НОВЫЙ
КАТАЛОГ
ВУЛЬГАРНЫХ
ЗАБЛУЖДЕНИЙ.
СОЧИНЕНИЕ
СТИВЕНА ФОВАРГА, магистра искусств,
члена колледжа Святого Иоанна, Кембридж.

Во многих случаях с изумлением слышишь доводы и поражаешься упрямству достойного человека, который не склоняется перед очевидностью разума, хотя она представлена ему ясно, как дневной свет. Локк.

Sunt delicta tamen, quibus ignovisse velimus. Гораций.

КЕМБРИДЖ, напечатано для АВТОРА:

Продается у Флетчера и Ходсона в Кембридже; С. Краудера в Патерностер-Роу, Дж. Додсли в Пэлл-Мэлл, М. Хингестона у Темпл-Бар и Г. Кирсли на Ладгейт-стрит, Лондон; Дж. Флетчера в Оксфорде; а также у книготорговцев в Норидже, Линне, Йорке и Ньюкасле. 1767.

(Цена ПОЛКРОНЫ.)

ПРЕДИСЛОВИЕ.
Чтобы объяснить пользу образования, нет метода более действенного, чем показать, к каким нелепым ошибкам и глупым представлениям склонны люди из-за его отсутствия. Эти ошибки столь многочисленны, что если бы мы взялись разоблачить все заблуждения, в плену которых находятся люди, не сведущие в науках, самым коротким путем было бы опубликовать полный курс естественной философии; однако, поскольку в нынешнюю эру наук такие знания можно почерпнуть из различных книг, уже написанных на эту тему, подобное начинание было бы совершенно излишним, даже если предположить, что автор способен на столь трудоемкий труд.

Если следующие страницы послужат тому, чтобы избавить людей от некоторых из тех неразумных упрямств, которыми они и их предки были давно одержимы, то время автора и читателя будет потрачено не зря.

Не обижайся, любезный читатель, на то, что я обвиняю тебя в заблуждениях, упрямстве или чем-то подобном; возможно, ты не из таких; насколько мне известно, ты мог изучать науки, можешь быть хорошо сведущ в механике, оптике, гидростатике и астрономии; ты мог совершить путешествие по Европе, а если нет, то вскоре сможешь сделать это в почтовых каретах и остаться почти таким же мудрым, каким был до отъезда; или же ты можешь быть одним из тех, кого щедрая природа одарила превосходным разумом, быстрым восприятием и проницательным суждением, и при этом не иметь счастья — или несчастья, как тебе угодно это называть — получить ученое образование.

Не насмехайся, когда мы так много говорим об учености; ибо я хочу, чтобы ты знал, веришь ты мне или нет, что если бы не четыре вышеупомянутые отрасли знаний, ты не курил бы сейчас ту трубку с настоящим вирджинским табаком, которую, по всей вероятности (будь ты фермер в деревне или ремесленник в Лондоне), ты сейчас с таким важным видом превращаешь в пепел: и та очаровательная чаша пунша из рома и бренди не ждала бы у твоего локтя, чтобы вдохновить тебя на великодушные чувства (пунш, замечу, если пить его в меру, может уберечь тебя от лихорадки, если ты живешь в сотне Эссекса). — Более того, ты даже не знал бы, каков на вкус сливовый пудинг, к которому, хотя сейчас, когда твой вкус испорчен соленой свининой с горчицей и бутылочным пивом, ты равнодушен, ты, возможно, помнишь времена, когда считал его вкуснейшим кушаньем. Философии обязан ты всеми этими лакомствами и жизненными благами, и если ты станешь это отрицать и упорно настаивать на своем мнении, не желая признать свои ошибки, знай, прах и пепел, что ты не чувствуешь, движешься ты или стоишь на месте, и воображаешь, будто славное Солнце — это импровизированная вертушка.

Не удивляйся, читатель, если ты человек разумный, что можешь ошибаться во многих вещах: ибо какой смертный может претендовать на такое знание, чтобы никогда не ошибаться? Истину найти труднее, чем принято думать: в заблуждение впасть легко, и тем легче, чем больше шансов против нас: ибо при исследовании любого вопроса существует бесчисленное множество неверных путей, но лишь один верный. О чем угодно можно выдумать бесчисленное множество лжи и ошибок, но истина неизменна и остается таковой во веки веков.

На следующих страницах не будет содержаться много философских терминов; мы скорее избежим того, что могло бы помешать значительной части наших читателей понять нас, и постараемся объясниться такими способами, которые будут понятны даже самому ограниченному уму. Более того, будут исключены все темы, которые могут затронуть религиозные догматы, поскольку в намерения этой брошюры не входит лишать людей покоя, вырывая из их совести те устоявшиеся протестантские принципы религии (какими бы они ни были), которыми они и их предки долго и мирно наслаждались. Наши исследования будут в основном ограничены природными объектами и явлениями, которые ежедневно предстают перед нашим взором. Мы также постараемся исправить некоторые ошибки в обычных искусствах жизни, будь то дела или развлечения, в которых люди по привычке склонны упорствовать.

ВВЕДЕНИЕ.
Третья ошибка — та, на которую обратил внимание сэр Томас Браун; и следует признать, что включение ее сюда было ошибкой. Однако мы надеемся, что это будет прощено, поскольку прошло семь лет с тех пор, как автор этой маленькой брошюры имел удовольствие читать часть «Вульгарных заблуждений» доктора Брауна, и тогда он не заметил этой ошибки; она не была помещена в общем ряду, а находилась в отдельном от основного корпуса тексте. Несмотря на общую ясность этого автора, мы склонны думать, что он никогда сам не слышал выпь, а лишь знал понаслышке о звуке, который издает эта птица, как бы искусно он ни описывал ее анатомию. Он говорит, что он мало чем отличается от кваканья ворона. Мы можем заверить читателя, что ни звук, который она издает, когда втягивает воздух, ни звук, который она издает, когда выталкивает его обратно, не имеют ни малейшего сходства с кваканьем ворона, как он его называет.

Ворон издает гораздо более пронзительный звук, чем любая птица из семейства вороновых, несмотря на то, что он крупнее. Я не сомневаюсь, что голос ворона на двенадцать или тринадцать нот выше голоса грача; к тому же он издает свои звуки быстро и резко один за другим; тогда как выпь делает паузу почти в пять секунд между каждым звуком, и (как будет подтверждено) на такой же низкой ноте, как четвертая струна контрабаса.

ОШИБКА I.

Что чем больше заряда в охотничьем ружье, тем дальше оно бьет.

Эта ошибка часто имеет весьма опасные и ужасные последствия; я знал людей, настолько упорствующих в ней, что даже наглядная демонстрация не могла убедить их в своей неправоте.

Она проистекает из представления, что чем сильнее отдача ружья, тем лучше и мощнее будет сила, с которой вылетает дробь.

Ничто не требует большей тонкости и точности, чем определение правильного заряда ружья; это нечто похожее на поиск тона музыкального инструмента; о чем подробнее будет сказано в свое время.

Здесь будет достаточно сказать, что каждое ружье имеет определенное фиксированное количество заряда, при котором оно наиболее эффективно. Я видел лекции по артиллерийскому делу, которые относятся к науке механики, и даже сам автор, хотя и человек ученый и способный, по-видимому, не знал искусства заряжания ружья, когда говорил: «Если вы положите в ружье пулю на такое количество пороха, как (1), оно выбросит пулю на такое-то расстояние; если вы положите количество как (2), оно выбросит ее вдвое дальше». Это кажется ошибкой; потому что, если бы это было так, человеку не нужно было бы ничего делать, кроме как насыпать в ружье достаточно пороха и сделать ствол достаточно прочным, и ему не нужно было бы бояться промаха на любом расстоянии. Что касается отдачи, которую оно дало бы, если бы стрелок был сильным деревенским джентльменом, заядлым охотником и англичанином, его меньше всего заботило бы, нанесет ли оно ему сильный удар или слабый.

Но к делу: нет лучшего способа определить правильный заряд ружья, чем по звуку выстрела. Если пороха слишком много, а дроби слишком мало, выстрел будет звучать как своего рода глубокий рев; если пороха слишком мало, а дроби слишком много, это будет незначительный, короткий, глухой хлопок; но если оно заряжено правильно, выстрел будет резким, пронзительным хлопком, чем-то напоминающим гром.

Вот почему звук выстрела охотника так сильно отличается от звука выстрела егеря. У егеря нет, или не должно быть, дроби в ружье; у охотника оно заряжено должным образом.

Короче говоря, в стволе ружья есть свой тон, и чем лучше закалка металла, тем более пронзительным будет звук выстрела и тем дальше он будет бить.

Я так долго остановился на этой теме, потому что ружье — опасное оружие в руках тех, кто либо невежествен, либо неосторожен, либо и то и другое вместе.

II.

Что цапля делает отверстие в дне своего гнезда, через которое свисают ее ноги, когда она сидит на яйцах.

То, что, по-видимому, привело людей к этой ошибке, — это вид, который имеет цапля в гнезде: иногда можно увидеть ее ноги, когда она сидит.

Теперь кажется необъяснимым, как птица может сидеть на яйцах на дереве, а ее ноги видны наблюдателю внизу. Ибо любой, кто наблюдает за птицей, сидящей на яйцах, обнаружит, что она поджимает их под себя и что они спрятаны среди ее перьев и яиц; так что если это так, то нет другого способа увидеть ее ноги, кроме как через отверстие в дне гнезда.

Но это не так ни с цаплей, ни с выпью, другой птицей, похожей на цаплю. Когда эти птицы сидят на своих гнездах, их ноги лежат прямо позади них, на линии, параллельной плоскости горизонта, в той же позе, что и при полете. Это объясняет феномен появления ног снаружи гнезда.

У этих птиц ноги замечательной длины, как каждый должен знать, ибо это очень распространенная птица; и когда они сидят, или, скорее, лежат на своих яйцах в вышеупомянутой позе, гнездо не может вместить эти длинные ноги, и поэтому они свисают через край и видны тем, кто находится под деревьями, на которых они строят гнезда.

Что касается какого-либо отверстия в дне гнезда, то ничего не может быть более сказочным: однажды я видел большое дерево, которое было повалено сильным ветром и было полно гнезд цапель. Они построены точно в форме гнезда вороны и из тех же материалов, только поскольку гнезда были больше, чем у ворон, то и куски палок были крупнее тех, что обычно используют вороны; и они настолько далеки от того, чтобы иметь отверстие в дне, что было невозможно найти проход через какую-либо часть гнезда даже крепкой тростью, настолько прочной была их текстура.

Если кто-то сомневается в этом, если он возьмет на себя труд залезть на любое дерево в цапельной роще, он убедится в истинности сказанного наглядной демонстрацией. Но я бы не советовал ему делать это, когда там есть птенцы.

Поскольку в этом разделе упоминалась выпь, нелишним будет сказать пару слов об ошибке, которая очень распространена в странах, где встречается эта птица, и которую мы можем рискнуть назвать столь же сказочной, как и предыдущая. Это:

III.

Что выпь вставляет свой клюв в тростник, и что тростник издает, благодаря дыханию и движению клюва птицы, тот глубокий и громкий звук, который мы так часто слышим, когда она лежит в фене.

Эту птицу, из-за шума, который она издает, который очень похож на то, как если бы человек произнес слово «бамп» на глубокой ноте, во многих странах называют «баттер-бамп»: тем не менее, ее истинное название — выпь (Bittern), как можно увидеть в нескольких книгах.

Одним из доказательств того, что «выпь» — это истинное и древнее название, можно найти в «Монастиконе» Стивенса. Автор дает нам отчет о некоторых расходах, которые несло аббатство Питерборо, и среди прочих есть счет расходов на ужин на похоронах одного из аббатов этого монастыря, в котором, среди огромного количества других дорогостоящих блюд и бочки или двух вина, которые были выпиты, и невероятного количества других вещей, слишком утомительных для перечисления, есть сумма, записанная за большое количество выпей; из чего мы можем рискнуть сделать вывод, что они считались очень деликатесной пищей среди тех знатоков.

Надеюсь, читатель простит это отступление от темы, когда я воспользуюсь случаем заметить, что здесь есть еще одно вульгарное заблуждение, предполагающее, что нынешние времена более роскошны, чем прошлые. Ибо, чтобы убедить нас в этой ошибке, нам не нужно идти дальше вышеупомянутой книги, и там мы обнаружим, что на похороны одного из этих аббатов было потрачено столько денег (пропорционально дефициту монеты в те времена), сколько в нынешнюю эпоху хватило бы на покрытие расходов целого колледжа в течение двенадцати месяцев.

Но вернемся к нашим выпям: что они считались очень деликатесной пищей в то время, ясно из того, что их подавали на столь пышном пиршестве; и мы думаем, что можно назвать еще одним вульгарным заблуждением фермера, позволяющего такой прекрасной птице лежать на своей навозной куче, в то время как он, его жена и семья пируют прогорклым беконом; что, как бы ни было ошибочно, я знал, что это делалось, и человек, знавший ценность птицы, забирал выпь с навозной кучи, готовил ее и устраивал себе восхитительную трапезу.

Но теперь пора сказать что-то об ошибке относительно шума, который она издает.

Очень абсурдно предполагать, что этот глубокий звук может исходить от того, что птица вставляет свой клюв в тростник, даже если бы ее клюв был создан для этой цели. Каждый, кто знает, каких огромных размеров должна быть органная труба, чтобы издать такой громкий, глубокий, басовый звук, как шум выпи, знает также, что тростник не способен издавать такой шум. Это должно быть что-то с полой трубкой гораздо большего диаметра, чем тростник, и ветер должен подаваться с величайшей точностью, как в отношении количества ветра, так и способа, которым он подается; и, более того, трубка должна иметь надлежащее отверстие, сделанное ближе к концу, точного размера в соответствии с размером трубки, прежде чем она вообще издаст что-то похожее на тон. Но здесь звук такой же глубокий, как четвертая струна контрабаса, издаваемый животным, которое можно услышать за четыре или пять миль в тихий вечер.

Наиболее вероятное предположение заключается в том, что шум издается самим животным, с помощью одной лишь природы; и у нас будет больше оснований придерживаться этого мнения, если мы осмотрим горло птицы, которое настолько необычного размера, что туда прошла бы средняя рука.

Теперь звук, исходящий из дыхательного горла в такую пещеру, как эта, вполне может быть причиной этого глубокого тона. Это действует по тому же принципу, как когда человек закрывает губы и издает глубокую ноту своим голосом. Возможно, после того, как читатель проведет эксперимент (как, по всей вероятности, он и сделает), он убедится, что это вульгарное заблуждение — предполагать, что выпь вставляет свой клюв в тростник, когда издает тот примечательный шум, который слышен в фене.

Не покажется неуместным, если я скажу, что слышал, как выпь издает вышеупомянутый шум, и что я подошел к тому месту, где была грубая трава или флаги, только что скошенные, где не было тростника; и птица поднялась передо мной.

Здесь я должен попросить разрешения вставить пару слов, чтобы подтвердить то, что было сказано о цапле и выпи, лежащих плашмя на своих гнездах, с ногами, параллельными плоскости горизонта.

Когда вышеупомянутая выпь поднялась, я выстрелил, слегка ранил ее и отметил, где она снова села в том же виде травы или коротко скошенных флагов. Поскольку трава была не выше ботинок, а она была ранена, я надеялся увидеть, как она лежит на земле очень отчетливо. Однако я позволил своему пойнтеру идти первым, зная, что он сделает стойку на этом месте. Соответственно, он сделал мертвую стойку. Я подошел как можно тише, чтобы взглянуть, но к моему великому удивлению, ничего не было видно.

Там действительно было что-то, что казалось длинным, как два зеленых сорняка, лежащих среди травы, и немного впереди них было что-то похожее на большое пятно сухой травы или флагов.

Пока я смотрел на это место, собака, потеряв терпение, схватила этот феномен, который оказался не чем иным, как самой выпью. Те вещи, которые казались зелеными сорняками, были ее ногами, вытянутыми во всю длину позади птицы, когда она лежала совершенно плашмя на животе; а то широкое пятно коричневой или сухой травы было телом с крыльями, вытянутыми во всю ширь, совершенно плашмя на земле, что, я полагаю, образовало такой совершенный обман зрения, какой только может быть в природе.

Таким образом, мы видим, как удивительно эти животные созданы для самосохранения; настолько удивительно, что, хотя они почти такого же размера, как цапля, и почти такой же формы, нужен острый глаз, чтобы отличить их длинные зеленые ноги от сорняков, а их коричневые спины от сухой травы; но этот обман зрения настолько известен у куропаток и многих других видов дичи, что нет необходимости останавливаться на этом дольше; только то, что было сказано, может послужить убеждению читателя в истинности того, что было замечено в предыдущем разделе относительно позы цапли и выпи на своих гнездах.

IV.

Что тон скрипки нужно извлекать, работая смычком, как кузнец.

Прежде чем мы сможем убедить тех наших читателей, которые не имеют знаний в той части пневматики, которая называется гармоникой, в этой ошибке, необходимо будет дать краткое объяснение причины звука в струнных инструментах.

Во-первых, весь звук происходит от колебаний в воздухе, который является упругой жидкостью; и в отношении этих колебаний он во многом такой же природы, как вода, которая является другой жидкостью, но отличается от воздуха во многих отношениях. Теперь, когда человек бросает камень в воду, эти колебания или волны поднимаются в жидкости на некоторое расстояние силой и действием одной волны на другую. Это случай со звуком; только воздух является упругой жидкостью, эти колебания более быстры и энергичны в своих движениях, чем в воде. Столько о самом звуке. Теперь о причине этого звука, или этих колебаний.

Эти колебания вызваны вибрацией какого-либо упругого тела, которое приводится в движение ударом другого тела по нему. Это должно быть упругое тело (обратите внимание), ибо от этого слова зависит истинность того, что будет утверждаться. Чтобы убедить читателя в истинности этого, ему достаточно взять скалку и ударить ею по фунту масла, и он обнаружит очень мало звука или вообще никакого, потому что масло имеет очень мало упругости или пружинистости; но если он ударит вышеупомянутым инструментом по столу, он обнаружит достаточно звука, потому что большинство столов сделаны из дерева, которое является очень упругим телом. Если в доме нет масла, воск подойдет так же хорошо или даже лучше, ибо он докажет, что тело может быть твердым, не будучи упругим, что будет очень кстати. Необходимо, прежде чем мы сможем продвинуться дальше, объяснить, что такое вибрация, слово, очень часто используемое среди музыкальных людей, хотя и мало понятное.

Чтобы быть как можно короче; кусок свинца, подвешенный на конце веревки, который движется вперед и назад сам по себе после того, как его впервые привели в движение, называется маятником, и это движение вперед и назад называется его вибрацией; именно на этом принципе упругие тела являются причиной звука. Лучше всего это проиллюстрировать на музыкальном инструменте, к тому же это и есть предмет обсуждения; и чтобы быть еще более точными, мы предположим, что это скрипка, хотя любой другой струнный инструмент достиг бы той же цели.

Здесь у нас есть четыре струны, натянутые на подставку, или тонкий кусок дерева, который передает вибрацию на корпус инструмента, из которого исходит большая часть тона. Теперь струна, натянутая с обоих концов, при ударе будет иметь вибрацию или дрожащее движение, которая вибрация или дрожащее движение действует по тому же принципу, что и маятник в циклоиде, или, говоря как можно проще, как маятник, когда он приводится в свое надлежащее движение.

Именно на этом принципе вибрации, или дрожащего движения, струна скрипки, приводимая в движение смычком, должна действовать: струна немедленно передает свое дрожащее движение подставке, а подставка — корпусу инструмента, который, будучи сделан из очень упругого дерева, своей вибрацией и свободным движением воздействует на воздух вышеупомянутым образом.

Поскольку именно большая упругость дерева должна вызывать тон, оно должно иметь как можно меньше ограничений в своих вибрациях; вес струн должен, конечно, давить на него, иначе они не могли бы передать ему свое движение. Поэтому мы должны быть осторожны, чтобы не перетянуть струны инструмента, поскольку это так явно противоречит принципам пневматики.

Легко услышать, когда инструмент перетянут; и иногда октава в клавесине, из-за дополнительного количества струн, делает тон инструмента настолько мертвым, что, хотя он придает живость, свойственную октаве, он иногда едва компенсирует потерю тона, которую вызывает в унисонах из-за слишком сильного давления на корпус инструмента.

И все же, несмотря на все это, что может быть обычнее, чем видеть исполнителя с расстегнутым жилетом, наносящего удары по скрипке, достаточно сильные, чтобы свалить быка.

Правда в том, что управление смычком — это искусство, и мы должны использовать искусство больше, чем силу в нашем исполнении: более того, это искусство, которое нельзя записать на бумаге или объяснить словами, но которому нужно учиться на примере и под руководством какого-нибудь прилежного мастера. Однако сказанное может послужить для того, чтобы показать, исходя из философских принципов, ошибку слишком сильного нажатия на инструмент, что и предполагалось сделать.

