тела, мелодиями и песнями. Пиндар (57) упоминает то же самое; и, действительно, отсюда не только понятие, но и само название очарования (58), кажется, взяло свое начало. Атеней (59) рассказывает, что Теофраст в своей книге об энтузиазме говорит, что ишиадические боли излечиваются фригийской гармонией. Этот сорт музыки был на дудке и самой яростной и оживленной из всех, что знали древние; так что, действительно, говорили, что она поднимает тех, кто ее слышал, до самой настоящей ярости и безумия (60): И такую мы заметили, что требуется для яда тарантула.

Но что, кроме того, в этом последнем авторитете очень примечательно для нашей цели, так это способ использования этого средства, и это было (61) игрой на пораженной части, что подтверждает то, что мы только что выдвинули относительно эффекта удара воздуха на сократительные волокна мозга, ибо игра на дудке на любом члене тела не может предполагаться приносящей пользу иным способом, чем такими сотрясениями и модулированными вибрациями, как мы упоминали ранее. И это, действительно, Целий Аврелиан (62) подтверждает, который называет эту практику Decantare Loca dolentia; и говорит, что боль смягчается и рассеивается дрожаниями и сердцебиениями части.

Авл Геллий (63) не только рассказывает это же исцеление ишиадических недугов как вещь достаточно известную, но добавляет, кроме того, из Теофраста, что музыка дудки, правильно управляемая, исцеляла укусы гадюк.

И не только Аполлоний (64) упоминает исцеление расстройств ума, эпилепсий и нескольких других недугов этим же способом; но Демокрит (65) в своем трактате о чуме учил, что музыка дудок была лекарством от большинства болезней; что Фалес с Крита подтвердил своей практикой, когда, будучи послан лакедемонянами, чтобы устранить от них чуму, он сделал это с помощью музыки (66).

Все эти примеры доказывают, что это средство было очень древним во многих случаях; и, действительно, как Целий Аврелиан (67) замечает, что первое использование его приписывалось самому Пифагору, так он, установив и основав свою секту в тех самых частях Италии, которые являются страной тарантулов, идя тогда под названием Великой Греции, ныне Калабрии, не является, я думаю, вовсе невероятным, что он мог быть автором и изобретателем этой практики там, которая продолжалась с тех пор. Особенно поскольку Ямвлих утверждает (68), не только что он использовал музыку в медицине, но, в частности, что он нашел и придумал некоторые гармонии, чтобы облегчить страсти ума, а другие для исцеления укусов: Но о музыке достаточно.

Чтобы закончить с этим ядом, мы можем заметить, что, что касается возвращения симптомов в следующем году, это обязано той же чрезмерной жаре в те месяцы, действующей снова на малые остатки ядовитого фермента; так Бартолин (69) рассказывает историю о меланхоличном враче в Венеции, который страдал от приступов своей болезни только во время собачьих дней, которые ежегодно заканчивались и возвращались с ними. Убедительное доказательство того, какую большую долю жара имеет во всех этих случаях.

О бешеной СОБАКЕ.

Более трудными и ужасающими являются симптомы от укуса бешеной собаки, чей яд имеет также это удивительное в себе, что дурные эффекты не появляются зачастую до тех пор, пока причина их не забыта; ибо рана излечивается так же легко, как обычный укус; но тем не менее, значительное время спустя, следует меланхолическая трагедия, иногда раньше, иногда позже; ибо есть примеры того, что она откладывалась на два (70), шесть месяцев, более того, год и дольше, хотя приступ обычно бывает в течение сорока дней после раны; около того времени пациент жалуется на бегающие боли по всему телу, особенно вблизи пораженной части, подобные тем, что при ревматизме, становится задумчивым и печальным, склонным к гневу по малому или вовсе без повода, с прерывистым пульсом, дрожью и сокращениями нервов, с большим внутренним жаром и жаждой; и все же через несколько дней (когда болезнь достигла своего пика) страх и боязнь воды и любого напитка вообще; так что при самом виде его он впадает в ужасные конвульсии и агонии и не может выпить ни капли; и эта гидрофобия, или Aquæ Timor, всегда считалась самым верным знаком и признаком этого яда, как отличающая его от всех других.

Древние подробно описали эти симптомы, как Гален, Диоскорид, Аэций, Эгинета, но наиболее подробно из всех — Целий Аврелиан (71); и более поздние писатели дали нам несколько примеров гидрофобии; две истории о ней, опубликованные, одна д-ром Листером (72), другая д-ром Хоуменом (73), я особенно замечу и сошлюсь на них, как содержащие наиболее точный и подробный отчет из всех, что я встречал; тот, кто желает большего, может проконсультироваться с несколькими авторами, цитируемыми тем прилежным наблюдателем, Сталпартом ван дер Вилем (74).

Что эта болезнь сопровождается бредом, почти общее мнение как древних, так и современных; Дамократ называл это лающим бешенством (75); но д-р Листер соглашается в этом пункте с Петрусом Салиусом Диверсусом (76) и не допустит бред как необходимое следствие этого яда; и все же в то же время он говорит нам, что его пациент лаял, как собака, и кусал окружающих; что он бросал в рот то, что ему давали, более поспешно и внезапно, чем это естественно или обычно для людей делать.

Из таких действий, как эти, вместе с теми, что упомянуты ранее при описании симптомов, достаточно очевидно заключить, что лица, таким образом пораженные, в собственном смысле бредят. Хотя в то же время я думаю, что сама гидрофобия (что бы ни считалось обычно) вовсе не происходит от этого бреда, как вскоре станет ясно.

Я знаю, действительно, что главное и правдоподобное возражение против бреда таково, что сам пациент рассуждает против своей пугливости, хотя не может преодолеть ее, предупреждает окружающих о своих неистовых припадках, просит их позаботиться о себе и тому подобное. Что из того, что я уже сказал относительно бреда, кажется очень согласующимся с ним, более того, убеждает, что существует величайшая степень его в этом случае; поскольку это не недуг ума, а тела. И для этой цели я помню, что видел сам пример одного в лихорадке, который предсказал некоторое время до того, как были обнаружены какие-либо признаки бреда, насколько бредящим и неуправляемым он будет, и оправдал свой прогноз до такой степени, что было очень трудной работой укротить и овладеть им; хотя, как он сказал мне позже, он рассуждал, насколько мог, против той беспочвенной ревности своих друзей, замышляющих убить его, что побуждало его к безумным действиям, но не был способен победить преобладающий вид страха и гнева.

Этот бред, следовательно, как говорит Целий Аврелиан (77), происходит целиком от недуга тела, который без всякого сомнения обязан изменению, произведенному в крови слюной бешеной собаки, впрыснутой в рану, нанесенную укусом.

Чтобы мы могли правильно понять это, мы должны заметить, что бешенство у собаки является эффектом сильной лихорадки; и поэтому оно наиболее распространено в чрезмерно жаркую погоду, хотя иногда сильный холод может быть причиной его; что ни одна собака в этом случае никогда не потеет; откуда следует, что когда ее кровь находится в ферменте, она не может, как у других существ, разрядиться на поверхность тела и поэтому должна необходимо выбросить очень много соленых и активных частиц на те части, где есть наиболее постоянная и легкая секреция; и таковы, после милиарных в коже у нас, слюнные железы; по этой причине гораздо больше слюны отделяется у собаки, когда она бешеная, чем в любое другое время, и притом очень пенистой или пропитанной горячими, тонкими частями.

Теперь, как мы каждый день наблюдаем, что то, что выбрасывается из жидкостей в ферменте, способно вызывать подобное движение в другой жидкости того же рода, когда должным образом смешано с ней; так мы можем очень хорошо предположить в настоящем случае, что слюна, которая сама по себе является одним из самых ферментативных соков в природе, будучи набухшей от огненных, соленых частиц, выброшенных в нее из кипящей крови, когда она приходит посредством раны к тому, чтобы быть включенной в артериальную жидкость кого-либо, постепенно поднимает неестественную эфервесценцию в ней; эффекты которой будут необходимо наиболее ощущаться в тех частях, которые, будучи нежными, наименее способны выдержать растяжение кровеносных сосудов; таковы желудок и особенно мозг; и вслед за этим бред, с маниакальными и тому подобными симптомами, легко последует.

Лицо, таким образом пораженное, можно сказать, в некоторой степени приняло собачью природу, хотя его разум все это время нетронут и цел, может кусать, выть и т. д., потому что такое же сильное волнение крови в нем, как было у собаки, представит подобные виды и, следовательно (насколько их разные природы позволят), произведет подобные действия; точно так же, как было замечено, что овцы, укушенные бешеной собакой, бежали на пастуха, как многие собаки, чтобы укусить его; так много может сделать изменение крови и духов. И как пугливое существо может быть ободрено, так мы зачастую видим лиц, достаточно мужественных, из-за изменения, сделанного в крови эвакуациями, то есть из-за недостатка силы и движения в этой жидкости, сделанными овечьими трусами, вопреки их разуму, до тех пор, пока этот дефект продолжается.

Но главные трудности в этом деле — вред, обнаруживающий себя так долго после укуса, и гидрофобия.

Что касается первого, мы должны учесть, что ферментация, будучи изменением, сделанным в сцеплении составляющих частей жидкости, иногда это более долгое, иногда более короткое время, прежде чем это изменение будет совершено; какое разнообразие может происходить либо от разной природы и состава фермента, либо от жидкости ферментированной, и большого числа обстоятельств помимо. Так что этот яд может все это время делать свою работу, хотя изменение, сделанное им, может быть не столь значительным, чтобы быть заметно замеченным до долгого времени спустя.

Более того, может так случиться, что фермент, будучи слабым, может не поднять в крови никакого заметного волнения вовсе, до тех пор, пока какое-либо случайное изменение в теле неудачно не даст ему дополнительную силу. Как мы ранее заметили, как много внешняя жара способствует усилению симптомов от укуса тарантула. И это, вероятно, может быть случай тех, у кого эта злокачественность не появилась до шести или двенадцати месяцев после раны.

Чтобы мы могли понять причину гидрофобии, следует заметить, что этот страх воды не наступает до конца болезни, за три или четыре дня до смерти; то есть не до тех пор, пока эта неестественная ферментация в крови не достигла своего пика; и как у собаки, так и у пациента большое количество ферментативных частиц выбрасывается на железы рта и желудка, как видно по его пене у рта и т. д.

Как также, что этот страх не от вида или какого-либо воображаемого появления в воде, ибо если сосуд плотно закрыт и пациенту велено сосать через перо, как только он попробовал, он впадает в муку и конвульсии, как заметил д-р Листер. Поэтому в высшей степени вероятно, если не верно, что этот удивительный симптом происходит от невыносимой боли, которую любой напиток в это время вызывает, отчасти из-за повреждения воспаленных мембран зева при глотании; отчасти из-за ферментации с этими активными частицами, разряженными кровью на желудочные железы, и таким образом дергания и раздражения нервных мембран; сама память о которой мучительной боли, после того как она однажды почувствована, настолько ужасна, что пораженное лицо выбирает что угодно, лишь бы не подвергаться ей во второй раз.

Эффекты этого раздражения очевидны в конвульсиях желудка и частой икоте, которыми пациент постоянно угнетен. И мы все знаем, по какой необходимой своего рода механике мы убегаем и питаем отвращение к тем вещам, которые оказались неприятными для животной экономии, к которой ничто так не противно и не отвратительно, как боль; при первых приближениях которой природа вздрагивает и отступает, хотя разум вооружен сколь угодно большим мужеством и решимостью выдержать удар.

Никто не будет удивляться, как этот фермент должен вызывать такую муку, кто рассмотрит, как часто, даже в колических случаях, лица доходят до полного отвлечения от чрезмерной боли, от причины, не похожей на ту, которую мы рассматриваем, то есть от коррозивного фермента в кишках, разрежающего соки там во флатус и этим средством раздражающего и стимулирующего те нежные мембраны в спазматические и конвульсивные движения.

И действительно, пациент д-ра Листера сказал ему, что само проглатывание его собственной слюны причиняло ему такую пытку в желудке, что сама смерть не была столь ужасной, как невыразимая агония.

Может послужить как для иллюстрации, так и для подтверждения этой теории заметить, что не только могут (согласно этим принципам) другие укусы, помимо укуса собаки, случаться вызывающими подобные симптомы; так Мальпиги (78) рассказывает историю о матери, ставшей гидрофобной от укуса своей эпилептической дочери; но что есть другие случаи, без какого-либо укуса вовсе, которые сопровождаются гидрофобией.

Так Шенкиус (79), Сальмут (80) и другие наблюдали страх воды, без какого-либо подозрения на укус, от злокачественных лихорадок. Теперь в этих, несомненно, есть горячий, гнилостный фермент в крови; и неудивительно, если часть его разряжена на горло и желудок, что мы очевидно находим в этих недугах, чтобы быть более особенно пораженными им, особенно к концу, от афт, икоты и тому подобных обычных симптомов фатальной злокачественности.

Более того, Гиппократ (81) сам, кажется, более чем однажды заметил что-то похожее на этот симптом при лихорадках и называть тех, кто был таким образом поражен, Βραχυπόται, или мало пьющими; ибо я не могу согласиться с д-ром Листером (хотя Целий Аврелиан на его стороне), который думает, что Βραχυπόται — это ὑδροφόβοι от укуса бешеной собаки; как по другим причинам, так и потому, что Плутарх (82) уверяет нас, что гидрофобия и элефантиаз были оба впервые замечены во время Асклепиада врача; который жил во дни Помпея Великого, много лет позже, чем Гиппократ или Аристотель.

Также нелишне добавить, что Иоаннес Фабер (83) при вскрытии того, кто умер в Риме от укуса бешеной собаки и последовавшей гидрофобии, нашел кровь коагулированной в правом желудочке сердца, легкие удивительно красными и опухшими; но особенно горло, желудок и кишки, несущие следы воспалительного яда.

То же наблюдение было сделано другими в телах, умерших от этой болезни. Так Acta Medica Hafniensia (84) рассказывают один случай, в котором часть печени была воспалена, легкие иссохшими и сухими, а внутренняя оболочка желудка настолько омертвевшей, что ее можно было соскоблить пальцами.

Бонет (85) рассказывает другой, где все внутренности были найдены совершенно сухими, без какого-либо сока вовсе.

И в очень подробной истории гидрофобии, недавно опубликованной в Ульме (86), мы проинформированы, что желудок, когда был открыт, обнаружил следы эрозии или экскориации, с чем-то похожим на гангрену и суффузию крови здесь и там. Что очень хорошо согласуется с наблюдениями в немецких Эфемеридах (87), где мы находим несколько следов сфацелуса или омертвения в телах тех, кто умер гидрофобами.

