ФИЛОСОФСКИЙ СЛОВАРЬ

ТОМ IV

Автор:

ВОЛЬТЕР

ИЗДАНИЕ ПРИМИРЕНИЯ

СОЧИНЕНИЯ ВОЛЬТЕРА

СОВРЕМЕННАЯ ВЕРСИЯ

С примечаниями Тобайаса Смоллетта, пересмотренными и осовремененными
Новые переводы Уильяма Ф. Флеминга и
Введение Оливера Х. Г. Ли
КРИТИКА И БИОГРАФИЯ

АВТОР:
ПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОН МОРЛИ

СОРОК ТРИ ТОМА
Сто шестьдесят восемь рисунков, включающих репродукции
редких старинных гравюр, стальных пластин, фотогравюр
и любопытных факсимиле
ТОМ VIII

Э. Р. ДюМон

ПАРИЖ — ЛОНДОН — НЬЮ-ЙОРК — ЧИКАГО

1901

СОЧИНЕНИЯ ВОЛЬТЕРА

«Между двумя служителями человечества, появившимися с разницей в восемнадцать веков, существует таинственная связь. * * * * Скажем это с чувством глубокого уважения: ИИСУС ПЛАКАЛ: ВОЛЬТЕР УЛЫБАЛСЯ. Из этой божественной слезы и этой человеческой улыбки соткана сладость современной цивилизации».

ВИКТОР ГЮГО.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ — ТОМ IV

АРЕСТ ВОЛЬТЕРА ВО ФРАНКФУРТЕ Фронтиспис ОЛИВЕР КРОМВЕЛЬ ВРЕМЯ ДЕЛАЕТ ИСТИНУ ТОРЖЕСТВУЮЩЕЙ ФРАНЦИСК I И ЕГО СЕСТРА

Table of Contents

"Voltaire's arrest at Frankfort"

ВОЛЬТЕР

ФИЛОСОФСКИЙ СЛОВАРЬ

В ДЕСЯТИ ТОМАХ

ТОМ IV.

ОТЕЧЕСТВО — ЛОЖНОСТЬ

ОТЕЧЕСТВО.

РАЗДЕЛ I.
Следуя нашему обычаю, мы ограничимся в этом вопросе постановкой нескольких запросов, которые не можем разрешить. Есть ли у еврея отечество? Если он родился в Коимбре, то находится среди толпы невежественных и нелепых людей, которые будут спорить с ним и которым он дает глупые ответы, если вообще осмеливается отвечать. Он окружен инквизиторами, которые сожгли бы его, если бы узнали, что он отказывается есть свинину, и все его богатство перешло бы к ним. Является ли Коимбра его отечеством? Может ли он воскликнуть, подобно Горациям у Корнеля:

Mourir pour la patrie est un si digne sort Qu'on briguerait en foule, une si belle mort. Столь достойна участь умереть за отечество, Что толпы людей будут добиваться столь прекрасной смерти.

Он с таким же успехом мог бы воскликнуть: «Чепуха!» И снова: является ли Иерусалим его отечеством? Он, вероятно, слышал о своих древних предках; о том, что они некогда населяли бесплодную и каменистую страну, граничащую с ужасной пустыней, — эту маленькую страну, которой в настоящее время владеют турки, но извлекают из нее мало или вовсе ничего. Следовательно, Иерусалим не является его отечеством. Короче говоря, у него нет отечества: на земном шаре нет ни одного квадратного фута земли, который принадлежал бы ему.

Может ли гебр, более древний и в сто раз более почтенный, чем еврей, раб турок, персов или Великого Могола, считать своим отечеством алтари огня, которые он тайно воздвигает в горах? Могут ли баниян, армянин, проводящие жизнь в скитаниях по всему Востоку в качестве менял, воскликнуть: «Мое дорогое отечество, мое дорогое отечество», — не имея иного отечества, кроме своих кошельков и бухгалтерских книг?

Среди народов Европы — имеют ли отечество все те головорезы, которые отдают свои услуги внаем и продают свою кровь первому королю, который ее купит? Не в большей степени, чем хищная птица, которая каждый вечер возвращается в расщелину скалы, где ее мать свила гнездо! Монахи — осмелятся ли они сказать, что у них есть отечество? Оно на небесах, говорят они. Что ж, в добрый час; но в этом мире я ничего не знаю о таком.

Это выражение «мое отечество» — как оно звучит из уст грека, который, совершенно не зная о прежнем существовании Мильтиада, Агесилая, знает лишь то, что он раб янычара, который раб аги, который раб паши, который раб визиря, который раб человека, которого мы в Париже называем Великим Турком?

Что же тогда такое отечество? Не является ли оно, вероятно, хорошим участком земли, посреди которого владелец, проживающий в добротном и удобном доме, может сказать: «Это поле, которое я возделываю, этот дом, который я построил, — мои собственные; я живу под защитой законов, которые ни один тиран не может нарушить. Когда те, кто, подобно мне, владеет полями и домами, собираются для своих общих интересов, я имею голос в таком собрании. Я часть целого, один из членов общины, часть суверенитета: вот мое отечество!» То, что не может быть включено в это описание, слишком часто сводится к немногим большему, чем табуны лошадей под командованием конюха, который использует кнуты по своему усмотрению. Люди могут иметь отечество при хорошем короле, но никогда при плохом.

РАЗДЕЛ II.
Молодой кондитер, который учился в колледже и нахватался нескольких фраз из Цицерона, однажды начал важничать, говоря о любви к отечеству. «Что ты подразумеваешь под отечеством?» — сказал ему сосед. «Твою печь? Деревню, где ты родился, которую ты никогда не видел и в которую никогда не вернешься? Улицу, на которой живут твои отец и мать? Ратушу, где ты никогда не станешь даже клерком или олдерменом? Церковь Нотр-Дам, в которой ты не смог получить место среди мальчиков из хора, хотя очень глупый человек, являющийся архиепископом и герцогом, получает от нее годовой доход в двадцать четыре тысячи луидоров?»

Молодой кондитер не знал, что ответить; и человек размышляющий, который подслушал разговор, пришел к выводу, что отечество умеренных размеров может содержать много миллионов людей, у которых вообще нет отечества. А ты, сладострастный парижанин, который никогда не совершал путешествия длиннее, чем в Дьепп, чтобы полакомиться свежей морской рыбой, — который знаком только со своим великолепным городским домом, своей хорошенькой виллой в деревне, своей ложей в той опере, которую весь мир считает скучной, кроме тебя, — который говоришь на своем языке довольно приятно, потому что не знаешь никакого другого; ты любишь все это, без сомнения, так же, как свое блестящее шампанское из Реймса и свою ренту, выплачиваемую каждые полгода; и, любя это, ты разглагольствуешь о своей любви к отечеству.

Говоря по совести, может ли финансист сердечно любить свое отечество? Где было отечество герцога де Гиза, прозванного Меченым, — в Нанси, в Париже, в Мадриде или в Риме? Какое отечество было у ваших кардиналов Балю, Дюпра, Лотарингии и Мазарини? Где находилось отечество Аттилы или сотни других героев того же рода, которые, вечно путешествуя, всегда чувствуют себя как дома? Я был бы очень обязан любому, кто сообщил бы мне об отечестве Авраама.

Первым, кто заметил, что любая земля — наше отечество, где нам «хорошо», был, я полагаю, Еврипид в своем «Федре»:

«Ως παντακῶς γε πατρὶς βοσκοῦσα γῆ».

Однако первый человек, который покинул место своего рождения, чтобы искать большей доли благополучия в другом, сказал это до него.

РАЗДЕЛ III.
Отечество — это объединение многих семей; и поскольку семья обычно поддерживается на принципе себялюбия, когда из-за противоположного интереса то же самое себялюбие распространяется на наш город, нашу провинцию или нашу нацию, это называется любовью к отечеству. Чем больше становится отечество, тем меньше мы его любим; ибо любовь ослабевает от рассеивания. Невозможно любить семью настолько многочисленную, что всех ее членов едва можно знать.

Тот, кто горит амбицией стать эдилом, трибуном, претором, консулом или диктатором, восклицает, что любит свое отечество, в то время как любит только себя. Каждый человек желает обладать силой спокойно спать дома и не позволять никому другому обладать силой отправить его спать в другое место. Каждый хочет быть уверенным в своей собственности и своей жизни. Таким образом, поскольку все формируют одни и те же желания, частный интерес становится общим. Говорят о благополучии республики, в то время как все, что подразумевается, — это любовь к себе.

Невозможно, чтобы на земле когда-либо было сформировано государство, которое не управлялось бы в первую очередь как республика: это естественный ход человеческой природы. При открытии Америки все народы были найдены разделенными на республики; во всей той части мира было всего два королевства. Из тысячи наций только две оказались покоренными.

То же самое было и в древнем мире; все было республиканским в Европе до появления маленьких королей Этрурии и Рима. В Африке все еще существуют республики: готтентоты на юге до сих пор живут так, как, говорят, жили люди в первые века мира, — свободные, равные, без господ, без подданных, без денег и почти без нужд. Мясо их овец кормит их; они одеваются в их шкуры; хижины из дерева и глины составляют их жилища. Они самые грязные из всех людей, но они не чувствуют этого, а живут и умирают легче, чем мы. В Европе остается восемь республик без монархов — Венеция, Голландия, Швейцария, Генуя, Лукка, Рагуза, Женева и Сан-Марино. Польшу, Швецию и Англию можно рассматривать как республики при короле, но Польша — единственная из них, которая берет себе это название.

Но что из двух предпочтительнее для отечества — монархия или республика? Вопрос обсуждается четыре тысячи лет. Спросите богатых, и они скажут вам — аристократия; спросите народ, и они ответят — демократия; одни лишь короли предпочитают королевскую власть. Почему же тогда почти вся земля управляется монархами? Задайте этот вопрос крысам, которые предложили повесить колокольчик на шею кота. По правде говоря, истинная причина в том, что люди редко достойны управлять сами собой.

Прискорбно, что, чтобы быть хорошим патриотом, мы должны стать врагом остального человечества. Тот добрый гражданин, древний Катон, всегда высказывал мнение, что Карфаген должен быть разрушен: «Delenda est Carthago». Быть хорошим патриотом — значит желать, чтобы наше собственное отечество обогащалось торговлей и было могущественным благодаря оружию; но таково состояние человечества, что желать величия собственного отечества — значит часто желать зла нашим соседям. Тот, кто мог бы заставить себя желать, чтобы его отечество всегда оставалось таким, какое оно есть, был бы гражданином вселенной.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ИЛИ ПРАВОНАРУШЕНИЯ.

О времени и месте.

Римлянин в Египте очень неудачно убил священную кошку, и разъяренный народ наказал это святотатство, разорвав его на куски. Если бы этого римлянина привели перед трибунал и судьи обладали здравым смыслом, его приговорили бы просить прощения у египтян и кошек и выплатить крупный штраф — деньгами или мышами. Ему сказали бы, что он должен уважать глупости народа, поскольку он недостаточно силен, чтобы исправить их.

Почтенный главный судья должен был бы сказать ему так: «У каждой страны есть свои законные нелепости и свои правонарушения времени и места. Если бы в вашем Риме, который стал властелином Европы, Африки и Малой Азии, вы убили священную птицу в тот самый момент, когда даете ей зерно, чтобы узнать справедливую волю богов, вас бы сурово наказали. Мы полагаем, что вы убили нашу кошку только случайно. Суд делает вам внушение. Идите с миром и будьте осмотрительнее в будущем».

Кажется, совершенно безразличное дело — иметь статую в нашем зале; но если бы, когда Октавий, прозванный Августом, был абсолютным хозяином, римлянин поместил в своем доме статую Брута, его наказали бы как мятежника. Если у гражданина при правящем императоре была статуя соперника императора, говорят, что это считалось преступлением государственной измены.

Англичанин, не имея чем заняться, отправился в Рим, где встретил принца Чарльза Эдварда в доме кардинала. Довольный этим случаем, по возвращении он выпил в таверне за здоровье принца Чарльза Эдварда и был немедленно обвинен в государственной измене. Но кого он предал, желая принцу добра? Если бы он замышлял посадить его на трон, тогда он был бы виновен перед нацией; но я не вижу, чтобы самая строгая справедливость парламента могла требовать от него большего, чем выпить четыре кубка за здоровье Ганноверского дома, предполагая, что он выпил два за дом Стюартов.

О преступлениях времени и места, которые следует скрывать.

Хорошо известно, насколько следует уважать нашу Леди Лоретскую в Анконской марке. Трое молодых людей случайно шутили по поводу дома нашей леди, который путешествовал по воздуху в Далмацию; который два или три раза менял свое местоположение и нашел себя комфортно только в Лорето. Наши трое сорванцов спели за ужином песню, некогда сочиненную гугенотом, высмеивающую перенос santa casa из Иерусалима на край Адриатического залива. Фанатик, случайно услышав, что происходило за их ужином, навел строгие справки, искал свидетелей и убедил магистрата выдать повестку. Это разбирательство встревожило все совести. Каждый дрожал, говоря об этом. Горничные, церковные сторожа, трактирщики, лакеи, слуги — все слышали то, что никогда не было сказано, и видели то, что никогда не было сделано: поднялся шум, ужасный скандал по всей Анконской марке. В полулиге от Лорето говорили, что эти юноши убили нашу леди; а лигой дальше — что они бросили santa casa в море. Короче говоря, они были осуждены. Приговор гласил, что их руки должны быть отсечены, а языки вырваны; после чего их должны были подвергнуть пытке, чтобы узнать — хотя бы знаками — сколько куплетов было в песне. Наконец, их должны были сжечь заживо на медленном огне.

Адвокат из Милана, который случайно оказался в это время в Лорето, спросил главного судью, к чему бы он приговорил этих мальчиков, если бы они изнасиловали свою мать, а затем убили и съели ее? «О!» — ответил судья, — «здесь большая разница; убить и сожрать своего отца и мать — это только преступление против людей». «Есть ли у вас прямой закон», — сказал миланец, — «который обязывает вас подвергать молодых людей, едва вышедших из детской, такой ужасной смерти за то, что они неблагоразумно посмеялись над santa casa, над которой презрительно смеются во всем мире, кроме Анконской марки?» «Нет», — сказал судья, — «мудрость нашего правосудия оставляет все на наше усмотрение». «Очень хорошо, вы должны иметь достаточно благоразумия, чтобы помнить, что один из этих детей — внук генерала, пролившего свою кровь за отечество, и племянник любезной и почтенной аббатисы; юноша и его товарищи — легкомысленные мальчики, которые заслуживают отеческого внушения. Вы вырываете граждан из государства, которые могли бы однажды послужить ему; вы оскверняете себя невинной кровью и более жестоки, чем каннибалы. Вы сделаете себя омерзительными для потомства. Какой мотив был достаточно силен, чтобы так погасить разум, справедливость и человечность в ваших умах и превратить вас в свирепых зверей?» Несчастный судья наконец ответил: «Мы ссорились с духовенством Анконы; они обвиняют нас в том, что мы слишком ревностны к свободам Ломбардской церкви и, следовательно, не имеем религии». «Я понимаю, значит», — сказал миланец, — «что вы сделали себя убийцами, чтобы казаться христианами». При этих словах судья упал на землю, как будто пораженный молнией; а поскольку его братья-судьи были с тех пор лишены должности, они кричат, что с ними поступили несправедливо. Они забывают, что сделали, и не замечают, что рука Божья над ними.

Чтобы семеро человек законно развлекались, заставляя восьмого погибнуть на публичном эшафоте от ударов железными прутьями; испытывали тайное и злобное удовольствие, наблюдая за его мучениями; говорили об этом впоследствии за столом со своими женами и соседями; чтобы палачи весело исполняли эту обязанность и радостно ожидали своего вознаграждения; чтобы публика бежала на это зрелище, как на ярмарку, — все это требует, чтобы преступление заслуживало этого ужасного наказания по мнению всех хорошо управляемых наций, и, поскольку мы здесь рассматриваем всеобщее человечество, чтобы оно было необходимо для благополучия общества. Прежде всего, само совершение должно быть доказано вне всяких сомнений. Если против ста тысяч вероятностей того, что обвиняемый виновен, есть одна, что он невиновен, одно это должно перевесить все остальное.