V.

Что чем дальше на юг, тем жарче климат.

Любезный читатель, поскольку ты человек понимающий, ты простишь отсутствие связи и формы, которые ты находишь в различных темах, здесь затронутых для твоего развлечения: было бы очень легко в чистовой копии, которая будет переписана, расположить их в порядке, соответствующем различным отраслям, к которым они принадлежат; но зачем мне докучать тебе формой, когда нет ничего более приятного для человека со вкусом, чем легкое разнообразие? Поэтому, хотя десять против одного, что, прежде чем я закончу с тобой, у меня будет еще несколько бесед с тобой о музыкальных инструментах, я не буду потакать тебе как критику настолько, чтобы дать их сейчас; хорошо зная, что если ты полон решимости рецензировать меня, ты можешь найти массу других возможностей для этого в этой книге: и также, что если ты одобряешь то, что здесь обсуждается, ты, если ты добродушный честный малый, пропустишь небольшую неточность; ибо на что еще может надеяться человек в книге, которая повествует только о ляпах? Однако два следующих раздела могут доставить тебе некоторое развлечение, если ты человек ученый, а если ты не человек ученый, они дадут тебе некоторое наставление; и, по правде говоря, тема их настолько философская, что если бы мы не были полностью убеждены в истинности того, что будет утверждаться, мы побоялись бы взяться за это.

Ибо в этой маленькой брошюре философия будет избегаться насколько это возможно, то есть она никогда не будет введена вообще, если только не будет абсолютно необходимо призвать ее на помощь, чтобы доказать истинность чего-либо, что будет утверждаться. Но к делу; которое состоит в том, чтобы исправить вульгарное заблуждение, предполагающее, что чем дальше человек идет на юг, тем жарче будет климат.

Это настолько хорошо известно как ошибка всеми людьми науки и всеми мореплавателями, что нет необходимости много говорить об этом, только лишь изложить истину, чтобы те, кто сбился с пути, могли быть направлены на верную дорогу. Но продолжим.

Два полюса Земли, то есть две северная и южная оконечности земного шара, находятся в таком положении, или так наклонены к Солнцу, или к плоскости эклиптики, что никогда не имеют лучей, падающих прямо над их головами, или они никогда не имеют его выше, чем немного над своим горизонтом, или поверхностью Земли; по этой причине всегда холодно на Северном и Южном полюсах, что естественно будет так, как любой может испытать по разному положению Солнца летом и зимой в наших собственных климатических условиях.

Дело обстоит совершенно иначе на экваторе, или в середине земного шара, который находится дальше всего от двух полюсов, ибо там у них Солнце над головами в полдень круглый год; по этой причине всегда жарко под линией, однако не всегда жарче, чем в любой другой части земного шара, как иногда философски предполагалось, и что будет предметом следующей главы, для введения которой это в основном и предназначалось.

VI.

Что точно под экватором всегда самый жаркий климат на земном шаре.

Эту ошибку ни в коем случае не следует называть вульгарной; потому что именно курс философского изучения, соединенный с недостатком опыта, дает повод для нее. Это результат знания общей причины жары и холода в разных степенях широты на поверхности Земли; которое знание склонно применять правила астрономии, объясняющие явления природы в целом, к каждой цели, которая представляется, во всех случаях, не будучи в состоянии исследовать отдельные части системы из-за расстояния объектов, которые являются предметами исследования. Ибо хотя, как было сказано ранее, по справедливой астрономической причине, положение будет верным, что те жители, которые находятся под линией, живут в самом жарком климате в целом, однако опытом мореплавателей доказано, что в нескольких частях под экватором есть прекрасный, мягкий, нежный климат, даже превосходящий любой из тех, что в умеренных зонах; так счастливо устроены вещи для целей животной жизни автором природы.

Это истина, в которую мы вынуждены верить, так как у нас есть так много живых свидетелей в нашей собственной стране, которые готовы подтвердить это.

У нас есть один точный отчет в «Путешествии Ансона», где автор рассуждает очень философски на эту тему. Этот автор говорит нам, что экипаж «Центуриона» испытывал некоторое беспокойство по поводу жары климата, которую, как они ожидали, им придется перенести, когда они прибудут в ту часть экватора, которая находится близ американского побережья, на Южном море; но что, когда они подошли под линию, вместо тех обжигающих ветров, которые иногда дуют в чрезвычайно жарких климатах, они были приятно удивлены самыми мягкими зефирами, какие только можно вообразить; и что вместо того, чтобы быть опаленными перпендикулярными лучами Солнца, у них был прекрасный покров из тонких серых облаков над головами, и как раз достаточно их, чтобы служить экраном, не выглядя темными и неприятными. Многие другие красоты климата автор описывает, которые не нужно упоминать здесь, так как легко увидеть книгу.

Он объясняет необычайную мягкость климата словами, близкими к этим:

«На морском побережье этой широты есть горы огромной высоты и большой протяженности, называемые Андами, вершины и склоны которых покрыты вечным снегом. Эти горы отбрасывают тень и прохладу вокруг себя на несколько лиг, и именно благодаря их влиянию климат такой умеренный под этой частью линии. Но, говорит автор, когда мы отплыли за экватор, на четыре или пять градусов северной широты, и вышли из-под влияния тех гор, покрытых снегом, мы тогда начали чувствовать, что находимся близко к линии, и климат был таким жарким, как мы могли бы ожидать найти его на самом экваторе».

Не может быть сомнений в истинности этого отчета: никто не сделал бы таких утверждений, если бы они не были правдой, когда было так много живых свидетелей, которые могли бы опровергнуть такую праздную, ненужную ложь, какой это было бы. И действительно, проявление мудрого замысла автора природы нигде не является более заметным, чем в этих примерах его заботы о сохранении животной системы. Чего еще мы могли бы ожидать, кроме гор снега в Гренландии? И даже в этих замерзших регионах у нас есть столь же великие примеры того же провидения: когда все источники замерзают в этом суровом климате, у них иногда, даже в середине зимы, бывают такие мягкие южные ветры, которые служат для оттаивания снега, так что вода оседает в долинах и течет под льдом в количествах, достаточно больших, чтобы служить целям животной жизни; не говоря уже о больших количествах древесины, которую прибой моря приносит на этот берег из других стран; без чего у жителей не было бы ни топлива, ни древесины для своих хижин, ни древков для своих стрел, так как в этой стране нет деревьев.

И теперь я надеюсь, что не будет сочтено слишком смелой аналогией, если мы осмелимся сказать, что поскольку, вопреки всем ожиданиям, на экваторе (где можно было бы ожидать невыносимой жары) жители обеспечены горами, покрытыми снегом, чтобы смягчить их атмосферу; почему мы не можем предположить, что на самих полюсах может быть какая-то причина, неизвестная нам, которая может сделать климат безмятежным и мягким, даже в этой предполагаемой необитаемой части земного шара? Почему там не может быть горячих, жгучих минералов в Земле на полюсах, так же как снежных гор на экваторе?

У нас есть основания думать, что состав Земли в этой части земного шара необычайной природы; так как магнитное качество ее следует предполагать из ее непосредственного притяжения стрелки. Мы совершенно невежественны относительно почвы, места и устройства жителей, если они есть. Мы уверены, что близ Гренландии есть пески такой необычайной природы, что ветер уносит большие облака их на несколько лиг в море, и они падают в глаза и рты мореплавателей, которые проплывают мимо побережья на большом расстоянии. Этот пример только служит для того, чтобы показать, что мы можем быть совершенно невежественны относительно природы почвы, которая находится под полюсом; мы не можем сказать, состоит ли она из гор или пещер, огненных вулканов или скалистых утесов, из льда, земли или воды, возделанных полей или бесплодных пустынь.

То, что было изложено, покажется менее странным, если мы оглянемся на представления, которые древние имели о жарком поясе. Не так давно считалось, что обитаем только умеренный пояс по эту сторону экватора; настолько они были далеки от попыток найти другой умеренный пояс за экватором, что никто не смел приближаться к линии из страха быть зажаренным заживо. Это истинное положение дел; и если это так, что древние в течение такого огромного количества лет находились в ошибочном представлении относительно возможности жизни под или близ линии, почему мы, которые ни более дерзкие, ни более изобретательные, чем древние римляне, не можем быть также ошибочными, или, скорее, совершенно невежественными относительно климатов на полюсе?

И здесь я прошу разрешения предложить философскую причину, почему не должно, согласно природе вещей, быть холоднее на самих полюсах, чем на десять градусов по эту сторону от них. Не то чтобы я каким-либо образом настаивал на истинности того, что собираюсь сказать; я просто предлагаю это как предмет для обсуждения теми, кто более образован и способен проводить более точные измерения явлений природы, чем я сам.

То, что я хотел бы предложить, заключается в том, что нет причин опасаться большего холода на оконечностях полюсов, чем на десять градусов по эту сторону от них, из-за фигуры Земли. Фигура Земли найдена наблюдениями, которые были сделаны, по разнице вибраций маятников на экваторе и близ полюсов, и другими экспериментами, не сферой, а сфероидом; она не точно круглая, и не овальная, а (если я могу использовать сравнение) больше по форме репы.

Теперь климат жарче на экваторе, чем в высоких широтах, из-за наклона полюсов к Солнцу, как было сказано ранее: то, на чем я хотел бы настаивать, это то, что поверхность Земли на десять градусов по эту сторону от полюсов так же или почти так же наклонена к плоскости эклиптики, как и сами полюса.

Если это так, то нельзя назвать причину, почему полюса должны быть холоднее Гренландии, где, если мы можем верить отчетам мореплавателей, хотя зимой холод настолько силен, что замораживает бренди, все же в середине лета иногда бывает так жарко, что люди рады снять с себя одежду на час или два в день, чтобы выполнить свою работу. Но вернемся к предположению, что полюса не холоднее, чем на десять градусов по эту сторону от них, из-за сфероидальной фигуры Земли.

Я должен побеспокоить читателя очень простой фигурой, чтобы проиллюстрировать смысл этого.

По этой фигуре мы можем заметить, что любые лучи Солнца А, которые падают на место, расположенное на десять градусов по нашу сторону от полюса B, и лучи, которые падают на сам полюс, не образуют такого большого угла, как они образовали бы, если бы форма Земли была сферой; ибо если мы расширим две точки B и C настолько, чтобы сделать полную сферу, мы будем вынуждены также переместить линию D вместе с ней в точку E, что создало бы больший угол, и в этом случае поверхность Земли на полюсе B была бы более наклонена к плоскости эклиптики, чем она есть, и, следовательно, было бы холоднее, так как причина жары и холода в разных частях земного шара обязана наклону полюсов к плоскости эклиптики, а не расстоянию Солнца от Земли в разные времена года; ибо если бы это было так, у нас была бы более холодная погода в июле, чем в декабре, так как Солнце находится скорее ближе к нам зимой, чем летом.

Я надеюсь, что это маленькое философское усилие, которое было сделано здесь, не будет рассматриваться как несвоевременно введенное в этом месте; и я также надеюсь, что пока я взираю с удивлением на изумительное устройство Вселенной, меня не сочтут самонадеянным за то, что я сделал небольшой обзор одного из колес, которое должным образом совершает свои обороты в этой славной машине, Солнечной системе; точные и регулярные движения которой внушают любопытному наблюдателю более благоговейную идею о величии Создателя, чем это возможно для кого-либо, кто совершенно невежествен относительно точности конструкции.

VII.

Что чем больше сено сушится на солнце, тем лучше оно будет.

Поскольку сено — это трава, которая сушится для того, чтобы запасти ее на всю зиму, когда ее нельзя найти в полях, и поскольку она предназначена для пищи и питания животных, это питание должно состоять из тех соков, которые остаются в траве.

Вполне возможно с помощью искусства химии извлечь из сена все отдельные соли, спирты и т. д., из которых оно состоит. Теперь в химическом препарате всегда остается что-то в перегонном кубе, из чего невозможно извлечь больше соков; это химики называют мертвым остатком. Этот мертвый остаток не приносит никакой пользы и совершенно лишен всех тех солей и спиртов, которыми каждое другое вещество на поверхности Земли изобилует в большей или меньшей степени.

Солнце воздействует на тела во многом подобно перегонному кубу. Оно своей жарой заставляет пары всех видов, которые содержит любое вещество, подниматься из своих мест в атмосферу, на некоторую небольшую высоту, откуда либо ветер уносит их, если он есть, либо, если ветра нет, они падают обратно на Землю под собственным весом на закате солнца, и это то, что называется росой.

Поскольку это так, и Солнце воздействует на тела таким же образом, как перегонный куб, мы должны позаботиться о том, чтобы не сделать мертвый остаток из нашего сена, подвергая его слишком долго воздействию его лучей; ибо таким образом мы извлечем из него большинство тех солей и спиртов, из которых должна состоять пища и из которых состоит всякое животное вещество.

Ботаники знают это: когда они сушат свои травы, они кладут их в место, куда не может проникнуть солнце, хорошо зная, что слишком много солнца лишит их аромата и сделает их непригодными для их различных физических целей. Не то чтобы сено было сделано так же хорошо без солнца, из-за большого количества, и в то же время оно должно быть высушено достаточно, и не более чем достаточно; ибо так же легко пережарить сено, как кусок мяса.

VIII.

Что скрипка — это легкомысленный инструмент, не подходящий для псалмов; и что орган не подходит для деревенских танцев и бойких мелодий.

Эта ошибка целиком и полностью обязана предрассудкам. Скрипка, будучи легким, маленьким инструментом, удобным для переноски, и к тому же широко используемым в Англии, и в то же время мощным и способным на любое выражение, которое исполнитель пожелает ей придать, обычно используется на балах и собраниях; благодаря чему она присоединила идею веселья и радости к себе в умах тех, кому посчастливилось быть танцорами под те бойкие английские мелодии, называемые деревенскими танцами.

Орган, с другой стороны, будучи нелегко перемещаемым из-за своего размера и дорогим из-за сложного механизма, который необходим для его конструкции, не удобен для деревенских танцев; и в то же время, будучи громким, способным играть полные музыкальные произведения, хоры, службы и т. д., используется в большинстве церквей, где жители могут позволить себе приобрести этот прекрасный инструмент.

Тем не менее, несмотря на эти огромные преимущества, две или три скрипки и бас способны исполнить любой торжественный гимн или антем лучше, чем орган; ибо скрипка, как уже было замечено, обладает большой выразительностью, и особенно она необычайно хороша в том серьезном и смиренном настрое, с которым следует исполнять обычные псалмы. Когда смычок используется должным образом, в его штрихах есть торжественность, присущая только ему одному. И наоборот, благодаря удобству клавиш для быстроты исполнения, ничто не может быть лучше приспособлено для исполнения кантри-данса, чем орган. В истинности этого утверждения я взываю к тем, кто так часто был приятно удивлен теми бойкими аллегро в стиле кантри-данса, которыми многие органисты считают уместным развлекать дам посреди божественной службы.

Если «Jack Latten» исполняется, то это все равно «Jack Latten», будь то в церкви или в зале для собраний; и я лишь удивляюсь, что люди могут так упорно отрицать вещь, в истинности которой они имеют возможность убеждаться каждое воскресенье.

IX.

О том, что орган и клавесин являются двумя главными инструментами, и что другие инструменты уступают им в концерте.

Несмотря на огромное преимущество этих инструментов в исполнении нескольких партий одновременно, у них все же есть один недостаток, или, вернее, им не хватает одного, а точнее, тысячи достоинств, заключенных в одном слове; и это не менее существенный предмет, чем выразительность.

Нет слова, которое было бы чаще на устах у исполнителей всех сортов, чем это — «выразительность»; и мы можем рискнуть утверждать, что его понимают так же мало, как и любой другой термин, используемый в науке о музыке.

Более трех четвертей исполнителей используют его, не вкладывая в него собственного смысла, а лишь услышав, как кто-то другой заметил, что такой-то человек играет с большой выразительностью; они проникаются симпатией к этому новому приемному ребенку и становятся так же привязаны к нему, как если бы он был законным порождением их собственного ума. Некоторые, более вдумчивые, полагают, что смысл его целиком заключается в игре стаккато; и действительно, эти люди ближе к истине, чем остальные, но они не уловили всего значения этого слова.

Тот, кто играет с выразительностью, — это тот, кто в своем исполнении придает мелодии или музыкальному произведению (каким бы оно ни было) такой оборот, который передает сердцам слушателей ту страсть, которую композитор намеревался ею возбудить. Драйден в своей мастерской поэме, оде в честь дня Святой Цецилии, дал нам верное представление о значении этого слова; достоинства этой поэмы, хотя их достаточно, чтобы увести любого человека от его темы, не будут обсуждаться в данный момент, так как это не относится к делу. Мы лишь воспользуемся одним или двумя примерами из нее, чтобы проиллюстрировать сказанное.

Гендель был настолько чувствителен к способности музыки с помощью звуков вызывать в сердцах слушателей те самые страсти, которые, согласно Драйдену, испытал Александр под мастерской рукой Тимофея, что, положив ее на музыку, он сам смело встал на место Тимофея.

В этом произведении под названием «Пир Александра» легко заметить, что выразительность заключается не только в стаккато или в каком-то одном приеме или манере игры. Например, эта ария,

«Softly sweet in Lydian Measures» и т. д.

была бы совершенно испорчена исполнением стаккато; и, опять же,

«Revenge, Revenge, Timotheus cries» и т. д.

требует исполнения в совершенно ином стиле, нежели предыдущая ария.

Страсти должны выражаться в музыке так же, как и в других родственных искусствах — поэзии и живописи.

Объяснив таким образом, что подразумевается под выразительностью в музыке, мы вернемся к сути, а именно: что орган и клавесин, хотя и обладают многими другими преимуществами, все же лишены этого великого достоинства музыки — выразительности. Конечно, не стоит считать слишком натянутым толкование слов Святого Павла, если я предположу, что он, получивший прекрасное образование и, по всей вероятности, хорошо знавший музыку, мог иметь в виду отсутствие смысла или выразительности у древних кимвалов, когда говорил: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий». То есть, хотя я обладаю величайшим мастерством в языках, искусствах и науках, мои знания тщетны, если я лишен добродетели любви, и мои труды не будут иметь силы и в этом отношении будут подобны кимвалу, который, хотя и издает звон и играет ноты, все же лишен главного элемента — выразительности. Ибо мы не должны предполагать, что такой утонченный ученый, как Святой Павел, мог питать столь глубокое презрение к науке о музыке, чтобы использовать ее даже в качестве сравнения для чего-то ничтожного. Мы можем рискнуть предположить, что апостол намекал на неспособность кимвала волновать страсти, которой обладают другие инструменты.

Это в точности случай с современным клавесином; он очень хорош, несмотря на свои несовершенства в отношении смены тональностей (о чем подробнее в свое время). Но никто не может сказать, что он обращается к его страстям так, как те инструменты, которые имеют столь непосредственную связь с пальцами исполнителя, что звучат именно так, как он направляет.

В этом случае возможности велики; у вас есть множество украшений, имеющих названия, и еще большее число тех, у которых их нет; у вас есть стаккато и легато, усиление звука, смотцато и состенуто, а также большое разнообразие других приемов, которые так же необходимы, как свет и тень в живописи.

Чтобы убедить в этом читателя, пусть он послушает, как любой мастер играет песню Генделя «Pious Orgies, pious Airs» на органе или клавесине, и он обнаружит, что, хотя это и будет гармонично, в ней не будет того смысла и (чтобы не использовать это слово слишком часто) выразительности, которую предполагалось придать ей словом «состенуто», помещенным мистером Генделем в начале симфонии.

Теперь же прекрасный исполнитель на скрипке или гобое в сопровождении баса придаст ей это состенуто, если возможно, даже с большей силой, чем сам человеческий голос.

Я ни в коем случае не намерен сказанным здесь принизить этот благородный и торжественный инструмент — орган, или чудеса, которые на нем совершаются, или великие заслуги исполнителей, которые их исполняют; я лишь хочу немного порассуждать о совершенствах и несовершенствах различных инструментов, поскольку чем больше вглядываешься в несовершенства инструмента, тем вероятнее, что изобретательность механиков когда-нибудь их исправит.

X.

О том, что каждая различная тональность в музыке должна иметь различный эффект или звучание.

Это заблуждение, свойственное главным образом тем, кто немного играет на клавесине; оно проистекает из несовершенства их инструмента. Поскольку большее количество клавиш было бы неудобно для исполнителя, они вынуждены использовать одну ноту вместо другой, например, си-бемоль вместо ля-диеза, и многие другие, что неизбежно делает некоторые тональности несовершенными. Но мы не должны обращать внимание на несовершенство какого-либо одного инструмента и настраивать наш слух только по нему; мы должны рассматривать, какова реальная схема музыки и каково было намерение введения различных тональностей в гармонию.