Исцеление этого яда либо немедленно после сделанной раны, либо несколько дней спустя, прежде чем страх воды обнаружен; ибо в то время все авторы соглашаются, что недуг неизлечим; и причина ясна из того, что уже было доставлено.

Как и при других ядовитых укусах, так и в этом Гален (88) очень мудро советует расширить рану, сделав круглый разрез вокруг нее, прижечь ее горячим железом и применить вытягивающие лекарства, так чтобы держать ее текущей язвой по крайней мере сорок дней (89). Скарификация и банки могут ответить, где эта строгость не позволена: И, однако, перевязка ее Unguentum Ægyptiacum (или подобным), обжигающе горячим, не должна быть опущена; посредством чего одного, своевременно примененного, я уверен, что один укушенный был счастливо сохранен.

Но там, где эти средства для уничтожения фермента в самом начале не применяются, следует со всей возможной тщательностью предотвращать опасные последствия его смешения с кровью.

С этой целью, не говоря уже о множестве бездумных смесей антидотов, териаков и т. д., а также о таких вульгарных пустяках, как печень бешеной собаки, о которой Гален (90) заметил, что, хотя некоторые, кто пользовался ею вместе с другими хорошими лекарствами, выздоравливали, те же, кто полагался только на нее, умирали, одним из величайших средств, рекомендованных нам древностью, является пепел речных раков (Cineres Cancrorum Fluviatilium); о котором Гален (91) говорит, что никто никогда не пользовался им без успеха; а до него Диоскорид (92) уверял, что это лекарство, на которое можно положиться. Их давали в больших количествах, а именно: по хорошей столовой ложке или две каждый день в течение сорока дней подряд, либо отдельно, либо, что лучше, смешивая с порошком корня горечавки и ладана. В качестве основы использовали воду или вино. Подобным же образом в наши дни средством, пользующимся наибольшей репутацией против большинства ядов в Вест-Индии, является разновидность речного рака, называемая арату (93).

Это, очевидно, абсорбирующее и весьма мочегонное лекарство, особенно когда оно приготовлено надлежащим образом, а именно путем сжигания живого рака на медной пластине на огне, разведенном из обрезков или веток белого переступня: ибо, независимо от того, имеет ли значение последняя часть этого способа приготовления, первая, безусловно, имеет; а соль меди, которая сильно гонит мочу, будучи смешанной с солью пепла, может значительно усилить их действие.

И именно по этой же причине губка шиповника (Cynnorrhodos) или дикой розы столь прославленный антидот не только от этого яда, но также от яда гадюки, тарантула и других, так что в Сицилии ее называют Sanatodos, или «всеисцеляющая»; это не растение, как называет его П. Бокконе (94), написавший целое письмо о ее чудесных свойствах, а животная щелочь, как и предыдущее средство; ибо, как заметил г-н Рей (95), этот губчатый нарост, если его разрезать, оказывается полон белых червей; это гнездо насекомых, которые, обитая здесь всю зиму, в начале весны превращаются в мух и покидают свое жилище. Действительно, это средство в древности было в столь великом почете, что Плиний рекомендует его как единственное лекарство от водобоязни, божественно открытое оракулом (96).

Поскольку все насекомые изобилуют мочегонной солью, шпанские мушки (Cantharides) — более, чем любые другие; поэтому ученый Баккиус (97) идет дальше и, опираясь на авторитет Разеса и Иоанна Дамаскина, советует давать их в субстанции в течение многих дней подряд. Приготовление этого антидота (как он его называет) заключается в настаивании шпанских мушек в кислой пахте в течение двадцати четырех часов, затем их высушивают и с мукой из чечевицы и вином делают из них лепешки весом в скрупул, из которых одну следует принимать каждый день. Благодаря этому, уверяет он нас, хотя у пациента и появляется кровь в моче, обильное питье молока уменьшит этот симптом, и водобоязнь будет успешно предотвращена. Бокконе (98) говорит нам, что в Верхней Венгрии дают шпанских мушек людям, укушенным бешеной собакой, по пять штук на дозу, а скоту — в большем количестве. Но о внутреннем применении этих мушек — в надлежащем месте.

Короче говоря, все специфические средства в этом случае таковы, что либо поглощают болезнетворную кислоту в желудке, либо выводят ее с мочой; таковы лемнийская земля (Terra Lemnia), высоко ценимая Галеном (99), чеснок, репешок, щавель конский и многие другие, каталог которых можно увидеть у С. Ардоинуса. Так, алиссум, или бурачок, прославленный для этой цели древними врачами, как тот, что описан Диоскоридом, который является видом левкоя, так и другой, описанный Галеном, который является шандрой, — это совершенно очевидно горькое, желудочное и мочегонное растение (100). Наземный пепельно-серый лишайник (Lichen cinereus terrestris), рекомендованный в «Философских трудах» (101), действует таким же образом.

Но самое великое и верное исцеление — это частое погружение или окунание пациента в воду. Первое упоминание об этом я нахожу у Корнелия Цельса (102); почерпнул ли он это у древнегреческих врачей или это было открытием его собственного века, для нашей цели не имеет большого значения; несомненно то, что свои основные правила купания он собрал у Клеофанта, который, как говорит Плиний (103), помимо многих других восхитительных вещей, первым ввел использование ванн; как видно из сравнения сочинений одного с фрагментами другого, сохранившимися в трудах Галена. И что от Асклепиада, который впоследствии настолько усовершенствовал эту часть медицины, что отверг почти все внутренние лекарства, он мог перенять этот метод, вполне вероятно; ибо, поскольку водобоязнь (как мы уже отмечали) была впервые рассмотрена во времена этого великого врача, весьма вероятно, что среди других преимуществ своего нового метода он мог рекомендовать его для лечения столь прискорбного недуга.

Как бы то ни было, эта практика в прошлом веке была с большим авторитетом возрождена изобретательным бароном Ван Гельмонтом (104), который, увидев в своей стране, какую большую пользу она приносит, подробно описал как способ проведения процедуры, так и, в соответствии с принципами своей собственной философии, показал причину ее благотворного воздействия. После него Тульпий (105), наблюдатель, заслуживающий большого доверия, отмечает, что, хотя он видел многих, ни один не погиб, если она применялась вовремя.

Поскольку все ванны действуют главным образом через ощутимые качества тепла и холода, а также тяжесть своей жидкости, нам нет нужды искать причину большого преимущества этого метода в данном случае дальше, чем в давлении воды на тело пациента.

Каждый знает, как обильно погружение в холодную воду вызывает мочеиспускание, что, несомненно, происходит из-за вызванного этим сужения волокон кожи и сосудов. Таким образом, это внешнее лечение по эффекту мало чем отличается от вышеупомянутых внутренних лекарств, но должно обязательно превосходить их в том отношении, что, когда ферментирующая кровь растягивает свои сосуды, чрезмерный вес окружающей жидкости сопротивляется и подавляет это растяжение, тем самым предотвращая его последствия. По этой причине для этого дела особенно выбирают соленую морскую воду, поскольку ее большая, по сравнению с пресной, тяжесть более мощно совершает все это и разрушает начальное сцепление частей крови.

Таким образом, мы можем, не прибегая к испугу и ужасу, которыми обычно сопровождается этот метод при правильном выполнении (путем удержания пациента под водой в течение значительного времени, пока он почти не утонет), вполне достаточно объяснить преимущества этого погружения. Хотя не исключено, что этот новый страх может иметь и некоторое благотворное действие в данном случае, ибо не только судороги, но и лихорадки, и другие болезни часто успешно излечивались просто путем запугивания и удивления пациента.

Причина этого будет легко понятна тому, кто знает, какие изменения душевные страсти производят в флюиде нервов и артерий; о чем в другом месте.

Для нашей текущей цели достаточно заметить, что, как ввиду последнего упомянутого воздействия на разум Ван Гельмонт рекомендует эту же практику при всех видах безумия и хронических бредовых состояниях, так и ввиду ранее упомянутых изменений в теле купание было среди древних обычным средством лечения меланхолии и подобных недугов (106). И как младший Ван Гельмонт (107), чтобы подтвердить идеи своего отца, говорит нам, что некий доктор Ричардсон с удивительным успехом использовал этот метод в таких случаях, так и Проспер Альпинус (108) отмечает, что египтяне в наши дни полностью излечивают меланхоликов тем же методом, с той лишь разницей, что они делают свои ванны теплыми.

Тот, кто сравнит то, что уже было выдвинуто относительно бредовых состояний, с теорией Беллини о меланхолических и маниакальных недугах и поразмышляет о природе ванн и способе их действия, увидит в этой практике столько смысла, что пожалеет, что в наши дни она почти полностью отброшена и забыта. Ибо мы должны заметить, что, хотя есть некоторая разница в лечении и исцелении бредовых состояний, будь то маниакальные или меланхолические, когда они происходят изначально от разума, как следствие забот, неприятностей или тому подобного, и когда от недуга тела, все же оба сходятся в том, что они требуют изменения, которое должно быть произведено в крови и духах; поскольку разум, часто, даже почти постоянно возобновляя в себе какую-либо одну идею любви, печали и т. д., так постоянно направляет духи и кровь одним и тем же путем, что тело в конце концов в такой же мере разделяет это изменение, как если бы оно было затронуто первично, и, следовательно, должно в некотором роде получить такое же улучшение. По этой причине Баккиус (109) утверждает удивительную пользу умеренных ванн при всех видах расстройств и уверяет нас, что не только обычные бредовые состояния, но даже сами одержимые, фанатики, ликантропы и т. д. излечиваются частыми омовениями в пресной воде и влажной и питательной диетой.

Но настаивать на этой теме — вне наших целей; только ввиду того, что наиболее обычные методы лечения в этих случаях очень утомительны, а зачастую в конечном итоге безуспешны, я счел нелишним намекнуть на это, чтобы продвинуть что-то более верное и эффективное для устранения величайшего несчастья, которому подвержено человечество.

В заключение о водобоязни: там, где эти средства не помогают или применяются слишком поздно, пациент из-за преобладающей воспалительной предрасположенности крови становится все более бредовым и постепенно впадает в настоящее неистовое безумие, в конце концов (как это чаще всего бывает у маниакальных людей) страдает от полного упадка сил и умирает. Так случай доктора Хоуны закончился полным универсальным параличом.

Примечания к Эссе II.

(48) О тарантуле.

(49) История животных Новой Испании. Трактат 4, гл. 5.

(50) Бальиви, стр. 11.

(51) См. рис. 16.

(52) Микрография любопытная, стр. 69.

(53) Стр. 40.

(54) О вялом и незамеченном движении.

(55) Борелли «О силе удара», предл. 90 и 111.

(56) О сохранении здоровья, кн. 1, гл. 8.

(57) Пифийские оды, 3. «мягкими заклинаниями». См. там же схолии.

(58) От песни.

(59) Пир мудрецов, кн. 14, стр. 624.

(60) См. Бартолин «О древних флейтах», кн. 1, гл. 9.

(61) «Если кто-то будет играть на флейте в этом месте во фригийской гармонии».

(62) Хронические болезни, кн. 5, гл. 1. «Которые, совершая прыжки, при сердцебиении рассеивали боль и успокаивались».

(63) Аттический нектар, кн. 4, гл. 13.

(64) История чудес.

(65) У Авла Геллия, в указанном месте. «Многим болезням людей лекарством служили звуки флейт».

(66) Плутарх о музыке.

(67) В месте, цитированном ранее.

(68) О жизни Пифагора, гл. 25. «Наиболее помогающие мелодии против укусов».

(69) Анатомическая история, центурия 2, история 26.

(70) С. Ардоин о ядах, стр. 381.

(71) Об острых болезнях, кн. 3.

(72) Упражнение о водобоязни.

(73) Философские труды, № 169.

(74) Редкие наблюдения, центурия 2, наблюдение 100.

(75) «Бредовое состояние с лаем», у Галена об антидотах, кн. 2, гл. 15.

(76) О водобоязни.

(77) В цитированном месте. «Все возникает из плохого состояния самого тела».

(78) Посмертные труды, стр. 55.

(79) Наблюдения о ядах животных.

(80) Наблюдения, центурия 2, наблюдение 52.

(81) В прогностиках и коаках, и в других местах.

(82) Застольные беседы, 5. 9.

(83) У Эрнандеса и Рекки, История растений и животных Мексики, стр. 494.

(84) Том 5, наблюдение 114.

(85) Гробница, кн. 1, секция 8, наблюдение 8.

(86) Россини Лентилий, Диссертация о причине и лечении водобоязни.

(87) Эфемериды любопытных, декада 3, год 2, наблюдение 104.

(88) О териаке к Пизону, кн. 1, гл. 16.

(89) См. Аэция, 6: гл. 24.

(90) О свойствах простых лекарств, кн. 11, гл. 1.

(91) Там же, кн. 11, гл. 34.

(92) Териак, гл. 2.

(93) См. Пизон, Естественная и медицинская история Индии, кн. 5, гл. 16.

(94) Музей редких растений, наблюдение 2.

(95) История растений, том 2, стр. 1471.

(96) Естественная история, кн. 8, гл. 41 и кн. 25, гл. 2.

(97) О ядах, стр. 80.

(98) Музей физики, наблюдение 21.

(99) О свойствах лекарств, кн. 9, гл. 1.

(100) Фаб. Колонна, Фитобазанус, стр. 27.

(101) № 237.

(102) Кн. 5, гл. 27.

(103) Естественная история, кн. 26, гл. 3.

(104) Трактат об идее безумия.

(105) Наблюдение 20.

(106) См. Аретей Каппадокийский, Лечение хронических болезней, кн. 1, гл. 5. И Аэций, кн. 6, гл. 11.

(107) Трактат «Человек и его болезни».

(108) Египетская медицина, кн. 3, гл. 19.

(109) О термах, кн. 7, гл. 22.

ЭССЕ III.

О ЯДОВИТЫХ МИНЕРАЛАХ И РАСТЕНИЯХ.

Хотя существует большое разнообразие внутренних ядов, как минеральных, так и растительных, все они, по-видимому, сходятся в своих первичных эффектах и способе действия; и как зубы или жала ядовитых животных постоянно впрыскивают сок в рану, которую они наносят, посредством чего заражается масса крови, так и сила этих ядов ограничена главным образом желудком и первичными путями; и хотя в некоторых случаях она может распространяться дальше, основной вред причиняется именно в этих частях.

«Вредных лекарств, — говорит Диоскорид, — много, но изменения, производимые ими в теле, общие и их немного» (110).