Вопрос: Достаточно ли двух свидетелей, чтобы приговорить человека к повешению?

Долгое время считалось, и пословица уверяет нас, что двух свидетелей достаточно, чтобы повесить человека с чистой совестью. Еще одна двусмысленность! Значит, миром должны править двусмысленности. В Евангелии от Матфея сказано, что двух или трех свидетелей будет достаточно, чтобы примирить двух поссорившихся друзей; и после этого текста уголовное правосудие было отрегулировано до такой степени, что постановило, что по божественному закону гражданин может быть приговорен к смерти на основании единогласных показаний двух свидетелей, которые могут быть негодяями? Уже было сказано, что толпа согласных свидетелей не может доказать невероятную вещь, когда ее отрицает обвиняемый. Что же тогда делать в таком случае? Отложить суд на сто лет, как афиняне!

Мы расскажем здесь поразительный пример того, что произошло на наших глазах в Лионе. Женщина внезапно хватилась своей дочери; она бегала повсюду в поисках ее напрасно и, наконец, заподозрила соседку в том, что та спрятала девушку и стала причиной ее изнасилования. Через несколько недель рыбаки нашли утопленницу в состоянии разложения в Роне в Кондме. Женщина, о которой мы говорили, немедленно поверила, что это ее дочь. Она была убеждена врагами своей соседки, что последняя заставила покойную обесчестить себя, задушила и бросила в Рону. Она сделала это обвинение публично, и народ повторил его; нашлись люди, которые знали мельчайшие обстоятельства преступления. Слух пронесся по всему городу, и все уста взывали к отмщению. Нет ничего более обычного, чем это, среди народа без суждения; но вот самая чудовищная часть дела. Собственный сын этой соседки, ребенок пяти с половиной лет, обвинил свою мать в том, что она заставила несчастную девушку, найденную в Роне, быть изнасилованной на его глазах, и что ее держали пять человек, в то время как шестой совершал преступление. Он слышал слова, которые провозглашали ее изнасилованной; он рисовал ее позы; он видел, как его мать и эти негодяи задушили эту несчастную девушку после завершения акта. Он также видел, как его мать и убийцы бросили ее в колодец, вытащили из него, завернули в ткань, носили ее с триумфом, танцевали вокруг трупа и, наконец, бросили в Рону. Судьи были обязаны заковать в кандалы всех предполагаемых сообщников, на которых дали показания. Ребенка снова выслушали, и он все еще настаивает, с простотой своего возраста, на всем, что он сказал о них и о своей матери. Как можно было вообразить, что этот ребенок не сказал чистую правду? Преступление не было вероятным, но еще менее вероятно, чтобы ребенок в возрасте пяти с половиной лет так оклеветал свою мать и повторил с точностью все обстоятельства отвратительного и неслыханного преступления; если бы он не был очевидцем этого и не был преодолен силой истины, такие вещи не были бы вырваны из него.

Все ожидали, что будут пировать глазами на мучениях обвиняемых; но каков был конец этого странного уголовного процесса? В обвинении не было ни слова правды. Не было никакой изнасилованной девушки, никаких молодых людей, собравшихся в доме обвиняемой, никакого убийства, ни малейшей сделки такого рода, ни малейшего шума. Ребенок был подкуплен; и кем? Странно, но правда — двумя другими детьми, которые были сыновьями обвиняемой. Он был на грани того, чтобы сжечь свою мать, чтобы получить немного сладостей.

Пункты обвинения были явно несовместимы. Мудрый и просвещенный суд, уступив общественной ярости настолько, чтобы искать все возможные свидетельства за и против обвиняемых, полностью и единогласно оправдал их. Раньше, возможно, этот невинный заключенный был бы сломан на колесе или судебным порядком сожжен ради удовольствия устроить казнь — трагедию толпы.

ПРЕСТУПНЫЙ.

Уголовное преследование.

Очень невинные действия часто наказывались смертью. Так, в Англии Ричард III и Эдуард IV добивались через судей осуждения тех, кого подозревали в нелояльности. Это не уголовные процессы; это убийства, совершенные привилегированными убийцами. Это последняя степень злоупотребления — делать законы инструментами несправедливости.

Говорят, что афиняне наказывали смертью каждого чужестранца, который входил в их ареопаг или суверенный трибунал. Но если этот чужестранец руководствовался простым любопытством, не было ничего более жестокого, чем лишить его жизни. В «Духе законов» замечено, что эта строгость применялась, «потому что он узурпировал права гражданина».

Но француз в Лондоне, который идет в Палату общин слушать дебаты, не претендует на права гражданина. Его принимают с вежливостью. Если какой-нибудь желчный член требует очистки палаты, путешественник очищает ее, удаляясь; его не вешают. Вероятно, если афиняне приняли этот временный закон, это было в то время, когда подозревали, что каждый чужестранец может быть шпионом, а не из страха, что он присвоит себе права гражданства. Каждый афинянин голосовал в своей филе; все лица в филе знали друг друга; ни один чужестранец не мог бы бросить свой боб.

Мы говорим здесь только о настоящем уголовном преследовании, а у римлян каждое уголовное преследование было публичным. Гражданин, обвиняемый в самых чудовищных преступлениях, имел адвоката, который выступал в его присутствии; который даже допрашивал противную сторону; который исследовал все перед своими судьями. Все свидетели, за и против, были представлены в открытом суде; ничего не было секретного. Цицерон защищал Милона, который убил Клодия, в присутствии тысячи граждан. Тот же Цицерон взялся за защиту Росция Америнца, обвиняемого в отцеубийстве. Один судья не допрашивал тайно свидетелей, обычно состоящих из подонков общества, на которых можно влиять по желанию.

Римский гражданин не подвергался пытке по произвольному приказу другого римского гражданина, наделенного этой жестокой властью путем покупки. Это ужасное посягательство на человечность не совершалось над лицами тех, кто считался первыми из людей, а только над лицами их рабов, едва считавшихся людьми. Было бы лучше не применять пытки даже к рабам.

Метод ведения уголовного преследования в Риме соответствовал великодушию и либеральности нации. Почти так же в Лондоне. В помощи адвоката никогда ни в каком случае не отказывают. Каждый судится своими пэрами. Каждый гражданин имеет право из тридцати шести присяжных отвести двенадцать без причин, двенадцать с причинами и, следовательно, выбирать своих судей из оставшихся двенадцати. Судьи не могут отклоняться от закона или выходить за его пределы. Никакое наказание не является произвольным. Никакой приговор не может быть исполнен до того, как он будет доложен королю, который может и должен даровать помилование тем, кто его заслуживает и к кому закон не может его применить. Этот случай часто встречается. Человек, возмутительно обиженный, убивает обидчика под влиянием простительной страсти; он осужден строгостью закона и спасен тем милосердием, которое должно быть прерогативой суверена.

Заслуживает особого внимания то, что в той же стране, где законы столь же благоприятны для обвиняемого, сколь ужасны для виновного, не только незаконное тюремное заключение в обычных случаях наказывается крупными убытками и суровыми штрафами, но если незаконное заключение было приказано государственным министром под видом королевской власти, этот министр может быть приговорен к выплате убытков, соответствующих заключению.

Судопроизводство по уголовным делам среди отдельных наций.

Есть страны, в которых уголовное правосудие основывалось на каноническом праве и даже на практике инквизиции, хотя этот трибунал давно уже вызывает там отвращение. Люди в таких странах все еще остаются в своего рода рабстве. Гражданин, преследуемый королевским чиновником, немедленно заключается в темницу, что само по себе является реальным наказанием, возможно, невиновного человека. Один судья со своим клерком тайно и по очереди выслушивает каждого вызванного свидетеля.

Давайте здесь просто сравним в нескольких пунктах уголовное судопроизводство римлян с судопроизводством страны запада, которая когда-то была римской провинцией. Среди римлян свидетели выслушивались публично в присутствии обвиняемого, который мог отвечать им и допрашивать их сам или через адвоката. Эта практика была благородной и откровенной; она дышала римским великодушием. Во Франции, во многих частях Германии все делается тайно. Эта практика, установленная при Франциске I, была санкционирована комиссарами, которые в 1670 году составили ордонанс Людовика XIV. Простая ошибка была причиной этого.

Предполагалось при чтении кодекса «De Testibus», что слова «Testes intrare judicii secretum» означают, что свидетели допрашиваются тайно. Но «secretum» здесь означает покои судьи. «Intrare secretum» для выражения разговора наедине не было бы латынью. Эта часть нашей юриспруденции была вызвана солецизмом. Свидетели обычно были людьми низшего класса, и которых судья, запершись с ними, мог побудить сказать все, что хотел. Эти свидетели допрашиваются второй раз, всегда тайно, что называется передопросом; и если после передопроса они отказываются от своих показаний или изменяют их в существенных обстоятельствах, их наказывают как лжесвидетелей. Таким образом, когда честный человек слабого ума, не привыкший выражать свои идеи, осознает, что сказал либо слишком много, либо слишком мало — что он неправильно понял судью или что судья неправильно понял его, — и отзывает в духе справедливости то, что выдвинул по неосторожности, его наказывают как преступника. Его таким образом часто принуждают упорствовать в лжесвидетельстве из-за реального страха быть наказанным как лжесвидетель.

Обвиняемый подвергает себя бегством осуждению, доказано преступление или нет. Некоторые юрисконсульты, действительно, мудро полагали, что лицо, проявляющее неповиновение, не должно быть осуждено, если преступление не было ясно установлено; но другие юристы были противоположного мнения: они смело утверждали, что бегство обвиняемого является доказательством преступления; что презрение, которое он проявил к правосудию, отказавшись явиться, заслуживает того же наказания, которое последовало бы за его осуждением. Таким образом, в зависимости от секты юристов, которую мог принять судья, невиновный человек может быть оправдан или осужден.

Большим злоупотреблением в юриспруденции является то, что люди часто принимают за закон грезы и ошибки — иногда жестокие — людей, лишенных всякой власти, которые изложили свои собственные мнения как законы. В правление Людовика XIV во Франции были опубликованы два эдикта, которые применяются одинаково ко всему королевству. В первом, который относится к гражданским делам, судьям запрещено выносить решение по любому иску при неявке, когда требование не доказано; но во втором, который регулирует уголовное судопроизводство, не указано, что при отсутствии доказательств обвиняемый должен быть оправдан. Удивительное обстоятельство! Закон гласит, что человек, против которого ведется процесс из-за суммы денег, не должен быть осужден при неявке, если долг не доказан; но в делах, затрагивающих жизнь, профессия разделена в отношении осуждения лица за неповиновение, когда преступление не доказано; и закон не решает эту трудность.

Пример, взятый из осуждения целой семьи.

Ниже приводится рассказ о том, что случилось с несчастной семьей в то время, когда безумные братства мнимых кающихся в белых одеждах и масках воздвигли в одной из главных церквей Тулузы великолепный памятник молодому протестанту, который покончил с собой, но которого, как они утверждали, убили его отец и мать за то, что он отрекся от реформатской религии; в то время, когда вся семья этого протестанта, почитаемого тогда как мученик, была в кандалах, а все население, опьяненное суеверием, столь же бессмысленным, сколь и жестоким, ожидало с благочестивым нетерпением наслаждения увидеть, как пять или шесть человек безупречной честности испустят дух на дыбе или на костре. В этот ужасный период недалеко от Кастра проживал почтенный человек, также протестантской религии, по имени Сирвен, который практиковал в той провинции профессию феодиста. У этого человека было три дочери. Женщина, которая присматривала за хозяйством епископа Кастра, предложила привести к нему вторую дочь Сирвена, по имени Элизабет, чтобы сделать ее католичкой, апостольской и римской. Ее, в самом деле, привели. Он заточил ее вместе с женщинами-иезуитами, называемыми «дамами-учительницами» или «черными дамами». Они обучают ее тому, что знают; они находят ее способности слабыми и налагают на нее епитимьи, чтобы привить доктрины, которым с мягкостью ее можно было бы научить. Она становится слабоумной; «черные дамы» изгоняют ее; она возвращается к родителям; ее мать, заставляя ее сменить белье, замечает, что ее тело покрыто ушибами; ее слабоумие усиливается; она становится меланхолично безумной; она однажды убегает из дома, пока ее отец находится в нескольких милях, публично занятый своими делами в поместье соседнего дворянина. Короче говоря, через двадцать дней после бегства Элизабет некоторые дети находят ее утонувшей в колодце, 4 января 1761 года.

Это было как раз то время, когда готовились сломать Каласа на колесе в Тулузе. Слово «отцеубийство» и, что хуже, «гугенот» летает из уст в уста по всей провинции. Не сомневались, что Сирвен, его жена и две его дочери утопили третью из религиозных соображений.

Всеобщее мнение заключалось в том, что протестантская религия положительно требует от отцов и матерей уничтожать тех из своих детей, которые могут пожелать стать католиками. Это мнение пустило такие глубокие корни в умах даже самих магистратов, к сожалению, подгоняемых общественным шумом, что Совет и Церковь Женевы были вынуждены опровергнуть фатальную ошибку и отправить в парламент Тулузы свидетельство под присягой, что протестанты не только не уничтожают своих детей, но что те остаются хозяевами всего своего имущества, когда покидают свою секту ради другой. Известно, что, несмотря на это свидетельство, Калас был сломан на колесе.

Сельский магистрат по имени Лонд, которому помогали выпускники, столь же проницательные, как и он сам, стремился сделать все приготовления для того, чтобы последовать примеру, который был дан в Тулузе. Сельский врач, столь же просвещенный, как и магистрат, смело утверждал, осмотрев тело по истечении восемнадцати дней, что молодая женщина была задушена, а затем брошена в колодец. На основании этого показания магистрат выдал ордер на арест отца, матери и двух дочерей. Семья, справедливо напуганная катастрофой Каласа, и согласно совету своих друзей, немедленно пустилась в бегство; они путешествовали среди снегов в суровую зиму и, пробираясь через гору за горой, наконец прибыли к тем, что в Швейцарии. Дочь, которая была замужем и беременна, преждевременно родила среди окружающего льда.

Первым известием, которое получила эта семья, добравшись до безопасного места, было то, что отец и мать приговорены к повешению; две дочери должны оставаться под виселицей во время казни своей матери и быть выпровожены палачом за пределы территории под страхом повешения, если они вернутся. Таков урок, данный неповиновению!

Этот приговор был столь же абсурдным, сколь и отвратительным. Если отец в согласии со своей женой задушил свою дочь, он должен был быть сломан на колесе, как Калас, а мать должна была быть сожжена — по крайней мере, после того, как ее задушили, — потому что практика ломания женщин на колесе еще не является обычаем в стране этого судьи. Ограничить наказание повешением в таком случае было признанием того, что преступление не доказано и что в сомнении была выбрана петля, чтобы пойти на компромисс из-за отсутствия доказательств. Этот приговор был столь же противен закону, сколь и разуму. Мать умерла от разбитого сердца, и вся семья, чье имущество было конфисковано, погибла бы от нужды, если бы не встретила помощь.