Это было задумано ради разнообразия. Когда слух начинает пресыщаться слишком большим количеством «Cantilenam eandem canis», как выражается Теренций, тогда принимаются меры, не нарушающие законов гармонии, чтобы перенести бремя песни на другую ноту; не то чтобы эта тональность должна отличаться от предыдущей своими измерениями от одной ноты к другой, если только она не меняется с тональности с малой терцией на тональность с большой терцией или наоборот. Ибо, несмотря на все различные звуки, которые несовершенный инструмент будет издавать в разных тональностях, в действительности существуют только две тональности, а именно: тональность с малой терцией и тональность с большой терцией; и как бы ни звучали разные тональности на каком-либо конкретном инструменте, мы рискнем утверждать, что любое музыкальное произведение, в какой бы тональности оно ни было написано, либо не является истинной композицией, либо исполняется плохо, если оно не звучит гладко и гармонично.

Ибо, хотя мы и согласны, что разнообразие приятно в этом случае, как и в других, все же это разнообразие должно вводиться с как можно меньшими неудобствами. Когда мы меняем декорации, мы должны приказать плотникам производить как можно меньше шума при их смене и позаботиться о том, чтобы все блоки были хорошо смазаны. Ибо должен ли кто-то развлекать меня, производя ужасающий резкий диссонанс, прежде чем он начнет то, что он намеревается сделать гармонией? Это так же абсурдно, как если бы дама отвесила вам полдюжины пощечин, прежде чем позволить себя поцеловать, а затем сказала бы вам, что сделала это только для того, чтобы вы могли более живо ощутить то изысканное счастье, которое ее несравненные прелести должны были вскоре вам даровать.

Мы можем понять разницу между совершенными и несовершенными инструментами, слушая клавесин, когда играется музыка с частой сменой тональностей, и хороший оркестр, такой как в театре или опере. Мы обнаружим в последнем, что композитор позаботился о том, чтобы каждый переход был совершенно плавным и гармоничным; и что, хотя музыка может быть сколь угодно хроматической, она никогда не теряет своего мелодичного эффекта. В то время как на органе или клавесине даже величайшие исполнители не могут избежать неприятной резкости в сложной гармонии. Тем не менее, как уже было замечено, мы должны признать, что орган обладает возможностями, которых нет у других инструментов.

XI.

О том, что музыкальное произведение, перед которым стоят бемоли, находится в бемольной тональности, и наоборот — с диезами.

Это настолько хорошо известно как заблуждение всем тем, кто достиг хоть какого-то мастерства в музыке, что об этом почти нечего сказать; однако это очень распространенное заблуждение.

Тональность не становится бемольной или диезной от наличия бемолей или диезов в начале музыкального произведения; это зависит от третьей ноты вверх от той ноты, в которой сочинена музыка. Например, если произведение сочинено в ре, и мы обнаруживаем, что фа — натуральное, или всего на полтона выше ми, то это тональность с малой терцией; если фа — диез, или на целый тон выше ми, то музыкальное произведение сочинено в тональности с большой терцией. Но поскольку существует так много книг по генерал-басу, которые дают полный отчет об этом, будет излишним говорить об этом больше, лишь упомянув это как заблуждение среди других заблуждений. Читатель больше не будет утомлен музыкой в данный момент, а для разнообразия мы на время сменим сцену.

XII.

О том, что привидения или духи существуют; или что призраки людей появляются во время, до или после их смерти.

Мы не хотели бы, чтобы в последующем рассуждении нас сочли сомневающимися в великом чуде воскресения нашего Спасителя на третий день и его явлении Двенадцати: то, что будет здесь сказано, скорее докажет, что чудо это еще более великое и, следовательно, более достойное вмешательства руки Всемогущего.

Но мы не должны предполагать, что Верховное Существо снизойдет до того, чтобы нарушить порядок природы ради отдельных лиц. Древние язычники имели верное представление о величии Того, «qui Templa Cœli summa sonitu concutit». Теренций, «Евнух». И Гораций замечает:

«Nec Deus intersit, nisi dignus vindice nodus».

«Наука поэзии».

Поскольку это должно быть не чем иным, как чудом, которое вызывает явление, я без всяких колебаний приступлю к доказательству того, что в природе на самом деле не существует ничего подобного.

Из всех заблуждений, которыми были обеспокоены умы человечества, нет более древнего, чем это. У нас есть призраки и домовые даже у Гомера; не то чтобы были причины подозревать, что Гомер сам верил в них; он казался слишком хорошо сведущим в реальных явлениях природы, чтобы принимать какие-либо химерические сны за истину; ибо это сны, и не более того: истинные «Somnia Vatum» древних, передаваемые потомству, вплоть до этих просвещенных времен. Сколько ужасных ночей было проведено в холодном поту людьми, в остальном весьма здравомыслящими, только из-за опасений, которые они испытывали перед этими несуществующими господами! Как была напугана даже сама столица на днях скребущимся призраком с Кок-лейн! Я думаю, что в этой небольшой книге было сказано достаточно, чтобы доказать, что никакой шум не может быть произведен, если только не вибрацией какого-либо упругого тела. Если шум производится голосом, он должен исходить от животного, у которого есть легкие и дыхание для этого; если производится скрежет, это должно быть сделано чем-то, у чего есть руки и сухожилия, чтобы двигать этими руками; и у него должны быть ногти или какая-то другая телесная субстанция, чтобы скрести, прежде чем оно сможет вызвать звук, исходящий от упругого тела. Вот и все о скрежете, жутких воплях и стонах всех видов, которые приписывались призракам.

Потребуется небольшая диссертация по оптике, чтобы объяснить причину света и цветов, прежде чем мы сможем опровергнуть возможность видения привидения.

Свет признан реальной субстанцией; он быстр за пределами понимания; если я не ошибаюсь, сэром Исааком Ньютоном рассчитано, что он проходит от Солнца до Земли всего за восемь минут; он очень тонок, проходя сквозь самые твердые прозрачные тела; он способен к преломлению и отражению, то есть либо к прохождению сквозь прозрачное тело, как окно, либо к отражению от ровной поверхности, как зеркало или кусок полированной стали; так что если мы видим какой-либо объект в любое время, причина нашего видения его, если между нами нет окна, заключается в отражении, или в том, что лучи света отражаются от объекта в глаз наблюдателя, который устроен для приема лучей, исходящих от объекта, таким же образом, как камера-обскура.

Когда лучи находят путь в зрачок глаза, они падают на тонкую мембрану, называемую сетчаткой, на которой отображается точное изображение объекта, что можно увидеть на глазу быка, должным образом подготовленном и помещенном в отверстие оконной ставни. Эта сетчатка является продолжением мозга; и именно благодаря этому мы получаем те различные приятные или неприятные ощущения, которыми, как мы обнаруживаем, мы затронуты при виде внешних объектов. Таким образом, мы можем заметить, что не только реальная субстанция должна отражать лучи в глаз, чтобы вызвать зрение, но и сами лучи, исходящие от этого объекта, также являются субстанцией.

Если это так, то привидение человека должно быть субстанцией, которая отражается от субстанции, принадлежащей телу того, кто умер или собирается умереть. Что касается того, кто умер и похоронен, можно подумать, что он и его субстанция находятся так глубоко под землей, что никакая его часть не может отражать лучи; но человек, который находится над землей, мертвый или умирающий, может отражать лучи в глаз наблюдателя, и если это окажется друг или родственник, такие лучи произведут столь сильное впечатление на сетчатку, что они запечатлеются на этом податливом пятне таким образом, что вызовут у мозга и нервов наблюдателя ощущение видения мертвого или умирающего человека некоторое время спустя после самого акта видения.

Это объясняет большинство тех категорических утверждений, которые можно услышать в любой деревне, о видении привидений людей после их смерти или непосредственно перед ней, это одно и то же. Мы очень редко слышим о чем-то подобном в городе, что соответствует тому, что было сказано; ибо в городе так часто случаются смерти, похороны и т. д., что люди не более тронуты видом мертвого человека, чем живого. Но в деревнях дело обстоит совсем иначе. В деревне из пятидесяти домов, расположенной в здоровой местности, в год умирает не более одного человека; это вызывает такой переполох, что все старухи в округе должны взглянуть на покойника, лежащего в гробу в саване; это изменение внешнего вида умершего по сравнению с тем, каким они помнили его еще недавно, оставляет такое впечатление на сетчатках этих старух, что десять против одного, что кто-то из них подумает, что видит его, как только наступит темный час. И, весьма вероятно, человек, который думает, что видит привидение, может быть не совсем неправ; на его сетчатке все еще может слабо сохраняться изображение умершего человека; и если это так, то это, безусловно, даст то же ощущение, как если бы он слабо видел этого человека. Если это так, то это не покойник вернулся, чтобы запугать нас, как обычно воображают, если нам кажется, что мы видим его; а воспоминание о нем, сильное в этом органе — глазе, с помощью которого мы сформировали представление о нем в наших умах, когда действительно видели его.

Гомер, по-видимому, намекает на это, когда заставляет призрак Патрокла явиться Ахиллу. Когда Патрокл был убит Гектором под Троей, тело, после долгого спора за него между греками и троянцами, было принесено в палатку Ахилла, где Ахилл описан поэтом как горько оплакивающий тело своего покойного друга. Ночью он ложится на морской берег и засыпает, когда призрак Патрокла приходит потребовать погребальных обрядов.

«Ἦλθε δ' ἐπὶ ψυχὴ Πατροκλῆος δειλοῖο»,

«Πάντ' αὐτῳ μέγεθός τε καὶ ὄμματα κάλ' ἐικῦια»,

«Καὶ φωνήν· καὶ τοῖα περὶ χροῒ εἵματα ἕστο·»

Гомер, «Илиада», кн. 23.

Гомер никогда не вводит в свои произведения «Incredulus Odi»; он следит за правдоподобием во всех своих вымыслах. Кажется вероятным, что Ахилл, после того как он склонялся над телом Патрокла, либо совсем заснув, либо находясь между сном и бодрствованием, мог вообразить, что видит привидение своего друга. И хотя Гомер, возможно, не слышал о такой вещи, как сетчатка в глазу (хотя это вовсе не невозможно, ибо он показывает себя великим анатомом), он очень хорошо знал впечатление, которое вид ушедшего друга непременно производит на ум наблюдателя. Этим уместным введением он поддерживает видимость правдоподобия, столь необходимого даже в самой поэзии, которая, как правило, является вымыслом.

Из этого следует, что Гомер молчаливо придерживался мнения, что в природе на самом деле не существует такой вещи, как привидение, и что оно не имеет иного существования, кроме как в воображении людей. И у нас есть тем больше оснований полагать, что это было его мнение, поскольку мы видим, что он не пожелал вводить призрак Патрокла к Ахиллу, когда тот был в полном сознании; но, поскольку он полагал, что это может показаться лишенным правдоподобия, если он заставит Патрокла явиться Ахиллу наяву, он заботится о том, чтобы сначала уложить Ахилла вздремнуть, и тем самым оставляет читателя при его собственном мнении, действительно ли приходил призрак или Ахиллу это только показалось. Это один из тех штрихов искусства, которыми изобилует Гомер.

Но есть и другая причина, почему нам рассказывают так много историй о привидениях наши бабушки; и это уловки, которые священники времен Римско-католической церкви сочли необходимым применять к своей пастве, чтобы поддерживать свой авторитет.

Химия была предметом изучения того времени, и лекции по ней читались в университетах так же часто, как сейчас по философии. Именно по этой причине, я полагаю, Шекспир вводит брата Лоренцо, студента монастыря или римско-католического колледжа, с различными видами трав в корзине, особые свойства которых он, кажется, прекрасно понимает и которые он собирается извлечь из них для медицинских целей: если бы Шекспир жил в наше время, скорее всего, он ввел бы его с квадрантом, глобусом, призмой или каким-либо другим философским инструментом. Теперь те, кто не видел хотя бы немного химии, не имеют представления о чудесах, которые можно с ее помощью совершить; и эти хитрые священники так хорошо знали, как использовать свое искусство с наибольшей выгодой, что могли напугать целую деревню, когда бы у них ни возникало желание разыграть свои проделки. Брат Бэкон, который был, пожалуй, величайшим химиком в Европе, имел обыкновение проделывать так много трюков, что вся страна считала, будто он имеет дело с дьяволом; и до сих пор существует много историй о нем на этот счет. Одной из самых распространенных проделок среди этих господ была такая: они обычно находили того, кто умел хорошо рисовать, чтобы он взял с собой немного фосфора (который является химическим препаратом из мочи); вооружившись таким образом, они, возможно, заходили в первый попавшийся кабак, где видели свет, и смешивались с компанией. Тот, у кого был фосфор, вставал и под тем или иным предлогом подходил к стене, на которой рисовал то, что первым приходило ему в голову, весьма вероятно, изображение дьявола. При свете свечи ничего не видно, и должно быть темно, прежде чем следы, сделанные фосфором на стене, покажутся похожими на огонь. Посидев немного, один из них либо заводил разговор о порочности времен, либо рассказывал какую-нибудь историю о привидениях; посреди которой другой случайно натыкался на свечу и гасил ее. Как только свеча гасла, другой из них делал вид, что обнаружил эту фигуру на стене, которая выглядела как огонь. Вы можете догадаться об удивлении бедных деревенских жителей при виде «старого джентльмена» на стене. — Они все пускались наутек. Тем временем, чтобы улучшить их впечатления, другой из сообщников поджигал серу или какое-нибудь другое вонючее горючее вещество и подносил его к носам всех, кто выбегал за двери; и после этих двух мощных ощущений — зрения и обоняния — было бы совершенно невозможно никакими аргументами убедить кого-либо из компании, что они на самом деле не видели князя тьмы. С помощью этих и подобных им искусств римско-католические священники так долго держали эту ныне хорошо просвещенную страну в своем подчинении.

Хотя этот рассказ кажется достаточно нелепым, эффект, который подобные проделки оказывают на слабые умы женщин и детей, весьма серьезен; и идеи, полученные в это время жизни, производят на некоторых людей такое впечатление, что они не в силах преодолеть свои опасения, даже когда вырастают.

Я знаю человека большого ума и великого ученого, который сохраняет эти истории настолько прочно в своей памяти, что он скорее сунет пальцы в пасть старого льва в Тауэре, чем подойдет к памятнику, который стоит в определенной часовне в этом университете после наступления темноты; не то чтобы он действительно верил, что там ему может что-то навредить; тем не менее он заявляет, что не может с этим справиться. И я не сомневаюсь, что не только этот джентльмен, но и тысячи других добрых и смелых подданных Его Величества находятся в таком же положении.

Я считаю, что наши моряки меньше всего заботятся о том, что с ними станет, чем любой другой народ под солнцем; и все же никто так не боится мыслей о привидении. Их морские песни полны ими; они твердо верят в их существование; и честный Джек Тар будет больше напуган мерцанием луны на такелаже корабля, чем если бы француз приставил мушкет к его голове.

Офицер военно-морского флота рассказал мне историю, которая может быть не чужда этой цели.

Около полудюжины матросов на борту военного корабля вбили себе в голову, что на корабле есть призрак; и когда капитан спросил их, какая у них причина опасаться чего-либо подобного, они сказали ему, что уверены в наличии призрака, ибо они его учуяли. Капитан сначала посмеялся над ними, назвал их кучкой олухов и посоветовал не питать подобных глупых идей, а заниматься своей работой. День или два все шло хорошо; но однажды ночью, будучи в другом настроении «чуяния призраков», они все пришли к капитану и сказали ему, что совершенно уверены, что призрак есть и он где-то за бочками со слабым пивом. Капитан, совершенно разъяренный их глупостью, решил, что они должны испугаться по-настоящему; и поэтому приказал боцману дать им всем по дюжине ударов плетью-девятихвосткой; благодаря чему корабль был полностью очищен от призраков на оставшуюся часть плавания. Однако, когда бочки были убраны некоторое время спустя, они нашли дохлую крысу или что-то в этом роде, что было признано остальной командой призраком, которого учуяли немного ранее. Таким образом, мы видим, что самые храбрые люди во вселенной могут быть напуганы, если они поддаются своим собственным химерическим идеям; и что только из-за нежелания вникать в причины явлений природы люди беспокоят себя таким образом подобными беспочвенными и нефилософскими опасениями. Однако многое можно сказать в пользу людей, страдающих цингой, сопутствующими симптомами которой обычно являются обмороки, ипохондрия и ужасы без всяких на то оснований; что подводит меня к тому, чтобы сказать кое-что об ошибке, относящейся к этому морскому заболеванию — цинге.

XIII.

О том, что кровопускание полезно для пациента, склонного к недомоганию по утрам.

Первым человеком, от которого я услышал об этом заблуждении, был старый врач, который, хотя и имел мало практики из-за своей склонности к путешествиям, был тем не менее человеком больших размышлений. Он трижды переходил Альпы пешком; и во многих отношениях был любопытным человеком.

Компания, казалось, не обратила особого внимания на его замечание, потому что он, безусловно, был чудаком; однако, если мы можем верить отчетам тех врачей, которые недавно писали о цинге, старый джентльмен был прав.

По-видимому, среди всех ужасных симптомов, сопровождающих цингу, обморочное состояние по утрам является наиболее верным ее признаком. Многих, при обращении за помощью в этом случае, лечили от чахотки; когда же при более тщательном обследовании обнаруживалось, что у них сильная цинга, и они восстанавливали здоровье с помощью минеральных вод. Если это так, и обморочное состояние по утрам является симптомом цинги, кровопускание не может быть полезным, так как ничто так не способствует усилению обморока, как флеботомия.

Я встретил где-то автора, который рассуждал на эту тему таким образом. Он утверждал, что причина обмороков при цинге кроется в такой расслабленности кровеносных сосудов, что они не имеют силы выполнять свои операции; и тем самым не способны придать своему содержимому то быстрое, энергичное движение, которое требуется для удержания его в верхних частях тела; и что из-за того, что кровь опускается в нижние части тела, голова, сердце и другие жизненно важные органы остаются лишенными той жидкости, которая так необходима для сохранения жизни. Это он доказывает внезапным изменением, которое происходит у пациентов, страдающих цингой, при изменении их положения. Если, говорит он, вы заставите пациента приподняться в его гамаке, хотя до этого он был в очень хорошем настроении (вещь, свойственная морской цинге, даже на последних ее стадиях, временами), он немедленно упадет в обморок; если вы уложите его в наклонное положение, он снова придет в себя. И он приводит этому причину, а именно: что кровь оседает вниз, подобно тому как жидкости при водянке, когда пациент находится в вертикальном положении; и что она возвращается обратно, когда он лежит на спине; и тем самым она оживляет те части, которые страдали от ее отсутствия. Если это так, и позиция ученого доктора верна, то забирать ту немногочисленную кровь, которая остается в верхних частях тела при принятии цинготным пациентом вертикального положения или при вставании по утрам, значит лишать его всего питания, которое содержат его жизненно важные органы для их сохранения, и кажется верным способом отправить его на тот свет.

Поэтому аптекарю было бы благоразумно, прежде чем пускать кровь своему пациенту, когда того тошнит по утрам, тщательно осмотреть его всего, чтобы обнаружить те высыпания, которые указывают на цинготный склад организма. Ибо если он не знает о расстройстве пациента и пускает ему кровь, хотя тот может пережить эту операцию, у него, скорее всего, будет такой обморок, который перейдет в припадок на следующее утро; после чего, в своем испуге и спешке, он снова пустит ему кровь, принимая это за апоплексию.

Я надеюсь, что господа врачи не примут во зло, что я так вмешиваюсь в их профессию; просто, поскольку я знал о некоторых несчастных случаях, произошедших в этом случае из-за неквалифицированных практиков, я надеюсь, что они простят свободу, которая здесь допущена.

Если кто-либо здесь возразит, что я смешал сухопутную цингу с морской, не делая никакого различия между двумя расстройствами; я отвечу, что, хотя они могут быть разными в некоторых отношениях, они очень близко связаны; и, более того, что касается обмороков по утрам, они одинаковы, и обмороки происходят от одной и той же причины в обоих случаях. Их причины могут быть разными, а эффекты — очень похожими; или, пока все причины морской цинги не будут ясно установлены, невозможно сказать, что они не происходят от одной и той же причины. Ибо я полагаю, будет признано, что сухопутная цинга обычно происходит от слишком роскошной жизни, от соленой диеты, от слишком большого количества животной пищи, от слишком малого количества упражнений и т. д. Теперь давайте исследуем морскую цингу. Они подвержены этим неудобствам в большей степени на море, чем на суше: во-первых, в долгих плаваниях у них нет ничего, кроме соленой провизии; затем у них нет зелени; вся животная диета, кроме немного сухого сухаря; и затем, хотя следует признать, что в шторм у них достаточно хлопот с управлением кораблем и благодаря этому они получают надлежащие упражнения, но в другое время, когда они попадают в пассаты, у них иногда месяцами нет никакой работы; и (кстати) любой, кто следит за плаваниями, обнаружит, что именно в это время цинга приносит больше всего вреда. Именно тогда корабль становится почти тюрьмой. Ибо когда они поднимаются наверх, воздух своим трением укрепляет их нервы, очищает от дурных испарений, вызывает аппетит и укрепляет суставы; но когда корабль идет при попутном ветре, таком устойчивом, как пассаты, у людей нет работы, и, не имея необходимости подниматься наверх, они либо слоняются по палубе днем, либо спят в своих гамаках ночью.