Из всех этого рода минеральные по своей природе являются самыми сильными и смертоносными, большая тяжесть и плотность их частей придают им силу и действие, превосходящие вред растительных соков; и поэтому, тогда как вредоносные растения варьируют свое действие у разных существ, оказываясь безвредными, более того, возможно, полезными и питательными для некоторых, как говорят, болиголов для коз (111) и скворцов (112), а белена для свиней (113), поскольку сила желудка у этих животных достаточна, чтобы победить и разделить такие коррозийные вещества, а их кровь, возможно, требует подкрепления такими теплыми и активными частицами; минеральная злокачественность, насколько нам известно, никем не побеждается, а становится повсеместно вредной и разрушительной.

Мы здесь отдадим первое место сулеме.

Это не что иное, как смесь ртути с поваренной солью. Способ ее приготовления, как ее делают в Венеции, откуда большие количества отправляются в другие страны, Тахений дал нам в своем «Химическом Гиппократе» (114); относительно чего мы должны заметить, что, хотя к другим ингредиентам всегда добавляется пропорция селитры и прокаленного купороса, они не входят в состав, а лишь служат для облегчения работы; как обильно следует из этого эксперимента: что ртуть, возгнанная с той же пропорцией селитры и купороса без морской соли, не получает ни увеличения своего веса, ни приобретает какого-либо злокачественного качества.

Эффекты этого яда при приеме внутрь — сильные схваткообразные боли, вздутие живота, рвота слизистым, пенистым веществом, иногда смешанным с кровью, и стулы того же характера, невыносимый жар и жажда, сопровождаемые холодным потом, дрожью, судорогами и т. д., как будет видно из следующей истории (115).

Крупной собаке дали драхму сулемы, смешанной с небольшим количеством хлеба; в течение четверти часа у нее началась ужасная рвота, она часто извергала вязкую, пенистую слизь, с каждым разом все более кровавую, и испражнялась тем же; пока, утомленная и истощенная этой тяжелой работой, она не легла тихо, как будто спать, но на следующее утро умерла.

При вскрытии брюшной полости было обнаружено большое количество излившейся крови между печенью и желудком, и между дупликатурой сальника вокруг желудка; кишки, как и желудок, были вздуты и полны пенистой кровавой слизи; снаружи они были лилового цвета, внутри — сплошь красные и воспаленные вплоть до самой прямой кишки; когда фиброзная оболочка желудка была снята, между ней и нервной оболочкой во многих местах была найдена свернувшаяся кровь; подобное было обнаружено кое-где в кишечнике между теми же оболочками.

Те же симптомы, что и эти, и явные признаки жгучей коррозии, сопровождаемой язвами в кишках, Баккиус (116) наблюдал у молодого человека, отравленного сулемой, смешанной с его пищей.

Что мы здесь должны главным образом исследовать, так это то, как из ингредиентов, по отдельности невинных и безвредных, может получиться столь вредоносное соединение; ибо, поскольку случай с солью очень ясен, так же теперь достаточно известно, что сама ртуть, которую древние — Диоскорид, Гален, Плиний и т. д. — несправедливо причислили к ядам, при многих болезнях, принимаемая внутрь, является очень безопасным и полезным средством; и это не только когда она замаскирована серой, сахаром и т. д., но и в сыром виде, без всякой коррекции или тщетно предполагаемого умерщвления.

На это впервые намекнули арабские врачи; Авиценна (117) заметил, что «те, кто пьет ее в большом количестве, не получают вреда, так как ее вес обеспечивает свободный проход через тело». Это было достаточным поощрением для практики давать целые фунты ее при подвздошной болезни; что зачастую делается с хорошим успехом, без каких-либо пугающих симптомов, сопровождающих пользу, полученную от ее тяжести.

Впоследствии стало ясно, что этот минерал, даже если его не принимать в такой большой дозе, которая могла бы немедленно пробить себе путь через кишечник, даже когда он задерживался на некоторое время в той или иной части, вовсе не был вредным из-за какого-либо коррозийного или злокачественного качества. И Фаллопий (118), Бразаволус (119) и другие известные врачи подтвердили ее безвредную эффективность при лечении глистов не только у взрослых, но даже у более нежных организмов детей.

И это не единственные случаи, в которых можно получить большую пользу от этого тяжелого флюида; тот, кто правильно рассматривает состояние животной экономии, различные изменения, которые она претерпевает от застоя своих более вязких соков в мельчайших каналах, и то, насколько импульс и сила циркулирующей крови, посредством которой должны устраняться препятствия, должны увеличиваться от того, что она несет с собой такие частицы, как ртутные глобулы, возможно, увидит вескую причину признать, что разумное и осторожное применение ртути может сделать при некоторых упорных и опасных болезнях то, чего мы не можем ожидать от любого другого нашего известного лекарства.

Но я не должен настаивать на этом пункте; и ученый автор «Новой теории лихорадок» (120) уже весьма остроумно объяснил механизм, посредством которого такие эффекты производятся в человеческом теле. Для моей нынешней цели достаточно было доказать, что чистая ртуть не является ядовитой или коррозийной; и поэтому я не только видел, как две унции ее давали каждый день в течение двадцати одного дня подряд без каких-либо неудобств, но однажды нашел некоторое количество ее в промежности субъекта, которого я взял с виселицы для вскрытия (чьи сгнившие кости быстро обнаружили, что это была за болезнь, требовавшая ее использования, и это, я полагаю, главным образом при наружном применении путем втирания), без каких-либо следов коррозии той части, где она находилась.

Хотя при этом мы можем по данному случаю заметить, что крайняя тяжесть этого минерала сама по себе, как бы полезна она ни была в других отношениях, когда она случается в таком большом количестве, что закупоривает капиллярные протоки, так что силы циркулирующего флюида недостаточно, чтобы смыть ее, должна неизбежно вызывать симптомы, достаточно неприятные и плохие, такие как спазмы, сокращения, параличи и т. д., которые обычно испытывают те, кто либо слишком часто был намазан ртутными мазями, либо долгое время был занят втиранием ртути в зеркала; ибо внутреннее использование ее никогда не произведет таких бед.

Что касается сулемы, то совершенно точно, что солевые частицы придают ртути это злокачественное качество; или, говоря более правильно, что соль получает от ртутных корпускул такое увеличение своей тяжести и импульса, которое делает ее режущую коррозию более эффективной и проникающей; ибо способ, которым это происходит, совершенно таков.

Глобулы ртути, хотя и разделенные столь мелко действием огня, что поднимаются в виде дыма, все же остаются твердыми и тяжелыми телами; для нашей цели безразлично, предполагаем ли мы их совершенно сферическими или, вместе с ученым Гульельмини (121), сфероидальными, ибо в обоих случаях, из-за их крайней малости, будучи, возможно, простыми и элементарными телами, они легко будут задерживаться в порах и промежутках солевых кристаллов; которые, будучи составлены из атомов соли, разнообразно соединенных и объединенных сублимацией, представляют собой своего рода режущие пластинки или лезвия; сила которых никогда не могла бы быть очень проникающей из-за их легкости и быстрого растворения, если бы ртуть, не притупляя их края и не нарушая их формы, не придавала им дополнительный вес и тем самым одновременно не усиливала их действие и не предотвращала их быстрое растворение соками желудка; которые теперь не могут разъединить их составляющие части, потому что пустоты, в которые они должны были бы, чтобы сделать это, проникнуть, уже заняты и заполнены ртутными глобулами.

Короче говоря, эти кристаллы, которые следует рассматривать как множество острых ножей или кинжалов, ранящих и колющих нежные оболочки желудка и тем самым вызывающих чрезмерные боли, с абразией их естественной слизи и (из-за постоянного чувства раздражения) постоянную рвоту и т. д., должны неизбежно, застревая здесь и там в капиллярных сосудах, останавливать прохождение крови во многих местах, вследствие чего она застаивается, и возникают небольшие воспаления, которые, становясь все сильнее и сильнее, быстро заканчиваются настоящими язвами и гангренами; и эти, хотя по отдельности очень маленькие, но многочисленные, все вместе составляют одно непрерывное и неизлечимое омертвение.

Такова природа сублимированной ртути, и, возможно, нелишним будет поинтересоваться, как получается, что это же соединение, пересублимированное с живой ртутью в пропорции четырех частей к трем (ибо сулема не возьмет равное количество), особенно если работа повторяется три или четыре раза, теряет свою коррозийность до такой степени, что становится не только безопасным, но во многих случаях благородным лекарством. Ибо я не вижу, чтобы кто-либо из химических писателей нашел истинное решение этого феномена.

Здесь тогда следует учесть, что действие солевых кристаллов зависит от их твердости и величины, они должны неизбежно при каждой последующей сублимации разбиваться на все более мелкие части; ртутные глобулы (по причинам, данным автором (122) вышеупомянутой теории лихорадок) поднимаются быстрее и легче, чем соли, покидают промежутки, в которых они находились, и кристаллические лезвия каждый раз все больше разделяются силой огня; вследствие чего следует новое соединение частей; и хотя минерала к солям в большей пропорции, чем раньше, что делает «услащенную» ртуть специфически тяжелее коррозийной, все же сломанные куски кристаллов, соединяясь в маленькие массы иных форм, чем их прежнее строение, те режущие точки, которые раньше были столь острыми, теперь либо совсем потеряны, либо, по крайней мере, из-за своей тупости не могут нанести раны, достаточно глубокие, чтобы быть столь же вредоносными и смертоносными; и поэтому только раздражают и дергают чувствительные мембраны желудка до такой степени, что возбуждают их к выделению своего содержимого и железистых соков, вверх или вниз, в зависимости от того, больше или меньше сила раздражения.

Таким образом, сильный яд смягчается в рвотное или слабительное; более того, может легко случиться (особенно у крепких организмов, и если внутренности при этом каким-либо образом защищены от стимулирующей силы лекарства), что это дерганье может быть столь слабым, что будет почти незаметным и едва ли неприятным; и тогда ртутные глобулы, действительно освобожденные от большинства солевых частей при прохождении через первичные пути, но все еще имеющие смесь некоторых из них, быстро переносятся в кровь, где своим движением и весом они должны неизбежно растворять неестественные сцепления всех жидкостей, особенно тех, которые циркулируют в мельчайших каналах и являются наиболее вязкими и цепкими, делая их более текучими и жидкими, или более легкими для секреции; вследствие чего все железы тела, так сказать, приводятся в действие и очищаются от своего содержимого; но особенно слюнные, будучи многочисленными, очень большими и широкими, а сок, который они отделяют, — жесткой и тягучей субстанции, так что значительное его количество накапливается, прежде чем оно будет вытеснено через отверстия протоков. Эти эффекты будут наиболее заметны у них, и саливация или слюнотечение должны продолжаться до тех пор, пока активные минеральные частицы не будут через эти и другие проходы выведены из тела.

Как разница между коррозийной и услащенной ртутью заключается в большей или меньшей степени действия и силы, так это же соображение отличает различные препараты этого минерала друг от друга; которые, хотя их очень много, все варьируют свои эффекты в теле только в зависимости от того, как ртутные глобулы по-разному соединены с солями и точки этих солей более или менее сломаны действием огня, при сжигании спиртов на них и тому подобных манипуляциях: И поэтому, как бы ни были они удостоены великих имен арканов, панацей, порошков принцев и т. д., они не дают нам ничего особенного и необычайного, сверх того, что мы можем с равной пользой ожидать от того или иного из самых обычных и привычных процессов.

Мы также можем справедливо заключить из этого рассуждения, что самый безопасный способ вызвать саливацию — это внутренние лекарства; поскольку любые беды, которые можно ожидать от них, могут в большей степени последовать от наружного использования ртути; не только потому, что, как мы уже намекнули, минеральные глобулы, будучи тесно соединены с солями в различных препаратах, принимаемых внутрь, будут из-за раздражения этих солей легко и полностью выброшены через органы секреции, пока кровь не будет полностью очищена от своего груза; тогда как при всех намазываниях ртутными мазями мы никогда не можем быть уверены, что ни одна из тяжелых частиц не осталась в промежутках волокон или ячеек костей; но также и потому, что, подсчитав порцию ртути во всех дозах, необходимых для стимулирования слюнотечения, и вес того же минерала, обычно применяемого, когда это делается путем втирания, окажется, что количество в последнем случае значительно превышает таковое в первом, и, следовательно, неудобства, которых следует опасаться, будут в той же пропорции.

Поэтому этот наружный способ обращения с ртутью допустим только там, где либо случай может выдержать жестокость такого метода, либо наружные язвы и опухоли требуют особого лечения линиментами и т. д.

Неуместно также заметить, что мы видим здесь, как использование этого минерала приводит к тому эффекту, на который так часто жалуются (хотя не всегда с основанием), — к порче или кариесу костей. Ибо, если пластинки или волокна их уже настолько сломаны и испорчены болезнью, что циркуляция жидкостей через них не может поддерживаться, они должны неизбежно портиться еще больше от веса ртутных глобул; хотя здесь также ясно, что наружное использование этого средства будет более заслуживать порицания, чем внутреннее.

И действительно, поскольку самое раннее использование ртути было в мазях и пластырях, большинство предубеждений и криков против нее обязаны эффектам, произведенным этим способом. Ибо первые попытки лечения венерических болезней этим средством были изучены у арабов (123), которые, рекомендовав ртутные мази при лепре или чесотке, дали повод итальянским врачам испытать их эффективность в удалении нечистот кожи от новой и ужасной заразы; они также не скупились на свои линименты, которые продолжали втирать в течение 12, 15, даже иногда более 30 дней подряд (124). Так что неудивительно, если они часто сталкивались с очень неприятными симптомами от столь сурового лечения, и если (как некоторые из них (125) утверждают) они время от времени находили ртуть в сгнивших костях своих пациентов, которые, возможно, слишком много страдали как от своей болезни, так и от своего врача.

Столько о ртути. Давайте в следующем месте исследуем мышьяк, о природе и составе которого авторы очень озадачены.

Это, короче говоря, либо природный, либо искусственный, и каждый из трех видов: желтый, красный и белый. Природный желтый — это то, что латиняне называли аурипигментом; и этот Олаус Вормиус (126) делает тройственным. Красный — это сандарака греков. Белый не был известен древним; и действительно, Теофраст, кажется, знал только красный; но Диоскорид описывает и красный, и желтый; Никандр не имел знаний ни о том, ни о другом; единственные минеральные яды, которые он упоминает, — это глет и белила.

Орпимент и сандарака различаются только своей большей или меньшей вываркой в земле; и поэтому из орпимента, кипяченного в закрытом горшке пять часов в печном огне, делается искусственная сандарака, столь же совершенная, как и натуральная (127).

Искусственный желтый делается из корок натурального орпимента (128).

Природный белый встречается реже, но найден в изобилии в некоторых серебряных рудниках в Германии (129).