Мы останавливаемся здесь, чтобы спросить, есть ли какой-либо закон и какой-либо разум, которые могут оправдать такой приговор? Мы спрашиваем судью: «Какое безумие побудило вас осудить отца и мать?» «Это потому, что они бежали», — отвечает он. «Жалкий негодяй, вы хотели бы, чтобы они остались, чтобы насытить вашу безумную ярость? Какое значение могло иметь, явились ли они в кандалах, чтобы защищаться перед вами, или в далекой стране они воздели руки в мольбе к небу против вас? Неужели вы не могли видеть истину, которая должна была поразить вас так же во время их отсутствия? Неужели вы не могли видеть, что отец был в лиге от своей дочери, среди двадцати человек, когда несчастная молодая женщина ушла из-под защиты своей матери? Неужели вы могли не знать, что вся семья искала ее двадцать дней и ночей?» На это вы отвечаете словами: неповиновение, неповиновение. Что! Потому что человек отсутствует, поэтому он должен быть приговорен к повешению, хотя его невиновность очевидна? Это юриспруденция дурака и монстра. И жизнь, собственность и честь граждан должны зависеть от этого кодекса ирокезов!

Семья Сирвен более восьми лет влачила свои несчастья вдали от своего родного отечества. Наконец, кровавое суеверие, которое позорило Лангедок, было несколько смягчено, и умы людей стали более просвещенными, те, кто поддерживал Сирвенов во время их изгнания, посоветовали им вернуться и потребовать справедливости от самого парламента Тулузы, теперь, когда кровь Каласа больше не дымилась и многие раскаивались в том, что когда-либо пролили ее. Сирвены были оправданы.

Erudimini, qui judicatis terram. Вразумитесь, судьи земли.

КРОМВЕЛЬ.

РАЗДЕЛ I.
Кромвеля описывают как человека, который был самозванцем всю свою жизнь. Я едва ли могу в это поверить. Я полагаю, что сначала он был энтузиастом и что впоследствии он сделал свой фанатизм инструментом своего величия. Пылкий новичок в двадцать лет часто становится искусным мошенником в сорок. В великой игре человеческой жизни люди начинают с того, что бывают обманутыми, а заканчивают тем, что становятся плутами. Государственный деятель нанимает своим капелланом монаха, полностью состоящего из деталей своего монастыря, набожного, доверчивого, неловкого, совершенно нового в мире; он приобретает информацию, лоск, тонкость и вытесняет своего хозяина.

Кромвель сначала не знал, стать ли ему церковником или солдатом. Он частично стал и тем, и другим. В 1622 году он совершил кампанию в армии принца Оранского, Фредерика Генриха, великого человека и брата двух великих людей; а по возвращении в Англию поступил на службу к епископу Уильямсу и был капелланом его светлости, в то время как епископ слыл любовником его жены. Его принципы были пуританскими, что заставляло его сердечно ненавидеть епископа и не быть пристрастным к королевской власти. Его уволили из семьи епископа Уильямса, потому что он был пуританином; и отсюда начало его состояния. Английский парламент объявил себя против монархии и против епископата; некоторые друзья, которые были у него в этом парламенте, обеспечили ему сельский приход. Можно сказать, что только теперь он начал свое существование; ему было больше сорока, прежде чем он приобрел какое-либо отличие. Он владел Священным Писанием, спорил об авторитете священников и дьяконов, писал плохие проповеди и некоторые пасквили; но он был неизвестен. Я видел одну из его проповедей, которая довольно безвкусна и очень напоминает выступления квакеров; невозможно обнаружить в ней какой-либо след той силы, которой он впоследствии склонял парламенты. Правда в том, что он был лучше приспособлен для государства, чем для церкви. Именно в его тоне и в его облике заключалось его красноречие. Наклон той руки, которая выиграла столько сражений и убила столько роялистов, был более убедительным, чем периоды Цицерона. Должно быть признано, что именно его несравненная доблесть привлекла к нему внимание и постепенно привела его к вершине величия.

Он начал с того, что бросился, как доброволец и солдат удачи, в город Халл, осажденный королем. Там он совершил несколько блестящих и ценных услуг, за которые получил от парламента вознаграждение около шести тысяч франков. Подарок, сделанный парламентом авантюристу, дал понять, что партия мятежников должна победить. Король не мог дать своим генералам то, что парламент давал добровольцам. С деньгами и фанатизмом все в конце концов должно быть покорено. Кромвель был произведен в полковники. Его великие таланты к войне стали тогда настолько заметными, что, когда парламент создал графа Манчестера генералом своих сил, Кромвель был назначен генерал-лейтенантом, не пройдя через промежуточные ранги. Никогда ни один человек не казался более достойным командования. Никогда не было видно больше активности и мастерства, больше дерзости и больше ресурсов, чем у Кромвеля. Он ранен в битве при Йорке и, проходя первую перевязку, узнает, что его командующий, граф Манчестер, отступает, а битва проиграна. Он спешит найти графа; обнаруживает его бегущим с некоторыми офицерами; хватает его за руку и твердым и достойным тоном восклицает: «Милорд, вы ошибаетесь; враг не выбрал эту дорогу». Он ведет его обратно на поле битвы; собирает ночью более двенадцати тысяч человек; обращается к ним с речью во имя Бога; цитирует Моисея, Гедеона и Иисуса Навина; возобновляет битву на рассвете против победоносной армии роялистов и полностью разбивает ее. Такой человек должен либо погибнуть, либо получить господство. Почти все офицеры его армии были энтузиастами, которые носили Новый Завет на своих седлах. В армии, как и в парламенте, ни о чем не говорили, кроме как о разрушении Вавилона, созидании поклонения Иерусалиму и разбивании идола. Кромвель среди стольких безумцев уже не был одним из них и считал, что лучше управлять, чем быть управляемым ими. Привычка проповедовать, как по вдохновению, осталась у него. Представьте себе факира, который, надев железный пояс на поясницу в качестве покаяния, снимает его, чтобы отдубасить уши других факиров. Таким был Кромвель. Он становится таким же интриганом, каким был бесстрашным. Он объединяется со всеми полковниками армии и таким образом формирует среди войск республику, которая заставляет командующего уйти в отставку. Назначается другой командующий, и его он приводит в отвращение. Он управляет армией и через нее управляет парламентом; который он в конце концов заставляет сделать его командующим. Все это много; но существенный момент в том, что он выигрывает все сражения, которые ведет в Англии, Шотландии и Ирландии; и выигрывает их, не заботясь о собственной безопасности, пока бушует бой, но всегда атакуя врага, собирая свои войска, появляясь повсюду, часто раненый, убивая собственными руками многих офицеров-роялистов, как самый свирепый солдат в рядах.

Oliver Cromwell.

В разгар этой ужасной войны Кромвель завел роман; он отправился с Библией под мышкой на свидание с женой своего генерал-майора Ламберта. Она любила графа Голланда, который служил в армии короля. Кромвель взял его в плен в битве и имел удовольствие привести своего соперника на плаху. Его максимой было проливать кровь каждого важного врага на поле боя или рукой палача. Он всегда увеличивал свою власть, всегда осмеливаясь злоупотреблять ею; глубина его планов никогда не уменьшала его свирепой стремительности. Он отправился в Палату общин и выгнал всех членов, одного за другим, заставляя их проходить перед ним. Когда они проходили, каждый был обязан сделать глубокий поклон; один из них проходил с покрытой головой; Кромвель схватил его шляпу и бросил ее. «Учись», — сказал он, — «уважать меня».

Когда он оскорбил всех королей, обезглавив своего собственного законного короля, и сам начал царствовать, он послал свой портрет одной коронованной особе — Кристине, королеве Швеции. Марвелл, знаменитый английский поэт, который писал отличные латинские стихи, сопроводил его портрет шестью строками, в которых он представляет самого Кромвеля говорящим; Кромвель исправил эти две последние строки:

At tibi submittit frontem reverentior umbra, Non sunt hi vultus regibus usque truces.

Дух всех шести стихов можно передать так:

Les armes à la main j'ai défendu les lois; D'un peuple audacieux j'ai vengé la querelle. Regardez sans frémir cette image fidèle: Mon front n'est pas toujours l'épouvante des rois. С оружием в руках я защищал законы; Я отомстил за распрю дерзкого народа. Взгляните без трепета на этот верный образ: Мой лоб не всегда является ужасом королей.

Эта королева первой признала его после того, как он стал протектором трех королевств. Почти все европейские государи отправили послов к своему брату Кромвелю — к этому слуге епископа, который только что отправил на эшафот их родственника-государя. Они наперебой добивались его союза. Кардинал Мазарини, чтобы угодить ему, изгнал из Франции двух сыновей Карла I, двух внуков Генриха IV и двух двоюродных братьев Людовика XIV. Франция завоевала для него Дюнкерк, и ключи от него были переданы ему. После его смерти Людовик XIV и весь его двор облачились в траур, за исключением мадемуазель, которая осмелилась появиться в кругу в цветном платье и в одиночку поддержать честь своего рода.

Ни один король не был более абсолютным, чем Кромвель. Он любил замечать, «что предпочел править под именем протектора, а не короля, ибо англичане знают пределы прерогатив короля Англии, но не знают пределов власти протектора». Это означало понимать людей, которыми управляет мнение, а мнение зависит от имени. Он питал глубокое презрение к религии, которой был обязан своим успехом. Анекдот, сохранившийся в семье Сент-Джон, достаточно доказывает, сколь малое значение он придавал этому инструменту, который принес такие великие плоды в его руках. Однажды он пил в компании Айртона, Флитвуда и Сент-Джона, прадеда знаменитого лорда Болингброка; нужно было откупорить бутылку вина, и штопор упал под стол; они все искали его, но не смогли найти. Тем временем депутация от пресвитерианских церквей ожидала в прихожей, и шталмейстер объявил о них. «Скажите им, — сказал Кромвель, — что я удалился и ищу Господа». Это выражение использовали фанатики, когда собирались молиться. Отпустив толпу богословов, он так обратился к своим спутникам: «Эти молодцы думают, что мы ищем Господа, тогда как мы ищем всего лишь штопор».

В Европе едва ли найдется пример человека, который с такого низкого старта поднялся бы до такой высоты. Но при всех своих великих талантах, что он считал абсолютно необходимым для своего счастья? Власть он получил; но был ли он счастлив? Он жил в бедности и беспокойстве до сорока трех лет; затем он погрузился в кровь, провел жизнь в тревогах и умер преждевременно, в возрасте пятидесяти семи лет. Пусть каждый сравнит эту жизнь с жизнью Ньютона, который прожил восемьдесят лет, всегда спокойный, всегда почитаемый, всегда будучи светилом для всех мыслящих существ; каждый день видя приумножение своей славы, своего положения, своего состояния; совершенно свободный от забот и угрызений совести; и пусть решит, чья доля была счастливее.

O curas hominum! O quantum est in rebus inane! О людские заботы! О суетность смертных трудов!

РАЗДЕЛ II.
Оливер Кромвель вызывал восхищение у пуритан и индепендентов Англии; он и по сей день остается их героем. Но Ричард Кромвель, его сын, — это человек по мне. Первый был фанатиком, которого в наши дни освистали бы в Палате общин, произнеси он хоть одну из тех невразумительных нелепостей, что он с такой уверенностью изрекал перед другими фанатиками, которые слушали его с открытыми ртами и выпученными глазами во имя Господа. Если бы он сказал, что они должны искать Господа и вести битвы Господни — если бы он привнес еврейский жаргон в парламент Англии, к вечному позору человеческого разума, его с гораздо большей вероятностью отправили бы в Бедлам, чем назначили бы командующим армиями.

Храбрым он, несомненно, был — но таковы и волки; бывают даже обезьяны, свирепые, как тигры. Из фанатика он превратился в ловкого политика; иными словами, из волка он стал лисой, и этот плут, хитроумно взобравшись с первых ступеней, куда его поставил безумный энтузиазм того времени, на вершину величия, прошел по головам поверженных фанатиков. Он правил, но жил в ужасе тревоги и не знал ни радостных дней, ни спокойных ночей. Утешения дружбы и общества никогда не были ему доступны. Он умер преждевременно, несомненно, более заслуживая публичной казни, чем тот монарх, которого он из окна своего собственного дворца приказал вести на эшафот.

Ричард Кромвель, напротив, был кротким и благоразумным и отказался сохранить власть своего отца ценой жизней трех или четырех мятежников, которых он мог бы принести в жертву своему честолюбию. Он предпочел стать частным лицом, нежели убийцей с верховной властью. Он без сожаления отказался от протектората, чтобы жить как подданный; и в спокойствии сельской жизни он наслаждался здоровьем и сохранял мир в душе на протяжении девяноста лет, любимый своими соседями, для которых он был миротворцем и отцом.

Скажи, читатель, если бы тебе пришлось выбирать между судьбой отца и судьбой сына, что бы ты предпочел?

ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ.

Дион Кассий, этот льстец Августа и хулитель Цицерона — лишь потому, что Цицерон был другом свободы, — этот сухой и многословный писатель и собиратель народных слухов, Дион Кассий, сообщает, что некоторые сенаторы полагали, будто для вознаграждения Цезаря за все то зло, которое он причинил республике, было бы справедливо в возрасте пятидесяти семи лет позволить ему оказывать честь своими милостями всем дамам, которые ему приглянутся. До сих пор находятся люди, верящие в эту нелепость. Даже автор «Духа законов» принимает это за истину и говорит об этом как о декрете, который был бы принят римским сенатом, если бы не скромность диктатора, который подозревал, что он не совсем готов к обретению столь великого счастья. Но если римские императоры и не добились этого права посредством сенатус-консульта, должным образом основанного на плебисците, весьма вероятно, что они в полной мере пользовались им благодаря любезности дам. Марки Аврелии и Юлианы, конечно, не пользовались этим правом, но все остальные расширяли его настолько, насколько могли.

Удивительно, что в христианской Европе долгое время существовал своего рода феодальный закон, или, по крайней мере, это считалось обычаем, рассматривать девственность женщины-вассала как собственность господина. Первая брачная ночь дочери его виллана принадлежала ему бесспорно.

Это право было установлено таким же образом, как право ходить с соколом на кулаке и быть окуриваемым ладаном во время мессы. Лорды, конечно, не постановляли, что жены их вилланов принадлежат им; они ограничивались дочерьми, причина чего очевидна. Девушки застенчивы и иногда могут проявлять сопротивление. Это, однако, сразу уступало величию законов, когда снисходительный барон считал их достойными чести лично обеспечить их исполнение.

Утверждают, что эта любопытная юриспруденция зародилась в Шотландии, и я охотно верю, что шотландские лорды имели еще более абсолютную власть над своими кланами, чем даже немецкие и французские бароны над своими вассалами.

Несомненно, что некоторые аббаты и епископы пользовались этой привилегией в качестве светских лордов, и прошло не так много времени с тех пор, как эти прелаты заменили свою прерогативу денежными выплатами, на которые они имеют точно такое же право, как и на девственность девушек.

Но пусть будет хорошо замечено, что этот избыток тирании никогда не был санкционирован никаким публичным законом. Если бы лорд или прелат вызвал перед обычный трибунал девушку, обрученную с одним из его вассалов, с требованием ее оброка, он, несомненно, проиграл бы дело и понес бы судебные издержки.

Воспользуемся этим случаем, чтобы убедиться, что ни один хотя бы отчасти цивилизованный народ никогда не устанавливал формальных законов против нравственности; я не верю, что можно привести хотя бы один такой пример. Злоупотребления проникают и терпятся: они проходят как обычаи, и путешественники принимают их за фундаментальные законы. Говорят, что в Азии сальные магометанские святые ходят процессиями совершенно нагие и что набожные женщины толпятся вокруг них, чтобы поцеловать то, что не стоит называть, но я бросаю вызов любому найти в Коране отрывок, который оправдывал бы эту грубость.

Фаллос, который египтяне носят в процессиях, может быть процитирован, чтобы сбить меня с толку, так же как и идол Джаггернаут у индийцев. Я отвечаю, что эти церемонии не более противоречат нравственности, чем обрезание в возрасте восьми дней. В некоторых наших городах святую крайнюю плоть носили в процессиях, и она до сих пор хранится в некоторых ризницах, не вызывая ни малейшего беспокойства в семьях из-за этой шутки. Тем не менее я убежден, что ни один собор или акт парламента никогда не предписывал этого поклонения святой крайней плоти.