Мы не настаиваем здесь на том, что нет никакой разницы между сухопутной и морской цингой или что нет других причин для морской цинги, кроме упомянутых здесь. Мы знаем, что приписываются и некоторые другие причины, такие как столь долгое отсутствие на суше и, следовательно, неполучение тех испарений, которые, исходя из земли, могут быть необходимы для сохранения сухопутного животного и т. д., и эти причины также могут соответствовать упомянутым ранее.

Мы теперь попросим разрешения предложить небольшую схему для препятствования прогрессу морской цинги, на которой, однако, мы не настаиваем, не имея высокого мнения о любом предложении, которое мы выдвигаем как новое от себя.

Что я хотел бы предложить, так это некоторую помощь или облегчение кораблю, когда он находится в долгом плавании и идет при пассате, и обнаруживает, что цинга начинает атаковать его. Для чего необходимо сказать кое-что о природе того элемента, который называется воздухом.

Воздух — это упругая жидкость, как было замечено ранее, и подвержен легкому движению своих частей между собой, как и все жидкости. Он подвержен течениям и вихрям, так же как и вода. Течение воздуха обычно известно под названием ветра; и чем большее количество этого воздуха или ветра, животное, у которого есть органы для его приема и которое не может прожить без него ни мгновения; чем более свободный проход (я говорю) имеет течение воздуха через такое животное, находящееся в здоровье и движении, тем оно полезнее для него. Теперь я попытаюсь доказать, что корабль под парусами при пассате имеет мало изменений в ситуации в этом течении, несмотря на то, что его движение столь быстро по отношению к изменению места на поверхности Земли.

Мы попытаемся объяснить наше значение на примере пробки, плывущей вниз по течению воды.

Если кто-то бросит пробку в поток воды, он обнаружит, что пробку во время ее продвижения вниз по потоку будут сопровождать те же частицы жидкости, на которые она попала, когда впервые начала движение; несмотря на то, что она меняет свое положение по отношению к поверхности Земли. Это случай с кораблем, идущим при попутном ветре; он получает совсем не то количество воздуха на свои борта и между палубами при полном ветре, которое он получает, когда ветер дует в борт или с одной стороны; что может быть продемонстрировано вторым экспериментом с пробкой в воде.

Если кто-то возьмет пробку, привяжет к ней длинную нитку и бросит ее в поток, он обнаружит, что пробка, когда он тянет ее боком вдоль потока, меняет свое место в воде с каждым дюймом, который он ее тянет. Это настолько ясно, что нет необходимости говорить об этом больше; и мы смиренно полагаем, что то же самое было бы и в отношении корабля, который идет при попутном ветре или движется вниз по течению воздуха. Мы утверждаем, что свежий воздух, проходящий между палубами корабля, освежил бы и очистил от дурных испарений и грязи людей на нем гораздо больше при положении бокового ветра, чем поток воды смыл бы больше грязи с пробки, если бы ее тянули боком вдоль него на нитке, чем если бы ей позволили плыть вниз самой по себе. Ибо движение хорошего корабля, когда у него подняты все паруса при умеренном ветре, дующем в корму, очень близко, если не совсем так же быстро, как сам ветер.

Поэтому, что я хотел бы здесь выдвинуть, так это то, что, поскольку морская цинга в долгих плаваниях происходит в такой же мере от замкнутости корабля, как и от любой другой причины, не может ли считаться разумным, что любая схема, которая служит для создания более свободного течения воздуха через корабль, может быть большим препятствием для прогресса цинги?

Схема заключается лишь в этом простом и легком действии, а именно: когда корабль находится в долгом плавании при пассате, капитан раз в день должен отдавать приказ положить его на боковой ветер или на ветер в четверть, если он считает это более безопасным, примерно на лигу или две, во время которого галса он может открыть порты на наветренной стороне; и после прохождения лиги или двух таким образом, он может быть переложен на другой борт; и, делая это, он освежил бы каждый уголок корабля и в то же время упражнял бы своих людей. Теперь, хотя эта практика немного задержала бы его в плавании, не лучше ли было бы потерять немного времени и привести экипаж корабля домой в сносном состоянии, чем иметь половину из них мертвыми, прежде чем они доберутся до конца своего плавания? Я далек от того, чтобы настаивать, что эта схема достигла бы цели; все, что я знаю, это то, что если бы я был капитаном корабля, я бы попробовал; и если бы это не дало никакого результата, это было бы лишь оставлением этого впоследствии. И я надеюсь, что морские господа не будут сердиться на это небольшое эссе, так как оно написано ради их здоровья и конституции.

Они очень хорошо знают, что ветер движется гораздо медленнее, чем воображает большинство сухопутных людей; что подводит меня к другому заблуждению, а именно:

XIV.

О том, что ничто, движущееся по поверхности Земли, не является столь быстрым, как ветер.

Хотя в шторм ветер движется с большой скоростью, в умеренный ветер он совсем не так быстр, как обычно полагают.

Древние были настолько поглощены своим мнением о быстроте ветра, что обязательно вводили его в качестве сравнения, когда намеревались описать что-либо быстрое в своем движении.

Гораций, например, был настолько увлечен этим, что ввел его в свою элегантную оду «Otium Divos» и т. д.

«Scandit æratas vitiosa Naves»,

«Cura; nec Turmas Equitum relinquit»

«Ocyor Cervis et agente Nymbos»

«Ocyor Euro».

Однако можно было бы подумать, что если он был полон решимости сравнить ветер с идеей или ощущением в человеческом уме, он мог бы подумать о чем-то более быстром в своих движениях. Ибо хотя восточный ветер — это тяжелый ветер, и он очень цепко держится за парус, будучи холодным, а следовательно, более конденсированным и движущимся с большим моментом из-за своего веса; однако я очень ошибаюсь, если у нас есть какие-либо восточные ветры, которые движутся так же быстро, как юго-западные ветры, которые у нас бывают в марте; более того, он настолько далек от быстроты, что когда он устанавливается, мы можем чувствовать, как он дует на наши тела с более устойчивым, медленным движением, чем любой другой; и разумно предположить, что он должен двигаться медленнее согласно правилам философии: ибо барометр показывает, что чем холоднее воздух, тем он тяжелее; а тяжелое тело требует больше времени для изменения своего места под действием силы или причины, чем легкое.

Однако мы не будем обвинять Горация в неуместности в такой прекрасной оде; поскольку мы не знаем, какими могут быть восточные ветры в Италии. Им не нужно было пересекать Германский океан, прежде чем они доходили до Горация, и они могут быть теплыми, легкими и мягкими в той стране.

Но вернемся к сказанному: на поверхности Земли существует множество вещей, которые (без необходимости прибегать к объяснению через необычайную скорость света) движутся быстрее ветра. Нам нет нужды искать примеры дальше полета голубя или ласточки, даже во время бури; это можно заметить по движению легких тел, таких как перья и соломинки, которые не в силах сопротивляться силе ветра и должны быть унесены с той же скоростью, что и сам ветер. Мы можем легко провести этот эксперимент, сбросив перья с церковной колокольни или любого другого высокого места; и мы обнаружим, что, хотя их и унесет с большой скоростью, все же не столь стремительно, как голубя в полном полете. Те, кто находится в море, имеют гораздо лучшую возможность наблюдать за его движениями, чем сухопутные жители: нет ничего обычнее, чем видеть, как ветер изменил направление, воздействуя на паруса корабля на большом расстоянии; и проходит немало времени, прежде чем он достигает парусов того корабля, с которого его заметили первым; и даже когда бурю видно издалека, у них достаточно времени, чтобы убрать паруса и принять положение, готовое к ее встрече. На суше было бы очень легко точно измерить скорость любого ветра, наблюдая за ним в момент его прихода. Это можно было бы сделать следующим образом: взяв точное расстояние между всеми церквями в округе и установив флаги на колокольнях тех из них, которые хорошо видны и расположены в разных направлениях; после чего человек мог бы подняться на вершину той, что стоит посреди них, с телескопом, и как только он увидит, что флаги на какой-либо из отдаленных колоколен отклонились от того положения, в котором они находились, когда он только поднялся на колокольню, он мог бы быть уверен, что налетает свежий шквал и что он только что достиг этой колокольни. Увидев это, все, что ему оставалось бы сделать, — это посмотреть на свои часы, и таким образом он узнал бы, как быстро перемещался шквал, заметив, сколько миль он прошел за такое-то время. Ибо, наблюдая за флагом на колокольне в отдалении, он мог бы узнать, когда ветер достиг того места, а по флагу на колокольне, где стоял сам наблюдатель, он мог бы увидеть, когда ветер достиг его, и по своим часам определить, сколько времени он был в пути.

XV.

О том, что существует сейчас или когда-либо существовала такая наука, как астрология.

Читатель, когда ты будешь изучать эту книгу, я хочу, чтобы ты осознал внутреннюю ценность истины; одна страница этого бесценного товара стоит тысячи томов лжи. Я не намерен обманывать тебя, сбивать с пути, а потом смеяться над тобой; подобно тому, как египетские жрецы древности обманывали свою паству и в то же время смеялись над ними за поклонение чудовищным идолам, которые были плодом их собственного ремесла. Ты едва ли поверишь, что этих идолопоклонников так грубо обманывали, заставляя поклоняться чесноку и луку; и все же у нас есть свидетельства, что если жрецы тех времен останавливали свой взор на хорошем урожае этих овощей, они могли очень легко причислить их к числу своих богов и тем самым сделать их запретными для прикосновения кем-либо, кроме них самих. Каковы были их намерения в таком случае, мы не беремся судить, а оставляем это на твое собственное высшее усмотрение.

Действительно, ты можешь считать себя счастливым, будучи уроженцем страны, где установлена точная граница собственности каждого; и где, хотя, пытаясь защитить свое право, ты обнаружишь тех, кто готов разделить его с тобой, все же со временем ты сможешь помешать своему противнику наслаждаться тем, что принадлежит тебе по праву.

Более того, ты можешь считать себя весьма благополучным, дыша столь свободным воздухом, где у тебя есть освежающая свобода прислушиваться к разуму и думать так, как тебе больше нравится; ибо если бы ты жил в других странах, то обнаружил бы, что должен либо думать так, как другим угодно диктовать тебе, либо держать свои мысли при себе; в противном случае было бы лучше для тебя, если бы ты никогда не смог прийти к познанию истины и оставался бы таким же невежественным, как вышеупомянутые идолопоклонники-египтяне; которые, пока их жрецы изучали подлинную науку астрономии, держали мирян в неведении и развлекали их ложной наукой астрологией; заставляя их верить, что они могут предсказать все, что случится с ними и их семьями, благодаря своему знанию звезд; и убеждая их, что звезды влияют на жизни и судьбы отдельных людей; вводя жаргон о рождении под определенными планетами и тому подобное. К этим своим обманам они приобретали больше доверия, будучи способными вычислять, а следовательно, и предсказывать затмения Солнца и Луны; эти природные явления они объясняли так, чтобы они отвечали их собственным зловещим целям; истолковывая обычные движения и появления небесных тел как знамения и чудеса; предсказывая смерть тех, кого они ненавидели, и пользуясь моментом этого смятения, чтобы расправиться с ними, дабы их слова оказались правдой. Я говорю тебе, читатель, ты счастлив, будучи уроженцем страны, где тебя не обманывают ложной наукой астрологией; и где любой, кто разбирается в ней, будь то священник или мирянин, от всего сердца покажет тебе столько подлинной науки астрономии, сколько ты пожелаешь изучить, за бутылку-другую вина; прекрасно зная, что это послужит средством дать тебе более возвышенное представление о Верховном Существе: ибо чем больше ты созерцаешь огромный механизм небесных тел и точное время, которое они соблюдают в своих обращениях, тем больше ты будешь убеждаться в безмерном замысле Того, Кто заложил основание небес.

XVI.

Большинство лондонцев ошибаются, полагая, что у них достаточно ума, чтобы обвести вокруг пальца деревенских жителей.

Это заблуждение главным образом проистекает из внешнего вида деревенских жителей, когда они прибывают в метрополию. Они поражены величием этого места и по этой причине держат головы высоко в воздухе, словно созерцают какое-то явление на небесах. Затем их одежда, рассчитанная на прочность и носку, соткана из толстой ткани, что придает им жесткую, неловкую походку, и это еще больше усиливается тяжелым трудом, которому они ежедневно подвергаются, и огромными грузами разного рода, которые они постоянно вынуждены носить в ходе своих фермерских дел. Эта неловкость в сочетании с рассеянностью, которую непременно порождает созерцание чего-либо прекрасного, доставляет лондонцам большое развлечение, и они склонны подшучивать над ними как над простаками, на что деревенские жители (будучи чужими в этом месте) легко поддаются; по этой причине городские щеголи склонны упрекать их в недостатке сообразительности.

Но, о граждане! Давайте сначала разберемся в истинном положении дел и сделаем небольшую скидку на «параллакс Робина», прежде чем будем слишком суровы к его способностям. Я говорю тебе, твой настоящий деревенский простак — самый острый малый в мире; и если бы у тебя были с ним дела на его поле, ты бы вскоре убедился в этом к своему ущербу. Если бы он приехал из Йоркшира, у тебя не было бы против него никаких шансов. И мы смиренно полагаем, что именно по этой причине деревенских жителей называют «клоунами» (простаками): ибо мы считаем, что первоначальное значение слова «клоун» — это быстрый, яркий, остроумный малый, который прикидывается дурачком, пока его голова работает над тем, чтобы обмануть вас. Такими были клоуны Шекспира, которые слишком хорошо знали значение этого слова, чтобы делать из себя дураков. Именно таких людей он использовал, когда нужно было выполнить какое-то дело, требовавшее больше, чем обычной ловкости и секретности в управлении им, и которые должны были развлекать коронованных особ живостью своего ума. Таким образом, мы полагаем, что слово «клоун» в своем первоначальном значении означает не неловкого увальня, а яркого, быстрого малого, который делает больше благодаря своим природным задаткам, чем с помощью образования. Вот откуда деревенских жителей стали называть клоунами. При ближайшем рассмотрении они оказывались гораздо ярче и острее, чем казались на первый взгляд.

У нас есть истинный образец такого рода гениев в «Путешествии в Лондон», в образе Джона Муди; который, хотя и был сбит с толку суетой и шумом Лондона, сломал свою карету и потерял обезьяну, все же мы находим, что у Джона достаточно здравого смысла, чтобы делать верные наблюдения как о поведении своего хозяина, так и своей хозяйки; и, без сомнения, будь Джон реальным персонажем, а не вымышленным, он бы от всего сердца пожелал, чтобы обидчик, сломавший его карету, предстал перед его хозяином как мировым судьей на его собственных квартальных сессиях в боро Газзлдаун; ибо если бы он однажды попал туда, то было ли происшествие с экипажем вызвано его собственной неловкой ездой по не той стороне улицы, или же малый сделал это нарочно, — в боро Газзлдаун это было бы все равно. Поломки кареты его чести было бы достаточно, чтобы отправить его в кутузку.

XVII.

О том, что легавая, если она поднимает лапу, когда находит дичь, делает это для того, чтобы показать хозяину место, где лежат птицы.

Это настолько хорошо известно как заблуждение, что ни одному человеку, который является охотником, не нужно сообщать об этой ошибке с какой-либо иной целью, кроме как ради насмешки. Это поистине заслуживает названия «вульгарное заблуждение». Однако мы скажем пару слов о природе легавых и объясним, каким образом они достигают такого совершенства, что могут делать стойку на куропатку в течение двух часов подряд; поскольку это будет необходимо для опровержения данного заблуждения.

Существуют разные виды легавых: некоторые испанского происхождения, некоторые португальского, некоторые французского, а недавно я слышал о жесткошерстной породе из Германии; на западе Англии и в Уэльсе их делают из английских спаниелей, но, поскольку это достигается лишь упорной дрессировкой, мы обойдем их молчанием, хотя они считаются превосходными, когда хорошо обучены.

То, что мы постараемся объяснить, — это как получается, что настоящая чистокровная легавая делает стойку или замирает перед дичью на короткое время, не получая при этом никаких инструкций ни от кого.

Я полагаю, что легавая, если бы она находилась в естественном состоянии, дикой в лесах и полях, добывала бы себе пропитание таким образом: она рыскала бы вокруг, пока не наткнулась на запах чего-то, что ее сильно поразило и показалось достойным внимания; после чего она, следуя направлению запаха, подкрадывалась бы немного ближе, пока не убедилась бы, что находится совсем рядом с какой-то дичью; после чего, такова огромная радость, которую это животное получает от ощущения обоняния, ее конечности охватывает своего рода судорога, которая заставляет ее сделать полную остановку на короткое время, не только для того, чтобы созерцать свое приятное положение, но также чтобы обдумать, как лучше совершить верный прыжок, чтобы схватить добычу.

Читатель, когда ты голоден и спешишь по своим делам через город, разве аппетитные ароматы, исходящие от ростбифа, никогда не поражали твои обонятельные нервы? Да, без сомнения, ты был так приятно встречен; ты делал полную остановку; ты был настолько пленен запахом оного, что начинал обдумывать, подобно легавой, как схватить эту свою дичь. Если с тобой когда-либо случалось подобное, ты можешь легко понять положение легавой, заглянув в свою собственную грудь. Возразят, что легавая, дикая в лесах, не могла бы прокормиться в любое время года, ловя дичь. В ответ на это я скажу, что именно холод мешает дичи размножаться постоянно. Теперь в Португалии и других теплых странах, откуда родом эти собаки, возражение о холоде снимается, и по этой причине там всегда будут либо молодые куропатки, либо молодые фазаны, либо зайчата и т. д., на которых легавая могла бы жить круглый год, хотя старые особи оказались бы для нее слишком быстрыми. Также не будет возражением сказать, что чистокровная легавая не будет рвать или терзать свою дичь; ибо это происходит благодаря заботе, которую проявляют, чтобы не дать ей играть с птицей слишком долго после того, как она подстрелена, когда собака только начинает обучаться; ибо если собака однажды почувствует вкус крови и приобретет привычку рвать дичь, отучить ее от этого будет почти невозможно.

Природа большинства хищных животных — играть со своей добычей, прежде чем они ее поглотят. Каждый должен был наблюдать, как кошка играет с мышью, прежде чем расправиться с ней: это своего рода отсрочка удовольствия, которое они обещают себе в пожирании столь восхитительного кусочка. И хотя человеческая природа склонна упрекать другие части творения в жестокости, сам человек ничуть не лучше; ибо какой рыболов не знает о высоком удовольствии иметь форель на своей леске? которую он позволяет биться и прыгать в воде гораздо дольше, чем есть необходимость, и этой сильной боли и испугу рыбы он дает название «прекрасный спорт». Не говоря уже о том, чтобы загонять животное до смерти по дюймам с гончими, когда он мог бы взять ружье и прикончить его за секунду. Истина в том, что ни одно животное нельзя обвинить в жестокости, пока оно следует велениям своей природы.

Раз уж это природа большинства животных — играть со своей добычей, прежде чем расправиться с ней, мы можем сделать вывод, что если молодая легавая не пожирает дичь, когда она подстрелена для нее, то это только потому, что мы не даем ей достаточно времени, и что, подобно другим хищным животным, ей не свойственно делать это немедленно.

Показав, что легавая — это животное, чья добыча — дичь, мы можем сделать вывод, что молодая собака делает эту внезапную остановку, когда находит дичь, по той же причине, по которой кошка останавливается, прежде чем прыгнуть на воробья; а именно: чтобы она могла вернее броситься на них, когда совершит прыжок.

Что касается поднятия лапы, то это полностью зависит от того, в каком положении находятся ее ноги, когда нос впервые улавливает полный запах птиц; она стоит в судорожном состоянии; и в какой бы позе ни была нога в момент, когда она впервые уверена в запахе, в таком положении она и остается, независимо от того, поднята ли нога или стоит на земле. Так что если она и поднимает ногу, делая стойку на дичь, то это не для того, чтобы показать хозяину место, где они лежат, как некоторые воображали, а совершенно случайно.

XVIII.

О том, что способ заставить мальчиков учить уроки — это держать их в школе весь день и пороть.