Но белый искусственный — самый обычный из всех; и это, как говорит нам Агрикола, не что иное, как орпимент, снова и снова сублимированный с равной частью ископаемой соли, пока он не доведен до белизны.

Орпимент и сандарака в основном встречаются в рудниках золота; и все авторы, пишущие о металлах, согласны, что они являются лучшими признаками богатства жилы. Это достаточное основание для химиков считать мышьяк предметом их великой работы, как они ее называют; и они очень нежно приспособили некоторые загадочные строки в Сивиллиных оракулах (130) к этому минералу. Хотя интерпретация натянута и не вполне обоснована (автор этих стихов, что бы он ни имел в виду, действительно рассуждал об имени самой Божественной Силы), все же очень верно, что это великое ожидание от мышьяка старо, по крайней мере, как Калигула; то есть значительно более древнего происхождения, чем подавляющая часть тех подложных и плохо составленных сочинений, которые сейчас носят имя оракулов: Ибо этот алчный император, как сообщает Плиний (131), приказал обработать большое количество орпимента, чтобы извлечь из него золото, и сделал немного; но, как это обычно бывает при подобных попытках, количество не соответствовало расходам.

Для нашей цели важнее заметить, что более поздние претенденты на эту философию, найдя свои три принципа — соль, серу и ртуть — в этом теле, приведут нас к его истинной природе и составу.

Ибо возьмем ли мы орпимент или сандараку, любой из них даст регул или ртутное вещество, более чистое, чем таковое сурьмы. Способ его извлечения Лемери (132) преподал; и этому, действительно, минерал обязан своей большой тяжестью.

Воспламеняемость и запах мышьяка являются достаточными доказательствами того, что в нем много серы, которая может без особого труда быть отделена от него (133).

Что он состоит из некоторых солевых частей, мы уверены по его растворению в обычной воде (134); и именно по причине их он более успешно способствует плавлению металлов, чем любые другие солевые порошки, которые используют рабочие: поэтому некоторые называли его коагулированной азотной кислотой.

Из всего этого видно, что авторы тщетно спорят, в чем заключается вредоносное качество мышьяка, поскольку случай здесь явно во многом тот же, что и с коррозийной сулемой; и как соли там, вместе с ртутными частицами, составляют едкие кристаллы, так, вне всякого сомнения, регул этого минерала придает подобную силу солевым телам, которые без этого веса могли бы иметь лишь малый эффект. Главное отличие в том, что в мышьяке мы имеем добавление серы, которая не только усиливает действие других частей, в том, что как связующее звено она держит их соединенными вместе; но, состоя, кроме того, из многих горячих и огненных корпускул, способствует воспалению тех ран, которые кристаллические спикулы делают в мембранах желудка.

По причине такой текстуры и строения мышьяк не делает вскипания ни со щелочами, ни с кислотами (135); и как регул его, будучи очищенным от большинства своих солей, гораздо менее вреден, чем сам сырой минерал; так, с другой стороны, искусственный белый, в котором гораздо большая пропорция солевых к металлическим частям, является самым сильным из всех видов, превосходящим по силе сулему.

Различные истории, рассказанные Вепфером (136), ставят это вне сомнения; для нашей цели достаточно упомянуть одну.

Собака, съевшая немного жира, смешанного с белым мышьяком, издохла на следующий день; при вскрытии верхняя часть желудка оказалась красной и воспаленной, оболочки — тоньше обычного, дно его было покрыто зловонной слизью и кусками жира; тонкие кишки были настолько разъедены, что в трех местах образовались сквозные отверстия, причем две язвы были настолько велики, что в них легко вошел бы боб. Полость брюшины содержала желтоватую сукровицу, окрашенную кровью.

Учитывая это, приходится удивляться, что побуждало авторов прописывать столь едкий минерал для ношения на подложечной ямке в качестве амулета против чумы. Мы вполне можем считать эту уловку опасной, когда Лионардо ди Капо (137) рассказывает нам о ребенке, убитом сильной рвотой и поносом, вызванными легкой раной на голове, нанесенной гребнем, смоченным в масле, в котором был настоян мышьяк; ибо поры тела, открытые от жара и физических упражнений, позволяют некоторым вредоносным испарениям легко проникать в эту часть; соответственно, Крато (138) наблюдал язву груди, вызванную этим применением; Верзаша (139) — сильные боли и обмороки; Димербрук (140) и доктор Ходжес (141) — саму смерть.

Истина же заключается в том, что эта практика, по-видимому, берет свое начало от ошибки (142): некоторые арабские врачи рекомендовали носить в мешочке «дарсини» в качестве предохранительного средства во время чумы; на их языке это означает «корица»; но латинские переводчики, сохранив в своих переводах то же слово (как это часто делалось), а кто-то из последующих, не поняв его значения и будучи обманутым сходством звучания, подставил на его место «De Arsenico», как если бы «дарсини» было одним и тем же, что и «зарних». Авторитет первого автора послужил распространению ошибки; не было недостатка и в тех, кто рассуждал об этом предмете и находил согласным со своей философией, что этот минерал должен притягивать к себе и концентрировать мышьяковые испарения из воздуха, и тем самым защищать тело от их заражения; ибо они, как полагали, являются общей причиной повальных болезней.

Подробно обсудив природу этих двух ядов, мне не нужно будет настаивать на других из минерального царства.

Все они имеют некоторую аналогию с предыдущими и более или менее опасны в зависимости от того, какую силу получают их соли от металлических частиц. По этой причине, как мы заметили, самые ядовитые могут быть смягчены путем разрушения острий солевых кристаллов; так, с другой стороны, самые безобидные минералы могут стать едкими при соединении их с солями, как мы видим в различных препаратах серебра, сурьмы, железа и т. д.

Ядовитые растения.

Переходя, таким образом, к растениям, отметим, что самыми известными среди древних своими ядовитыми соками были цикута и аконит.

Наш омежник водный (Œnanthe Cicutæ facie, succo viroso), который Вепфер описал под названием Cicuta Aquatica и о печальных последствиях которого для некоторых детей, по ошибке съевших его, он написал целый том, был, весьма вероятно, той самой цикутой, столь часто использовавшейся в древности, особенно в Афинах, для умерщвления. По крайней мере, сила этого растения делает его гораздо более подходящим орудием смерти, чем обычный болиголов, который далеко не обладает столь злокачественным свойством.

Хотя мы должны при этом признать, что различные климатические условия весьма значительно усиливают или ослабляют свойства растений. И не совсем невероятно, что яд, с помощью которого афиняне лишали жизни преступников, был сгущенным соком, состоящим из сока цикуты и других едких трав (143).

Но как бы то ни было, изменения, которые Вепфер наблюдал в теле от корней омежника, заключались в сильной боли и жаре в желудке, ужасных судорогах, потере всех чувств, искажении глаз и истечении крови из ушей, рот был так плотно сжат, что никакое искусство не могло его открыть, позывы к рвоте, но без извержения чего-либо, частая икота, с сильным вздутием и опуханием, особенно в подложечной ямке; а когда смерть завершала трагедию, продолжалось выделение зеленой пены изо рта.

Стальпарт ван дер Виль приводит нам подобный отчет о двух людях, убитых в Гааге теми же корнями (144).

У собаки, которая ради эксперимента издохла от этого яда, желудок при вскрытии оказался совершенно сжатым и закрытым с обоих отверстий, внутренняя поверхность его была красной, местами с синюшными пятнами; кишечник был пуст, только прямая кишка содержала немного зеленоватой слизи.

Таким образом, оказывается, что это растение состоит из горячих, едких и разъедающих частей, которые, разрежая соки желудка и повреждая его нервную оболочку, являются причиной всех тех расстройств, которые следуют непосредственно за этим.

Ибо при ощущении сильного раздражения и боли флюид нервов немедленно в большом количестве направляется к пораженной части; и это, если стимул не чрезмерно велик, будет лишь в такой степени, которая достаточна, путем сокращения волокон желудка и мышц живота, чтобы выбросить причину неприятного ощущения; но поскольку мучительное подергивание слишком ужасно, чтобы его терпеть, разум, охваченный своего рода удивлением, с поспешностью и яростью как бы направляет туда духи; таким образом, дело делается чрезмерно, и действие волокон становится настолько сильным, что отверстия желудка оказываются полностью закрытыми; так что вместо извержения вредоносного вещества мучение становится еще сильнее, а вся животная экономия приходит в замешательство.

Это сильное сокращение мышц было причиной того, что один из детей, которого видел Вепфер, в разгар агонии мочился на высоту пяти или шести футов с силой и яростью, удивительными для зрителей.

И неудивительно, если в этих обстоятельствах теряются все чувства, кровь хлещет из ушей, ноздрей и т. д., поскольку части тела разрываются и ломаются силой судорог; которые, хотя и начались в мышцах живота, должны в конце концов возобладать и в конечностях, пока все строение не будет потрясено и опрокинуто; и некоторые из едких солей, возможно, попадая в кровь и за счет ее разрежения растягивая сосуды, перепончатые оболочки которых, будучи уже перерастянутыми, легче поддадутся и выпустят свой флюид.

Случай с аконитом почти такой же; это наш Napellus, или борец; и его действие настолько близко совпадает с теми, что были описаны для омежника, что мне не нужно их перечислять; эксперименты Вепфера (145) полны и убедительны. И действительно, поскольку все истории, которые этот же автор так тщательно привел нам об испытаниях, проведенных с различными растительными ядами, пасленом, рвотными орешками, куколем индийским и т. д. на разных существах, вне всякого сомнения доказывают, что обычный вред от них заключается в подергивании и воспалении желудка; так отсюда следует, что ядовитые растения, хотя и могут различаться даже друг от друга особыми свойствами, тем не менее убивают посредством сходного действия и силы, которая отличается главным образом по степени от таковой у вредоносных минералов.

И поэтому, чтобы узнать, каковы специфические качества любых таких трав, их следует давать только в очень малых дозах; и тогда, возможно, оказалось бы, что они созданы не (как некоторые воображают) для того, чтобы быть пагубными и разрушительными, а для весьма добрых и полезных целей; как мы особенно убеждаемся на примере опиума.

И вовсе не странно, что симптомы от растительного и минерального ядов должны быть столь различными, хотя и одного рода, и лишь неравной силы; ибо более твердые части минералов, разъедая оболочки желудка, вызывают полное омертвение и гангрену, и таким образом совершают свое дело сразу; тогда как более слабые соли растений могут вызвать лишь легкое ссадину, при болезненном ощущении от которой те агонии и судороги, что следуют за этим, скорее постепенно истощают силы; и таким образом животное не убивается столь быстро и с теми же проявлениями.

По этой причине, хотя минеральные яды не проходят первичные пути, растительные в некоторых случаях, возможно, могут; точно так же, как мы находим, что те лекарства, которые обладают высокой степенью раздражения, немедленно вызывают рвоту; тогда как то же подергивание, немного ослабленное, позволяет им пройти в кишечник и действовать вниз через стул.

Благодаря этому мы, возможно, можем сделать некоторое предположение о природе тех ядов, с помощью которых, как нам говорят, туземцы в некоторых частях Африки и Индии так искусны в умерщвлении, что могут делать это за более или менее долгое время, как им угодно. Это, скорее всего, либо плоды, либо сгущенные соки едких растений, которые, воспаляя внутренности, могут вызывать там небольшие язвы, чьи фатальные последствия, как мы знаем, вполне могут быть медленными и затяжными.

Я склонен верить в это тем более, потому что один изобретательный хирург, живший в Гвинее, сказал мне, что противоядием, которым негры иногда излечивали отравленных, был лист травы, вызывавший очищение как вверх, так и вниз. Ибо таким образом желудок мог быть очищен от прилипших едких частей яда. Однако я с трудом могу поверить, что они способны, варьируя состав или количество дозы, точно определить время, в которое она убьет, до недели, месяца и т. д., и, право, я никогда не встречал человека, который мог бы подтвердить это как свершившийся факт.

Хотя повторные испытания и наблюдения могут помочь тому, кто хорошо напрактиковался в таких трюках, делать примечательные предположения в этом вопросе.

Древние действительно претендовали на нечто подобное со своим аконитом, из которого они, по-видимому, сделали своего рода секрет и таинство; как мы узнаем от Теофраста (146), который говорит: «Порядок применения этого яда был различен, в зависимости от того, предназначался ли он для умерщвления через два, три месяца или год»: Но он излагает это лишь как обычную байку или мнение, а не как историю, которой он сам придавал хоть какое-то доверие.

Совершенно ясно, что обычное лечение всех ядов такого рода должно заключаться в том, чтобы как можно скорее освободить желудок от едких, раздражающих частиц и защитить оболочки от их остроты с помощью таких веществ, которые имеют гладкую, маслянистую и смазывающую субстанцию.

Примечания к эссе III.

(110) Ποικίλα μὲν γὰρ τὰ δηλητήρια φάρμακα, κοιναὶ δὲ καὶ οὐ πολλαὶ ἐξ ἀυτῶν γινόμεναι διαθέσεις. Alexiph. стр. 399.

(111) Лукреций, кн. 5.

(112) Гален. Simp. Medic. кн. 3, гл. 18.

(113) Секст Эмпирик. Hypoth. Empiric. 1.

(114) Гл. 24.

(115) Вепфер о цикуте водной, стр. 300.

(116) О ядах, стр. 21.

(117) Канон медицины, кн. 4, Фен 6. Те, кто пьет ртуть в большом количестве, не страдают от нее; ибо она выходит со своим расположением через нижнюю область.

(118) О галльской болезни, гл. 76.

(119) О галльской болезни, среди авторов о галльской болезни, стр. 599.

(120) Стр. 91 и след.

(121) Трактат о реках, гл. 1.

(122) Стр. 93.

(123) См. Джованни Баттиста Монтано, Трактат о галльской болезни, среди авторов о галльской болезни, стр. 482. И Фаллопий о галльской болезни, гл. 76.

(124) Николай Масса о галльской болезни, трактат 4, гл. 2.

(125) Ртуть я получил из испорченной кости некоего человека, которого, как говорили, эмпирики натирали более десяти раз, и она вытекала не один раз. Антон Галл в книге о том, что не следует смешивать священное дерево.

Не один раз в гробницах я находил ртуть в головах мертвецов. Антон Муза Бразаволус в трактате о галльской болезни.

(126) Музей, стр. 28.

(127) Агрикола о природе ископаемых, стр. 592.

(128) Он же, там же.

(129) Блок, Исследование мышьяка, § XIV.

(130) Кн. [пятно]. Девять букв имею, четырехсложное я, разумей меня. Первые три имеют по две буквы каждая, оставшаяся же — остальные, и это пять согласных. Всего же числа — дважды восемь сотен и трижды три десятка.

(131) Естественная история, кн. 33, гл. 4.