Я называю законом против нравственности тот публичный закон, который лишает меня моей собственности, который забирает мою жену и отдает ее другому; и я уверен, что такой закон невозможен. Некоторые путешественники утверждают, что в Лапландии мужья из вежливости предлагают своих жен. Из еще большей вежливости я верю им; но тем не менее я утверждаю, что они никогда не находили это правило хорошего тона в юридическом кодексе Лапландии, так же как и в конституциях Германии, в ордонансах короля Франции или в «Сборниках статутов» Англии нет никакого позитивного закона, присуждающего право первой ночи баронам. Абсурдные и варварские законы можно найти везде; формальных законов против нравственности — нигде.

СЕЛЬСКИЙ СВЯЩЕННИК.

Священник — да что там священник? — даже имам, талапойн или брамин должны иметь средства жить достойно. Священник в любой стране должен содержаться алтарем, поскольку он служит обществу. Какой-нибудь фанатичный негодяй может заявить, что я ставлю священника и брамина на один уровень и связываю истину с обманом; но я сравниваю только услуги, оказываемые обществу, труд и вознаграждение.

Я утверждаю, что всякий, кто выполняет трудоемкую функцию, должен хорошо оплачиваться своими согражданами. Я не утверждаю, что он должен копить богатства, ужинать с Лукуллом или быть таким же наглым, как Клодий. Я жалею сельского священника, который вынужден оспаривать сноп зерна у своего прихожанина; судиться с ним; требовать с него десятую часть его гороха и бобов; быть ненавидимым и ненавидеть, и тратить свою жалкую жизнь на жалкие ссоры, которые поглощают ум так же, как и ожесточают его.

Я еще больше жалею о противоречивой доле священника, которому монахи, претендующие на большую десятину, дерзко платят жалованье в сорок дукатов в год за то, что он в течение всего года берет на себя труд посещать в радиусе трех миль от своего жилища, днем и ночью, в град, дождь или снег, самые неприятные и часто самые бесполезные функции, в то время как аббат или крупный держатель десятины пьет свое богатое вино из Вольне, Бона или Шамбертена, ест своих куропаток и фазанов, спит на своей пуховой перине с хорошенькой соседкой и строит дворец. Диспропорция слишком велика.

Со времен Карла Великого принято считать, что духовенство, помимо собственных земель, должно владеть десятой частью земель других людей, каковая десятая часть составляет по меньшей мере четверть, если учитывать расходы на обработку. Чтобы установить эту выплату, на нее претендуют на принципе божественного права. Спускался ли Бог на землю, чтобы отдать четверть Своего имущества аббатству Монте-Кассино, аббатству Сен-Дени, аббатству Фульда? Не знаю, но было обнаружено, что некогда в пустыне Этан, Хорив и Кадеш-Барне левиты были наделены сорока восемью городами и десятой частью всего, что производила земля.

Очень хорошо, крупные держатели десятины, отправляйтесь в Кадеш-Барне и живите в сорока восьми городах в этой необитаемой пустыне. Берите десятую часть кремней, которые производит там земля, и пусть они принесут вам много пользы. Но Авраам, сражаясь за Содом, отдал десятую часть добычи Мелхиседеку, священнику и царю Салима. Очень хорошо, сражайтесь и вы за Содом, но, подобно Мелхиседеку, не отнимайте у меня урожай зерна, которое я посеял.

В христианской стране, занимающей миллион двести тысяч квадратных лье по всему Северу, в части Германии, в Голландии и в Швейцарии, духовенству платят деньгами из государственной казны. Трибуналы там не гремят судебными процессами между землевладельцами и священниками, между крупными и мелкими держателями десятины, между пастором-истцом и паствой-ответчиком вследствие третьего Латеранского собора, о котором упомянутая паства-ответчик никогда не слышала ни слова.

Король Неаполя в этом году (1772) только что отменил десятину в одной из своих провинций: духовенству платят лучше, и провинция благословляет его. Египетские жрецы, говорят, не требовали этой десятины, но тогда, замечают, они владели третьей частью земли Египта как своей собственной. О, изумительное чудо! О, вещь, которую труднее всего постичь, что, владея третью страны, они не приобрели быстро остальные две!

Не верьте, дорогой читатель, что евреи, которые были народом жестоковыйным, никогда не жаловались на вымогательство десятин. Возьмите на себя труд заглянуть в Вавилонский Талмуд, и если вы не понимаете халдейского, прочтите перевод с примечаниями Жильбера Гомена, который был полностью напечатан стараниями Фабрициуса. Вы прочтете там приключение бедной вдовы с первосвященником Аароном и узнаете, как ссора этой вдовы стала причиной ссоры Корея, Дафана и Авирона с одной стороны и Аарона с другой.

«У вдовы была только одна овца, которую она хотела остричь. Пришел Аарон и забрал шерсть себе: „Она принадлежит мне, — сказал он, — согласно закону, ты должна отдать первинки шерсти Богу“. Вдова в слезах умоляла о защите Корея. Корей обратился к Аарону, но его мольбы были тщетны. Аарон отвечает, что шерсть принадлежит ему. Корей дает вдове немного денег и удаляется, исполненный негодования.

„Спустя некоторое время овца приносит ягненка. Аарон возвращается и забирает ягненка. Вдова снова бежит в слезах к Корею, который тщетно умоляет Аарона. Первосвященник отвечает: „В законе написано: всякий первенец мужского пола в твоем стаде принадлежит Богу“. Он съедает ягненка, и Корей снова удаляется в ярости.

„Вдова в отчаянии убивает свою овцу; Аарон возвращается еще раз и забирает лопатку и грудинку. Корей снова жалуется. Аарон отвечает: „Написано: ты должен отдать священникам лопатку, две щеки и желудок“.

„Вдова больше не могла сдерживать свое горе и сказала: „Анафема“ овце, на что Аарон заметил: „Написано: все, что анафема (проклято) в Израиле, принадлежит тебе“, — и забрал овцу целиком“.

Что не так приятно, но весьма примечательно, так это то, что в процессе между духовенством Реймса и гражданами этот пример из Талмуда был процитирован адвокатом граждан. Гомен утверждает, что был свидетелем этого. Тем временем можно ответить, что держатели десятины не забирают у народа все, сборщики налогов этого не допустят. Каждому своя доля — это справедливо.

ЛЮБОПЫТСТВО.

Suave, mari magno turbantibus aequora ventis, E terra magnum alterius spectare laborem; Non quia vexari quemquam est jucunda voluptas, Sed quibus ipse malis careas, quia cernere suave est. Suave etiam belli certamina magna tueri Per campos instructa tua sine parte pericli; Sed nil dulcius est, bene quam munita tenere Edita doctrina sapientum templa serena Despicere unde queas alios, passimque videre Errare, atque viam palantes quaerere vitae, Certare ingenio, contendere nobilitate, Noctes atque dies niti praestante labore Ad summas emergere opes, rerumque potiri. O miseras hominum mentes! O pectora caeca! Приятно, когда море бушует, стоять на берегу и наблюдать за чужой опасностью; не потому, что приятно видеть чьи-то страдания, но потому, что приятно осознавать, что сам ты от них свободен. Приятно также издалека наблюдать за великими битвами, разыгрывающимися на полях, будучи самому вне опасности; но нет ничего сладостнее, чем занимать высокие, хорошо укрепленные, безмятежные храмы мудрецов, откуда можно смотреть вниз, как блуждают повсюду несчастные смертные, ища путь к счастью; одни стремятся к знаниям, другие к знатности или славе; третьи каждый час борются с заботами и опасностями, чтобы достичь вершины богатства и верховной власти. Слепые, несчастные люди, какими темными путями раздора мы идем в этом коротком путешествии нашей жизни. — Лукреций в переводе Крича.

Прошу прощения, Лукреций! Подозреваю, что вы здесь так же ошибаетесь в морали, как всегда ошибаетесь в физике. На мой взгляд, именно любопытство побуждает людей спешить на берег, чтобы увидеть судно, которому грозит гибель в бурю. Со мной такое случалось, и я торжественно уверяю вас, что мое удовольствие, смешанное с беспокойством и страданием, вовсе не проистекало из размышлений и не возникало из тайного сравнения моей собственной безопасности с опасностью несчастного экипажа. Мною двигали любопытство и жалость.

Во время битвы при Фонтенуа маленькие мальчики и девочки забирались на окрестные деревья, чтобы посмотреть на резню. Дамы приказывали ставить для них стулья на бастионе города Льеж, чтобы они могли насладиться зрелищем битвы при Року.

Когда я сказал: «Счастливы те, кто в мире созерцает надвигающуюся бурю», счастье, которое я имел в виду, состоит в спокойствии и поиске истины, а не в созерцании страданий мыслящих существ, угнетаемых фанатиками или лицемерами, преследуемыми за то, что они искали ее.

Если бы мы могли представить ангела, летящего на шести прекрасных крыльях с высоты Эмпирея, отправившегося взглянуть через какую-нибудь щель в аду на мучения и корчи проклятых и поздравляющего себя с тем, что он не чувствует ничего из их невообразимых агоний, такой ангел очень напоминал бы характер Вельзевула.

Я ничего не знаю о природе ангелов, потому что я всего лишь человек; одни богословы знакомы с ними; но, как человек, я думаю, исходя из собственного опыта, а также из опыта всех моих братьев-болтунов, что люди стекаются на любое зрелище, какого бы рода оно ни было, только из чистого любопытства.

Это кажется мне настолько верным, что если зрелище даже очень восхитительно, люди в конце концов устают от него. Парижская публика почти перестала ходить на «Тартюфа», самый мастерский из шедевров Мольера. Почему так? Потому что они ходили часто; потому что знают его наизусть. То же самое с «Андромахой».

Перрен Данден, к сожалению, прав, когда предлагает юной Изабелле пойти посмотреть на метод «применения пытки»; это, говорит он, помогает скоротать час-другой. Если бы это предвкушение казни, часто более жестокое, чем сама казнь, было публичным зрелищем, весь город Тулуза бросился бы толпами, чтобы увидеть, как достопочтенный Калас дважды претерпевает эти отвратительные мучения по требованию генерального прокурора. Кающиеся — черные, белые и серые, замужние женщины, девушки, управители цветочных игр, студенты, лакеи, служанки, уличные девки, доктора канонического права — все были бы сдавлены вместе. В Париже мы были бы почти задушены, чтобы увидеть, как несчастный генерал Лалли проезжает в телеге для навоза с шестидюймовым кляпом во рту.

Но если бы эти трагедии каннибалов, которые иногда разыгрываются перед самыми легкомысленными народами, наиболее невежественными в вопросах юриспруденции и справедливости; если бы зрелища, подобные Варфоломеевской ночи, устроенные тиграми для обезьян, и их копии в меньшем масштабе повторялись каждый день, люди вскоре покинули бы такую страну; они бежали бы от нее в ужасе; они навсегда оставили бы адскую землю, где такие варварства были обычным делом.

Когда маленькие мальчики и девочки ощипывают перья у своих воробьев, это происходит просто из импульса любопытства, так же как когда они раздевают своих кукол. Именно эта страсть одна порождает огромное количество зрителей на публичных казнях. «Странное рвение», как замечает какой-то трагический автор, «созерцать несчастных».

Я помню, как был в Париже, когда Дамьен претерпел смерть, самую изощренную и ужасную, какую только можно вообразить. Все окна в городе, выходившие на это место, были за высокую цену наняты дамами, ни одна из которых, безусловно, не сделала утешительного вывода, что ее собственная грудь не разрывается щипцами; что расплавленный свинец и кипящая смола не льются на ее собственные раны и что ее собственные конечности, вывихнутые и окровавленные, не разрываются четырьмя лошадьми. Один из палачей судил более правильно, чем Лукреций, ибо, когда один из парижских академиков попытался пробраться внутрь ограждения, чтобы рассмотреть, что происходит, ближе, и был оттеснен одним из стражников, «Пусть господин войдет, — сказал он, — он любитель». То есть он любопытен; не из злобы он приходит сюда; не из какого-либо рефлексивного соображения о себе, чтобы насладиться удовольствием не быть самому четвертованным; это только из любопытства, как люди ходят смотреть на эксперименты по натурфилософии.

Любопытство естественно для человека, обезьян и маленьких собак. Возьмите с собой в карету маленькую собачку, она будет постоянно опираться лапами на дверь, чтобы увидеть, что происходит. Обезьяна ищет везде и имеет вид, будто изучает все. Что касается людей, вы знаете, как они устроены: Рим, Лондон, Париж — все проводят время в расспросах: что нового?

ОБЫЧАИ — ПРАКТИКИ.

Говорят, во Франции существует сто сорок четыре обычая, которые имеют силу закона.

Эти законы почти все разные в разных местах. Человек, путешествующий по этой стране, меняет свой закон почти так же часто, как меняет лошадей. Большинство этих обычаев не были записаны до времен Карла VII, причиной чего, вероятно, было то, что мало кто умел писать. Затем они скопировали часть обычаев части Понтье, но эта великая работа не была поддержана пикардийцами до Карла VIII. Во времена Людовика XII было всего шестнадцать сводов, но наша юриспруденция настолько улучшилась, что теперь осталось мало обычаев, у которых нет множества комментаторов, и все они придерживаются разных мнений. Их уже двадцать шесть по обычаям Парижа. Судьи не знают, чему отдать предпочтение, но, чтобы облегчить им задачу, обычай Парижа был только что переложен в стихи. Именно так дельфийская пифия в древности изрекала свои оракулы.

Веса и меры отличаются так же сильно, как и обычаи, так что то, что правильно в предместье Монмартр, иначе в аббатстве Сен-Дени. Господи, помилуй нас!

КИР.

Многие ученые люди, и Роллен в их числе, в век, когда разум культивируется, уверяли нас, что Яван, который считается отцом греков, был внуком Ноя. Я верю в это точно так же, как верю, что Перс был основателем Персидского царства, а Нигер — Нигритии. Единственное, что меня огорчает, это то, что греки никогда не знали ничего о Ное, почтенном авторе своего рода. Я уже отмечал в другом месте свое удивление и досаду, что наш отец Адам был совершенно неизвестен никому от Японии до пролива Ле-Мер, кроме небольшого народа, которому он стал известен слишком поздно. Наука генеалогия, несомненно, в высшей степени достоверна, но чрезвычайно трудна.

Не на Явана, не на Ноя и не на Адама падают мои сомнения в настоящее время; они падают на Кира, и я не ищу, какая из басен о нем предпочтительнее — Геродота, Ктесия, Ксенофонта, Диодора или Юстина, — все они противоречат друг другу. Я также не спрашиваю, почему так упорно решено давать имя Кира варвару по имени Хосров, а названия Кирополь и Персеполь — городам, которые никогда их не носили.

Я отбрасываю все, что было сказано о великом Кире, включая роман с таким названием и путешествия, которые шотландец Рамсей заставил его предпринять, и просто исследую некоторые его наставления евреям, о которых упоминает этот народ.

Я замечаю, во-первых, что ни один автор не сказал ни слова о евреях в истории Кира и что только евреи осмеливаются упоминать себя, говоря об этом принце.

Они в некоторой степени напоминают определенных людей, которые, намекая на лиц рангом выше своего, говорят: мы знаем господ, но господа не знают нас. То же самое с Александром в повествованиях евреев. Ни один историк Александра не смешивал его имя с именем евреев, но Иосиф Флавий не преминул заявить, что Александр пришел засвидетельствовать свое почтение в Иерусалим; что он поклонился, не знаю какому, еврейскому первосвященнику по имени Иаддус, который ранее предсказал ему завоевание Персии во сне. Мелкие люди часто бывают мечтательны в этом отношении: великие меньше мечтают о своем величии.

Когда Тарик завоевал Испанию, побежденные говорили, что они предсказали это. Они сказали бы то же самое Чингисхану, Тамерлану и Магомету II.