Хотя примеры поведения древних достойных мужей и героев показывают, что ни оковы, ни тюремное заключение не могут умерить бесстрашие человека истинного мужества, все же для человечества в целом, и особенно для тех, кто еще в нежных летах, тюремное заключение и порка вместе скорее всего притупят понимание и лишат остроты гений. И действительно, ошибка запирать мальчиков в школе на целые дни практикуется только в сельских школах, где учителя не знают лучшего. В Итоне и Вестминстере этот глупый обычай был отменен некоторое время назад; в Итоне, в частности, они совершенствуют свои уроки вне школы и приходят в школу только для того, чтобы их повторить. И, не говоря уже о том, насколько свежий воздух способствует прояснению головы, как должны были заметить все студенты, сама мысль о свободе и знание того, что после окончания уроков они могут заняться своими развлечениями, достаточно, чтобы заставить их с удвоенным усердием взяться за то, что они делают: в этом случае это своего рода борьба за свободу. В то время как, когда мальчика запирают в школе на целый день, у него нет стимула проявить себя в деле свободы; ибо когда он храбро сражался в своей битве и прошел через все опасности своей кампании, он ничуть не ближе к своей желанной цели — свободе, чем самый тупой мальчик в конце класса. Но это подводит меня к другой ошибке, а именно:

XIX.

О том, что забивание их голов длинными правилами грамматики сделает их блестящими учеными.

Эта практика тоже начинает уходить в прошлое в великих школах. Я помню, когда я был мальчиком, хотя я был исключительно хорошо подготовлен и имел всю схему грамматики совершенно ясной в своей голове, все же они сочли уместным мучить меня долгое время правилами в конце синтаксиса.

Там были licet, и decet, и tædet, и oportet, и nocet, и множество других безличных глаголов, которые следовало бы нанизать на нитку, как римско-католические четки, прежде чем давать их мальчикам учить наизусть без какой-либо связи между ними. Я читал басни Федра и узнал бы любого из этих независимых господ, если бы встретил их поодиночке в любой стране Европы, не будучи измученным ими всеми вместе.

Такие методы, как эти, склонны заставить мальчика понять, что цель грамматики — просто доставить неприятности и сбить с толку; без какого-либо вида на выгоду, которая может впоследствии возникнуть от такого интенсивного применения.

И действительно, какова бы ни была их цель, юноша с таким убеждением не сильно ошибся бы в отношении того эффекта, который они производят.

Должен быть совсем другой род гения, который может достичь повторения скучных правил грамматики, по сравнению с тем, у кого достаточно огня, чтобы переварить красоту таких строк, как эти:

Consedere Duces, et Volgi stante Coronâ,

Surgit ad hos Clypei Dominus septemplicis Ajax;

Utque erat impatiens iræ, Sigeia torvo

Littora respexit, Classemque in Littora Vultu, &c.

Овидий, Метаморфозы.

Дав ему попробовать немного ядра, не заставляя его слишком долго заниматься неприятной частью очистки внешней оболочки грецкого ореха, он сделал бы гораздо более быстрый прогресс; так как он обнаружил бы, что труд, который он перенес, был бы вознагражден таким удовольствием, которое только идея дела или силы, сопровождающая его, могла бы сделать утомительной. Здесь возразят, что ничего нельзя сделать без этих правил грамматики и что, как бы неприятны они ни были, это то, через что нужно пройти, чтобы стать хорошими учеными. На что я отвечаю: во-первых, обычная грамматика не только может быть, но и сокращается в гораздо меньший объем, чем обычно используется. Более того, я пойду дальше: один священник, чье имя здесь называть нет нужды, решил попробовать, нельзя ли научить мальчика латыни и греческому вообще без грамматики; и он решил провести эксперимент сначала на своем собственном сыне, которому, кажется, около двенадцати лет. Мальчик теперь может переводить любую латынь или греческий, которые довольно легки, очень охотно. И я не сомневаюсь, что по мере того, как мир становится мудрее, они будут сокращать грамматику до еще меньшего объема, чем это делалось до сих пор. Основы музыки столь же сухи, как правила латинской грамматики; и раньше было большим трудом учить молодежь правилам композиции; тем не менее, они недавно нашли гораздо более короткий путь к работе, и каждый теперь начинает иметь небольшое представление о композиции; которого они достигают, читая те маленькие брошюры, которые были написаны недавно по этому предмету.

Я слышал, как один джентльмен сказал, что он узнал больше о композиции, прочитав маленькую короткую вещь Паскуали, чем мог бы приобрести, имея учителя, который учил по старому методу, за пару лет: то же самое в грамматике, и действительно, то же самое во всех науках. Есть легкий способ сделать все, если бы мы только могли его найти; и если что-то кажется трудным, это потому, что мы на неправильном пути.

XX.

О том, что обучение мальчиков по непристойным книгам сделает их религиозными людьми и хорошими священниками.

Хотя большинство величайших гениев среди древних затрагивали эту струну; и хотя чтение произведений великих поэтов, которые писали в этом стиле, действительно созревает гений и учит юношей элегантному выражению, а также продвигает их в языках; все же я не могу согласиться с мнением, что молодежи, особенно тем, кто предназначен для церкви, следует позволять читать сочинения такого мастера интриг, как Овидий; или некоторые оды такого либертина, как Гораций.

Английский читатель поймет мое значение, когда я скажу ему, что некоторые из обычных школьных книг, которые мальчики учат в возрасте шестнадцати лет, более распутны, чем что-либо в стихах Рочестера.

Ибо хотя этот лорд был довольно прямолинеен в своих выражениях, и его сочинения вполне остроумны, все же его работы скорее можно назвать обучающими человека науке порока, чем побуждающими его к нему.

Дело обстоит совсем иначе с таким писателем, как Овидий. Он имел огромное преимущество призывать религию того времени себе на помощь, когда ему хотелось быть более порочным, чем обычно: он мог сделать самые распутные и развратные сцены священными таинствами, давая им благочестивое название «обрядов Венеры». Затем во всех его работах есть мягкость, которая атакует сердце с кажущейся безобидной фамильярностью и сильно отличается от духа Рочестера; чьи мазки можно сравнить с грязными, которые Хогарт дал нам в некоторых своих картинах; в то время как мазки Овидия имеют притягательную позу Венеры Медицейской.

Прости, читатель, если я немного согрешу, признавшись, что видел такую книгу, как стихи Рочестера, давным-давно; и ты тем легче извинишь меня, когда я скажу тебе, что меня учили по такой книге, как Овидий, в школе. То, что было сказано об этих книгах, предназначено показать неуместность использования таких авторов в школе: и священнику не нужно стыдиться признаться, что он читал даже атеистическую книгу: ибо как может человек опровергнуть автора, если он сначала не изучит его работу, чтобы узнать ошибочность аргументов, которые в ней используются? После этого он может честно попытаться сказать что-то против нее, но не раньше.

Что я хотел бы здесь подчеркнуть, так это то, что мальчикам можно было бы дать в руки много занимательных, полезных книг, которые могут быть очень элегантными и в то же время очень невинными; не разжигая их страсти до более высокого уровня, чем задумала природа, посвящая их в историю любовных похождений, которые велись среди древних римлян, которые были, если возможно, более сладострастными, чем современные; так как Рим в то время был большего размера и более богат, и, следовательно, более способен осуществлять схемы порока, чем в настоящее время.

Когда писал Овидий, можно было сказать, что римляне находились на пике своей роскоши, в чем они не мало улучшились благодаря своим восточным экспедициям. И хотя «Послания» Овидия, которые обычно преподаются в школе чаще, чем другие его работы, достаточно скромны сами по себе и были бы вполне подходящими для чтения взрослыми людьми, будучи не чем иным, как вежливой перепиской между любовниками знатного происхождения; все же в их стиле есть что-то настолько нежное, что они склонны давать молодежи склонность к любовным делам несколько раньше, чем они имели бы ее, если бы природа была предоставлена самой себе.

Ибо хотя почва Англии плодородна, и ее можно назвать прекрасной, процветающей страной; все же погода, которую мы имеем здесь, сурова большую часть года, и во многих ее частях воздух холодный и нездоровый; и по этой причине ничто, кроме суровых развлечений, которым обычно следует молодежь, таких как охота и тому подобное, никогда не сможет поддерживать их в здоровье. Излишество в похоти гораздо лучше подошло бы любой конституции в мягкой атмосфере Италии, чем среди суровых ветров Старой Англии; так что если мы уступим их порокам, мы вскоре обнаружим, что наши конституции не выдержат такого излишества удовольствий, которое итальянцы способны переносить легче из-за мягкости своего климата и строения своих конституций. Не то чтобы я хотел оправдать распутство и разврат в Италии, так же как и в Англии. Я только пытаюсь показать двойную неуместность позволения английской молодежи знакомиться с пороками итальянцев.

Я за то, чтобы напечатать издание Горация, которое содержало бы только те его оды, которые не касаются дела любви. Бесполезно говорить, что мальчиков нужно учить только скромной части его работ; ибо если их учат только скромным одам их учителя, они обязательно будут читать непристойные сами по себе.

Но если бы я предложил сколько угодно справедливых причин для подтверждения того, что здесь было сказано, я боюсь, было бы чрезвычайно трудно убедить кого-либо оставить путь, к которому они давно привыкли.

XXI.

О том, что нынешний век — более скучный век и менее изобретательный, чем те, что прошли.

Эта ошибка обязана тем речам, которыми старые люди развлекают свое потомство у огня зимой, о том, что делалось в их время, и какими умными парнями они сами были в своей молодости, и как сильно век приходит в упадок и т. д. Короче говоря, старик, как описывает его Гораций, есть «Laudator Temporis acti se Puero». Но мы должны попросить разрешения сказать этим почтенным ораторам, что, как бы они ни были увлечены величием своих собственных подвигов, Англия никогда не могла похвастаться более ярким веком, а может быть, и таким ярким, как она может сейчас; и мы бросаем вызов любому, кто противоречит этому, сказать нам, если древние были большими гениями, чем современные, в каком искусстве или науке это было, что они так сильно опередили нас. Возможно, такой человек мог бы начать первым и сказать, что они превосходили нас значительно в резьбе и живописи. В отношении этого я соглашаюсь и признаю, что искусство резьбы не в таком совершенстве, как в прежние века, потому что оно не практикуется и не является нынешним модным украшением домов; и мы также признаем, что искусство живописи на стекле почти утрачено и вряд ли будет возрождено, пока продолжается налог на окна.

Мы согласны, я говорю, что искусства резьбы и живописи на стекле почти вымерли; и допуская, что прежние века превосходили нынешний в живописи в целом, все же, что это за несколько изящных искусств? Они совершенно незначительны по сравнению с огромными улучшениями, которые были сделаны во многих других действительно полезных отраслях: в сельском хозяйстве, в навигации, в войне, в получении поселений в зарубежных странах, в торговле с этими поселениями, в печати, в ведении переписки по почте, в дорогах, в экипажах, в породе лошадей, в мануфактурах и в бесчисленных других статьях, слишком утомительных, чтобы упоминать.

Должно быть признано, что всеми этими улучшениями мы обязаны искусствам и наукам. Они являются как бы первой движущей силой власти в любой стране; и если мы проведем обзор всех наций Земли, мы обнаружим, что те монархи, которые поощряют обучение и поддерживают академии, способны расширить свои владения дальше, чем те, кто, уделяя полное внимание военной дисциплине (хотя даже это тоже зависит от наук), пренебрегают культивированием того обучения, от поддержки которого зависит расширение их владений на зарубежные части. Именно изобретению астрономов, механиков и оптиков мы обязаны основными инструментами, которые используются в навигации; их изобретательности мы обязаны квадрантом, без которого мы никогда не знали бы нашей широты; этим мы обязаны телескопом, с помощью которого мы открываем спутники Юпитера и находим нашу долготу; этим мы обязаны объяснению компаса; этим — изобретениям блоков, с помощью которых мы поднимаем наш такелаж. Короче говоря, все изобретения, которые мы находим в различных машинах, используемых как на суше, так и на воде, хотя от долгого использования они стали привычными в руках неграмотных людей, были, без сомнения, первоначально придуманы изучением и изобретательностью людей науки на родине. И если природа должна показать свою неприязнь к застою и выразить свое привычное одобрение перемен в человеческих делах; кто знает, но когда науки будут забыты в этом королевстве, и мы, таким образом, потеряем искусство проявления той силы, которая должна поддерживать достоинство Англии над ее колониями; кто знает (чего да не допустит Небо!), но Америка может увидеть себя хозяйкой мира и местом империи, в то время как мы будем сведены еще раз к состоянию неграмотных дикарей; и будем тщетно выпускать наши слабые стрелы и бросать наши плохо направленные копья против бортов их, возможно, пятисотпушечных военных кораблей: Или великий Могол, с его чудовищными армиями, из-за нехватки этих вышеупомянутых искусств и наук, и по никакой другой причине, может однажды оказаться свергнутым принцем, который будет способен достичь его, хотя его владения и лежат на другой стороне бездонного моря.

И если эти перемены со временем произойдут, они будут не чем иным, как тем, что было прежде. Что стало с Пальмирой? Где Троя? Величественные дворцы Трои перенесены в мирное жилище некогда аркадских пастухов. И если Распорядитель всех вещей так распорядится, Дафнис и Меналк могут снова петь свои сельские песни на том самом месте, где сейчас сераль Великого Синьора, кажется, бросает вызов целому континенту.

Хотя существует большой простор для диссертации о различных улучшениях разного рода, которые были сделаны почти во всех отраслях, как науки, так и торговли, нельзя ожидать (даже предполагая, что автор способен на такую задачу), что они все должны быть включены в работу такого рода, так как мы уже распространялись на эту тему больше, чем предполагалось вначале. Однако, поскольку это спорный момент, улучшена ли наука музыки или нет, мы попросим разрешения сказать немного на эту тему. И поскольку музыка — это наука, которая, хотя и не равна некоторым другим по полезности, не уступает ни одной в невинном развлечении, которое она доставляет тем, кто настолько счастлив, что сформирован природой с органами для наслаждения ею; мы рискнем сделать ее предметом следующей главы. И мы думаем, что это ошибка — утверждать,

XXII.

О том, что музыкальная композиция этого нынешнего века уступает композиции последнего.

Хотя мы очень хорошо понимаем, что у нас будет множество ртов, открытых против нас за то, что мы настолько смелы, чтобы утверждать то, что будет содержанием этой главы, и будем осмеяны многими, кто никогда не приходил к знанию никакой другой музыки, кроме сонат Корелли, которые действительно должны быть признаны почти фундаментом музыки; и хотя все те исполнители, которые живут в деревне и либо из-за дел дома, либо по другим причинам, не имели возможности слышать лучшую современную музыку, исполняемую в городе, и, попробовав некоторые из худших ее исполнить сами по себе на своих инструментах, и найдя исполнение ее слишком трудным для своего исполнения из-за их незнакомства с современным способом владения смычком и аппликатурой, вместе с полной ошибкой в характере и манере, в которой композиция, поставленная перед ними, должна быть сыграна: все эти препятствия вместе взятые, я говорю, склонны побудить тех, кто не очень готов к чтению с листа и страдает от вышеупомянутых неудобств, объявить всю современную музыку, какого бы рода она ни была (принимая ее всю оптом, как сделали бы с мылом или салом), чрезвычайно плохой и глупой, а потому не стоящей внимания джентльмена.

Теперь, прося прощения сначала за дурные манеры противоречия, я возьму на себя смелость предложить несколько разумных аргументов, чтобы показать, что хотя в последнее время было исполнено много очень плохой музыки, все же было также опубликовано большое разнообразие чрезвычайно прекрасных композиций.

Не упоминая имен композиторов или имен их музыки, мы постараемся привести некоторые существенные причины, почему нынешняя композиция должна превосходить ту, что была у тех, кто писал в те времена, когда мастера были только недавно ознакомлены с законами гармонии.

Дело обстоит так же в музыке, как и во всех других делах; мы находим, что все искусства имеют большие улучшения, сделанные в них, чем дольше они были введены в любую страну, и чем больше им следуют. Это естественно; потому что чем больше рук должна пройти наука, тем больше шансов у нее встретить людей изобретательности в своем прогрессе, которые могут продвинуть ее к совершенству. Какой жалкий вид имела бы древняя галера против одного из наших первоклассных военных кораблей, либо в плавании, либо в бою? Или если бы было возможно для Юлия Цезаря, со всеми его римлянами, когда они вторглись в Британию, встретить сорокапушечный корабль, они были бы все потоплены несколькими бортовыми залпами. Это истина, которую каждый признает; и так же верно, что нынешние музыканты очень сильно превосходят тех, кто жил некоторое время назад.

Мастера музыки, благодаря практике, недавно нашли лучший, более легкий и более сильный способ исполнения на своих различных инструментах, чем было известно ранее; и к этому новому и лучшему методу исполнения они сочинили подходящую музыку, которая допускает большее исполнение, большее разнообразие выражения и лучший тон, чем можно было извлечь из инструментов до того, как были сделаны такие улучшения. И мы находим, что Джеминиани, который был близким последователем Корелли, счел уместным сделать концерты из того, что Корелли предназначал для соло; прекрасно зная, что хотя основа их была чрезвычайно прекрасна, все же они были очень способны быть улучшенными добавлением частей к ним и украшением их тем, что можно было назвать в то время современными украшениями и грациями.

И если кто-то с таким малым суждением, как я, может сказать что-либо о композиции такого великого гения, как Джеминиани, я рискну подумать, что у нас есть мастера, живущие сейчас, которые способны взять некоторую древнюю жесткость стиля от того великого композитора и дать ему более легкий, свободный и текучий характер; не отнимая от величия предмета или не варьируя от основы гармонии в малейшей степени.

Ибо цель музыки — не ломать людям головы, состоя из запутанной гармонии и жестких математических переходов от одной тональности к другой; таким образом, она стала бы самой сухой и безвкусной из всех наук, и подходящей только для педантов. Нет, единственная цель музыки — доставлять удовольствие, что она, скорее всего, сделает свободой и легкостью своих переходов и мягкостью своих текучих чисел, чем жесткой, накрахмаленной и чрезмерно формальной композицией.

Нынешние музыканты превосходят древних настолько, насколько современные дамы превосходят дам прежних времен в одежде; и их композиции отличаются от тех, что игрались некоторое время назад, так же, как элегантная легкость фигуры современной дамы превосходит жесткие корсеты и чудовищные кринолины тех, кто имел честь быть бабушками нынешнего века; и которые склонны давать нам идею о помолвке другого рода, чем та, где предполагается, что председательствует Купидон: это скорее напоминает нам о чем-то воинственном, и заставляет нас почти готовыми опасаться, что мы собираемся обменяться «Hardiment», как называет это Шекспир, вместо того чтобы возвысить наши ожидания до дуэли другого рода.

Теперь, показав наше полное отвращение к корсетам, мы вернемся к нашей теме. И мы надеемся, что читатель простит отступление, так как это не первый раз, когда пара корсетов заставила человека свернуть со своей дороги.

Но есть еще одна причина, почему современная музыка должна превосходить древнюю; и это разница в изготовлении и длине смычка, которым ударяют по скрипке. Скрипки — это жилы концерта; они, как бы, основная часть музыкального оркестра; они — римские легионы армии; в то время как другие инструменты — пращники, лучники и легкая кавалерия. Теперь во времена Корелли, который должен быть признан отцом гармонии, смычки были не более чем вдвое короче, чем они есть сейчас, ни были они так хорошо сформированы, ни у пятки, ни у острия, ни имели они той пружины, которую имеют смычки, сделанные сейчас. Так что музыкальное произведение, которое рассчитано на современную манеру владения смычком, не могло бы пройти так хорошо в прежние времена: у них не было силы раздувать ноту, в подражание человеческому голосу, что может быть сделано с современным смычком; и старые смычки были настолько неловко сделаны, что их нельзя было держать за конец, но были вынуждены держаться в своего рода балансе ближе к середине; и мы можем догадаться, какая это была работа, когда в смычке было не более пары дюймов, которые можно было удобно использовать. Однако эти маленькие короткие смычки очень хорошо подходили даже для шестнадцатых и восьмых нот, из которых, как мы находим, старая музыка в основном состоит. Так что мы ни в коем случае не ставим под сомнение способности композиторов, которые жили в то время; поскольку оказывается, что они сочиняли свою музыку, подходящую для инструментов, на которых они должны были ее исполнять. Нет; мы имеем должное почтение к памяти тех очень великих гениев; и полностью убеждены, что если бы было возможно для них жить снова, с преимуществами, которыми пользуются современные, они превзошли бы не только то, что они сделали сами, но также то, что сделал кто-либо другой.

XXIII.

О том, что слушание музыкальных представлений склонно слишком сильно смягчать мужчин и тем самым придавать им женственную манеру.