(132) Курс химии, часть 1, гл. 10.

(133) Лемери, там же.

(134) См. Эман. Кениг, Минеральное царство, и Бойль, История минеральных вод.

(135) Грю о смешении, стр. 246.

(136) Цикута водная, стр. 274 и след.

(137) Неуверенность лекарств, стр. 82.

(138) Послания, 68.

(139) Наблюдение 66.

(140) О чуме, история 99.

(141) О лондонской чуме, стр. 239.

(142) А. Дёзинг о чуме, часть 4, разд. 3, гл. 3.

(143) См. Вепфер, стр. 60.

(144) Наблюдения, центурия 1, наблюдение 43.

(145) Стр. 176 и след.

(146) История растений, кн. 9, гл. 16.

ЭССЕ IV.

ОБ ОПИУМЕ.

Древние, испытав, что опиум зачастую убивает, хотя и принятый в небольшом количестве, причислили его к ядам и отвели ему первое место среди тех, которые из-за их одурманивающего свойства они называли наркотическими.

Правда, мы каждый день находим, что это в малой дозе является одним из самых благородных лекарств в мире. Но не стоит ввязываться в спор, горячо обсуждаемый некоторыми авторами, насколько яды могут быть лекарственными; поскольку достаточно известно, что лекарства иногда оказываются ядовитыми. И как бы мы ни рассматривали этот вопрос, может послужить очень хорошим целям понимание способа действия столь знаменитого препарата, и помочь нам в значительной мере определить его использование в различных случаях, если мы заранее правильно осведомлены о его природе и способе действия.

Для этого необходимо, помимо некоторых других предварительных знаний, поскольку одно из главных свойств этого лекарства — гипнотическое, четко определить, что такое сон, или, скорее (чтобы избежать путаницы и споров о словах), какая разница существует между животным телом во время сна и во время бодрствования. Ибо я полагаю, что история, способ приготовления и т. д. опиума уже достаточно известны.

Во-первых, нет никого, кто не знал бы, что во время сна происходит прекращение действия. Когда мы бодрствуем, мы ходим, разговариваем, двигаем той или иной конечностью и т. д., но в естественном и спокойном отдыхе ничего этого нет; то есть, если в бодрствующем состоянии мы совершаем различные движения посредством произвольного сокращения наших мышц, то во время сна сокращаются только те мышцы, действие которых в некотором роде непроизвольно, или к которым разум всегда так постоянно направлял духи, что он делает это по привычке, без вмешательства способности рассуждения; таковы мышцы сердца и груди.

Так что в это время происходит своего рода расслабление или ослабление движущихся волокон различных членов; или, по крайней мере, такое спокойное положение и состояние их, при котором все мышцы-антагонисты находятся в равновесии и равенстве действия, не подавляя друг друга. Ибо это, действительно, кажется одним из великих замыслов сна — восстановить частям, перенапряженным трудом, их прежний тонус и силу; и поэтому мы естественно, когда готовимся ко сну, придаем нашему телу ту позу, которая наиболее благоприятствует особенно утомленным конечностям и способствует этой цели.

Во-вторых, совершенно ясно, что во время сна происходит не только отдых и приостановка действия большинства наших телесных органов, но даже и нашей мыслительной способности. То есть (ибо я хочу предотвратить придирки) прекращение таких мыслей, которыми мы заняты во время бодрствования, о которых мы размышляем и которые мы желаем занять наш ум. Ибо хотя сны и являются мыслями, но они лишь несовершенные и бессвязные, и, по сути, либо настолько слабые и вялые представления, что могут быть совместимы с нашим сном, как некоторые могут быть; либо же, если они сильны и живы, они, как каждый знает, являются прерыванием и нарушением его.

Отсюда следует, что движение артериального флюида должно быть, при прочих равных условиях, более спокойным, ровным и регулярным во время сна, чем во время бодрствования; ибо, помимо различных изменений, которые в последнем состоянии оно получает от различных страстей ума, сами сокращения мышц при физических упражнениях по-разному способствуют его течению; тогда как во время сна сила сердца и грудных мышц, будучи более постоянной и равномерной, придает ему более спокойный и одинаково непрерывный импульс.

Отсюда также произойдет, что приток жидкости нервов в органы тела, как и ее отток к мозгу, во время сна либо отсутствует, либо весьма незначителен; то есть этот флюид в это время имеет мало или вовсе не имеет движения. Ибо именно мышечное действие и ощущение требуют, чтобы он был направлен так или иначе, чего сейчас почти нет. И все же, благодаря прибытию крови к мозгу, этот сок все еще будет отделяться там, пригодный для направления в свои каналы или трубки. Так что благодаря этому будет происходить своего рода накопление, или откладывание в запас, духов для обязанностей и потребностей бодрствования.

Таким образом, мы можем вкратце рассматривать время бодрствования как время изнашивания, или разрушения животного строения; а время сна — как то, в которое оно восстанавливается и пополняется; не только из-за того, что мы только что упомянули относительно нервной жидкости, но также и в отношении всех других частей, как жидких, так и твердых. Ибо действие неизбежно постепенно портит пружины и органы; и при движении что-то постоянно стирается и отбивается от растяжимых волокон, что не может быть восстановлено иначе, как путем их покоя от напряжения. Кроме того, такой регулярный и устойчивый ход крови, который, как мы заметили, бывает во время сна, гораздо более пригоден и подходит для питания, или наложения частей на сосуды, которые неровная спешка ее скорее склонна оторвать и смыть.

Поскольку дело обстоит так, совершенно ясно, что все, что может вызвать такое расположение флюидов и мышечных частей тела, как то, что мы описали, будет в той же мере вызывать сонливость. И точно так же, когда что-то вмешивается и препятствует этой уравновешенности и спокойствию, устранение препятствия будет причиной сна; поскольку это лишь приведение животной экономии в ее правильное состояние, в котором по естественному порядку должна быть последовательность сна и бодрствования.

Таким образом видно, как неизбежно продолжительные упражнения делают нас сонными, поскольку они истощают сок нервов; то есть как уменьшают его приток в органы движения, так и склоняют разум не направлять его больше туда из-за боли и беспокойства, которыми всегда сопровождается слишком сильное напряжение частей; которые поэтому мы неизбежно должны желать расслабить или уложить на покой.

Та сонливость, которая следует за полнотой желудка после еды или питья, обязана другой причине; и она действительно настолько близко совпадает с действием опиатных лекарств, что требует особого рассмотрения.

Как голод, или пустота желудка, является болезненным ощущением; так удовлетворение или устранение этого является приятным или согласным ощущением. Теперь всякая боль есть стимул для пораженной части; и это, как мы все знаем, сопровождаясь сокращениями болезненных оболочек, вызывает больший, чем обычно, приток нервного сока в ту сторону. С другой стороны, удовольствие, или восхитительное ощущение в любой части, сопровождается плавным волнообразным движением и легким оттоком жидкости нервов к мозгу. Это является, так сказать, развлечением ума, будучи занятым которым, он не направляет духи к органам движения; то есть происходит такое расслабление мышечных волокон и такое расположение нервного флюида, как мы заметили, необходимое для сна.

Это причина той зябкости в конечностях, на которую мы обычно жалуемся после хорошего пира.

Если кажется странным, что удовольствие в желудке может так сильно влиять на разум; пусть будет рассмотрено, с другой стороны, какие насильственные эффекты производит неприятное и несогласное чувство в той же части; какую ужасную агонию вызывают два или три грана рвотного камня во всем строении; как охотно флюид нервов с более чем обычным импульсом направляется и командуется в мышцы желудка и живота, чтобы выбросить врага и устранить неприятное ощущение.

Теперь последствия, которые мы приписали приятному ощущению в этой части, являются лишь прямо противоположными тем, которые, как мы находим, вызывает противоположное чувство боли. И действительно, удовольствие и боль — это две великие пружины действия в животной экономии; изменения, которые они производят в строении, являются причинами многих эффектов, которые кажутся удивительными, потому что мы не обращаем внимания на механизм, посредством которого они производятся: но они должны быть более значительными в желудке, чем где-либо еще; эта часть, по очень мудрым целям, обладает столь острым чувством, что некоторые философы по этой причине считали ее вместилищем души.

Помимо этого соображения, мы должны заметить, что желудок, будучи растянутым пищей, давит на нисходящий ствол аорты и таким образом вызывает большую полноту сосудов в верхних частях; вследствие чего мозг оказывается нагруженным, или отведение духов в нервы уменьшается, и наступает неактивность или сонливость. Отсюда происходят те приливы к лицу, краснота и т. д. после обильной еды или питья, наиболее заметные у тех, чьи сосуды дряблые и слабые, как у истощенных и чахоточных людей они особенно таковы.

Таким образом, мы можем, без помощи нового хилуса, входящего в сосуды, объяснить ту склонность ко сну, которая следует за полным желудком; хотя мы должны также признать растяжение от этого значительной причиной того же эффекта; но это не происходит немедленно, более того, иногда, возможно, не в течение двух или трех часов после еды; и поэтому внезапная сонливость должна (как и то освежение и оживление, которое дает пища) быть главным образом обязана какому-то более быстрому изменению.

Перейдем теперь к самому опиуму; химический анализ которого (147) из одного фунта дает летучего спирта, подобного по природе тому, что извлекается из оленьего рога, пять унций и пять драхм; зловонного масла — одну унцию, две драхмы с половиной; Caput Mortuum, пахнущего как спирт оленьего рога, семь унций и шесть драхм.

Свойства опиума, следовательно, обязаны летучей щелочной соли, тесно смешанной и соединенной с маслянистым, сернистым веществом. Эффекты которого мы должны рассмотреть, прежде всего, на желудке, а затем, когда они пройдут первичные пути, на самой артериальной жидкости.

Приятное ощущение, произведенное в желудке, вместе с растяжением его оболочек, мы заметили ранее, является причиной той сонливости, к которой мы так склонны после еды. Одно из них занимает разум, другое действует на тело. Ибо удовольствие развлекает душу, так сказать, так что она не думает и не упражняет себя ни о каких внешних объектах; то есть склонна к покою. А полнота сосудов в мозгу сдерживает и препятствует, в некоторой мере, отведению нервного сока в органы и т. д.

Теперь те, кто принимает умеренную дозу опиума, особенно если не долго привыкли к нему, настолько восхищены приятным ощущением, которое он вызывает, что они, как они часто выражаются, находятся на небесах; и хотя они не всегда спят (что происходит из-за того, что представление приятных образов уму настолько сильно, что, подобно снам, они слишком занимают воображение и тем самым прерывают состояние покоя), тем не менее они наслаждаются столь совершенной безмятежностью и тишиной, что никакое счастье в мире не может превзойти прелести этого приятного экстаза.

Таким образом, мы имеем от этого лекарства, но в гораздо более высокой степени, все те эффекты, которые, как мы заметили, следуют за тем приятным ощущением в желудке, которое производит умеренная полнота. Ибо никакие тела не являются столь подходящими и способными приятно воздействовать на наши чувствительные оболочки, как те, что состоят из летучих частей, чья активность смягчается и утишается гладкостью некоторых смазывающих и маслянистых; которые, слегка разрежая соки желудка и вызывая приятное щекотание его нервной оболочки, вызовут приятную полноту и развлекут разум идеями удовлетворения и восторга.

Поскольку дело обстоит так, мы легко видим, от какого механизма зависят другие свойства опиума, его облегчение болей, сдерживание выделений и т. д., не только в том, что разум, будучи занят приятным ощущением, отвлекается от неприятного; но поскольку всякая боль сопровождается сокращением части, то расслабление волокон, которое теперь вызвано, обходит и разрушает силу стимула.

Точно так же при чрезмерных секрециях чаще всего имеет место раздражение органов, устранение которого уменьшит выделение. И в этом заключается сгущающее свойство этого лекарства, в том, что подергивающее ощущение на оболочках легких, внутренностей и т. д., будучи теперь уменьшенным, позволяет острому юмору скапливаться там в большем количестве, прежде чем он станет настолько беспокоящим, чтобы быть выброшенным и изгнанным; это все равно, как если бы не было раздражения части, если неприятное ощущение от него не принимается во внимание разумом.

Эти эффекты будут усилены смешением опиатных частиц с кровью; которая вследствие этого разрежается и растягивает свои сосуды, особенно сосуды мозга; и таким образом в еще большей степени уменьшает приток нервного флюида к частям, надавливая на маленькие трубочки, или каналы, через которые он отводится.

Это причина той затрудненности дыхания, которую некоторое время испытывают те, кто принимает такого рода лекарства; этот симптом неотделим от разрежения крови в легких.

Отсюда видно, что действие опиума очень аналогично действию других летучих спиртов, только малая его часть обладает силой, равной силе большего количества большинства из них.

Это очень очевидно у тех, кто привык принимать большие его дозы; как турки и персы до такой степени, что там не редкость съесть драхму или две за раз; ибо эффекты его у них — не что иное, как самое настоящее пьянство; по каковой причине (148) у них так же часто говорят, и по тому же поводу: «Он съел опиум», как у нас: «Он выпил слишком много вина».

И действительно, они не иначе переносят такие большие его количества, чем наши пьяницы — много бренди; то есть приучая себя к нему постепенно, начиная с малых доз и требуя все больше и больше, чтобы поднять себя до того же уровня. Точно так же Гален (149) рассказывает нам о женщине в Афинах, которая путем постепенного использования приучила себя принимать без всякого вреда значительное количество цикуты или болиголова. Который пример тем более подходит к нашей цели, потому что Ник. Фонтанус (150) знал одного, кто, оправившись от чумы и нуждаясь во сне, с очень хорошим эффектом принимал болиголов в течение некоторого времени, пока, снова заболев лихорадкой и оставив использование этого средства, он пытался добиться отдыха повторными дозами опиума, которые (природа привыкла к более сильному альтеративу) не имели никакого действия, пока помощь цикуты снова не была призвана с желаемым успехом.

Достаточным подтверждением всех этих рассуждений является то, что Проспер Альпинус (151) наблюдал среди египтян, что те, кто привык к опиуму и были слабы и вялы из-за его нехватки (как пьющие, если у них нет их духов), восстанавливались и приводились в то же состояние безмятежности и удовольствия большими дозами критского вина, сделанного более горячим путем настоя перца и подобных сильных ароматиков.

И, возможно, нелишне заметить, что у маниакальных людей, как часто наблюдается, четверная доза опиума едва ли произведет какой-либо значительный эффект: теперь у лиц, так пораженных, разум глубоко занят и поглощен какими-то образами, как любовь, гнев и т. д., так что его не так легко сдвинуть или отвлечь теми приятными представлениями, на которые он обратил бы внимание в другое время и от которых в значительной мере зависят свойства этого лекарства. Кроме того, те, кто маниакален, удивительным образом переносят травмы холода, голода и т. д. и обладают чудовищной степенью мышечной силы, что свидетельствует о том, что текстура их крови очень сильна, а сцепление ее глобул велико; так что спиртовые части опиата не могут произвести того разделения и разрежения этого флюида у них, которое он производит в обычных телах и конституциях.