Боже упаси меня сравнивать еврейских пророков с предсказателями удачи, которые льстят завоевателям, предсказывая им то, что уже свершилось. Я просто отмечаю, что евреи приводят некоторые свидетельства своего народа относительно действий Кира примерно за сто шестьдесят лет до его рождения.

Сказано в сорок пятой главе Исаии: «Так говорит Господь помазаннику Своему — Христу Своему — Киру, которого Я держу за правую руку, чтобы покорить перед ним народы, и развяжу чресла царей, чтобы отворить перед ним двустворчатые ворота, и ворота не будут заперты. Я пойду пред тобою и сделаю неровности прямыми; Я сокрушу медные ворота и разрежу железные засовы. И дам тебе сокровища тьмы и скрытые богатства тайных мест, чтобы ты узнал, что Я, Господь, называющий тебя по имени, есть Бог Израилев» и т. д.

Некоторые ученые люди едва ли смогли переварить тот факт, что Господь почтил именем Своего Христа идолопоклонника религии Зороастра. Они даже осмеливаются говорить, что евреи, по обычаю всех слабых, льстящих сильным, выдумали предсказания в пользу Кира.

Эти ученые лица уважают Даниила не больше, чем Исаию, но относятся ко всем пророчествам, приписываемым последнему, с таким же презрением, какое проявлял святой Иероним к приключениям Сусанны, Вила и Дракона и трех отроков в пещи огненной.

Упомянутые мудрецы, по-видимому, не проникнуты достаточным уважением к пророкам. Многие из них даже делают вид, что ясно видеть будущее метафизически невозможно. Видеть то, чего нет, говорят они, — это противоречие в терминах, а так как будущего не существует, его, следовательно, нельзя увидеть. Они добавляют, что мошенничества такого рода изобилуют у всех народов и, наконец, что следует сомневаться во всем, что записано в древней истории.

Они замечают, что если когда-либо и было формальное пророчество, так это пророчество об открытии Америки в трагедии Сенеки:

Venient annis Sæcula seris quibus oceanus Vinculo rerum laxet, et ingens Pateat tellus,...

Придут времена в поздние годы, когда океан ослабит цепи природы и откроет огромную землю... Четыре звезды южного полюса еще более ясно представлены у Данте, однако никто не принимает ни Сенеку, ни Данте за прорицателей.

Что касается Кира, трудно узнать, умер ли он благородно или ему отрубила голову Томирис, но я, признаюсь, хочу, чтобы ученые люди, утверждающие, что голову Кира отрубили, были правы. Неплохо, чтобы эти прославленные разбойники на большой дороге народов, которые грабят и заливают землю кровью, были время от времени наказываемы.

Кир всегда был предметом замечаний, Ксенофонт начал, а, к сожалению, Рамсей закончил. Наконец, чтобы показать печальную судьбу, которая иногда постигает героев, Данше сделал его предметом трагедии.

Эта трагедия совершенно неизвестна; «Киропедия» Ксенофонта более популярна, потому что она на греческом. «Путешествия Кира» менее популярны, хотя и напечатаны на французском и английском языках и удивительно эрудированны.

Остроумие романа под названием «Путешествия Кира» состоит в обнаружении Мессии повсюду — в Мемфисе, в Вавилоне, в Экбатанах и в Тире, как и в Иерусалиме, и в такой же степени у Платона, как и в Евангелии. Автор, будучи квакером, анабаптистом, англиканином и пресвитерианином, наконец стал фенелонистом в Камбре, под началом прославленного автора «Телемака». Став впоследствии наставником ребенка знатного вельможи, он возомнил себя рожденным для того, чтобы наставлять и управлять вселенной, и, как следствие, дает уроки Киру, чтобы сделать его одновременно лучшим королем и самым ортодоксальным теологом из существующих. Эти два редких качества, по-видимому, лишены благодати соответствия.

Рамсей ведет своего ученика в школу Зороастра, а затем к юному еврею Даниилу, величайшему философу, который когда-либо существовал. Он не только объяснял сны, что является вершиной человеческой науки, но обнаруживал и истолковывал даже такие, которые были забыты, чего никто, кроме него, не мог совершить. Можно было бы ожидать, что Даниил представит прекрасную Сусанну принцу, поскольку это в естественной манере романа, но он ничего подобного не сделал.

Кир, в свою очередь, ведет очень долгие беседы с Навуходоносором, пока тот был быком, во время которых Рамсей заставляет Навуходоносора размышлять, как глубокого теолога.

Как удивительно, что принц, для которого было сочинено это произведение, предпочитал охоту и оперу его чтению!

ДАНТЕ.

Вы хотите познакомиться с Данте. Итальянцы называют его божественным, но это таинственная божественность; немногие понимают его оракулы, и хотя есть комментаторы, это может быть дополнительной причиной того, почему его мало понимают. Его репутация сохранится, потому что его мало читают. Двадцать острых мыслей в нем знают наизусть, что избавляет людей от труда знакомиться с остальным.

Божественный Данте был несчастным человеком. Не воображайте, что он был божественным в свое время; никто не пророк в своем отечестве. Правда, он был приором — не приором монахов, а приором Флоренции, то есть одним из ее сенаторов.

Он родился в 1260 году, когда искусства начали процветать на его родине. Флоренция, подобно Афинам, изобиловала величием, остроумием, легкомыслием, непостоянством и фракциями. Белая фракция была в большом почете; она была названа в честь синьоры Бьянки. Противоборствующая партия называлась черными, в отличие от них. Этих двух партий было недостаточно для флорентийцев; у них были также гвельфы и гибеллины. Большая часть белых были гибеллинами, приверженцами партии императоров; черные, с другой стороны, встали на сторону гвельфов, сторонников пап.

Все эти фракции любили свободу, но делали все, чтобы уничтожить ее. Папа Бонифаций VIII хотел воспользоваться этими разногласиями, чтобы уничтожить власть императоров в Италии. Он объявил Карла Валуа, брата Филиппа Красивого, короля Франции, своим викарием в Италии. Викарий пришел хорошо вооруженным, прогнал белых и гибеллинов и стал ненавистен черным и гвельфам. Данте был белым и гибеллином; он был изгнан одним из первых, а его дом срыт до основания. Мы можем судить, мог ли он до конца своей жизни быть благосклонным к французским интересам и к папам. Говорят, однако, что он совершил путешествие в Париж и, чтобы облегчить свою досаду, стал теологом и энергично спорил в школах. Добавляют, что император Генрих VIII ничего для него не сделал, гибеллин как он был, и что он отправился к Фридриху Арагонскому, королю Сицилии, и вернулся таким же бедным, как и уехал. Впоследствии он умер в бедности в Равенне в возрасте пятидесяти шести лет. Именно во время этих различных странствий он сочинил свою «Божественную комедию» — «Ад», «Чистилище» и «Рай».

[Вольтер здесь пускается в описание «Ада», которое нет необходимости вставлять после различных переводов на английский язык. Заключение, однако, демонстрирующее обычную живость нашего автора, сохранено.]

Все это в комическом стиле? Нет. В героической манере? Нет. Каков же тогда вкус этой поэмы? Чрезвычайно дикий, но она содержит стихи настолько удачные и пикантные, что она не оставалась в забвении четыре столетия и никогда не будет отложена в сторону. Поэма, кроме того, которая помещает пап в ад, вызывает внимание, и проницательность комментаторов истощается в точном установлении того, кого именно Данте проклял, поскольку, конечно, первостепенной важности не ошибиться в деле столь важном.

Были основаны кафедра и лекция с целью разъяснения этого классического автора. Вы спрашиваете меня, почему Инквизиция соглашается. Я отвечаю, что в Италии Инквизиция понимает шутки и знает, что шутки в стихах никогда не приносят вреда.

ДАВИД.

Мы призваны почитать Давида как пророка, как царя, как предка святого супруга Марии, как человека, который заслужил милосердие Божие своим покаянием.

Я смело заявлю, что статья о «Давиде», которая вызвала столько врагов у Бейля, первого автора словаря фактов и рассуждений, не заслуживает того странного шума, который был поднят вокруг нее. Не Давида люди стремились защитить, а Бейля они стремились уничтожить. Некоторые проповедники Голландии, его смертельные враги, были настолько ослеплены своей враждой, что винили его за то, что он хвалил пап, которых считал достойными, и за то, что опровергал несправедливую клевету, которой они подвергались.

Эта абсурдная и постыдная несправедливость была подписана дюжиной богословов 20 декабря 1698 года в том же консистории, в котором они претендовали на защиту царя Давида. Веским доказательством того, что осуждение Бейля возникло из личных чувств, служит то, что произошло в 1761 году с мистером Питером Анетом в Лондоне. Доктора Чендлер и Палмер, произнеся надгробные проповеди на смерть короля Георга II, в которых они сравнивали его с царем Давидом, мистер Анет, который не считал это сравнение почетным для покойного монарха, опубликовал свою знаменитую диссертацию под названием «История человека по сердцу Божьему». В этой работе он дает понять, что Георг II, король гораздо более могущественный, чем Давид, не впадал в ошибки еврейского государя и, следовательно, не мог проявить покаяние, которое было источником сравнения.

Он следует шаг за шагом за Книгами Царств, рассматривает поведение Давида с большей строгостью, чем Бейль, и на этом основывает мнение, что Святой Дух не хвалит действия, подобные тем, что приписываются Давиду. Английский автор, по сути, судит царя Иудеи по понятиям справедливости и несправедливости, которые преобладают в настоящее время.

Он не может одобрить сбор Давидом банды разбойников в количестве четырехсот человек; его вооружение мечом Голиафа первосвященником Ахимелехом, от которого он получил священный хлеб.

Он не мог хорошо отозваться об экспедиции Давида против фермера Навала, чтобы уничтожить его жилище огнем и мечом, потому что Навал отказал в пожертвованиях его отряду разбойников; или о смерти Навала несколько дней спустя, чью вдову Давид немедленно взял в жены.

Он осудил его поведение по отношению к царю Анхусу, владельцу нескольких деревень в округе Геф. Давид во главе пяти или шести сотен бандитов совершал набеги на союзников своего благодетеля Анхуса. Он разграбил их всех, перебил всех жителей, мужчин, женщин и детей у груди. И почему детей у груди? Из страха, говорит текст, что эти дети могут принести весть царю Анхусу, который был введен в заблуждение верой, что эти экспедиции предпринимались против израильтян, абсолютной ложью со стороны Давида.

Далее, Саул проигрывает битву и хочет, чтобы его оруженосец убил его, но тот отказывается; он ранит себя, но не смертельно, и по его собственному желанию молодой человек добивает его, который, принеся весть Давиду, за свои труды был казнен.

Иевосфей наследует своему отцу Саулу, и Давид ведет с ним войну. Наконец Иевосфей убит.

Давид, овладев единоличной властью, захватил маленький город или деревню Равву и предал всех жителей смерти самыми необычными способами — распиливая их, уничтожая боронами и железными топорами и сжигая в кирпичных печах.

После этих экспедиций в стране три года был голод. В самом деле, при таком способе ведения войны земли неизбежно должны были плохо обрабатываться. Господа вопросили о причинах голода. Ответ был прост. В стране, которая с трудом производит зерно, когда земледельцев пекут в кирпичных печах и распиливают на части, мало людей остается для обработки земли. Господь, однако, ответил, что это потому, что Саул некогда убил некоторых гаваонитян.

Каково же быстрое средство Давида? Он собирает гаваонитян, сообщает им, что Саул совершил великий грех, ведя с ними войну, и что Саул, не будучи, как он, человеком по сердцу Божьему, было бы правильно наказать его в его потомстве. Поэтому он дарит им семь внуков Саула, чтобы их повесили, и они были соответственно повешены, потому что был голод.

Мистер Анет настолько справедлив, что не настаивает на прелюбодеянии с Вирсавией и убийстве ее мужа, так как эти преступления были прощены вследствие покаяния Давида. Они были ужасны и отвратительны, но, будучи прощены Господом, английский автор также освобождает от них.

Никто в Англии не жаловался на автора, и парламент мало интересовался историей царька маленького округа в Сирии.

Отдадим должное отцу Кальме; он держался в рамках в своем словаре Библии, в статье о «Давиде». «Мы не претендуем, — сказал он, — на одобрение поведения Давида, но следует полагать, что этот избыток жестокости был совершен до его покаяния по поводу Вирсавии». Возможно, он покаялся во всех своих преступлениях одновременно, которых было достаточно много.

Зададим здесь вопрос, который кажется нам важным. Не можем ли мы проявить долю презрения в статье о «Давиде» и относиться к его личности и славе с уважением, подобающим священным книгам? В интересах человечества, чтобы преступление ни в коем случае не было освящено. Какая разница, как зовут того, кто вырезает жен и детей своих союзников; кто вешает внуков своего царя; кто распиливает своих несчастных пленников пополам, разрывает их на части боронами или сжигает в кирпичных печах? Эти действия мы судим, а не буквы, из которых состоит имя преступника. Его имя ни увеличивает, ни уменьшает преступность.

Чем больше Давид почитается после своего примирения с Богом, тем более предосудительны его предыдущие качества.

Если молодой крестьянин в поисках ослиц находит королевство, это не обычное дело. Если другой крестьянин излечивает своего короля от безумия игрой на арфе, это еще более необычно. Но когда этот мелкий арфист становится королем, потому что тайно встречает деревенского священника, который выливает бутылку оливкового масла ему на голову, дело становится еще более чудесным.

Я ничего не знаю ни об авторах этих чудес, ни о времени, в которое они были написаны, но я уверен, что это был не Полибий и не Тацит.

Я не буду говорить здесь об убийстве Урии и о прелюбодеянии с Вирсавией, эти факты достаточно хорошо известны. Пути Господни не суть пути человеческие, поскольку Он допустил происхождение Иисуса Христа от этой самой Вирсавии, и все стало чистым благодаря столь святой тайне.

Я не спрашиваю сейчас, как Жюрье имел дерзость преследовать мудрого Бейля за то, что тот не одобрял всех действий доброго царя Давида. Я только спрашиваю, почему человеку вроде Жюрье позволяют досаждать человеку вроде Бейля.

ДЕКРЕТАЛИИ.

Это папские послания, регулирующие вопросы вероучения и церковной дисциплины, которые имеют силу закона в латинской церкви.

Помимо подлинных декреталий, собранных Дионисием Малым, существует сборник фальшивых, автор и время появления которого неизвестны. Именно архиепископ Майнцский по имени Рикульф распространил его во Франции в конце VIII века; он также привез в Вормс послание папы Григория, о котором прежде никто не слышал, однако от последнего не осталось и следа, в то время как фальшивые декреталии, как мы увидим, имели величайший успех на протяжении восьми столетий.

Этот сборник носит имя Исидора Меркатора и включает в себя бесконечное множество декретов, ложно приписанных папам, от Климента I до Сириция. Сюда входят: фальшивый дар Константина; Римский собор при Сильвестре; письмо Афанасия к Марку; письмо Анастасия к епископам Германии и Бургундии; письмо Сикста III к восточным епископам; письмо Льва I о привилегиях сельских епископов; письмо Иоанна I к архиепископу Захарии; письмо Бонифация II к Евлалии Александрийской; письмо Иоанна III к епископам Франции и Бургундии; письмо Григория, содержащее привилегию монастыря Святого Медарда; письмо того же папы к Феликсу, епископу Мессинскому, и многие другие.

Целью автора было расширение власти папы и епископов. С этой точки зрения он провозглашает принцип, согласно которому их может судить окончательно только папа, и часто повторяет максиму, что не только каждый епископ, но и каждый священник, и вообще любой угнетенный человек может на любой стадии судебного процесса апеллировать непосредственно к папе. Он также считает неоспоримым принципом, что никакой собор, даже провинциальный, не может быть созван без разрешения папы.