Происходит ли эта ошибка из идеи той легкости, с которой музыка способна возбуждать разнообразие страстей в сердце, присоединенной к идее той склонности, которая кажется сильнее у женщин, чем у мужчин, и называется слабостью пола; или она происходит из представления, что жалость и печаль и тому подобное — это страсти, которые не достойны груди мужчины и подходят только для пугливой конституции женщин, это в равной степени отдает абсурдом и варварством в обоих случаях.

Ибо жалость настолько далека от обозначения какой-либо трусости или женственности, что она является верным признаком великой души; мы находим ее часто упоминаемой среди самых заметных добродетелей, которыми, как говорили, были наделены герои среди древних. И что касается страстей, которые поднимаются музыкой в сердце, это зависит от тонкости чувств в нервах слушателя; и мы не можем не заметить, что люди наибольшей чувствительности обычно являются людьми строжайшей чести и наиболее возвышенного мужества.

Что касается тех, кому не повезло не быть сформированными природой для восприятия гармоничных звуков, мы не отказываемся от них полностью: Но мы отсылаем читателя к отрывку, который он найдет в «Венецианском купце», и который, хотя наблюдение может быть верным в некоторых случаях, все же мы должны просить прощения за то, что не вставляем слова здесь, так как мы думаем, что замечание слишком сурово и слишком общее, и было введено поэтом главным образом с намерением выставить своего злобного еврея в самом отвратительном свете, который заявлял, что он ненавидит гнусное визжание кривошеей флейты, и приказал своим окнам быть закрытыми, чтобы звук их не был слышен в его доме. И если старый поэт немного суров в этом месте, он делает это главным образом с намерением лишить аудиторию любого сострадания, которое могло бы в противном случае быть возбуждено в их умах несчастьями, которые будут сопровождать Шейлока в следующих сценах; и таким образом сюжет поворачивается согласно желанию зрителей. Это одна из тех подготовок последующей сцены, которыми так печально известен Шекспир и которые можно наблюдать во всех его пьесах. Но вернемся к нашей теме; кажется, что те люди, которые имеют органы для восприятия музыкальных звуков, подвержены таким страстям, которые композитор хорошей музыки намеревается возбудить в них. И мы верим, что конституция слушателя может быть сформирована и образована в различные формы разными ариями, которые он слышит; и более того, если бы человек всегда был привычен к мягкой, женственной музыке, мы согласны, что это могло бы сделать его конституцию женственной также; но так как существует такое большое разнообразие различных движений, которые адаптированы к различным песням, все из которых поднимают различные страсти в уме, очень абсурдно облагать всю музыку оптом мягкостью и женственностью.

Каждый может заметить разницу между этими двумя песнями, и обе они производят впечатление, если их хорошо исполнить.

Нежно коснись трепещущей лиры,

Хлоя, кажется, склонна к отдыху;

Наполни её душу нежным желанием,

Тишайшие звуки угодят ей больше всего.

Эти слова, которые поются на мотив Джеминиани, вызывают совсем иные ощущения, нежели те, что следуют далее и положены на подходящую мелодию:

Ну же, подбодритесь, ребята, мы держим путь к славе и т. д.

Что бы ни вызывала первая песня, последняя вряд ли сделает кого-либо изнеженным. Я упоминаю эти две популярные песни, потому что они понятны каждому читателю, а потому более подходят для нашей цели, чем те песни из опер, которые обычно не знают.

Но позвольте нам здесь провести необходимое различие между двумя понятиями, которые иногда путают друг с другом и которые способны привести людей к этому заблуждению не меньше, чем что-либо иное.

Нам было бы весьма уместно, прежде чем предубеждать себя против какого-либо искусства или науки, предельно ясно осознать возражения, которые мы против них выдвигаем; мы должны быть уверены, что они справедливы и основаны на веских доводах. Некоторые люди склонны путать понятие пробуждения мягких страстей, присущих нашей природе, с понятием изнеженности, которые, как я уже сказал, совершенно различны. У нас есть пример страсти сострадания на известной картине с Велизарием. Герой, стоящий в удрученной позе, кажется весьма смягченным несчастьями и бедствиями, до которых, как он видит, доведен Велизарий; и все же никто не скажет, что он из-за этого изнеженный малый; напротив, будет признано, что он проявляет величие души; он поражен созерцательной скорбью о несчастьях полководца, чьему непобедимому мужеству и великим достоинствам он сам был свидетелем. И доблесть в беде — это не только сюжет живописи, но и постоянная тема музыки: оперы и оратории полны этого, и хотя несчастья героев, являющиеся их сюжетом, смягчают, это не тот род мягкости, который порождает изнеженность, но напротив, это чувство, которое обычный слушатель воспримет в начале этой популярной песни, которая вполне хороша по-своему.

Как мало знают сухопутные люди,

О том, что чувствуем мы, бедные моряки,

Когда ревут моря и дуют ветры;

Но у нас сердца из стали.

Если нас может тронуть такая песня, что же мы почувствуем от некоторых мастерских штрихов Генделя в его оратории «Самсон».

Полное затмение, ни солнца, ни луны,

Все во тьме, посреди полуденного сияния.

Можно было бы подумать, судя по смиренной торжественности следующего движения,

Принесите лавр, принесите лавровые ветви и т. д.

что он читал «Потерянный рай» Мильтона, так же как и «Самсона-борца». Это кажется самой музыкой падших ангелов, где он говорит, что они использовали мягкие мелодии, которые внушали истинную героическую доблесть, и которые он предпочитает шумным, поскольку они были причиной длительного, твердого и сдержанного мужества. Мильтон говорит, что как только были развернуты знамена, они двинулись под звуки флейт и мягких блокфлейт:

«Вскоре они двинулись

Идеальной фалангой, под дорийский лад

Флейт и мягких блокфлейт; таких, что возвышали

До высоты благороднейшего нрава героев древности,

Вооружавшихся к битве, и вместо ярости

Вдыхали обдуманную доблесть, твердую и непоколебимую

Перед лицом страха смерти, бегства и позорного отступления».

Короче говоря, марш в «Ринальдо» мог бы, возможно, заставить солдат схватиться за оружие и маршировать, но это должна быть такая мелодия, как в увертюре к «Беренике», которая заставляет их встретить врага лицом к лицу.

XXIV.

О том, что итальянские оперы состоят из изнеженной музыки.

Хотя следует признать, что язык Италии гладок и плавен, а потому весьма приспособлен к музыкальным звукам, и хотя те песни, которые выбраны из опер и поются дамами дома, обычно являются песнями о любви из оперы, будучи такими, которые лучше всего соответствуют вкусам и гениям таких любезных исполнительниц; все же в равной степени является заблуждением говорить, что оперы изнеженны или что все песни в них — песни о любви. Никто не скажет, что Квиличи с его басовым голосом в роли Атридата играл изнеженную роль; он был одним из главных персонажей и играл роль тирана, к которой музыка была превосходно адаптирована, что было значительно подчеркнуто его глубоким голосом и подобающей осанкой: так, когда Маттеи приказывает разоружить своего генерала, величие королевы поддерживается восхитительно. Оперы подобны другим развлекательным представлениям; они состоят из возвышенного, жестокого, нежного, страдальческого, любовного; короче говоря, они должны иметь разнообразие сцен и инцидентов, чтобы понравиться публике, и подобны другим драматическим произведениям, не подлежат обвинению в каком-либо особом стиле или манере игры, но состоят из таких сцен, сюжетов, музыки и декораций, которые наиболее вероятно доставят удовольствие аудитории.

Мы никоим образом не защищаем неуместность писклявого героя и считаем, что жаль, что это нельзя изменить; однако это несовершенство обычно сглаживается уместностью действия, хорошей сценической походкой, величием исполнения и многими другими достоинствами, которые те, кто привык слушать музыкальные развлечения, легко распознают.

XXV.

О том, что поэзией является только то, что написано в рифму.

Это поистине можно назвать вульгарным заблуждением, ибо это ошибка, в которой виновны лишь вульгарные люди. Хотя в рифме есть своего рода гармоничный звон, который делает композицию приятной на слух, все же всеми судьями она считается низшим видом поэзии. И хотя Поуп и другие великие писатели преуспели в её совершенствовании, в действительности это не что иное, как варварские остатки дикого вкуса наших предков; не говоря уже о том, как это стесняет гений писателя, когда после того, как он нашел любимую мысль, он вынужден искать рифму, что, вопреки всему, что можно сказать в её пользу, должно быть чрезвычайно трудоемким.

И несмотря на то, что поэты стараются скрыть этот труд и усилия, которые они приложили, и делают вид, что записали свои первые мысли, однако, как замечает Гораций, черновик хорошего писателя всегда будет иметь большое количество исправлений и изменений: это верно для всей поэтической композиции; но стихотворение, написанное в рифму, должно, по самой природе вещей, быть более трудоемким, чем то, которое таковым не является. И даже сам Прайор, чьи произведения признаны воплощением легкости и элегантности, как говорят, приложил больше усилий к своим сочинениям, чем любой другой выдающийся писатель. Та самая легкость и элегантность, которую мы воспринимаем у лучших поэтов, является результатом больших усилий и изучения и есть не что иное, как разумный выбор слов и фраз, пока они не найдут те, которые подойдут. И как бы поэт ни хвастался тем, что пишет свои первые мысли, мы не можем иметь никакого свидетельства этого, кроме его собственного.

К тому же, когда мы сделали все, стихи, написанные в рифму, и близко не так музыкальны, как те, что без неё. Где мы найдем стихи, даже среди лучших наших английских поэтов, писавших в рифму, которые равны по плавности и гармонии этим двум строкам у Феокрита?

Αδιον, ὦ ποιμὰν, τὸ τεὸν μέλος, ἢ τὸ καταχὲς

Τῆν ἀπο τᾶς πέτρας καταλείξεται ὑψόθεν ὕδωρ.

Id. 1.

Или этим строкам Овидия, которые, хотя и далеки от того, чтобы быть самыми плавными в книге, тем не менее более гармоничны, чем любые, которые мы можем создать сейчас.

Sic ubi Fata vocant udis abjectis in Herbis,

Ad vada Mæandri, concinit albus Olor.

Хотя первый из этих стихов издает свист, подобный тростнику в реке, последний бежит так гладко, что готов выскользнуть из-под тебя, прежде чем ты того захочешь.

Мы признаем, что латинский язык — большое подспорье для беглости стиха, и если читатель настаивает на том, что это единственное превосходство латинских стихов над английскими, он волен думать, как ему больше нравится. Более того, если он так любит рифму, мы можем сообщить ему о книге, которая написана латинской рифмой и к его услугам: название книги — «Пьяный Барнаби»; которая, поскольку написана на мертвом языке, скорее всего, останется вечным бурлеском на варварство рифмы.

Но мы можем рискнуть пойти немного дальше. Совсем не обязательно, чтобы произведение было написано в стихах, чтобы заслужить название поэзии. Любое произведение вымышленного характера, рассчитанное исключительно на развлечение, имеет такое же право называться поэтической композицией, как и то, что написано в самом строгом и ограниченном метре; поэзия берет свое название от материи, из которой она состоит, а не от длины или звучания слов; и мы можем заметить, что такая поэзия, которая состоит из тех чисел, которые наименее ограничены в своем метре, обычно является наиболее одухотворенной и возвышенной. У нас есть пример этого в сочинениях Пиндара, поэта, о способностях которого Гораций дает отчет в своей оде,

Pindarum quisquis и т. д.

И действительно, нам нет нужды идти дальше за примерами превосходной поэзии, написанной прозой, чем некоторые пьесы на нашем собственном языке; Бен Джонсон, Конгрив и многие другие, писавшие прозой, тем не менее причисляются к поэтам.

Читатель, когда ты увидишь в этой книге что-то, что ты знал раньше, надеюсь, ты будешь настолько откровенен, что учтешь: хотя ты осознаешь ошибки других людей, они сами могут их не осознавать: да, даже ты, о глубокий философ! можешь иметь некоторые ошибочные представления; ибо какой смертный человек может претендовать на такое знание, чтобы никогда не ошибаться? И мы сами, пока пытаемся исправить ошибки других в этой книге, так же склонны ошибаться, как и кто-либо другой.

Однако есть одна причина, по которой произведение такого рода, вероятно, доставит некоторое развлечение; оно рассматривает такое разнообразие предметов, что на каждой странице есть материал для аргументации. И, возможно, можно заметить, что оно рассматривает больше предметов, чем сам автор, кажется, понимает; что мы очень охотно признаем: и если профессор в любой из различных областей, которые здесь рассматриваются, который лучше сведущ в природе предмета, чем автор, сочтет нужным исправить какую-либо ошибку, которая может быть здесь допущена, и сделает это в либеральной манере, мы не примем это в обиду, но, возможно, постараемся ответить ему, если все еще будем расходиться с ним во мнении.

С другой стороны, мы не будем испытывать больших опасений от критики тех читателей, у которых недостаточно доброты, чтобы развлечься содержанием книги, и которые читают только ради удовольствия указывать на ошибки публично; к сожалению, мы должны сказать, что знаем таких слишком много. Это такие гении, которые читают больше напоказ, чем с намерением развлечься, и могут читать. Они редко приобретают какие-либо знания, имея обычно плохую память и путаницу в голове, поглощая все, но не переваривая ничего. Я говорю тебе, человек с истинными способностями и здравой памятью приобретет больше, читая один час, чем такие вертопрахи, как эти, способны достичь, перелопачивая фолиант.

XXVI.

О том, что подбрасывание пятки назад и вращение на одной ноге — это прекрасное катание на коньках.

Существует два метода катания на коньках: один используется ради быстроты и передвижения с места на место и практикуется бурами или крестьянами в Голландии; другой рассчитан исключительно на развлечение и отвечает цели блеснуть на льду, а потому подходит для джентльменов вблизи городов на каналах и широких участках воды. Первый из этих методов выполняется путем придания телу такого прямого положения с небольшим наклоном на внешнюю сторону конька и постепенным втягиванием бедра, что описывает небольшую кривую на льду; эта практика катания облегчает внутреннюю часть бедра и отдыхает её таким образом, чтобы дать ей время восстановить силы для следующего толчка, а потому очень полезна в долгих путешествиях; или же, что касается статьи быстроты, прямая линия перенесет человека быстрее, чем кривая, потому что, описывая кривую, он имеет больше земли, чтобы преодолеть.

Другой метод катания, известный в Англии под названием «роллинг», выполняется по тому же принципу, что и предыдущий, только поскольку у вас нет нужды в быстроте, у вас есть возможность дольше задерживаться на своих толчках и своем времени; благодаря чему, вместо того чтобы описывать небольшую кривую, вы описываете большую.

Будет необходимо объяснить причину этого движения, прежде чем мы сможем сделать читателя восприимчивым к тому, что намерены сказать.

На все тела, приведенные в движение на поверхности Земли, действуют две силы; а именно, сила проекции и центростремительная сила. Сила проекции — это та, которая придается рукой или силой любого человека, а центростремительная сила — это та, которая заставляет все тела стремиться к центру Земли. Например, когда камень бросают в воздух на любое расстояние, причина, по которой он не движется вечно, не останавливаясь (как он должен был бы делать по принципам механики), заключается в том, что центростремительная сила постоянно действует на него, пока не притянет его обратно к земле: это служит для объяснения того, что подразумевается под центростремительной силой.

Теперь, когда человек катается, на него действуют эти две силы, как и на другие тела в движении. Именно сила проекции бросает его на внешнюю сторону конька, пока он не выйдет совсем из центра тяжести, благодаря чему он был бы притянут к земле центростремительной силой, если бы его не поддерживала сила проекции, которая достаточно сильна, чтобы противостоять центростремительной силе в течение некоторого времени (подобно тому, как она способна удерживать камень в воздухе, пока она не истощится), и к тому времени человек, катающийся на коньках, восстановил себя в прямом положении. Эта сила проекции придается толчком ноги, наклоненной к плоскости льда; благодаря чему весь край конька берет опору и является вашей движущей силой; и чем больше края конька человек использует в своем толчке, тем легче он будет двигаться сам и с большей скоростью он будет перемещаться: ибо если он задерживается больше на пятке конька, чем на носке, или наоборот, он не только теряет часть своей движущей силы, теряя часть края своего конька, который является абсолютно движущей силой, но он также увеличивает свое трение, которое должно быть уничтожено как можно больше; и в то же время теряет ту симметрию жеста, от которой зависит грациозность его позы.

Когда человек катается правильно, он держит ногу, которой делает толчок, в таком положении на льду, чтобы весь конек брал опору боком, не разрушая его поступательного движения; и вместо того чтобы подбрасывать пятку назад, как раз когда он отрывается от льда, ногой, которая делала толчок, он делает поворот носком наружу, что не только придает ему благородный вид, будучи в соответствии с правилами танцев, но также посылает его с удвоенной силой на внешнюю сторону, так как это добавляет к той силе проекции, которая должна противостоять центростремительной и удерживать его на ногах после того, как он вышел из центра тяжести; и этот необычный феномен вызывает то удивление и удовольствие у наблюдателя, которое он воспринимает при виде прекрасного конькобежца.

Я упоминаю это, потому что встречал тех, кто упорно настаивал на том, что некоторые люди, которые подбрасывают пятки назад и делают толчок только носком своего конька, потому что могут двигаться со скоростью улитки на внешней стороне, являются прекрасными конькобежцами; в то время как они используют метод, который противоречит самим принципам механики.

XXVII.

О том, что использование трудных слов и длинных предложений в речи или на письме является признаком учености.

Следует признать, что хороший язык — это очень большое украшение, будь то в разговоре человека или в его письме; но поскольку он предназначен только для того, чтобы представить то, что мы хотим сказать, в наилучшем свете, мы должны стараться использовать его с такой умеренностью, которая ответит этой цели, и не более; в противном случае мы будем выглядеть очень смешными в глазах людей ученых и знающих.

Хороший язык в устах светского джентльмена напоминает элегантность его одежды; он становится одинаково смешным, когда неуместен или чрезмерен: ибо как нет сомнения, что хорошая одежда выгодно подчеркивает человека, когда она сделана с умом и носится с подобающей осанкой, так и элегантный выбор слов и предложений — большое украшение для разговора. Но с другой стороны, костюм, хотя и сделанный из лучших материалов и покрытый кружевом, будет выглядеть неловко, если он плохо сшит и надет тем, у кого нет осанки джентльмена. Так и с языком. Красивые слова в устах невежд так же неуместны, как золотое кружево на спине носильщика. — И не только невежды виновны в этой ошибке, но даже те, кто знает значение слов, которые они используют, склонны, стремясь к элегантной дикции, впадать в неясность; и пока они уделяют внимание своему языку и изучают трудные слова, они пренебрегают содержанием своей речи; объяснить которое — единственная цель говорения. Использование слов нужно лишь для того, чтобы передать наши идеи друг другу.

Над магазином часовщика в Оксфорде есть вывеска, которая может послужить бурлеском на глупость использования трудных слов: я не могу припомнить весь жаргон, написанный на этой доске; однако я помню, что это был длинный отчет о том, что человек в магазине продавал и что делал; и среди прочего там говорилось, что там «mundified» (очищаются) «horologies» (часы); выражение, которое, как мы думаем, достаточно, чтобы вызвать у любого человека отвращение к языкам и заставить отречься от всего, что относится к литературе в будущем.

Я встречал людей на улице, в глубоком невежестве которых был хорошо уверен, которые немедленно ошеломляли меня при первом вступлении в разговор полудюжиной трудных слов: и не так давно молодой джентльмен пришел в кофейню и приказал официанту, когда тот принесет кофе и чай в его комнаты, дать ему «additional» (дополнительный) маффин: человек уставился на него и сказал, что не знает, как сделать один таким образом, но может «carbonade» (поджарить на углях) ему один, если он пожелает.

Дама сочла бы необычным языком, если бы джентльмен, желая завести с ней интрижку, спросил её, хочет ли она «additional» (дополнительного) мужа или нет? Однако, поскольку это потрясающе красивое слово, а красивые слова всегда используются при обращении к дамам, мы придерживаемся мнения, что было бы уместно адаптировать это как улучшение в языке любовников.

Почти все профессии так напичканы терминами искусства, что понять значение всех слов, которые используются в любой из них, достаточно долго для науки самой по себе. Единственная цель, которой они отвечают, — это озадачить тех, кто не той же профессии. Не так давно молодой человек в деревне, у которого были слабые глаза, обратился к хирургу за облегчением своего недуга. Хирург, осмотрев своего пациента, сказал ему, что пришлет ему капли, которые будут «refrigerate» (охлаждать) его глаз.

Молодой человек вернулся домой, не очень довольный, не будучи уверенным, что ему придется перенести от этого «refrigeration» (охлаждения), никогда не слышав этого слова раньше. Конечно, ему можно было с таким же успехом сказать, что то, что было в бутылке, не причинит ему боли, а предназначено только для того, чтобы охладить его глаза.