Много улучшений можно было бы сделать в этой теории применительно к практике медицины; но они будут достаточно очевидны для того, кто обучен животной экономии.

Завершая, таким образом, по предмету обсуждения, совершенно ясно, что не нужно ничего больше, чтобы опиум оказался разрушительным или ядом, чем принять слишком большое его количество; ибо тогда он должен воспалить желудок и разрежить кровь до такой степени, что сосуды не смогут снова восстановить свой тонус, вследствие чего наступят апоплексические симптомы и т. д.

Чтобы убедиться в этом, я ввел в желудок маленькой собаки около половины драхмы сырого опиума, растворенного в кипящей воде. Он быстро изверг его с большим количеством пенистой слюны; но повторяя испытание, приподнимая его голову и побивая его, я заставил его удержать три или четыре дозы, делая перерывы между каждой около четверти часа; когда он таким образом принял, как я мог предположить, около двух драхм, я наблюдал за ним около часа, затем он начал спать, но внезапно вскочил с судорогами, впал в общую дрожь, его голова постоянно дергалась и тряслась, он дышал коротко и с трудом, полностью потерял использование сначала задних ног, а затем передних, которые были жесткими и ригидными, как палки. Пока он лежал, храпя, чтобы ускорить его конец, я давал ему еще раствора, но внезапно его конечности стали гибкими, и он издох.

Вскрыв его желудок, я нашел его удивительно растянутым, хотя и пустым от всего, кроме некоторой воды и опиума; куски пенистой слизи плавали в нем; внутренняя часть была такой чистой, как если бы ее соскребли и вымыли от всей слизи желез, с некоторой краснотой местами, как при начинающемся воспалении. Пилорус был сжат. Кровеносные сосуды мозга были очень полны; и я вынул большой сгусток затвердевшей крови из верхней его части, разрезав продольный синус, как это не редкость в апоплексических трупах; но не нашел экстравазированной сыворотки в желудочках, ни среди каких-либо оболочек.

Что касается лечения такого случая; помимо других эвакуаций, кислотные лекарства и щелочные соли, безусловно, должны принести пользу; они своей мочегонной силой вызывают опорожнение сосудов. Это основа, на которой Старки составил свою «Пацифическую пилюлю». Благородное вино, которое древние давали в качестве противоядия, не может быть полезным иначе, как растворяя смолистую клейкую часть опиума, прилипшую к оболочкам желудка, и тем самым способствуя его изгнанию другими средствами, которые вызывают сокращение мышечных волокон.

Примечания к эссе IV.

(147) См. Питкерн о циркуляции крови у животных, § 20.

(148) См. Белон, Путешествие, кн. 3, гл. 15.

(149) Простые лекарственные способности, кн. 3, гл. 18.

(150) Ответы и медицинские излечения, стр. 162.

(151) Египетская медицина, кн. 4, гл. 1.

ЭССЕ V.

О ядовитых испарениях из земли, ядовитых воздухе и водах.

Помимо уже рассмотренных, существует еще один способ отравления, а именно посредством ядовитых паров и испарений, или ядовитого воздуха, принимаемого в тело с дыханием.

Это достаточно известно, и авторы по многим поводам упоминают об этом; но когда они приходят к объяснению конкретного способа, как это убивает, они чаще всего сводят его к некоторым из ядов, которые оказываются разрушительными при допущении в желудок, утверждая, что злокачественные пары и воздух поэтому фатальны, потому что, будучи пропитанными мышьяковыми, ртутными и подобными вредоносными миазмами или частицами, они переносят их в кровь; которая, будучи очень едкой природы, должна неизбежно причинять вред как жидким, так и твердым частям.

И действительно, что пары этих же минералов очень пагубны, а воздух, наполненный их атомами, очень непригоден для дыхания, это совершенно верно; но утверждать отсюда, что все смертоносные пары и злокачественные воздуха обязаны своим вредом только им, есть слишком наивное и плохо обоснованное мнение; поскольку при должном исследовании окажется, что могут быть и есть смертоносные испарения из земли, заражающие воздух, природы настолько отличной от любого из тех ядов, что само вещество, из которого они возникают, может быть вовсе не вредным, даже если его принять в сам желудок.

Ядовитые испарения и миазмы, исходящие из земли, латиняне одним словом называют мефитами (152).

Это слово, как и многие другие тосканские слова, происходит от сирийского корня, означающего «дуть» или «дышать» (153).

В древние времена многие места были печально известны ими; так, мефиты Иераполя были весьма знамениты, о чем упоминают Цицерон, Гален, но особенно Страбон (154), который знал о них по собственным наблюдениям.

Другим подобным местом была Корикийская пещера в Киликии, которую из-за ее зловонного смертоносного воздуха, подобного тому, что, как полагают, исходит из пасти драконов, приписываемых поэтами Тифону, называли «Логовом Тифона» (Cubile Typhonis). Помпоний Мела (155) описывает ее; и она, поистине, столь же древняя, как и Гомер (156), ибо Арима, где он ее помещает, была, как говорит Евстафий, горой в Киликии.

Подобные испарения нередки и в наши дни; и хотя их чаще всего замечают в шахтах, ямах и других подземных местах, иногда они встречаются и на поверхности земли, особенно в странах, богатых минералами или чреватых внутренним огнем; таковы Венгрия и Италия, причем последняя (как отмечает Сенека (157)) всегда была более других примечательна ими.

Поэтому, имея возможность сделать некоторые замечания об одном из самых известных таких мест в тех краях, я дам по мере сил отчет о нем и о способе, которым оно умерщвляет; хотя я не осмеливаюсь утверждать, что это применимо ко всем мефитам без исключения, все же это, по-видимому, является случаем большинства из них; а там, где это не так, это простое бедствие обнаружится лишь в сочетании с другим, и тогда некоторые необычные симптомы или признаки у умерщвленных животных легко помогут обнаружить дополнительный яд и злокачественность.

Эта знаменитая мофета, известная (или, по крайней мере, какая-то другая в окрестностях) еще во времена Плиния (158), находится примерно в двух милях от Неаполя, прямо у озера Аньяно, на пути к Поццуоли, или Путеолам, и обычно называется «Грот собак» (la Grotta de Cani), поскольку опыт ее смертоносной природы часто проводят на собаках; хотя она столь же губительна для любого другого животного, если оно окажется в пределах досягаемости ее паров; ибо Карл VIII, король Франции, доказал это на осле, а двое рабов, помещенных туда по приказу дона Пьетро ди Толедо, вице-короля Неаполя, с опущенными к земле головами, были оба умерщвлены (159).

Это небольшой грот у подножия небольшого холма, около восьми футов в высоту, двенадцати в длину и шести в ширину; из земли поднимается тонкий, едва уловимый, теплый пар, достаточно заметный для проницательного глаза, который не бьет ключом в отдельных местах, а представляет собой непрерывный поток, покрывающий всю поверхность дна пещеры; и имеет это примечательное отличие от обычных паров, что он не рассеивается в воздухе, подобно дыму, а вскоре после подъема опадает обратно и возвращается к земле; цвет стенок грота служит мерой его подъема, ибо до этой высоты они темно-зеленого цвета, а выше — обычная земля, и это составляет около десяти дюймов. И поэтому, как я сам не почувствовал никакого неудобства, стоя в нем, так и ни одно животное не пострадает ни в малейшей степени, если его голова будет удерживаться выше этой отметки: но когда (как это принято) собаку или другое существо насильно удерживают ниже ее или если из-за своего малого размера оно не может держать голову выше, оно тотчас же, словно оглушенное, теряет всякое движение, падает замертво или в обморок, конечности сводит судорогой и они дрожат, пока, наконец, не остается никаких признаков жизни, кроме очень слабого и почти незаметного биения сердца и артерий, которое, если животное оставить там еще немного, вскоре также прекращается, и тогда случай становится безнадежным; но если его выхватить и положить на открытый воздух, оно вскоре оживает, и еще быстрее, если бросить его в соседнее озеро.

В этой краткой, но точной истории «Грота собак» я изложил те подробности, которые не только отличают мефитические испарения от обычных и безобидных паров, но и дают, как я полагаю, достаточные указания для механического определения причины и характера их поразительного воздействия.

И чтобы не тратить время на опровержение мнений других, я лишь замечу, что здесь не может быть и подозрения на какой-либо истинный яд или подлинный токсин; если бы он был, было бы невозможно, чтобы животные, извлеченные из грота, так немедленно оправлялись от его воздействия, без каких-либо остаточных признаков слабости и недомогания или подобных симптомов, которые испытывают те, кто дышал воздухом, пропитанным злокачественными коррозийными эффлювиями. Кроме того, ядовитые корпускулы, безусловно, в некоторой степени заражали бы воздух в верхней части пещеры, который остается чистым и пригодным для дыхания. И действительно, каким бы образом ни действовал этот яд, будь то путем растворения или свертывания крови, его действие не могло бы быть столь внезапным и мгновенным без каких-либо следов этого в телах умерщвленных существ при вскрытии, которые, однако, не обнаруживают ничего необычного ни в жидких, ни в твердых частях.

Поэтому, чтобы понять, в чем заключается это смертоносное качество, я скажу, во-первых, что жизнь, поскольку она касается тела, есть, одним словом, циркуляция крови; то есть ее движение в конических растяжимых сосудах от сердца к конечностям и ее возвращение к сердцу по тем же каналам в обратном направлении; ибо именно от этого зависят все отправления животной экономии, все чувства и движения, произвольные и непроизвольные; так что регулярность этого процесса есть мера здоровья, или наиболее совершенной жизни, тогда как его различные нарушения являются причинами недомоганий и болезней, или начала смерти.

Теперь все животные операции и функции, которые происходят из этой циркуляции, суть следствия различных секреций жидкостей самой разной природы из одной и той же жидкой массы; поэтому было абсолютно необходимо, чтобы кровь, прежде чем она будет распределена по органам, была настолько измельчена и раздроблена, чтобы никакое сцепление ее частей не препятствовало отделению этих соков от нее, когда она прибывает с определенной силой к отверстиям секреторных сосудов.

Эта работа совершается при ее прохождении через легкие путем повторного сжатия воздуха в тех пузырьках, воздействующих на артерии, которые удивительным образом распределены среди них (160). В этом заключается польза и необходимость дыхания; и внезапный вред от его прекращения состоит в том, что вся масса крови, проходящая этим путем, при возникновении здесь препятствия немедленно приводит к застою, то есть к прекращению всех животных функций, или смерти; что будет тем более быстрым, если не только не вдыхается воздух, но и на его место поступает жидкость совершенно иной природы.

Поэтому следует заметить, что это благотворное действие воздуха осуществляется благодаря его эластичности; и что никакая другая жидкость, о которой мы знаем, не является эластичной, по крайней мере в сколько-нибудь значительной степени, то есть не обладает способностью расширяться и раздуваться при сжатии; нет, даже вода, как бы близка она ни казалась к воздуху по своей природе.

И теперь, что касается настоящего случая, я отмечал ранее, что этот пар представляет собой непрерывный и неразрывный поток и что вскоре после своего подъема он опадает обратно; то есть он почти не имеет примеси воздуха или не обладает эластичностью; и, с другой стороны, он очень тяжел, когда лишается силы тепла, которая гнала его вверх.

Так что я не сомневаюсь, что животные в этом месте вместо воздуха вдыхают минеральные испарения, то есть тонкий водянистый пар, пропитанный такими частицами, которые при соединении образуют твердые и тяжелые массы; что не только не помогает движению крови через легкие, но, скорее, вытесняет воздух из пузырьков и сужает проход кровеносных сосудов из-за своей чрезмерной тяжести; вследствие чего пузырьки расслабляются и опадают, и циркуляция немедленно прерывается. Но если животное вовремя удалить из этого пара, та малая часть воздуха, которая остается в пузырьках после каждого выдоха, может оказаться достаточно мощной, чтобы вытеснить эту вредоносную жидкость; особенно если голову существа держать опущенной вниз, чтобы ее тяжесть могла способствовать ее выведению; или если его бросить в воду, которая, помогая благодаря своей холодности сокращению волокон, способствует замедленному круговороту крови; как мы ежедневно наблюдаем при обмороке.

Хотя, если этот застой продолжается слишком долго, никакое искусство не может вернуть жизнь, не более чем у того, кто был полностью задушен; и озеро Аньяно само по себе не принесет никакой пользы; что показывает, что в этой воде нет никакой особой добродетели по сравнению с любой другой; и она не является, как некоторые ошибочно полагали, особым противоядием от яда грота.

Дурные последствия таких испарений, как это, будут тем более верными, поскольку вдыхаемые минеральные частицы раздражают мембраны, которые вследствие этого сокращаются до такой степени, что не могут восстановить свой тонус, и таким образом сила и действие легких полностью утрачиваются.

Из всего этого следует, что нет никакой необходимости проводить дальнейшее исследование особой природы этих минеральных частиц, поскольку в данном случае они действуют главным образом своей тяжестью, которая свойственна им всем. Хотя, действительно, зеленоватый цвет земли, вместе с ее слабокислым вкусом, очень похожим (как отмечает Л. ди Капоа) на вкус флегмы купороса, по-видимому, свидетельствует о том, что они, если не полностью, то по крайней мере преимущественно, являются купоросными.

Завершая эту часть нашего рассуждения, я считаю достаточным подтверждением этого довода то, что у лягушек, умерщвленных в этом гроте, пузырьки легких (более заметные и отчетливые у этих существ, чем у большинства других) оказались опавшими и совершенно пустыми от воздуха (161). Но если кто-то желает дальнейшего доказательства, он может, согласно этим принципам, создать (как это сделал Лионардо ди Капоа (162)) искусственный мефит; ибо если сурьму, висмут или любой другой подобный минерал мелко истолочь и смочить крепкой водкой или спиртом селитры, возникнет сильный жар и густой темный дым, в котором, как и в «Гроте собак», гаснут факелы, а животные, хотя и медленно, задыхаются и погибают. И этот эффект будет более ощутимым и равным самым сильным мефитам, если сурьму или марказит смешать с битумом, а спирт селитры или крепкую водку полностью очистить от всей флегмы.