Эти декреталии, способствовавшие безнаказанности епископов и, в еще большей степени, честолюбивым притязаниям пап, были с готовностью приняты и теми, и другими. В 861 году Ротад, епископ Суассонский, лишенный епископского общения на провинциальном соборе из-за неповиновения, апеллирует к папе. Гинкмар Реймсский, его митрополит, вопреки этой апелляции, низлагает его на другом соборе под предлогом того, что тот впоследствии отказался от своей апелляции и подчинился суду епископов.

Папа Николай I, будучи уведомлен об этом деле, написал Гинкмару и осудил его действия. «Вы должны, — говорит он, — чтить память Святого Петра и ожидать нашего суда, даже если бы Ротад не подавал апелляции». А в другом письме по тому же вопросу он угрожает Гинкмару отлучением, если тот не восстановит Ротада. Этот папа сделал больше. Когда Ротад прибыл в Рим, он объявил его оправданным на соборе, состоявшемся в канун Рождества 864 года, и отправил его обратно на его кафедру с письмами. То письмо, которое он адресовал всем епископам, заслуживает внимания и гласит следующее:

«Абсурдно ваше утверждение, будто Ротад, после того как апеллировал к святому престолу, изменил свои слова и вновь подчинился вашему суду. Даже если бы он это сделал, вашим долгом было бы поправить его и научить, что апелляция никогда не подается от высшего судьи к низшему. Но даже если бы он не апеллировал к святому престолу, вы ни в коем случае не должны низлагать епископа без нашего участия, в ущерб столь многим декреталиям наших предшественников; ибо если именно их судом одобряются или отвергаются труды других учителей, то насколько же более следует уважать то, что они написали сами для решения вопросов вероучения и дисциплины. Некоторые говорят вам, что этих декреталий нет в книге канонов; однако те же самые люди, когда находят их выгодными для своих замыслов, пользуются ими без разбора и отвергают их лишь для того, чтобы умалить власть святого престола. Если декреталии древних пап следует отвергать, потому что они не содержатся в книге канонов, то на том же основании следует отвергнуть и труды Святого Григория и остальных отцов, и даже сами Священные Писания».

«Вы говорите, — продолжает папа, — что суды над епископами не относятся к высшим делам; мы же утверждаем, что они являются высшими в той мере, в какой епископы занимают высокое положение в церкви. Вы станете утверждать, что только дела митрополитов составляют высшие дела? Но митрополиты не принадлежат к иному чину, нежели епископы, и мы не требуем иных свидетелей или судей в одном случае, чем это принято в другом; поэтому мы требуем, чтобы дела, затрагивающие любого из них, были зарезервированы за нами. И, наконец, найдется ли кто-нибудь настолько неразумный, чтобы сказать, что все другие церкви должны сохранять свои привилегии, а одна лишь Римская церковь должна лишиться своих?» Он заканчивает приказом принять и восстановить Ротада.

Папа Адриан, преемник Николая I, по-видимому, был не менее ревностен в аналогичном деле, касавшемся Гинкмара Ланского. Этот прелат стал ненавистен как духовенству, так и народу своей епархии из-за различных актов несправедливости и насилия. Будучи обвиненным перед собором в Вербери, на котором председательствовал Гинкмар Реймсский, его дядя и митрополит, он апеллировал к папе и потребовал разрешения отправиться в Рим. В этом ему было отказано. Процесс против него был лишь приостановлен, и дело не пошло дальше. Но после новых жалоб, поданных против него Карлом Лысым и Гинкмаром Реймсским, он был вызван сначала на собор в Аттиньи, где он явился, но вскоре бежал, а затем на собор в Дузи, где он возобновил свою апелляцию и был низложен. Собор написал папе синодальное послание от 6 сентября 871 года с просьбой подтвердить акты, которые они ему направили; но Адриан, далекий от того, чтобы согласиться с решением собора, выразил в самых решительных выражениях свое неодобрение осуждения Гинкмара, утверждая, что, поскольку Гинкмар заявил перед собором, что апеллирует к святому престолу, они не должны были выносить против него никакого приговора. Таковы были выражения, использованные этим папой в его письме к епископам собора, а также в письме, которое он написал королю.

Ниже приводится решительный ответ, направленный Карлом Адриану: «В ваших письмах сказано: "Мы желаем и повелеваем апостольской властью, чтобы Гинкмар Ланский прибыл в Рим и предстал перед нами, опираясь на ваше верховенство".

«Мы удивляемся, где автор этого письма обнаружил, что король, чей долг — карать виновных и быть мстителем за преступления, должен отправлять в Рим преступника, осужденного по всем правилам закона, и особенно того, кто до своего низложения был признан виновным на трех соборах в действиях против общественного спокойствия и кто после своего низложения упорствовал в своем неповиновении.

«Мы вынуждены далее сказать вам, что мы, короли Франции, рожденные от королевского рода, никогда еще не считались наместниками епископов, но суверенами земли. И, как говорили Святой Лев и Римский собор, короли и императоры, которых Бог поставил управлять миром, позволяли епископам регулировать свои дела согласно их установлениям, но они никогда не были управителями епископов; и если вы поищете в архивах ваших предшественников, вы не найдете, чтобы они когда-либо писали лицам нашего высокого положения так, как вы сделали в данном случае».

Затем он приводит два письма Святого Григория, чтобы показать, с какой скромностью тот писал не только королям Франции, но и экзархам Италии. «Наконец, — заключает он, — я прошу, чтобы вы никогда больше не присылали мне или епископам моего королевства подобных писем, если хотите, чтобы мы оказывали тому, что вы пишете, ту честь и уважение, которые мы охотно бы оказали». Епископы собора в Дузи ответили папе почти в том же духе; и, хотя у нас нет полного текста письма, очевидно, что их целью было доказать, что апелляция Гинкмара должна решаться не в Риме, а во Франции, судьями, делегированными в соответствии с канонами Сардикийского собора.

Этих примеров достаточно, чтобы показать, как папы расширяли свою юрисдикцию с помощью этих фальшивых декреталий; и хотя Гинкмар Реймсский возражал Адриану, что, поскольку они не включены в книгу канонов, они не могут ниспровергать дисциплину, установленную канонами — что послужило поводом для обвинения его перед папой Иоанном VIII в непризнании декреталий пап, — он постоянно ссылался на эти декреталии как на авторитетные источники в своих письмах и других сочинениях, и его примеру последовали многие епископы. Сначала допускались только те, которые не противоречили более поздним канонам, а впоследствии сомнений становилось все меньше.

Сами соборы использовали их. Так, на Реймсском соборе, состоявшемся в 992 году, епископы воспользовались декреталиями Анаклета, Юлия, Дамасия и других пап в деле Арнульфа. Последующие соборы подражали Реймсскому. Папы Григорий VII, Урбан II, Пасхалий II, Урбан III и Александр III поддерживали максимы, которые они находили в них, будучи убеждены, что они составляют дисциплину процветающей эпохи церкви. Наконец, составители канонов — Бурхард Вормсский, Иво Шартрский и Грациан — ввели их в свои сборники. После того как они стали публично преподаваться в школах и комментироваться, все полемические и схоластические богословы, а также все толкователи канонического права с готовностью ухватились за эти фальшивые декреталии, чтобы подтвердить католические догматы или установить пункты дисциплины, и щедро рассыпали их по своим трудам.

Лишь в XVI веке возникли первые подозрения в их подлинности. Эразм и многие другие вместе с ним поставили их под сомнение на следующих основаниях:

1. Декреталии, содержащиеся в сборнике Исидора, отсутствуют в сборнике Дионисия Малого, который не цитировал ни одной декреталии пап до времени Сириция. Однако он сообщает нам, что проявил крайнюю тщательность при их сборе. Следовательно, они не могли ускользнуть от него, если бы существовали в архивах Римского престола, где он жил. Если они были неизвестны святому престолу, которому они были выгодны, то они были неизвестны и всей церкви. Отцы и соборы первых восьми столетий не упоминают о них. Но как можно примирить это всеобщее молчание с их подлинностью?

2. Эти декреталии не соответствуют положению вещей, существовавшему в то время, когда они якобы были написаны. Ни слова не сказано о ересях первых трех веков, ни о других церковных делах, которыми наполнены подлинные труды того же периода. Это доказывает, что они были сфабрикованы позже.

3. Их даты почти всегда ложны. Их автор обычно следует хронологии папской книги, которая, по собственному признанию Барония, весьма неточна. Это косвенное доказательство того, что сборник был составлен не ранее папской книги.

4. Эти декреталии во всех цитатах из Священного Писания, которые они содержат, используют версию, известную под названием «Вульгата», созданную или, по крайней мере, пересмотренную Святым Иеронимом. Следовательно, они более позднего происхождения, чем Святой Иероним.

Наконец, все они написаны в одном и том же стиле, который весьма варварский и в этом отношении соответствует невежеству VIII века: но отнюдь не вероятно, чтобы все разные папы, чьи имена они носят, придерживались такого единообразия стиля. Можно с уверенностью заключить, что все декреталии вышли из-под одного пера.

Помимо этих общих причин, каждый из документов, составляющих сборник Исидора, несет на себе признаки подделки, присущие только ему, и ни один из них не ускользнул от острой критики Давида Блонделя, которому мы главным образом обязаны тем светом, который пролит в наши дни на этот компилятивный труд, известный ныне не иначе как «Фальшивые декреталии»; но обычаи, введенные вследствие этого, существуют тем не менее на значительной части Европы.

ПОТОП (ВСЕМИРНЫЙ).

Начнем с того, что мы верим во всемирный потоп, поскольку он записан в священных еврейских Писаниях, переданных христианам. Мы рассматриваем его как чудо:

1. Потому что все факты, посредством которых Бог соизволяет вмешиваться в священные книги, являются чудесами.

2. Потому что море не могло подняться на пятнадцать локтей, или на двадцать один с половиной стандартный фут, выше самых высоких гор, не оставив свое ложе сухим и в то же время не нарушив всех законов гравитации и равновесия жидкостей, что, очевидно, потребовало бы чуда.

3. Потому что, даже если бы оно могло подняться до упомянутой высоты, ковчег не смог бы вместить, согласно известным физическим законам, все живые существа земли вместе с их пищей на столь долгое время; учитывая, что львы, тигры, пантеры, леопарды, рыси, носороги, медведи, волки, гиены, орлы, ястребы, коршуны, грифы, соколы и все плотоядные животные, питающиеся только мясом, умерли бы от голода, даже поглотив все остальные виды.

Некоторое время назад в приложении к «Мыслям» Паскаля была напечатана диссертация некоего купца из Руана по имени Ле Пелетье, в которой он предлагает план постройки судна, на котором можно было бы разместить и содержать все виды животных в течение года. Ясно, что этот купец никогда не управлял даже птичником. Мы не можем не смотреть на г-на Ле Пелетье, архитектора ковчега, как на фантазера, который ничего не смыслил в зверинцах, а на потоп — как на достойное поклонения чудо, страшное и непостижимое для слабого разума г-на Ле Пелетье, как и для нашего собственного.

4. Потому что физическая невозможность всемирного потопа естественными средствами может быть строго доказана. Доказательство следующее: все моря покрывают половину земного шара. Принято считать, что средняя глубина их у берегов и в открытом океане составляет пятьсот футов.

Чтобы они могли покрыть оба полушария на глубину пятьсот футов, потребовался бы не только океан такой глубины над всей сушей, но, кроме того, потребовалось бы новое море, чтобы окутать уже существующий океан, без чего законы гидростатики вызвали бы рассеяние той другой новой массы воды глубиной пятьсот футов, которая должна была бы оставаться, покрывая сушу. Таким образом, требуются два новых океана, чтобы покрыть терракотовый глобус хотя бы на глубину пятьсот футов.

Предполагая, что горы имеют высоту всего двадцать тысяч футов, потребовалось бы сорок океанов, каждый высотой пятьсот футов, нагроможденных друг на друга, просто чтобы сравняться с высотой гор. Каждый последующий океан содержал бы в себе все предыдущие, и последний из них имел бы окружность, в сорок раз превышающую окружность первого.

Чтобы сформировать эту массу воды, необходимо было бы создать ее из ничего. Чтобы убрать ее, необходимо было бы уничтожить ее. Событие потопа, следовательно, является двойным чудом и величайшим из всех, что когда-либо являли силу вечного Владыки всех миров.

Мы чрезвычайно удивлены тем, что некоторые ученые мужи приписали этому потопу некую маленькую ракушку, найденную во многих частях нашего континента. Мы еще более удивлены тем, что находим в статье «Потоп» в великой «Энциклопедии». В ней цитируется автор, который говорит вещи настолько глубокие, что их можно считать химерическими. Это первая характеристика Плюша. Он доказывает возможность потопа историей гигантов, которые вели войну против богов!

Бриарей, согласно ему, — это явно потоп, ибо это означает «потерю безмятежности»: и в каком языке это означает такую потерю? — в еврейском. Но Бриарей — это греческое слово, означающее «крепкий»: это не еврейское слово. Даже если бы, случайно, это было так, нам следовало бы остерегаться подражать Бошару, который выводит столько греческих, латинских и даже французских слов из еврейского идиома. Греки, конечно, знали об иудейском идиоме не больше, чем о языке китайцев.

Гигант От — это также, по Плюшу, на еврейском «расстройство времен года». Но это также греческое слово, которое ничего не означает, по крайней мере, насколько мне известно; и даже если бы означало, что, позвольте спросить, могло бы оно иметь общего с еврейским?

Порфирион — это «сотрясение земли» на еврейском; но на греческом это порфир. Это не имеет никакого отношения к потопу.

Мимас — это «великий дождь»; хотя бы раз он упоминает имя, которое может иметь отношение к потопу. Но на греческом «мимос» означает мимик, комедиант. Нет никаких способов проследить потоп такого происхождения. Энцелад — еще одно доказательство потопа на еврейском; ибо, согласно Плюшу, это источник времени; но, к несчастью, на греческом это «шум».

Эфиальт — еще одна демонстрация потопа на еврейском; ибо эфиальт, что означает прыгун, угнетатель, инкуб, на греческом — это, согласно Плюшу, «огромное скопление облаков».

Но греки, взяв все у евреев, с которыми они не были знакомы, ясно дали своим гигантам все те имена, которые Плюш извлекает из еврейского, как может, и все как память о потопе.

Таково рассуждение Плюша. Это он цитирует автора статьи «Потоп», не опровергая его. Говорит ли он серьезно или шутит? Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что едва ли найдется хоть одна система, над которой нельзя было бы не посмеяться.

У меня есть опасение, что статья в великой «Энциклопедии», приписываемая г-ну Буланже, несерьезна. В таком случае мы спрашиваем, является ли она философской. Философия так часто обманывается, что мы не рискнем выносить решение против г-на Буланже.

Еще меньше мы рискнем спрашивать, что это была за бездна, которая разверзлась, или что это были за окна небесные, которые отворились. Исаак Воссиус отрицает всемирность потопа: «Hoc est pie nugari». Кальме настаивает на ней, сообщая нам, что тела не имеют веса в воздухе, кроме как вследствие того, что они сжимаются воздухом. Кальме был не очень силен в естественной философии, и вес воздуха не имеет никакого отношения к потопу. Давайте довольствоваться чтением и уважением всего в Библии, не понимая ни единого слова из этого.

Я не понимаю, как Бог создал род человеческий, чтобы утопить его, а затем заменил его родом, еще более подлым, чем первый.

Как семь пар всех видов чистых животных могли прибыть с четырех сторон света вместе с двумя парами нечистых, чтобы волки не пожирали овец по пути, или коршуны — голубей и т. д.

Как восемь человек могли содержать в порядке, кормить и поить такое огромное количество обитателей, запертых в ковчеге почти на два года; ибо после прекращения потопа необходимо было иметь пищу для всех этих пассажиров еще на год, вследствие того, что растительность была столь скудной.