Невероятно думать, как ловко некоторые люди, не имевшие преимуществ образования, будут управляться с полудюжиной этих слов, когда они их получат. Я знал некоторых, кто в течение четырех или пяти минут обманывал незнакомца и заставлял его думать, что он встретил человека великой учености. И как бы странно это ни казалось, мы думаем, что сами можем управлять немногими трудными словами, которые были здесь упомянуты, таким образом, чтобы составить из них необыкновенное предложение: например, предполагая, что у человека не было других красивых слов, кроме этих в его каталоге, и была необходимость в них при обращении к даме; мы придерживаемся мнения, что он мог бы блеснуть, расположив их все в таком порядке.

Мадам, я полагаю, ваш «horologie» (часы) никогда не будет идти правильно, если он не будет «mundified» (очищен) «additional» (дополнительным) любовником; поэтому позвольте мне иметь честь «refrigerate» (охладить) ваш глаз.

Поклонник с более счастливым воображением мог бы составить гораздо более изящную речь из этих слов; но поскольку мы сделали все возможное в этой попытке, мы попрощаемся с этой темой; показав, до демонстрации, единственное преимущество использования красивых слов.

XXVIII.

О том, что способ снять парусную лодку с берега, когда она застряла по какой-либо случайности, — это отпустить оба или все паруса, встать у её носа и толкать шестом.

Эта ошибка, хотя она может показаться смешной тем, кто вырос на море и понимает парусное дело, тем не менее очень распространена на внутренних реках, где парусное дело понимают мало. Вы можете очень часто видеть пресноводных моряков, как только они обнаруживают, что их лодка села на мель, немедленно отпускают и грот, и стаксель, после чего все бегут к носу лодки с шестами и начинают пытаться столкнуть её; этот метод противоречит правилам механики, а следовательно, и парусного дела.

На лодку или судно любого размера (90-пушечный корабль движется по тому же принципу, что и самый маленький катер) действуют силы, которые являются причиной её движения, когда она плывет в воде, таким же образом, как рычаг первого рода, чей центр или опора находится между силой и весом. Чтобы объяснить это, давайте предположим, что лодка, вместо того чтобы плыть в воде, находится на суше, и её мачта проходит через неё насквозь и закреплена в земле, на которой она может быть повернута по желанию, как на оси: в этом случае, поскольку её мачта находится ближе к носу, чем к корме, было бы легче повернуть её нос, взявшись за корму, потому что было бы механическое преимущество из-за большей длины от кормы до мачты, чем от носа до мачты. И в каком бы направлении ни поворачивалась корма судна, её нос должен двигаться в противоположную сторону, и наоборот. Теперь то же самое произойдет с судном в воде; если вы толкаете её нос в одном направлении, её корма будет двигаться в другом, и наоборот. Так что судно под парусом с боковым ветром можно назвать рычагом первого рода, обе конечности которого удерживаются в равновесии парусами и рулем; силами, которые постоянно действуют на него. Руль можно рассматривать как своего рода модератор, который должен вмешиваться, когда паруса, которые перед мачтой, или те, которые позади мачты, или на корме, пересиливают друг друга и разрушают то равновесие, которое правильно сбалансированное судно очень близко сохраняет само по себе. Следует заметить, что паруса перед мачтой судна и те, что позади неё, действуют в противоположных направлениях. Те, что перед мачтой, поворачивают её нос от ветра, а те, что позади неё, поворачивают её нос к ветру.

К этому времени мы видим неуместность отпускания и грота, и стакселя судна, когда она садится на мель, а затем бега к её носу, чтобы столкнуть её: ибо во-первых, касательно статьи бега к её носу, чтобы столкнуть её, если это маленькое судно, вес двух или трех человек на её носу прижмет ту часть, которая обычно оказывается частью на берегу, еще плотнее вниз; что является вещью, настолько хорошо известной каждому лодочнику, что мы не будем больше об этом говорить. Теперь, что касается отпускания обоих парусов, их можно было бы с таким же успехом оба поставить, ибо, поскольку они действуют в противоположных направлениях, они уничтожают силу друг друга, если судно хорошо сбалансировано; так что судно не сойдет с мели раньше от отпускания обоих парусов. Метод, который я бы предпринял в случае такого рода, состоял бы в том, чтобы поставить грот и отпустить стаксель, и если бы этого было недостаточно, помочь гроту, толкая с наветренной стороны её кормы шестом, обе эти силы, действующие вместе, а именно грот и шест, по всей вероятности, повернули бы её нос так, чтобы вывести его за точку, откуда дует ветер, которую, после того как я прошел, я бы поставил стаксель на другой галс и отпустил грот; и таким образом стаксель повернул бы её нос почти кругом; затем можно было бы поставить грот, и после плавания назад настолько, чтобы полностью очиститься от места, где судно застряло раньше, её можно было бы снова повернуть и продолжить намеченное путешествие.

Я не претендую на то, что это самый лучший метод снятия судна с берега; поскольку те, кто привык к морю, могут иметь метод еще более готовый: но я говорю, что это метод, который согласуется с принципами механики, по какой причине он может быть очень безопасно приведен в исполнение, как в море, так и в пресной воде.

XXIX.

О том, что посадка водных растений на берегах в фенах сохранит и укрепит их, чтобы сделать их более способными сопротивляться силе наводнения.

То, что будет утверждаться в этой главе, — не результат догадок, а то, чему я был очевидцем. Да будет известно всем тем, кто считает уместным оказать этой книге такую честь, как прочтение, что автор — фенмен: почему он должен стыдиться своей родной страны? Страны, где они перевернули следующие строки Горация:

Omne cum Proteus pecus egit altos

Visere Montes:

Piscium & summâ genus hæsit Ulmo,

Nota quæ sedes fuerat columbis,

Et superjecto pavidæ natarunt

Æquore Dammæ.

Ибо здесь, вместо тех мест, которые были жилищами голубей, посещаемых рыбой, произошло как раз обратное. Благодаря изобретательности этих людей бесплодные пески, над которыми корабли привыкли стоять на якоре, превращены в приятные луга и богатые угодья.

Показав теперь, насколько мы фенмены, будет уместно вернуться к теме.

Не может быть сомнений, что каждая попытка, которая делается для содействия улучшению сельского хозяйства, весьма похвальна; и с другой стороны, долг каждого — стараться исправить такие из этих попыток, которые он знает, как по собственному опыту, так и из разговоров с искусными инженерами, как ошибочные: и мы с сожалением должны сказать, что мы очень ясно понимаем, что схема посадки водных растений на берегах в фенах, несмотря на то, что было утверждено об этом, настолько далека от того, чтобы укрепить такие берега, что это верный способ их разрушить.

Чтобы сделать некоторых наших читателей, которые живут в высокогорной местности, восприимчивыми к истине того, что будет здесь утверждаться, будет необходимо объяснить природу осушения фенов, что будет сделано в как можно меньшем количестве слов.

Вода — это жидкость, как было замечено ранее; и природа жидкости — всегда стремиться восстановить равновесие в своих частях, что мы можем наблюдать по её беспокойному движению после того, как поверхность её становится неровной. Именно для того, чтобы восстановить это равновесие, вода устремляется вниз с такой быстротой из высокогорной местности в фены; где, когда она оказывается, поверхность всей страны будучи ровной и в целом не выше дна прилегающих морей, она остается спокойной; осушение фенов, следовательно, должно быть делом искусства. — Теперь давайте исследуем принципы этого искусства.

Первое, что нужно сделать, — это очистить дно рек, которые протекают через них, от песка и грязи и тем самым сделать хороший сток; затем сделать берега из земли по сторонам этих рек, чтобы предотвратить, насколько возможно, воду, которая приходит вниз во время наводнения, от затопления страны, а также удерживать такую воду, которая будет выброшена в реки машинами. Будет излишним здесь описывать механизм водяной машины; будет достаточно сказать, что прорезаются дренажи, которые ведут от этих машин к рекам, которые также обваловываются, и что эти машины, с помощью ветра, имеют силу вытягивать воду из земель, которые затоплены, в эти дренажи, пока они не станут совсем полными, и пока вода не достигнет уровня, который выше дна прилегающего моря; и по принципам гидростатики вынуждена течь в море, чтобы восстановить равновесие: именно силой берегов, силой машин и качеством стока фен должен быть осушен. Теперь я утверждаю, что посадка водных растений на берегах в фене не укрепит их, а разрушит.

Все вредители в фене любят берег; это высокая земля, а потому сухая и комфортная для них зимой, по какой причине они всегда полны кротов и особых видов крыс и мышей с длинными носами, называемых полевыми мышами и крысами, и множества других животных, которые размножаются непрерывно; и делают норы и ходы через берега во всех направлениях. Один вид этих крыс строит свой дом настолько удобным, что стоит рассказать об изобретательности этого маленького масона: он начинает с того, что делает нору в верхней части берега, и после лабиринта многих извилин и поворотов он заканчивает все, делая другую к нижней части берега близко к краю воды; тем самым он расширяет свои территории от верха берега до низа и имеет запас свежей воды, не будучи увиденным врагом, который постоянно на страже за ним. Совы, канюки, коршуны, вороны, падальщики и другие хищные птицы в фене всегда посещают берега вечером, и если трава поддерживается низкой скотом, они уничтожат большинство вредителей на них.

Но тогда мы не должны сажать деревья на них, так как они будут прекраснейшим укрытием, которое только можно вообразить для этих крыс; деревья не только скроют их от глаз хищных птиц, но также будут препятствовать этим птицам пикировать на них, когда они их увидят.

Я помню, около восемнадцати лет назад несколько видов водных растений были посажены на берегах в фенах около Торни-Эбби; следствием было то, что корни деревьев служили лесом для домов этих вредителей, а ветви были защитой от хищных птиц, благодаря чему они были полны дыр, через которые вода имела обыкновение течь обратно к землям так же быстро, как машины выбрасывали её; по какой причине деревья были приказаны к выкорчевке главным инженером.

Нет ничего, что укрепляет берег, как хороший покров из травы, плотно съеденный скотом; ибо если однажды вода проникает через внешнюю оболочку берега, не в силах водных растений помешать ей разрывать землю вместе с ней. Если водные растения сажаются где-либо, они должны быть на некотором расстоянии перед берегом, чтобы удержать удар воды от размывания его.

XXX.

О том, что те, кто жил две тысячи лет назад, были крупнее нынешней расы человечества.

Мы обязаны поэтам этой патагонской системой. Их вымыслы о Титане и Бриарее и всей братии гигантов — это басня, которая несет мораль: гиганты, при попытке взобраться на стены небес, нагромождая горы одну на другую, отбиты громом Юпитера, взяты в плен и связаны под теми горами, на которые они совершили попытку. Мораль басни лишь в том, что невозможно никакой силе противостоять Всемогущему. Не споря о том, были ли древние того мнения, что при сотворении мира все животные были гигантского размера, или каковы могли быть их чувства по этому вопросу; несомненно, что среди людей во все века существовало мнение, что время, в которое они сами жили, производило людей меньшего роста, чем те, кто жил некоторое время до них. Это убеждение, которое все поэты поощряли, так как оно соответствовало их цели; ничто не является таким великим очарованием для ума поэтического читателя, как быть пораженным чудесным.

Когда Вергилий заставляет Турна бросить большой камень в Энея, он говорит нам, что это был такой камень, который двенадцать человек его выродившегося века едва ли могли нести на своих плечах.

Nec plura effatus, saxum circumspicit ingens:

Saxum antiquum ingens, campo quod forte jacebat,

Limes agro positus litem ut discerneret arvis.

Vix illud lecti bis sex cervice subirent,

Qualia nunc hominum producit corpora tellus.

Человек, который читает этот отрывок и действительно верит, что люди были крупнее во времена Энея, чем во времена Вергилия, рассуждает так сам с собой: «Дела природы вырождаются: те, кто жил во времена Энея, были крупнее тех, кто жил во времена Вергилия; и те, кто жил во времена Вергилия, были крупнее тех, кто живет сейчас».

Что касается тех, кто жил во времена Энея, мы действительно не можем иметь никаких положительных доказательств обратного; но не невозможно доказать, что большинство тех римлян, которые жили во времена Вергилия, не были такими высокими, как нынешние жители Великобритании в этот день.

Англичане в целом — высокий народ; мы обязаны смесью саксов и датчан нашему росту. Любопытный наблюдатель может обнаружить много датского во многих англичанах, не только по их именам, но также по их чертам лица и цвету лица. Те люди, у которых прямые волосы между белым и красным и у которых тонкая кожа, но при этом свирепое выражение лица, кажутся датского происхождения. Не трудно также проследить саксонское во многих из нашей нации; те, кто высок и крепок, и мирного и спокойного поведения, пока их не спровоцируют, и без чего-либо очень живого в их лицах, кажутся имевшими саксонских предков. Не останавливаясь долго на этом, так как несомненно, что Англия была наводнена датчанами и саксами (о которых было бы благоразумно не говорить плохо, чтобы мы не оскорбили некоторых из наших собственных родственников), мы вернемся к нашей теме.

Нет причин опасаться, что дела природы вырождаются в малейшей степени, так как это предположение, которое противоречит всем наблюдениям, которые могут быть сделаны над размножением животных. Любой, кто разводил лошадей, собак или птицу, должен был заметить, что вместо вырождения они всегда улучшаются в его руках, если он не противостоит природе, которая, кажется, борется изо всех сил против застоя, ограничивая породу слишком долго в одной семье.

У нас есть две причины, следовательно, предполагать, что нынешние жители Великобритании крупнее ростом, чем старые римляне были, а именно: потому что они потомство более высокого народа и потому что порода так сильно скрещена.

Но мы просим позволения предложить причину, почему можно опасаться, что древние не были крупнее ростом, чем современные, что, кажется, несет вместе с собой нечто, что имеет очень много вида доказательства.

Кто бы ни наблюдал размер останков тех людей, которые жили во времена старых римлян или до того времени, обнаружит, что они не крупнее в своих размерах, чем останки тех, кто умер пятьдесят лет назад. Я видел множество каменных гробов, которые, поскольку они найдены в месте, которое имеет все явные признаки того, что было римским лагерем, как в отношении его выгодного расположения, названия нынешнего города, который есть Кастер, римской монеты, которая постоянно находится там, урн, в которых находится монета, надписей, вырезанных в кедре в гробах, камней моста, которые могут быть ощутимы шестом, на дне реки, за оградой, которая называется Замковой землей по сей день; все это признаки римского лагеря и могут быть увидены около большой Северной дороги между Стилтоном и Стэмфордом; где любопытные, при надлежащем применении, могут иметь карман, полный римской монеты за шиллинг. Действительно, содержали ли эти каменные гробы, которые найдены в этом лагере, тела римлян, никто не может положительно определить, особенно поскольку римляне обычно сжигали своих мертвых, если имели удобную возможность: однако, поскольку они найдены в римском лагере, на том же месте, где найдена монета, этого достаточно, чтобы заставить думать, что они римские гробы и что римляне иногда хоронили своих мертвых; тем не менее, мы оставляем это на определение любопытных. — Какого бы народа ни было их содержимое, следы великой древности сильны на них; и мы можем заверить читателя, что никто из них никогда не был обеспокоен останками патагонца.

Но это не единственные реликвии, по которым мы можем формировать наши суждения; бесчисленные библиотеки и хранилища в этом королевстве дают нам примеры размера древних: у нас есть несколько египетских мумий, которые кажутся очень древнего стояния и должны были содержать тела людей меньшего роста, чем нынешние англичане.

В целом, следовательно, у нас есть справедливая причина заключить, что во все века мира египтяне и римляне были в целом того же размера, что и нынешние жители этих стран.

Тем не менее следует признать, что роскошь и разврат, которые являются сопутствующими богатства, очень сильно способствуют уменьшению роста жителей тех городов, которые долго продолжались в этом состоянии. К чему мы можем применить эту философскую максиму: «Когда что-либо настолько мало, что не имеет значения для дела, оно считается ничем». Те города, которые приобрели так много богатства, что способны совершать такие излишества, незначительны по сравнению с жителями всей Земли, поэтому они должны считаться ничем.

К тому же, столь велика прихоть Фортуны, что даже самое могущественное государство во Вселенной не может предугадать, как скоро придет конец его величию. Но, сказав об этом предмете ранее, мы перейдем к другому заблуждению.

XXXI.

Что кровопускание в мае убережет организм от болезней в течение грядущего лета.

Эта наследственная причуда давно практикуется во многих благородных семействах Англии.

Не советуясь ни с кем из врачей, чья кровь слишком густа или чья слишком жидка, у кого в венах слишком много крови, а у кого слишком мало, они посылают за каким-нибудь шестипенсовым кровопускателем, который ежегодно, утром в Первомай, проводит эту операцию всему семейству.

Не вдаваясь в причины смертности в мае, оставляя эту задачу тем, кто способен их определить, достаточно будет заметить, что еженедельные сводки о смертности, как правило, содержат больше смертей в мае, чем в любом другом месяце в течение всего года.

Мы непременно получаем две недели нездоровой, лихорадочной погоды в мае; и можно было бы подумать, что обычные пословицы, которые используются в народе для этой цели, были бы достаточны, чтобы удержать человека от потери крови в это время года.

Не исключено, что предубеждения, которые мы питаем в пользу прелестей этого месяца, могут проистекать из чтения латинских поэтов или их переводчиков, чьи произведения полны разнообразных красот весны. И вполне возможно, что в Италии, где жили эти поэты, эта часть весны может быть приятной и здоровой.

В Англии мы все очень хорошо чувствуем холодную и сырую погоду, которая обычно случается в этом месяце. И что касается меня, должен признаться, что считаю май не только самой опасной, но и, в целом, самой неприятной частью года; и совершенно уверен, что если бы мне пустили кровь на Первомай, у меня началась бы лихорадка.

XXXII.

Что негры не являются частью человеческого рода.

Это креольское заблуждение, впитанное отчасти предрассудками воспитания, а отчасти полным рабством, которое эти бедные несчастные вынуждены претерпевать. Пассивный вид этих несчастных людей за работой, который иногда напоминает вид лошади на мельнице, дает господину Томми Сахарному Тростнику идею, которая является причиной мнения, что негр — это часть животного мира, а потому его следует пороть.

Но право, господин Томми, если бы я занимался твоим воспитанием, я бы научил тебя более разумному образу мыслей.

Юный джентльмен, вы должны учитывать, что творения природы не становятся ни лучше, ни хуже от вашего одобрения или неодобрения. Что черный цвет сам по себе так же хорош, как и белый; и что эффект, который определенные лучи света оказывают на ваш глаз, никоим образом не должен определять красоту или пропорции какой-либо части мироздания. И хотя ваш верный негр кажется грубым и необразованным, это происходит из-за отсутствия у него образования. Дайте ему уроки музыки, и вы обнаружите, что его талант больше вашего; научите его фехтовать, и его ловкость и хитрость удивят вас. Короче говоря, обучите его любой науке, и он проявит способности.

Поэтому, если вы читали мистера Локка (а если нет, я бы посоветовал вам снарядить один из ваших кораблей и отправиться в плавание на его поиски), мистер Локк скажет вам, что именно разум возвышает человека над остальными разумными существами и дает ему все преимущества и господство над ними. И в другом месте тот же автор скажет вам, что именно неверная связь идей является великой причиной заблуждений: вот его слова: «Эта неверная связь в наших умах идей, самих по себе свободных и независимых друг от друга, имеет такое влияние и обладает столь великой силой сбивать нас с толку в наших действиях, а также в моральных и естественных страстях, рассуждениях и самих понятиях, что, возможно, нет ни одной вещи, которая заслуживала бы большего внимания». Это как раз случай господина Томми Сахарного Тростника; неверная связь идей привела его к этому заблуждению относительно его бедного негра; он так сильно связал в своем уме идеи лошади, раба и негра, что не в его силах разделить их снова. И меня достоверно информировали те, кто в этом разбирается, что в порке негра столько же удовольствия, сколько в управлении парой лошадей в фаэтоне.

XXXIII.

Что негры — потомки Каина, и что цвет их кожи — это та метка, которая была поставлена на Каине после убийства Авеля.

Это очень красивая, остроумная мысль кого-то, кто, несомненно, был влюблен в собственный цвет лица. Я слышал, как некоторые утверждали это с таким жаром, что казалось бесполезным спорить с ними об этом.

Прежде чем у нас появятся основания для такого утверждения, необходимо доказать, что иметь темный цвет лица — это позор; ибо если иметь темный цвет лица не позор, то не может быть никакого знака или клейма позора в том, чтобы быть черным; если же иметь темный цвет лица — позор, то ход рассуждений должен быть таким: ирландцы и шотландцы, имеющие прекрасную кожу, лучше англичан; англичане и французы — лучше итальянцев и испанцев; итальянцы и испанцы — лучше алжирцев; и так далее, пока мы не дойдем до экватора. Мне это кажется настолько абсурдным, что я должен просить позволения оставить эту тему, пока кто-нибудь не убедит меня, что белая лошадь лучше черной.