И таким образом я показал, как смерть может проникнуть через ноздри, даже если не вдыхается ничего собственно ядовитого. Возможно, было бы несложно показать, как меньшая степень этого бедствия может производить эффекты, хотя и кажущиеся очень отличными от упомянутых, но в действительности той же пагубной природы; я имею в виду, как такое изменение обычного воздуха, которое делает его в некотором роде мефитическим, то есть увеличивает его тяжесть и уменьшает его эластичность (что происходит из-за слишком сильной жары и в то же время слишком большой доли водянистых и других более грубых частиц, смешанных с ним), может быть причиной эпидемических заболеваний и, возможно, особенно тех, которые из-за своих тяжелых симптомов обычно называются злокачественными.

Ибо весьма примечательно, что Гиппократ (163) наблюдал, что состоянию воздуха, предшествовавшему повальным лихорадкам, были свойственны сильная жара, сопровождавшаяся обильными дождями и южными ветрами; и Гален (164) отмечает, что ничто иное, как влажный и жаркий темперамент воздуха, приносит саму чуму; и что продолжительность этого состояния есть мера силы эпидемии. Лукреций (165) придерживается того же мнения, ибо в своем восхитительном описании афинской чумы он говорит, что эти болезни либо приходят из воздуха, либо возникают из земли,

—— Ubi Putrorem humida nacta est

Intempestivis Pluviisq; & Solibus icta.

Короче говоря, общие истории эпидемических болезней почти постоянно подтверждают это, и делали бы это еще больше, если бы тщетное понятие о скрытых ядах не завладело умами авторов и не заставило их пренебрегать явными причинами.

И это достаточно известно в тех странах, где злокачественные болезни наиболее распространены; так, очень часто наблюдается в Ост-Индии, что во время сухой жары сезон бывает здоровым, но когда дожди выпадают сразу после жаркой погоды, тогда начинают угрожать тяжелые лихорадки.

То же самое наблюдается в Африке; ибо (как рассказывает Джованни Лео (166)) если там во время знойной жары июля и августа выпадают ливни, то вслед за этим наступают чума и повальные лихорадки, от которых заразившийся едва ли спасается.

И здесь я мог бы, размышляя об использовании и необходимости дыхания и особом способе его осуществления (о чем я уже немного намекал), а также рассматривая истинную природу лихорадок, легко показать, как такое состояние воздуха, как это, должно неизбежно производить подобные эффекты; мог бы пройтись по положениям Беллини; которые, поскольку они ясно доказывают, что злокачественные и повальные лихорадки обусловлены вязким и цепким лентором или слизью, которая сначала закупоривает капиллярные артерии, а затем, растворяясь от жара, ферментирует с кровью и превращает ее в массу, неравномерно жидкую и клейкую, и поэтому непригодную для всех операций животной экономии; так было бы нетрудной задачей доказать, что воздух, будучи одновременно жарким и влажным, будучи менее способным измельчать и дробить артериальную жидкость в легких, чем это необходимо для подготовки ее к секреции, неудивительно, если, когда кровь, проходя через капиллярные сосуды, достигает секреторных органов, сцепление ее частей не будучи достаточно устраненным, вместо того чтобы извлекать из нее различные соки в железы, оставляет свои наиболее клейкие и вязкие части прилипшими к отверстиям этих сосудов; которые, хотя поначалу могут быть смыты повторными импульсами последующей крови, все же, поскольку причина сохраняется, а эти удары становятся все слабее и слабее (из-за меньшего количества отделяемых духов и, следовательно, более вялого сокращения сердца), эти закупорки увеличиваются до такой степени, что не могут быть устранены, пока под воздействием сильного возбуждения от большего жара эта слизистая материя не будет выброшена обратно в кровь и там, в качестве фермента, не нарушит ее состав и не изменит ее структуру, сделав ее жидкостью с совершенно иными свойствами, то есть совершенно непригодной для тех же функций или обязанностей.

Этот эффект будет тем более верным, поскольку влажный воздух на поверхности тела сдерживает нечувствительное потоотделение, так что из-за задержки его большого количества закупорки в малых трубках становятся еще сильнее; тогда как, на самом деле, из-за более чем обычной жары это выделение должно было бы быть в увеличенной пропорции.

Такое состояние крови древние называли гнилостным; и, говоря прямо, это начало застоя с последующим жаром и ферментацией.

Нелишним было бы здесь заметить, как несправедливо некоторые авторы, оставив рассмотрение явных причин ради скрытых ядов и некоего губительного начала, привлекли θεῖον τὶ (нечто божественное) Гиппократа (167), чтобы поддержать свою нелепую гипотезу; хотя его лучший толкователь Гален понимал под этим выражением вовсе не то, что они имеют в виду; но, с другой стороны, только явное состояние окружающего воздуха, такое, как он сам описал в своих афоризмах (168), и которое в точности совпадает с тем, о котором мы рассуждали.

И поэтому не только Минадоус (169) справедливо замечает, что во всех своих «Эпидемиях» Гиппократ ни разу не упоминает какой-либо яд как причину злокачественных болезней; но и сам божественный старец в другом трактате (170) прямо учит нас, что все недуги в равной степени, или один не меньше другого, происходят от богов, нет в этом ничего более божественного, чем в том, каждый признает свою собственную естественную и явную причину.

Но я охотно воздержусь от настаивания на этих пунктах, равно как и на намеках, которые можно было бы извлечь из этой теории, возможно, полезных при лечении этих недугов; и оставляю нашим врачам судить, на каких веских основаниях они в подобных случаях, под понятием алексифармиков, дают такие лекарства, которые вызывают сильный жар как в желудке, так и в крови; лишь моля их позаботиться о том, чтобы, пока они вовлекают животные духи в войну со злокачественностью, они не посылали предательских союзников предполагаемой слабой стороне; то есть, чтобы они либо не вызывали новые волнения и расстройства с худшими последствиями, чем первоначальное бедствие; или, по крайней мере, забивая колеса и бросая пыль на пружины самой совершенной машины в творении, не сдерживали и не прерывали действие природы (171), когда она занята самой тонкой и критической работой.

Я также не могу, хотя случай представляется вполне подходящим, никоим образом быть склонен вмешиваться в спор тех джентльменов, которые с помощью двух слов стали мастерами как философии, так и медицины; я имею в виду яростных сторонников кислоты и щелочи. Эти скудные принципы бесконечно далеки от того огромного разнообразия, которое существует в делах природы; однако ради тех, кто еще не продвинулся дальше, я посоветую спорящим сторонам (потому что от ссор мало пользы) подумать об объединении, и если они не могут найти лекарств, кроме как из этих двух племен, то использовать те, которые являются результатом разумного смешивания некоторых из каждого. Если этот проект не удастся, то, по крайней мере, решить с обеих сторон различать разные периоды одной и той же болезни и знать, что, как, с одной стороны, кислотные лекарства зачастую столь же вредны в конце, сколь полезны в начале лихорадки; так, с другой стороны, те, которые являются щелочными, должны по той же причине приносить вред в первые периоды, для которых они полезны в последние дни недуга.

По какому механизму это происходит, они легко поймут, когда узнают, какое изменение такие вещи, как эти, производят в человеческом теле; и тогда не составит труда убедить их, что в равной степени является нелепым рабом гипотезы тот, кто, поскольку кислоты иногда приносят большую пользу при лихорадках, заключает, что их происхождение щелочное; как и тот, кто, зная, что застаивающиеся и ферментирующие соки легко превращаются в кислотность, отсюда утверждает, что щелочи являются единственным лекарством от этого застоя и фермента.

Но доктор Питкерн (172) в полной мере продемонстрировал слабость рассуждений этих людей и тщетность таких немеханических теорий.

И здесь я поставил бы точку в этой части рассуждения, если бы эти недуги, будучи иногда заразными, а заражение справедливо считаясь реальным ядом, не стоило того, чтобы немного исследовать, что это такое и в чем оно состоит; тем более, что некоторые, возможно, склонны думать, что это является аргументом в пользу того, что скрытый яд является первой и первоначальной причиной.

Следовательно, нам следует принять к сведению, что когда лихорадка передается путем инфекции от уже больного человека, это чаще всего происходит в конце болезни, то есть (как мы уже рассуждали относительно гидрофобии), когда ферментирующая кровь выбрасывает большое количество своих активных ферментативных частиц на железы, где происходит наиболее постоянная и легкая секреция; таковы железы на поверхности тела, а также во рту и желудке. Таким образом, жидкость нечувствительного испарения и пот пропитываются этими миазмами, и окружающий воздух наполняется ими; так что не только (как утверждает Беллини (173)) некоторые из этих эфлювиев могут проникать в кровь здорового человека через поры наружной кожи, но также и при вдохе через мембрану легких; ибо он в другом месте (174) продемонстрировал, как воздух или нечто, исходящее из него, может таким образом смешиваться с артериальной жидкостью. И таким образом здесь будет вызван такой же фермент, как и в изначально больном субъекте.

Это может быть одним из способов, но, возможно, существует другой, еще более опасный путь инфекции, а именно через дыхание больного, вдыхаемое окружающими, особенно в последние моменты, поражающее желудок и закрепляющее там злокачественность. Именно по этой причине зараженные люди сразу же жалуются на сильную боль и тошноту в верхнем отверстии желудка; и все авторы согласны с удивительной пользой рвотных средств, своевременно назначенных в этом случае; они своей стимулирующей силой удаляют самое начало болезни; а также тем, что зачастую при чумных заболеваниях желудок при вскрытии оказывался гангренозным и омертвевшим. Это заставило Ван Гельмонта (175), который наблюдал эту часть у одного умершего от чумной инфекции, прободенную и изъязвленную в нескольких местах, не иначе, как он видел у отравленного мышьяком, заключить, что чума по большей части начинается в желудке из-за скопившегося там тартара.

В этом заключается отличие заражения от первого вторжения злокачественных болезней; последствия одного являются причиной и началом другого; и поэтому неудивительно, если симптомы в первом случае нарастают постепенно до своего пика, тогда как во втором они с самого начала обнаруживают свою злую природу и неистовство и, подобно усиленному врагу, более верными ударами быстрее вершат свое дело. И это также является причиной большого увеличения числа похорон во время чумы, поскольку одна смерть таким образом прибавляется к другой.

Если трудно объяснить конкретный способ, каким желудок оказывается таким образом поражен, мы не должны отрицать сам факт; однако мы можем предположить, что последнее дыхание умирающего от злокачественной болезни оказывается столь пагубным потому, что те ферментирующие активные частицы, которые, как мы только что заметили, кровь выбрасывает на железы рта, желудка, легких и т. д., пропитывая воздух при прохождении через них, при вдыхании здоровым человеком могут легко заразить слюнные соки во рту, которые являются очень клейкими и имеют ферментирующую природу, а потому достаточно восприимчивы к заразительным эфлювиям, особенно к тем, что исходят из той же жидкости, зараженной у больного. Теперь слюна постоянно проглатывается в желудок и поэтому быстро наложит свой отпечаток, или дурное качество, на столь нежную и чувствительную часть; то есть поселит эти едкие соли (ибо такими мы можем считать частицы инфекции) в секреторных протоках; вследствие чего железы закупориваются, и из-за притока их жидкости здесь и там возникают небольшие опухоли, которые, прорываясь, становятся маленькими язвами и вызывают тот ужасный ряд симптомов, о которых мы уже рассказали.

И здесь будет уместно заметить, что все авторы согласны в том, что одной из главных причин чумных болезней, особенно в армиях и лагерях, являются мертвые тела, лежащие открыто и гниющие на открытом воздухе; причина этого ясна из того, что мы излагали; ибо битвы обычно происходят в летнее время, и неудивительно, если жара, воздействуя на непогребенные трупы и ферментируя соки, извлекает те активные частицы, которые, наполняя атмосферу в больших количествах, при вдыхании и попадании в желудок воздействуют на него описанным образом.

Чтобы проиллюстрировать это дело, я расскажу замечательную историю, поведанную мне ученым доктором Бейнардом. Тело преступника было повешено в цепях в сельской местности; спустя несколько месяцев, в очень жаркую погоду, мальчикам, игравшим поблизости, было забавой раскачивать труп туда-сюда; один, более смелый, чем остальные, ударил его кулаком по голому животу, который, будучи снаружи засохшим и сухим, а от опускания гуморов раздутым и напряженным, легко лопнул от удара; наружу хлынула вода, столь едкая и жгучая, что, стекая по руке бедного мальчика, она вызвала сильное разъедание кожи, и было очень трудно спасти ее от настоящего омертвения. То, что эта сыворотка могла сделать с наружной кожей, ее более летучие части, без всякого сомнения, совершили бы с более нежными и чувствительными мембранами желудка, если бы значительное их количество закрепилось там. Жидкости человеческих тел более грубы и изобилуют активными солями, чем жидкости других существ, которые не восстанавливаются и не питаются постоянно соками животных.

Путь, которым плохая пища, плохо созревшие плоды земли и т. д. зачастую вызывают злокачественные и чумные болезни, не сильно отличается от того, которым, как мы заметили, нездоровый воздух является причиной подобных последствий. Ибо соки, которыми они снабжают кровь, будучи испорченными, должны неизбежно создавать жидкость с совершенно иными свойствами, чем те, что требуются животной экономии, то есть не пригодную ни для питания, ни для секреции тех жидкостей, которые в различных органах должны из нее извлекаться; вследствие чего малые трубки закупориваются неравномерно клейкой слизью; и поэтому неудивительно, если помимо других последующих симптомов на поверхности тела возникают болезненные пустулы, воспаления, язвы и т. д. (более обычные при лихорадках от этой причины, чем при любых других).

Это основа общего наблюдения, что за голодом очень часто следует чума. И это бедствие обычно начинается среди беднейших слоев населения, чей рацион, безусловно, является худшим.

Город Сурат в Ост-Индии редко или никогда не свободен от чумы; и все же замечено, что англичане, которые там торгуют, не подвергаются опасности заражения ею. Теперь главные из местных жителей в этом месте — баньяны, которые не едят мяса и не пьют вина, а живут очень бедно на травах, рисе, воде и т. д., и большинство жителей поступает так же, за исключением иностранцев; эта скудная пища вместе с жарой климата делает их столь подверженными злокачественным болезням; от нападок которых те, кто хорошо питается, более защищены и находятся в безопасности.

Столько о ядовитых испарениях и воздухе, насколько рассмотрение Грота собак привело нас к исследованию их воздействия; ибо хотя могут быть и другие изменения этого же элемента, отличающиеся по своей природе от того, на котором мы настаивали, и все же столь же пагубные и вредные, мы не обращаем внимания ни на одно из них, поскольку те, что происходят от мышьяковых, ртутных и подобных дымов, сводимы к предыдущему эссе; а те, что обязаны изменению известных свойств воздуха, могут быть легко объяснены тем, что уже было изложено в этом. Поэтому я предпочту сделать некоторые замечания о вреде другой жидкости, которая, будучи следующей по употреблению после той, о которой мы говорили, ее дурные качества, когда она подвергается изменению, должны неизбежно быть почти столь же фатальными и опасными.