Я не похож на г-на Ле Пелетье. Я восхищаюсь всем и ничего не объясняю.

ДЕМОКРАТИЯ.

Le pire des états, c'est l'état populaire. Худшее из государств — это народное правление.

Таково мнение, которое Цинна высказал Августу. Но, с другой стороны, Максим утверждает, что

Le pire des états, c'est l'état monarchique. Худшее из государств — это монархическое правление.

Бейль в своем «Философском словаре», неоднократно выступая с обеих сторон вопроса, дает в статье «Перикл» самую отвратительную картину демократии, и в особенности афинской.

Республиканец, твердый сторонник демократии и один из наших «предлагающих вопросы», присылает нам свое опровержение Бейля и свою апологию Афин. Мы приведем его доводы. Привилегия каждого писателя — судить живых и мертвых; тот, кто так вершит суд, сам будет судим другими, которые, в свою очередь, также будут судимы; и так, из века в век, все приговоры, в зависимости от обстоятельств, отменяются или исправляются.

Бейль, затем, после некоторых банальных наблюдений, использует такие слова: «Человек тщетно искал бы в истории Македонии столько тирании, сколько он находит в истории Афин».

Возможно, Бейль был недоволен Голландией, когда писал это; и, вероятно, мой друг-республиканец, который опровергает его, доволен своим маленьким демократическим городом «в настоящее время».

Трудно взвесить на чрезвычайно точных весах беззакония республики Афины и двора Македонии. Мы до сих пор упрекаем афинян в изгнании Кимона, Аристида, Фемистокла и Алкивиада, а также в смертных приговорах Фокиону и Сократу; приговорах, столь же абсурдных и жестоких, как и приговоры некоторых наших собственных трибуналов.

Короче говоря, чего мы никогда не можем простить афинянам, так это казни их шести победоносных генералов, осужденных за то, что у них не было времени похоронить своих мертвецов после победы, и за то, что им помешала это сделать буря. Приговор настолько нелеп и варварен, он несет на себе такую печать суеверия и неблагодарности, что приговоры инквизиции, вынесенные против Урбена Грандье, против жены маршала д'Анкра, против Монтрена и против бесчисленных колдунов и ведьм и т. д., на самом деле не являются более чудовищными глупостями.

Тщетно говорить в оправдание афинян, что они верили, подобно Гомеру до них, что души умерших всегда блуждают, если они не получили почестей погребения или сожжения. Глупость не является оправданием варварства.

Ужасное зло, в самом деле, для душ нескольких греков блуждать неделю или две по берегам океана! Зло — в том, чтобы отдавать живых людей в руки палача; живых людей, которые выиграли для вас битву; живых людей, которым вы должны быть глубоко благодарны.

Таким образом, афиняне уличены в том, что они были одновременно самыми глупыми и самыми варварскими судьями в мире. Но теперь мы должны положить на весы преступления македонского двора; мы увидим, что этот двор далеко превосходит Афины в плане тирании и жестокости.

Обычно нет сравнения между преступлениями великих, которые всегда честолюбивы, и преступлениями народа, который никогда не желает и никогда не может желать ничего, кроме свободы и равенства. Эти два чувства, «свобода и равенство», не ведут обязательно к клевете, грабежу, убийству, отравлению и опустошению земель соседей; но возвышенное честолюбие и жажда власти великих бросают их очертя голову в любой вид преступления во все времена и во всех местах.

В этой же Македонии, добродетель которой Бейль противопоставляет добродетели Афин, мы видим лишь череду чудовищных преступлений на протяжении двухсот лет.

Это Птолемей, дядя Александра Великого, который убивает своего брата Александра, чтобы узурпировать королевство. Это Филипп, его брат, который проводит свою жизнь в вине и клятвопреступлении и заканчивает ее ударом кинжала от Павсания.

Олимпиада приказывает бросить королеву Клеопатру и ее сына в печь с расплавленной медью. Она убивает Аридея. Антигон убивает Эвмена. Антигон Гонат, его сын, отравляет губернатора цитадели Коринфа, женится на его вдове, изгоняет ее и овладевает цитаделью. Филипп, его внук, отравляет Деметрия и оскверняет всю Македонию убийствами. Персей убивает свою жену собственной рукой и отравляет своего брата. Эти вероломства и жестокости подтверждены историей.

Таким образом, на протяжении двух столетий безумие деспотизма превращает Македонию в театр всякого преступления; и за тот же промежуток времени вы видите народное правление Афин, запятнанное лишь пятью или шестью актами судебного беззакония, пятью или шестью, безусловно, чудовищными приговорами, в которых народ каждый раз раскаивался и за которые он приносил, насколько мог, почетное искупление (amende honorable). Они просили прощения у Сократа после его смерти и воздвигли в его память небольшой храм, называемый Сократеон. Они просили прощения у Фокиона и воздвигли статую в его честь. Они просили прощения у шести генералов, столь нелепо осужденных и столь подло казненных. Они заковали в цепи главного обвинителя, который с трудом избежал народного гнева. Афинский народ, следовательно, по-видимому, имел хорошие природные задатки, соединенные с большой изменчивостью и легкомыслием. В каком деспотическом государстве несправедливость поспешных указов когда-либо так чистосердечно признавалась и оплакивалась?

Бейль, значит, на этот раз неправ. Мой республиканец на своей стороне. Народное правление, следовательно, само по себе несправедливо, но менее отвратительно, чем монархический деспотизм.

Великий порок демократии, конечно, не тирания и жестокость. Были республиканцы в горных районах, дикие и свирепые; но они стали такими не из-за духа республиканизма, а из-за природы. Североамериканские дикари были полностью республиканцами; но это были республики медведей.

Радикальный порок цивилизованной республики выражен турецкой басней о драконе с многими головами и драконе с многими хвостами. Множество голов становятся вредными, а множество хвостов подчиняются одной единственной голове, которая хочет всех сожрать.

Демократия, кажется, подходит только для очень маленькой страны; и даже для той, что удачно расположена. Какой бы маленькой она ни была, она совершит много ошибок, потому что будет состоять из людей. В ней будут преобладать раздоры, как в монастыре монахов; но там не будет Варфоломеевских ночей, ирландской резни, сицилийской вечерни, инквизиции, осуждения на галеры за то, что взяли воду из океана, не заплатив за нее; по крайней мере, если только это не республика дьяволов, основанная в каком-нибудь уголке ада.

После того как я принял сторону моего швейцарского друга против ловкого мастера фехтования Бейля, я добавлю: что афиняне были воинами, как швейцарцы, и такими же вежливыми, как парижане при Людовике XIV; что они преуспели во всяком искусстве, требующем гения или исполнения, как флорентийцы во времена Медичи; что они были учителями римлян в науках и красноречии, даже во времена Цицерона; что этот же народ, незначительный по численности, который едва ли обладал какой-либо территорией и который в наши дни состоит лишь из банды невежественных рабов, в сто раз менее многочисленных, чем евреи, и лишенных всего, кроме своего имени, все же похищает пальму первенства у римской мощи своей древней репутацией, которая торжествует одновременно над временем и деградацией.

Европа видела республику, в десять раз меньшую, чем Афины, которая привлекала ее внимание на протяжении ста пятидесяти лет, и чье имя ставилось рядом с именем Рима, даже когда она все еще повелевала королями; когда она осудила одного Генриха, суверена Франции, и отпустила и высекла другого Генриха, первого человека своего века; даже когда Венеция сохраняла свой древний блеск, а республика семи Соединенных провинций поражала Европу и Индию своим успешным становлением и обширной торговлей.

Этот почти незаметный муравейник не мог быть раздавлен королевским демоном Юга и монархом двух миров, ни интригами Ватикана, которые привели в движение половину Европы. Она сопротивлялась словами и оружием; и с помощью пикардийца, который писал, и небольшого числа швейцарцев, которые сражались за нее, она в конце концов стала признанной и торжествующей и смогла сказать: «Рим и я». Она держала все умы разделенными между богатыми понтификами, которые сменили Сципионов — Romanos rerum dominos — и бедными жителями уголка мира, долгое время неизвестного в стране бедности и зоба.

Главным было решить, как Европа должна думать по поводу определенных вопросов, которых никто не понимал. Это был конфликт человеческого разума. Кальвины, Безы и Тюреттины были Демосфенами, Платонами и Аристотелями того времени.

Поскольку абсурдность большей части спорных вопросов, которые приковывали внимание Европы, была в конце концов признана, эта маленькая республика обратила наше внимание на то, что кажется имеющим солидное значение — накопление богатства. Система Ло, более химерическая и менее пагубная, чем система супралапсариев и инфралапсариев, занимала арифметическими расчетами тех, кто больше не мог снискать славу как сторонники доктрины распятого божества. Они стали богатыми, но больше не были знаменитыми.

В настоящее время считается, что республик нет, кроме как в Европе. Я ошибаюсь, если где-то не сделал это замечание сам; это, должно быть, было большой неосторожностью. Испанцы нашли в Америке республику Тласкала, прекрасно устроенную. Каждая часть этого континента, которая не была покорена, до сих пор республиканская. На всей этой обширной территории, когда она была впервые открыта, существовало не более двух королевств; и это вполне можно считать доказательством того, что республиканское правление является наиболее естественным. Люди должны были достичь значительного утончения и провести много экспериментов, прежде чем они подчинились правлению одного человека.

В Африке готтентоты, кафры и многие сообщества негров являются демократиями. Делается вид, что страны, в которых продается большая часть негров, управляются королями. Триполи, Тунис и Алжир — это республики солдат и пиратов. Есть подобные и в Индии. Маратхи и многие другие индийские орды не имеют королей: они выбирают вождей, когда отправляются в свои грабительские экспедиции.

Таковы также многие орды татар. Даже Турецкая империя долгое время была республикой янычар, которые часто душили своего султана, когда их султан не децимировал их. Нас каждый день спрашивают, какому правлению отдать предпочтение — республиканскому или королевскому? Спор всегда заканчивается согласием в том, что управление людьми чрезвычайно сложно. У евреев был сам Бог в качестве хозяина; но посмотрите на события их истории. Их почти всегда попирали и порабощали; и, в национальном масштабе, какую жалкую фигуру они представляют в настоящее время!

БЕСНОВАТЫЕ.

Ипохондриков и эпилептиков, а также женщин, страдающих истерическими расстройствами, всегда считали жертвами злых духов, злобных демонов и божественного возмездия. Мы видели, что эта болезнь называлась священной болезнью; и что, пока врачи были невежественны, жрецы древности повсюду получали заботу и управление такими болезнями.

Когда симптомы были очень сложными, считалось, что пациент одержим многими демонами — демоном безумия, демоном роскоши, демоном алчности, демоном упрямства, демоном близорукости, демоном глухоты; и экзорцисту было нетрудно найти демона глупости, созданного вместе с другим — демоном плутовства.

Евреи изгоняли дьяволов из тел одержимых применением корня барат и определенной формулы слов; наш Спаситель изгонял их божественной силой; он передал эту силу своим апостолам, но сейчас она значительно ослабла.

Некоторое время назад была предпринята попытка возобновить историю Святого Павлина. Этот святой увидел на крыше церкви бедного бесноватого, который ходил под, или, скорее, по этой крыше или потолку, головой вниз, а ногами вверх, почти как муха. Святой Павлин ясно понял, что человек одержим, и послал за несколько лье за некоторыми реликвиями Святого Феликса Ноланского, которые были приложены к пациенту как пластыри. Демон, который поддерживал человека на крыше, мгновенно бежал, и бесноватый упал на мостовую.

У нас могут быть сомнения по поводу этой истории, в то время как мы сохраняем глубочайшее уважение к подлинным чудесам; и нам может быть позволено заметить, что это не тот способ, которым мы сейчас лечим бесноватых. Мы пускаем им кровь, купаем их и мягко расслабляем их с помощью медицины; мы применяем к ним смягчающие средства. Это лечение г-на Поме; и он совершил больше исцелений, чем жрецы Исиды или Дианы, или кто-либо еще, кто когда-либо действовал чудесами. Что касается бесноватых, которые говорят, что они одержимы, просто чтобы получить деньги, то вместо купания их в настоящее время секут.

Часто случалось, что удельный вес эпилептиков, чьи волокна и мышцы иссыхали, был легче воды, и что они всплывали, когда их помещали в нее. Чудо! — мгновенно восклицали. Было объявлено, что такой человек должен быть бесноватым или колдуном; и немедленно посылали за святой водой или палачом. Это было неоспоримым доказательством того, что либо демон стал хозяином тела плавающего человека, либо последний добровольно предал себя демону. В первом предположении человека изгоняли, во втором — сжигали. Так мы рассуждали и действовали в течение пятнадцати или шестнадцати сотен лет, и все же у нас хватает наглости смеяться над кафрами.

В 1603 году в небольшой деревне Франш-Конте знатная женщина заставила свою внучку читать вслух жития святых в присутствии родителей; эта молодая женщина, которая была в некоторых отношениях очень хорошо образована, но невежественна в орфографии, заменила слово «истории» словом «жития» (vies). Ее мачеха, которая ненавидела ее, сказала ей резким тоном: «Почему ты не читаешь так, как там написано?» Девушка покраснела и задрожала, но не решилась ничего сказать; она хотела избежать раскрытия того, кто из ее товарищей истолковал слово по ложной орфографии и помешал ей использовать его. Монах, который был семейным духовником, сделал вид, что дьявол научил ее этому слову. Девушка предпочла молчать, чем оправдываться; ее молчание было сочтено равносильным признанию; инквизиция осудила ее за то, что она заключила сделку с дьяволом: она была приговорена к сожжению, потому что у нее было большое состояние от матери, и конфискованное имущество по закону переходило инквизиторам. Она была стотысячной жертвой доктрины о бесноватых, одержимых дьяволами и экзорцизмах, и о реальных дьяволах, которые правили миром.

СУДЬБА.

Из всех книг, написанных в западных краях мира, которые дошли до наших времен, Гомер — самая древняя. В его трудах мы находим нравы языческой древности, грубых героев и материальных богов, созданных по образу человека, но смешанных с грезами и абсурдами; мы также находим семена философии и, в частности, идею судьбы, или необходимости, которая является повелительницей богов, как боги — повелители мира.

Когда великодушный Гектор решает сразиться с великодушным Ахиллом и убегает со всей возможной скоростью, делая круг вокруг города три раза, чтобы увеличить свою силу; когда Гомер сравнивает легконогого Ахилла, который преследует его, с человеком, который спит! и когда мадам Дасье разражается восторгом от искусства и смысла, проявленных в этом отрывке, именно тогда Юпитер, желающий спасти великого Гектора, который принес ему так много жертв, задумывается о том, чтобы посоветоваться с судьбами, взвешивая судьбы Гектора и Ахилла на весах. Он обнаруживает, что троянец должен неизбежно быть убит греком, и не только не в силах воспротивиться этому, но с этого момента Аполлон, ангел-хранитель Гектора, вынужден покинуть его. Нельзя отрицать, что Гомер часто экстравагантен и даже в этом самом случае демонстрирует противоречивый поток идей, согласно привилегии древности; но все же он первый, у кого мы встречаем понятие судьбы. Можно заключить, следовательно, что в его дни оно было преобладающим.

Фарисеи среди малого народа евреев не принимали идею судьбы до многих веков спустя. Ибо сами эти фарисеи, которые были самым образованным классом среди евреев, были лишь недавнего происхождения. Они смешали в Александрии часть догматов стоиков со своими древними еврейскими идеями. Святой Иероним доходит до того, что утверждает, что их секта лишь немного предшествует нашей вульгарной эре.