XXXIV.

Что любовь — это не что иное, как похоть в высокой степени, или что любовь и похоть — одно и то же.

Любовь — это страсть, о которой, хотя мы и читаем в классике, в этих северных широтах приходится слышать редко.

Я никогда не встречал северянина, который признал бы, что есть какая-то разница между любовью и похотью, и даже в южных частях королевства она ощущается лишь слегка; то немногое, что мы имеем в Англии, служит лишь для развлечения девушек друг с другом и не часто приводит к каким-либо дурным последствиям. Но в южных краях ее последствия бурны, а также гораздо более часты. Отчаянные действия, которыми полны наши трагедии, покажутся более естественными, если мы учтем, в какой стране мы находимся во время пьесы.

В Англии мы сочли бы человека, покончившего с собой из любви к особе низкого происхождения и состояния, просто очень глупым малым; тогда как в Испании или Италии броситься на меч ради прекрасной женщины считается верным признаком великой души и доказательством того, что сердце влюбленного было наделено чувством, неведомым умам вульгарных людей. Не останавливаясь на многих примерах, которые случались как среди древних, так и среди современников, людей, умерших от любви, я просто немного исследую природу этого расстройства, ибо так его можно назвать, поскольку оно иногда оказывается фатальным.

То чувство, которое называют любовью, кажется лихорадкой, причем не только в уме, но и настоящей лихорадкой, сопровождаемой симптомами этого расстройства; и отличается от всех других в этой особенности: это то, что никакое лекарство не может вылечить. Симптомы его очень похожи на симптомы той болезни, от которой иногда умирают ост-индцы, когда тоскуют по своей родной стране.

Если это так, то любовь настолько далека от того, чтобы быть другим термином для похоти, что она скорее противостоит этому желанию, которое обычно является спутником здоровья.

Сердце способно получить рану от этого маленького озорного мальчишки еще до наступления зрелости; в подтверждение чего я взываю к каждому, кто обладает достаточной чувствительностью, чтобы быть способным воспринять впечатление любви, не чувствовал ли он себя электризованным прекрасной дамой, когда ему было около тринадцати лет.

В заключение: если я слышу, как человек с полной уверенностью утверждает, что любовь и похоть — одно и то же, я принимаю как должное, что его нервы настолько грубы и ороговели, что ничто меньшее, чем удар кузнечного молота, не может оказать на него хоть какое-то воздействие.

XXXV.

Что еж — вредное животное; и в частности, что он сосет коров, когда они спят ночью, и вызывает воспаление их сосков.

Антипатия, которую люди питают к этому животному, главным образом объясняется его формой. Он уродлив и неуклюж, и, не будучи в состоянии убежать, как большинство других животных, вынужден прибегать к своей естественной броне, которая, хотя и является чисто оборонительной, склонна вызывать отвращение у тех, кто не может удовлетворить свое любопытство по поводу него; так как ничего не видно, кроме круглого шара из остроконечных игл, пока его не опустят в воду, и тогда он вынужден раскрыться и поплыть.

Кстати, некоторые натуралисты утверждали, что он похож на дикобраза; но в этом, можем заверить читателя, они ошибаются. Дикобраз размером с десять ежей; кроме того, нет ни малейшего сходства в форме животных или в их способе защиты. Еж, будучи обнаруженным, лежит совершенно неподвижно и полагается на непроницаемость своей брони ради безопасности; тогда как дикобраз довольно быстр и не способен спрятаться под своими иглами, так как они покрывают не более половины его спины. Когда его преследуют, он делает полную остановку и имеет способность поднимать весь корпус своих игл, чтобы метнуть их все вместе в того, кто на него нападает; и по всей вероятности, он оставит одну или две в ваших ногах, если вы подойдете слишком близко и разозлите его, что сделать очень легко. Я однажды видел, как к дикобразу поднесли палку, и он сломал две или три свои иглы о палку, хотя они очень твердые и прочные. Некоторые говорят, что иглы дикобраза обладают ядовитыми свойствами. Но, прося прощения за это отступление о дикобразе, мы вернемся к заблуждению, которое было упомянуто относительно ежа.

В произведениях природы можно заметить, что все животные, какого бы рода они ни были, будь то птицы, четвероногие, рептилии или рыбы, снабжены такими органами и оружием, которые удобны для добывания пропитания, а также такими, которые сформированы для самообороны.

Лев, рычащий в поисках добычи, имеет оружие, подходящее для победы над этой добычей и ее пожирания.

Бык, чья основная пища — трава, снабжен броней вокруг языка и ноздрей, которая защищает от чертополоха и ядовитых насекомых, составляющих часть его грубого рациона.

Обезьяна обладает руками для отделения съедобных частей орехов и фруктов от ядовитой кожуры.

Ястреб снабжен длинными крыльями для преследования, острыми глазами для выслеживания и острыми когтями для захвата зерноядных птиц, которые являются его добычей; в то время как они снабжены клювами соответствующей формы для подбирания зерна, а также желудками, или сильными мышцами, которые с помощью гравия, содержащегося в них, перетирают отдельные зерна, по мере того как они поступают из зоба, из которого они выходят постепенно.

Бесчисленные примеры такого рода, которые можно было бы привести, слишком утомительны, чтобы упоминать их здесь; достаточно будет заметить, что в мироздании нет такого чудовища, как животное с оружием и приспособлениями, неподходящими для приобретения той пищи, которая должна поддерживать его жизнь, или не снабженное таким средством защиты, которое наиболее подходит для его самосохранения.

Еж — особый пример этого: поскольку он довольно медлителен, если его застанут врасплох во время его путешествий, он может свернуться в кольчугу, что служит двум целям; так как это обман зрения, выглядящий как комок, покрытый сухой травой; и так как он состоит из острых шипов на толстой коже, которые служат и мечом, и щитом, чтобы обезопасить его от шагов лошади или нападений собак и ястребов. Затем, поскольку его жилище находится в живых изгородях, у него рот сформирован для приема плодов шиповника, боярышника и терна, которые являются его пищей; и которые, несомненно, он припрятывает в каком-нибудь маленьком хранилище, известном только ему самому. Его нос сформирован для поиска корней у поверхности земли, которые не должны быть очень большими, иначе он не смог бы с ними справиться, так как его рот удивительно мал и, кажется, не способен вместить ничего больше маленького гороха; по какой причине мы можем предположить, что не только невероятно и неестественно, чтобы еж пытался сосать соски коровы, когда она спит, так как он, кажется, не создан природой для такой операции; но мы постараемся доказать с помощью гидростатики, что для него было бы невозможно получить хоть какое-то молоко при такой попытке.

Безусловно верно, что причина, по которой сосуд удерживает воду или любую другую жидкость внутри своих стенок и препятствует ее растеканию, заключается в том, что давление воздуха в верхней части сосуда удерживает ее; и столь же верно, что когда сосуд перевернут вверх дном, жидкость в нем все равно будет удерживаться тем же давлением воздуха, несмотря на силу тяжести, при условии, что поверхность воды не потревожена при переворачивании сосуда; что легко доказывается экспериментом со стаканом и куском бумаги. Именно на этом принципе молоко в вымени животного удерживается на своем месте и не падает на землю; хотя следует признать, что могут быть указаны и некоторые другие причины.

Теперь, если сосуд с водой поместить в воздушный насос, как только воздух будет извлечен из приемника, в котором стоит сосуд, вода немедленно поднимается из сосуда и переливается через край, так как воздух, который был причиной того, что она удерживалась, удален.

Это случай с животным, которое кормит грудью. Сосок плотно обхвачен ртом детеныша, так что никакой воздух не может пройти между ними: создается вакуум, или воздух выкачивается из его горла силой легких; тем не менее, давление воздуха остается на внешней стороне вымени матери, и благодаря этим двум причинам вместе молоко выталкивается в рот детеныша.

Но у ежа нет такого рта, чтобы быть способным вместить сосок коровы; поэтому любой вакуум, который создается в его собственном горле, не может быть передан молоку в вымени. И если он не способен добыть никакой другой пищи, кроме той, которую может получить, сося коров ночью, то, вероятно, в его желудке тоже будет вакуум.

Здесь могут возразить, что прежние законодатели считали правильным назначить награду за убийство этого животного из-за вреда, который он, как предполагалось, причиняет. На что я отвечу, что прежние законодатели считали правильным сжигать старух за то, что они ведьмы, если они не тонули, когда их бросали в пруд; и я рискну утверждать, что в сожжении ведьмы столько же смысла, сколько в назначении награды за ежа.

XXXVI.

Что человек становится лучше или хуже от того, что принадлежит к какому-либо определенному призванию или профессии.

Это заблуждение будет облачено в церковное одеяние. Но я боюсь, что эти почтенные одежды постигнет та же участь, что и в других местах; они придадут двойную силу ошибкам и недостаткам того, кто их носит.

Лука XVIII. Стих 10, 11, 12 и 13. Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. А мытарь, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! будь милостив ко мне, грешнику!

Восточные учителя считали правильным излагать свои доктрины морали в притчах. Несомненно, этот метод прост и легок для понимания; элегантно показывая нам истину, в то время как мы не можем не признать, что видим ее, и это без особого отвращения, обнажая слабости любой стороны; он способен охватить все фигуры поэзии и риторики, и эти фигуры наименее подвержены обнаружению, пока они облачены в маскировку притчи, что должно быть признано большим преимуществом; «Artis est celare artem» справедливо в этом случае, как и в других. И если один человек имеет склонность склонить другого к своему образу мыслей, он должен стараться быть как можно более простым и ясным в своей манере, ибо этот метод сам по себе несет видимость истины; спорим ли мы на правильной стороне вопроса или на неправильной, этот метод действий будет справедлив в некоторой мере; но особенно, если мы хотим привить истинные принципы здравой морали, он имеет двойную силу. Наш Благословенный Спаситель, несомненно, по этой причине считал правильным излагать свои доктрины морали на этом убедительном, самоочевидном наречии; он ясно видел, что каббалистический стиль фарисеев никоим образом не был языком, подходящим для внедрения новых и здравых наставлений в умы простолюдинов. Нет: Он предпочел использовать этот сжатый и понятный метод внушения своих наставлений, а именно притчу. У нас нет лучшего примера его мастерства, чем эта притча о фарисее и мытаре.

При рассмотрении этого предмета мы будем рассматривать человеческий род в разных светах; как разумное, философствующее животное, которое думает, что имеет право исследовать явления природы и использовать это право и те чувства, которые дал ему Бог; и как человека, который вынужден подчиняться суждению других людей и принимает вещи на веру, как ему говорят. Первое из них — это то, что мы обычно понимаем, когда говорим «люди науки», «люди учения», «люди регулярного образования» и тому подобное. Их можно разделить на множество различных порядков и рангов в отношении их различных профессий, занятий, поворотов гения, развлечений, способностей, применений и т. д.

Мы можем с полным основанием свести все эти различные мнения о человечестве к двум ветвям; а именно, люди дела и люди отдыха или удовольствия.

Из тех, кто подпадает под определение людей дела, каждый склонен считать себя принадлежащим к тому порядку, который наиболее почтенен. Например, тот, кто исповедует закон, может знать, что человечество склонно обвинять его в несправедливости и нечестности, но это, утешает он себя, не имеет большого значения; ибо то, что среди простолюдинов называется нечестным, среди людей светских было бы оправдано приятным названием изысканного обращения. И поэтому он чувствует себя очень легко по поводу того, какие вульгарные обвинения могут быть предъявлены ему толпой, до тех пор, пока на его стороне джентри. И они тоже могут обвинять его в нечестности, если хотят, но он не сомневается, что вскоре кто-то из них обратится к нему за правосудием, так как все дела должны проходить через руки тех, кто принадлежит к его профессии; и он не видит, чтобы вещи решались нечестно в конце концов. Короче говоря, он приходит к мысли, что его профессия так же полезна, как и любая другая (и в этом, возможно, он прав), и что она прибыльна и имеет большое значение, а потому сыновья мантии могут по праву считаться более почетными.

Врач придерживается другого образа мыслей. Он прекрасно знает, что здоровье важнее богатства, ибо (говорит он) какое удовольствие может получить человек от большого состояния, если у него нет здоровья, чтобы наслаждаться им? Юрист может переговорить его, возможно, но он думает, что спас больше жизней, причем гораздо дешевле, чем другой вернул поместий в суде лорда-канцлера. Они могут легкомысленно относиться к его искусству, но он также уверен, что все они когда-нибудь будут нуждаться в его мастерстве; и поэтому считает, в силу важности своей профессии, что сыновья Галена — самые почетные.

Философ отличается от них обоих. Он думает, что все, что написано на пергаменте, должно касаться чего-то очень пустякового по сравнению с тем, чем он занимается. Может быть, говорит он, этот пергамент может содержать какую-то передачу какого-то небольшого участка земли, принадлежащего какому-то частному лицу; но что это такое? Он только что измерил всю Землю. Он думает, что физика может иметь достоинства в своем роде; ибо человек, сведущий в физике, может сохранить жизнь животного, которое населяет земной шар; но что это по сравнению с тем, что он замышлял? Он заботился о здоровье Вселенной; он открыл комету и вычислял, как близко она подойдет к орбите Земли; он устанавливал степени тепла, которые она содержит на таких-то и таких-то расстояниях, и в какой опасности мы все были бы, если бы были полностью уничтожены, если бы она подошла хоть на небольшое расстояние ближе; он выяснял положение полярных звезд, чтобы мореплаватели могли плавать в неизвестном море без опасности; он устанавливал точный предел пассатов, где они могут быть уверены, что их благополучно унесет домой. Он думает, что это дела высокого порядка, гораздо выше всего остального, и поэтому его профессия имеет высочайшее значение. Были упомянуты три профессии, каждая из которых склонна считать свой собственный порядок наиболее важным. Мы обнаружили бы точно то же самое, если бы провели обзор низших ремесел и механических людей.

Те также, кто считает правильным посвящать свое время развлечениям, если мы исследуем их поведение, мы обнаружим их, в целом, не менее пристрастными к своему собственному вкусу, чем люди дела; что мы легко обнаружим, если будем вести наблюдения в любом общественном месте, куда многие из этого рода стекаются. Джентльмены, которые любят игру, от всего сердца презирают все шумы, которые могут быть произведены на инструментах, все мазни, которые могут быть нанесены на холст, и всю чепуху, которую можно запихнуть в книги. Единственная музыка, которая может доставить им удовольствие, — это дребезжащий и бодрящий звук всерискованной дайсовой коробки; единственные картины, которые могут поразить их, должны быть нарисованы в полный рост на меркантильном картоне; единственные книги, которые, по их мнению, содержат хоть какой-то смысл, — это те, которые трактуют о благородной науке азартных игр.

Спортсмен удивляется, что кто-то может найти в Лондоне или в тех импровизированных развлечениях, которые придуманы, чтобы скоротать время в городе; он не может вынести сидения, изводя себя за карточным столом. Единственная музыка, которая радует его, — это бодрящее ощущение, которое он воспринимает, когда его будят ото сна сбивчивой гармонией, пронзающей его ухо из визгливых глоток его безошибочных гончих, нетерпеливых к славной усталости (как он ее называет) грядущего дня; за которыми он следует с риском для жизни, через опасности гор, лесов, рек и скалистых утесов, и возвращается домой довольный и счастливый мыслями о своих подвигах: в то время как лондонский горожанин предпочитает свое кресло, хороший огонь и «Дейли Адвертайзер»; и насмехается над всеми остальными как над бессмысленными несчастными, потому что они не понимают правил капитала и процентов. Все эти примеры могут послужить для того, чтобы показать, как поглощены люди своими особыми занятиями делами и удовольствиями, и как они влюблены в свои собственные мнения: настолько влюблены в них, что не могут смотреть на чувства других с обычной милосердием.

Мы все считаем себя имеющими высочайшее значение и что без нас не было бы существования; как это происходит, будет исследовано далее, вернувшись к вопросу о различных профессиях. Мы ведем себя в отношении наших общественных профессий в этом отношении точно так же, как и в наших частных характерах: как мы можем легко разглядеть пороки других людей и забыть свои собственные, так происходит и в настоящем случае; мы можем легко разглядеть пользу, которую общество извлекает из нашей собственной профессии, но с большим трудом мы приводимся к тому, чтобы исследовать, какую пользу мы сами извлекаем из профессии другого. Это был как раз случай фарисея в тексте; он стоял, молился и говорил: «Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь». Он давал десятину из всего, что имел. И какая большая заслуга была в этом? Если бы он не считал правильным платить десятину по своей собственной воле, без сомнения, было столько же закона, чтобы принудить его в те времена, как и в эти; но несчастье в том, что этот фарисей был под той же ошибкой, в которой фарисеи всех веков пребывают, он мог видеть достаточно ясно то, что он считал своими собственными частными качествами, но не мог разглядеть пользу, которую общество извлекало из его спутника. Мытарь, с другой стороны, не смел даже поднять глаза на небо, но ударял себя в грудь и говорил: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику». Он признавал, что принадлежит к профессии, которая, как бы необходима она ни была сама по себе, тем не менее навлекла на него ненависть соотечественников и которая делала его подверженным многим нарушениям в поведении, заставляла его быть виновным во многих вымогательствах у бедных слоев людей; он признавался, что его профессия неизбежно навлекала на него все эти грехи, за которые он тогда просил прощения. «Говорю вам», — говорит наш Спаситель, — «этот человек пошел оправданным в дом свой более, нежели тот». Но какая причина может быть дана, почему фарисей не должен быть оправдан? Можно было бы сказать, что фарисей сознавал себя живущим по законам своей страны и исполняющим свой долг, и что он считал своим долгом воздать благодарность Создателю всех вещей за то, что дал ему такие хорошие наклонности и за то, что дал ему возможность использовать их во благо.

Это было бы очень милосердное рассуждение, если бы можно было заставить поверить, что фарисей был действительно таким человеком, каким он притворялся; но достаточно очевидно, по стилю и манере притчи, что этот фарисей был задуман как похожий на других фарисеев во все времена: он хотел казаться гораздо лучше, чем был на самом деле, и довел себя до такой высокой степени гордости и самомнения, что хвастался своими предполагаемыми качествами даже перед своим Создателем.

Несомненно, эта превосходная притча бьет в самый корень всего лицемерия и тщеславного внешнего вида. Ибо здесь был мытарь, очень вероятно, гораздо лучший человек, чем фарисей, который не впитал таких высоких представлений о собственной ценности и не претендовал на какие-либо прекрасные качества; он очень охотно признал свои ошибки и с величайшей скромностью и неуверенностью в себе, этой высокой рекомендацией как в глазах Бога, так и людей, даже не считал себя достойным смотреть на небо, но ударял себя в грудь и говорил: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику».

То, что было сказано, может послужить для того, чтобы показать превосходную мораль, которую содержали эти притчи нашего Спасителя; они содержали такие уроки, которые должны быть полезны, пока существует мир; ибо всегда будут такие фарисеи, как те, о которых здесь упоминает наш Спаситель, и которым, в другом месте, он повторяет слова: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры», так часто. Исаия говорит, гл. 9, ст. 20, 21. «Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким! Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!»

Наш Спаситель не имел в виду направлять силу своего учения только на мытарей и фарисеев, его учение было универсального характера: и мы не должны предполагать, что это когда-либо могло быть его намерением; и чтобы будущие века не совершили такой ошибки, евангелист дал нам свое мнение о том, что, по его мнению, наш Спаситель имел в виду этой притчей. «Сказал также к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других», — говорит святой Лука.

Здесь следует заметить, что хотя нашему Спасителю было угодно сказать, что «мытарь пошел оправданным в дом свой более, нежели фарисей», тем не менее он никоим образом не ставит ни одного из них в качестве образца для нашего подражания. Мы не должны поэтому понимать этот отрывок так опасно, как если бы мы думали, что если мы будем лишь скромны, то можем быть виновны в каких угодно чудовищных пороках, потому что это было бы неверным толкованием слов нашего Спасителя. Скорее следует стремиться к среднему характеру между этими двумя крайностями. Хотелось бы, чтобы мы могли так провести себя через опасные скалы и зыбучие пески земли, чтобы избежать как грехов мытаря, так и тщеславного хвастовства фарисея: и таким образом мы сможем без страха проплыть через темное море смерти, даже в регионы вечности, где врата ада не одолеют нас.

КОНЕЦ.

ОПЕЧАТКИ.

Страница 54, вместо Conis читать Canis.

72, вместо Boatman's читать Boatswain's.

91, вместо the читать their.

там же, вместо amazed читать amused.

110, вместо lighter читать higher.

165, вместо jabebat читать jacebat.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1]
Что это за маски? Послушай меня, Джессика,

Запри мои двери, и когда услышишь барабан,

И гнусный визг кривобокой дудки и т. д.

[2]
Rusticus expectat dum defluat amnis.

 A New Catalogue of Vulgar Errors

back