Я имею в виду воду, которая столь постоянно служит не только для нашего питья, но и для приготовления нашего мяса и хлеба, что ее справедливо можно назвать носителем всего нашего питания; так что всякий раз, когда она приобретает иные свойства, чем те, что необходимы для этой цели, неудивительно, если при прохождении через тело они производят соответствующие впечатления.

Так, в Париже (176), где вода реки Сены столь полна каменных корпускул, что даже трубы, по которым она переносится, со временем покрываются коркой и закупориваются ими, жители более подвержены камням в мочевом пузыре, чем в большинстве других городов. То же самое я наблюдал в банях Абано, в нескольких милях от Падуи, до такой степени, что необходимо очень часто очищать колесо мельницы, приводимое в движение течением этих источников, от большого количества окаменевшего вещества, которым оно время от времени обрастает.

Точно так же, пусть грубые частицы, которыми насыщена вода, будут любой другой природы, металлическими, солевыми и т. д., они, согласно их различной тяжести, вместимости каналов и тому подобным обстоятельствам, будут, когда они начнут циркулировать в животном теле, по законам движения откладываться в той или иной части. Так, минеральные тела и селитряные соли, которыми изобилуют снежные воды Альп, столь верно набивают и увеличивают железы горла у тех, кто их пьет, что едва ли кто-либо из живущих там освобожден от этого неудобства (177).

По этой причине выбор воды для питья среди древних производился по весу, причем самая легкая отдавалась предпочтение как наиболее свободная от всех гетерогенных тел.

Таким образом, случай с ядовитыми источниками заключается в наличии едких корпускул, смешанных с их водой, которые не могут не причинить, будучи оставленными в каналах тела без своего носителя, того же вреда, что они причинили бы, если бы были приняты сами по себе в неразбавленном виде; только с той разницей, что они могут в этой форме быть перенесены иногда дальше в животную экономию и, таким образом, пройдя первичные пути, обнаружить свою злокачественность в некоторых самых сокровенных местах. Так, Fons Ruber в Эфиопии, упомянутый Плинием (178), вокруг которого было найдено множество природного сурика или киновари, проявлял свои дурные последствия главным образом на мозге; и поэтому Овидий (179) говорит о нем:

—— Si quis Faucibus hausit

Aut Furit aut patitur mirum gravitate Soporem.

Нам не нужно будет распространяться об этом деле, поскольку любой из вышеупомянутых минеральных ядов может таким образом придать свое смертоносное качество водам; и соответственно существуют примеры мышьяковых, ртутных и т. д. источников, истории о которых можно увидеть в коллекциях ученого Баччиуса (180). И один очень примечательный — в Философских трудах (181).

Но как мы ранее заметили относительно воздуха, так стоит заметить и о водах; что существуют некоторые изменения их, которые, хотя и не являются собственно ядовитыми, все же имеют столь большое значение в своих последствиях, что вполне заслуживают внимания.

Это я сделаю в отношении большого злоупотребления, совершаемого в этом роде вокруг города; а именно: в выборе застаивающейся нечистой колодезной воды для варки пива и приготовления других напитков. Такая жидкость, действительно, зачастую обладает большей силой и способностью извлекать настой из солода, чем та, что содержится в более невинной и мягкой жидкости рек; но именно по этой причине ее не следует, если только не по крайней необходимости, использовать; это качество обязано минеральным частицам и квасцовым солям, которыми она пропитана.

Один недавний автор (182), исследуя первые описания болезни, которую мы называем цингой, описанной Плинием (183) и Страбоном (184) под собирательными названиями Stomacace и Scelotyrbe, и изучая достоверные истории о ней в более поздние годы, составленные наиболее наблюдательными врачами в тех странах, где она была прискорбно возрождена, такими как Олаус Магнус, Балдуин Ронсеус, И. Виерус, Соломон Альбертус и т. д., находит, что происхождение ее во все времена и места приписывалось использованию нездоровых застаивающихся вод. Затем, сравнивая глинистые пласты земли вокруг городов Лондона, Парижа и Амстердама, он показывает, что там, где вода хуже, там эта болезнь наиболее распространена. Так что он вне всякого сомнения доказал, что большинство запутанных и сложных симптомов, которые отнесены к этому одному общему имени, если они не полностью обязаны своим рождением злокачественности этого элемента, то, по крайней мере, признают ее своей главной и основной причиной.

И действительно, сам Гиппократ, как он очень ясно описал эту болезнь (185) под названием σπλῆνες μέγαλοι, или большие селезенки, так он очень подробно в другом трактате (186) отмечает, что питье застаивающейся колодезной воды должно неизбежно вызывать дурное расположение как селезенки, так и живота.

Если мы спросим о причине таких дурных последствий, мы должны учесть, что глина — это минеральная почва, и что грубые частицы и металлические соли, которыми изобилуют воды, проходящие через такое дно, являются, как замечает доктор Листер (187), непобедимыми, то есть неперевариваемыми в человеческом теле. Поэтому они не только вызовут, как он очень хорошо аргументирует, известковые конкреции в почках, мочевом пузыре и суставах; и, как испытал Гиппократ, твердые опухоли в селезенке; но они должны неизбежно зачастую своим едким качеством дергать и раздражать чувствительные мембраны желудка и кишечника и тем самым препятствовать и прерывать пищеварение нашей пищи. Мало того, помимо всего этого, когда они попадают в кровь, неудивительно, если малые каналы нечувствительного испарения часто закупориваются ими; ибо именно по этой причине Санкториус (188) учит нас, что тяжелая вода превращает материю испарения в ихор, который, будучи задержанным, вызывает кахексию.

Какие беды последуют после этого, видит каждый; не только боли в конечностях, синюшные пятна на поверхности тела, язвы и т. д. от едкости невыведенной влаги; но многие другие из тех запутанных симптомов, которые идут под названием истерических и ипохондрических, могут брать свое начало из того же источника; ибо вышеупомянутый Санкториус (189) заметил, что флат, или ветер, столь неотделимый от этих случаев, есть не что иное, как жидкость испарения, грубая и незавершенная.

Если эти неудобства зачастую не ощущаются, по крайней мере до приближения к преклонному возрасту, у людей с сильным и активным телосложением, то я, по очень хорошему опыту, уверен, что они заслуживают внимания при более слабых конституциях и сидячем образе жизни, особенно у более нежного пола.

Я имею честь быть в близком родстве с достойной особой, которая ранее вела мучительную жизнь из-за частых возвратов сильных колик, пока ей с счастливым успехом не посоветовал благородный Ван Гельмонт не пить (как она тогда делала) пиво, сваренное на колодезной воде; и ее здоровье даже сейчас в такой степени обязано этому режиму, что ошибка в нем неизбежно сопровождается привычными жалобами.

По этим причинам Плиний (190) говорит нам, что в первую очередь осуждаются те воды, которые при кипячении покрывают коркой стенки сосудов; и что наши колодезные воды делают это, не может не знать никто, кто заглянет в чайники наших дам.

И действительно, в древние времена, когда медицина была больше наукой, чем сейчас, когда она больше ремесло, та ее часть, которая относится к диете, изучалась более тщательно, чем в наши дни; так что этот пункт, в частности, о котором мы ведем речь, был столь большого момента, что Гиппократ, написавший лучшую книгу (191) по этому предмету, которая когда-либо была опубликована, в значительной мере объяснил не только болезни, но даже характер и расположение людей разных стран, исходя из разницы вод, которыми природа снабдила их.

Примечания к Эссе V.

(152) Вергилий, Энеида, кн. 7, ст. 8.

—— Sævamq; exhalat. opaca Mephitim.

См. Сервия, там же.

(153) Скалигер. Conject. in Varron.

(154) Кн. 13.

(155) De Situ Orb. кн. 1, гл. 13.

(156) Ἐιν Ἀρίμοις ὅθι φασὶ Τυφώεος ἔμμθυαι ἐυνάς. Илиада, кн. B, ст. 783.

(157) Nat. Quæst. кн. 6, гл. 28.

(158) Nat. Hist. кн. 2, гл. 93.

(159) L. di Capoa delle Mofet. стр. 37.

(160) См. Malpigh. de Pulmon.

(161) См. L. di Capoa Mofet. стр. 40.

(162) Стр. 128.

(163) Epidem. кн. 2 и 3.

(164) De Temperament. кн. 1, гл. 4 и Commentar. in Epidem. кн. 3.

(165) Кн. 6, ст. 1098.

(166) Histor. Afric. кн. 1, гл. 1. См. Purchas’s Pilgrims, кн. 6, гл. 1.

(167) Prognostic. 1 и Galen. Comment.

(168) Секция 3, Аф. 11.

(169) De Febre Malign кн. 1, гл. 11.

(170) De Aere, Locis, & Aquis.

(171) Φύσιες Νούσων ἰητροἰ. Гиппократ, Epid. 6.

(172) Dissertatio de opera quam præstant corpora acida vel alcalica in Curatione Morborum.

(173) De Febrib. Prop. 27.

(174) De Motu Cordis, Prop. 9.

(175) Tumulus Pestis, стр. m. 163 и 172.

(176) См. Lister’s Voyage to Paris.

(177) Quis tumidum Guttur miratur in Alpibus. Ювенал, Сатира 13.

(178) Кн. 31, гл. 2.

(179) Metam. кн. 15.

(180) De Therm. кн. 6.

(181) № 8.

(182) Dr. J. H. Scelera Aquarum: Or, a Supplement to Mr. Graunt on the Bills of Mortality.

(183) Кн. 25, гл. 3.

(184) Geogr. кн. 6.

(185) Prorrhet. кн. 2, гл. 16.

(186) De Aere Aquis & Locis, sub finem.

(187) De Fontib. Med. Angl. Ч. 2, стр. 75. At fossilia sive Metallica salix aliæ atq; alia sunt, & nobis & pene igni dixeram indomabilia.

(188) Medicin. Static. Секция 2, Афор. 6.

(189) Там же, Секция 3, Ап. 13. Flatus nil aliud est quam rude perspirabile.

(190) Кн. 31, гл. 3. Damnantur imprimis Fontes quorum Aquæ decoctæ crassis obducunt Vasa crustis.

(191) De Aere, Locis, & Aquis.

FINIS.

Объяснение тех фигур, которые не объяснены в трактате.

See Larger.
 Figs. 1–19.
 М. Вандер Гухт, гравюра.

РИС. 1. Представляет голову гадюки в натуральную величину, с открытым ртом и поднятыми клыками.

(a) Отмечает ядовитый клык.

(b) Глаз.

(c) Отверстие одной ноздри.

(d) Гортань.

(e) Разветвленный язык.

Все остальные фигуры, относящиеся к гадюке, нарисованы крупнее, чем в жизни.

Рис. 7 и 8. Показывают некоторые мышцы, которые служат для движения челюстей.

(a, Рис. 7.) Elevator Maxillæ Inferioris (мышца, поднимающая нижнюю челюсть).

(b) Depressor ejusdem (мышца, опускающая ее).

(c) Depressor Dentis Venenosi (мышца, опускающая ядовитый зуб).

(d) Сильная связка, прикрепленная одним концом к спинному отростку второго шейного позвонка, а другим — к концу мышцы, поднимающей нижнюю челюсть.

(a, Fig. 8.) A Muscle, which being fixt
to the Extremity of both Jaws, serves
to pull them backwards, and may be
call’d Retractor.

(b) Внутренняя сторона мышцы, опускающей ядовитый зуб.

(c) Мышца, поднимающая ядовитый зуб.

(d) Конечность нижней челюсти.

(e e) Flexores Capitis (сгибатели головы).

(f) Внутренняя часть кожи, покрытая некоторыми мышечными волокнами.

Рис. 17. Показывает голову сколопендры.

(a a) Ранящие клешни.

(b) Рот.

(c c) Две первые ноги.

Рис. 18. Оружие Нхамду в натуральную величину.

Примечание транскрибатора

Сноски были перенесены в конец глав и перенумерованы 1–191.

¶ Иллюстрации (рис. 1–19) были напечатаны на одной большой странице. Доступное изображение этой страницы не очень хорошего качества — в частности, номера фигур не всегда легко прочитать. Поэтому номера фигур были добавлены в более читаемом виде, в квадратных скобках "[]" к изображению. HTML-издание этой электронной книги содержит несколько лучшее изображение. ¶ Я создал изображение обложки и настоящим передаю его в общественное достояние.

Оригинальное написание и грамматика в целом сохранены, за несколькими исключениями, отмеченными ниже.

Стр. viii. Фраза "Which do no not promise a" была изменена на "Which do not promise a".

Стр. 19. Изменено "impregdated" на "impregnated" во фразе “tho’ it be duly impregdated with Salt”.

Стр. 20. "Strenghning" сохранено.

Стр. 23. "Royal Acamy" сохранено.

Стр. 26 прим. "Sanie & hnmano Sanguine" на "Sanie & humano Sanguine".

Стр. 83. В этом обсуждении обозначения сносок являются оригинальными печатными, которые в этом издании были заменены на цифры. На странице было четыре якоря сносок [a, b, c, c], которая начинается со слов “Nerves, with a great inward”, и четыре отдельные сноски, помеченные [a b c c]. Четвертая получила здесь свой собственный отдельный якорь и метку. Затем на странице 84, которая начинается “That this Disease is accompany’d with a Delirium”, было два печатных якоря сносок [e, f] и три сноски [d, e, f]. Сноска, первоначально помеченная “d”, здесь исключена со страницы 84; она гласила “Vid. Galen. de Theriac. ad Pison, l. 1. cap. 16.”.

Стр. 94. Третья сноска (теперь пронумерованная 89) первоначально читалась примерно так: “(f) Vid. Aetium. .6: c. 24.”, но перед “.6:” есть пятно, возможно, цифра или какой-то другой символ.

Стр. 97. На этой странице было три сноски [f g h], которая начинается со слов “this Spongy Excrescence, if it be”, и только два якоря сносок [g h]. Первая сноска (f) является дубликатом третьей и последней сноски со страницы 96, поэтому она была удалена из этого издания.

Стр. 120. Изменено "Treament" на "Treatment" во фразе “Symptoms from so severe a Treament”.

Стр. 122. Фраза “found in Mines of God” сохранена, но, возможно, неверна. Первая сноска, теперь помеченная 130, начинающаяся “(f) Lib. [пятно]”, частично неразборчива.

Стр. 127. Изменено “substitued” на “substituted”.

 

 

The Project Gutenberg eBook of A Mechanical Account of Poisons in Several Essays, by Richard Mead

back