Философам никогда не потребовалась бы помощь Гомера или фарисеев, чтобы убедиться, что все совершается согласно неизменным законам, что все предопределено, что все, по сути, необходимо. То, как они рассуждают, выглядит следующим образом:

Либо мир существует по своей собственной природе, по своим собственным физическим законам, либо Верховное Существо сформировало его согласно Своим высшим законам: в обоих случаях эти законы неподвижны; в обоих случаях все необходимо; тяжелые тела стремятся к центру земли, не имея никакой силы или тенденции покоиться в воздухе. Грушевые деревья не могут производить ананасы. Инстинкт спаниеля не может быть инстинктом страуса; все устроено, приспособлено и зафиксировано.

Человек может иметь только определенное количество зубов, волос и идей; и наступает период, когда он неизбежно теряет свои зубы, волосы и идеи.

Противоречиво говорить, что вчерашнего дня не должно было быть; или что сегодняшний день не существует; столь же противоречиво утверждать, что то, что должно прийти, неизбежно не будет.

Если бы вы могли нарушить судьбу одной мухи, не было бы никакой возможной причины, почему вы не должны контролировать судьбу всех других мух, всех других животных, всех людей, всей природы. Вы обнаружили бы, на самом деле, что вы могущественнее Бога.

Слабоумные люди говорят: «Мой врач благополучно вывел мою тетю из смертельной болезни; он добавил десять лет к жизни моей тети». Другие, более рассудительные, говорят, что благоразумный человек сам творит свою судьбу.

Nullum numen abest, si sit Prudentia, sed te Nos facimus, Fortuna, deam cœoque locamus. — ЮВЕНАЛ, Sat. x. v. 365.

Мы взываем к Фортуне и молим о ее помощи, в то время как Благоразумие — это богиня, которой нужно поклоняться.

Но часто благоразумный человек поддается своей судьбе, вместо того чтобы творить ее; именно судьба делает людей благоразумными. Глубокие политики уверяют нас, что если бы Кромвель, Ладлоу, Айртон и дюжина других парламентских лидеров были убиты за восемь дней до того, как Карлу I отрубили голову, этот король остался бы жив и умер бы в своей постели; они правы; и они могут добавить, что если бы вся Англия была поглощена морем, этот король не погиб бы на эшафоте перед Уайтхоллом. Но все было устроено так, что Карлу суждено было лишиться головы.

Кардинал д'Оссат был, несомненно, умнее идиота из petites maisons; но разве не очевидно, что органы мудрого д'Оссата были сформированы иначе, чем органы того идиота? — Точно так же, как органы лисы отличаются от органов журавля или жаворонка.

Ваш врач спас вашу тетю, но, делая это, он, конечно, не противоречил порядку природы, а следовал ему. Ясно, что ваша тетя не могла предотвратить свое рождение в определенном месте, что она не могла не быть подвержена определенной болезни в определенное время; что врач не мог находиться в ином месте, кроме того, где он был, что ваша тетя не могла не обратиться к нему, что он не мог не прописать лекарства, которые вылечили ее или считались вылечившими ее, в то время как природа была единственным врачом.

Крестьянин думает, что град на его поле выпал случайно; но философ знает, что никакой случайности не было и что было абсолютно невозможно, согласно устройству мира, чтобы град не выпал в то самое время и в том самом месте.

Есть некоторые, кто, будучи шокированы этой истиной, уступают лишь половину ее, как должники, которые предлагают одну часть своего имущества своим кредиторам и просят прощения за другую. Есть, говорят они, некоторые события, которые необходимы, а другие — нет. Было бы любопытно, если бы одна часть мира изменилась, а другая нет; чтобы одна часть того, что происходит, происходила неизбежно, а другая — случайно. Когда мы рассматриваем вопрос близко, мы видим, что доктрина, противопоставленная доктрине судьбы, абсурдна; но многим людям суждено быть плохими рассуждающими, другим — не рассуждать вовсе, а третьим — преследовать тех, кто рассуждает хорошо или плохо.

Некоторые предостерегают нас, говоря: «Не верьте в фатализм, ибо, если вы будете верить, все, что кажется вам неизбежным, заставит вас не прилагать никаких усилий; вы погрузитесь в безразличие; вы не будете обращать внимания ни на богатство, ни на почести, ни на похвалу; вы будете небрежны в приобретении чего-либо вообще; вы будете считать себя лишенным заслуг и бессильным; никакой талант не будет развиваться, и все будет поглощено апатией».

Не бойтесь, господа; у нас всегда будут страсти и предрассудки, поскольку наша судьба — быть подверженными предрассудкам и страстям. Мы будем очень хорошо знать, что от нас зависит не больше иметь большие заслуги или превосходные таланты, чем иметь прекрасные волосы или красивую руку; мы будем убеждены, что мы не должны гордиться ничем, и все же тщеславными мы всегда будем.

Я неизбежно питаю страсть к тому, чтобы писать так, как пишу сейчас; а что касается вас, то вы питаете страсть к тому, чтобы меня порицать; мы оба в равной степени глупцы, оба в равной степени — игрушки судьбы. Ваша натура — творить зло, моя — любить истину и провозглашать ее вопреки вам.

Сова, ужиная мышами в своей разрушенной башне, сказала соловью: «Перестань петь там, в своей прекрасной беседке, и прилетай в мое дупло, чтобы я могла тебя съесть». Соловей ответил: «Я рожден петь там, где нахожусь, и смеяться над тобой».

Вы спрашиваете меня, что будет со свободой: я вас не понимаю; я не знаю, что такое свобода, о которой вы говорите, на самом деле. Вы так долго спорили о ее природе, что сами перестали ее понимать. Если хотите, или, вернее, если можете спокойно рассмотреть вместе со мной, что это такое, обратитесь к букве L.

ДЕВОТ.

Слово «девот» (dévot) означает «преданный» (dévoué) и в строгом смысле этого термина может быть применимо только к монахам и женщинам, принадлежащим к какому-либо религиозному ордену и давшим обеты. Но поскольку в Евангелии нет упоминания об обетах или девотах, этот титул, по сути, не следует давать никому: весь мир должен быть одинаково справедлив. Человек, называющий себя девотом, подобен плебею, называющему себя маркизом; он присваивает себе качество, которое ему не принадлежит; он считает себя лучше своего ближнего. Мы прощаем эту глупость женщинам; их слабость и легкомыслие делают их извинительными; они, бедняжки, переходят от любовника к духовному наставнику с совершенной искренностью, но мы не можем простить мошенников, которые ими руководят, которые злоупотребляют их невежеством и воздвигают трон своей гордыни на легковерии этого пола. Они формируют уютный мистический гарем, состоящий из семи или восьми пожилых красавиц, подавленных бременем безделья, и почти все эти субъекты платят дань своему новому господину. Нет молодых женщин без любовников; нет пожилой девотки без наставника. О, насколько же восточные люди проницательнее нас! Паша никогда не скажет: «Мы ужинали вчера с агой янычар, который является любовником моей сестры, и с викарием мечети, который является наставником моей жены».

ЦИФЕРБЛАТ.

Циферблат Ахаза.

Хорошо известно, что в истории евреев все чудесно; чудо, совершенное в пользу царя Езекии на циферблате Ахаза, — одно из величайших, когда-либо случавшихся: очевидно, что вся земля должна была прийти в расстройство, ход звезд — измениться навсегда, а периоды солнечных и лунных затмений — настолько нарушиться, что это привело бы в замешательство все эфемериды. Это был второй случай, когда произошло подобное чудо. Иисус Навин остановил солнце в полдень над Гаваоном, а луну над Аскалоном, чтобы успеть перебить отряд аморреев, уже раздавленных градом камней с небес.

Солнце, вместо того чтобы остановиться для царя Езекии, пошло назад, что почти одно и то же, только описано иначе.

Прежде всего Исаия сказал Езекии, который был болен: «Так говорит Господь: сделай завещание для дома твоего, ибо умрешь ты и не выздоровеешь».

Езекия заплакал, и Бог смягчился; Он дал ему знать через Исаию, что тот проживет еще пятнадцать лет и что через три дня пойдет в храм; затем Исаия принес пласт смокв и приложил его к язвам царя, и тот исцелился — «et curatus est».

Езекия потребовал знамения, чтобы убедиться в своем исцелении. Исаия сказал ему: «Что вперед пройти тени на десять ступеней, или воротиться на десять ступеней?» И Езекия ответил: «Легко тени подвинуться вперед на десять ступеней; пусть тень воротится назад на десять ступеней». И пророк Исаия воззвал к Господу, и Он возвратил тень на десять ступеней назад с того места, до которого она опустилась на циферблате Ахаза.

Нам хотелось бы знать, что это был за циферблат Ахаза; было ли это творение часовщика по имени Ахаз, или это был подарок, сделанный царю с таким именем, — это предмет любопытства. Об этом циферблате было много споров; ученые доказали, что евреи до своего вавилонского пленения не знали ни часов, ни циферблатов — это было единственное время, говорят они, когда они узнали что-либо от халдеев, или когда большая часть народа начала читать или писать. Известно даже, что в их языке не было слов для обозначения часов, циферблата, геометрии или астрономии; и в Книге Царств циферблат Ахаза назван часом камня.

Но главный вопрос в том, как царь Езекия, владелец этих часов, или солнечного циферблата — этого часа камня, — мог сказать, что солнце легко подвинуть на десять ступеней вперед. Безусловно, так же трудно заставить его двигаться против его обычного движения, как и заставить его идти назад.

Предложение пророка кажется таким же удивительным, как и слова царя: «Что вперед пройти тени на десять ступеней, или воротиться на десять ступеней?» Это было бы уместно сказать в каком-нибудь городе Лапландии, где самый длинный день в году длится двадцать часов; но в Иерусалиме, где самый длинный день в году составляет около четырнадцати с половиной часов, это было абсурдно. Царь и пророк грубо обманули друг друга. Мы не отрицаем чуда, мы твердо верим в него; мы лишь отмечаем, что Езекия и Исаия не знали, что говорили. В какой бы час это ни происходило, было одинаково невозможно заставить тень циферблата продвинуться или отступить на десять часов. Если бы это было через два часа после полудня, пророк, несомненно, мог бы очень хорошо заставить тень циферблата вернуться к четырем часам утра; но в этом случае он не смог бы продвинуть ее на десять часов, так как тогда была бы полночь, а в это время не принято иметь тень от солнца в совершенстве.

Трудно установить, когда была написана эта странная история, но, возможно, это было ближе к тому времени, когда евреи лишь смутно знали о существовании часов и солнечных циферблатов. В таком случае верно, что они получили лишь весьма несовершенные знания об этих науках до того, как попали в Вавилон. Существует еще большая трудность, о которой не подумали комментаторы: евреи не считали время по часам, как мы.

То же самое чудо произошло в Греции в тот день, когда Атрей подал детям Фиеста их отца на ужин.

То же самое чудо было еще более ощутимо совершено во время интриги Юпитера с Алкменой. Потребовалась ночь двойной естественной продолжительности, чтобы зачать Геркулеса. Эти приключения обычны в древности, но очень редки в наши дни, когда все пришло в упадок.

СЛОВАРЬ.

Изобретение словарей, которое было неизвестно древности, обладает несомненной пользой; и «Энциклопедия», предложенная господами д'Аламбером и Дидро и столь успешно завершенная ими и их соратниками, несмотря на все ее недостатки, является тому решительным доказательством. То, что мы находим там в статье «Словарь», было бы достаточным примером; она сделана рукой мастера.

Я намерен говорить здесь только о новом виде исторических словарей, которые содержат серию лжи и сатир в алфавитном порядке; таков «Исторический, литературный и критический словарь», содержащий краткое изложение жизней знаменитых людей всякого рода, напечатанный в 1758 году в шести томах, октаво, без имени автора.

Составители этой работы начинают с заявления, что она была предпринята по совету автора «Церковной газеты», «грозного писателя», добавляют они, «чья стрела», которую уже сравнивали со стрелой Ионафана, «никогда не возвращалась назад и всегда была обагрена кровью убитых, жиром сильных». — «A sanguine interfectorum ab adipe fortium sagitta Jonathæ nunquam abiit retrorsum».

Несомненно, легко будет признать, что связь между Ионафаном, сыном Саула, погибшим в битве при Гелвуе, и парижским конвульсионером, который строчит церковные заметки на своем чердаке в 1758 году, удивительно поразительна.

Автор этого предисловия говорит в нем о великом Кольбере. Мы должны были бы подумать сначала, что речь идет о великом государственном деятеле, который принес такие огромные блага Франции; ничего подобного, это епископ Монпелье. Он жалуется, что ни один другой словарь не воздал должной хвалы знаменитому аббату д'Асфельду, прославленному Бурсье, знаменитому Жене, бессмертному Лаборду, и что бич инвективы, с другой стороны, не был в достаточной мере применен к Ланге, архиепископу Санскому, и некоему лицу по фамилии Филло, — все они, как он утверждает, люди, известные от Геркулесовых столпов до ледовитого океана. Он обязуется быть «одушевленным, энергичным и саркастичным из религиозных побуждений»; что он сделает свое лицо «более суровым, чем лицо его врагов, и лоб свой более твердым, чем их лбы, согласно словам Иезекииля» и т. д.

Он заявляет, что привлек к работе все журналы и все «ана»; и заключает надеждой, что небо ниспошлет благословение на его труды.

В словарях такого рода, которые являются лишь партийными работами, мы редко находим то, что ищем, и часто находим то, чего не ищем. Под словом «Адонис», например, мы узнаем, что Венера влюбилась в него; но ни слова о культе Адониса или Адоная у финикийцев — ничего об этих очень древних и знаменитых празднествах, тех плачах, сменяемых радостью, которые были явными аллегориями, подобно праздникам Цереры, Исиды и всем мистериям древности.

Но в качестве компенсации мы находим Адкихомию, девотку, которая перевела псалмы Давида в XVI веке; и Адкихомуса, по-видимому, ее родственника, который написал жизнь Иисуса Христа на нижненемецком языке.

Мы можем легко предположить, что все лица из фракции, нанявшей этого человека, осыпаны похвалами, а их враги — оскорблениями. Автор из числа авторов, составивших этот словарь мусора, говорит о Никола Буавене, генеральном прокуроре сокровищ Франции и члене Академии надписей и изящной словесности, что он был поэтом и атеистом.

Этот магистрат, однако, никогда не печатал никаких стихов и никогда не писал ничего о метафизике или религии.

Он добавляет, что Буавен будет поставлен потомством в один ряд с Ванини, Спинозой и Гоббсом. Он не знает, что Гоббс никогда не исповедовал атеизм — что он лишь подчинил религию верховной власти, которую он называет Левиафаном. Он не знает, что Ванини не был атеистом; что термин «атеист» не встречается даже в указе, который его осудил; и что его обвинили в нечестии за то, что он решительно выступал против философии Аристотеля и спорил с неблагоразумием и желчностью против советника парламента Тулузы по фамилии Франкон, или Франкони, который имел влияние добиться того, чтобы его сожгли; ибо последние сжигают кого хотят; свидетель тому — Орлеанская дева, Мигель Сервет, советник Дюбур, жена маршала д'Анкра, Урбен Грандье, Морен и книги янсенистов. См., кроме того, апологию Ванини, написанную ученым Лакрозом, и статью «Атеизм».

Словарь обращается с Буавеном как с нечестивцем; его родственники желали подать в суд и наказать автора, который сам так заслуживал того эпитета, который он столь позорно применил к человеку, бывшему не только магистратом, но также ученым и достойным уважения; но клеветник скрылся, как и большинство пасквилянтов, под вымышленным именем.

Сразу после применения столь постыдных выражений к человеку, достойному уважения по сравнению с ним самим, он считает его неопровержимым свидетелем, потому что Буавен — чей несчастный характер был хорошо известен — оставил плохо написанный и крайне неосмотрительный мемориал, в котором он обвиняет Ламотта — одного из достойнейших людей в мире, геометра и торговца скобяными изделиями — в том, что он написал позорные стихи, за которые был осужден Жан-Батист Руссо. Наконец, в списке работ Буавена он полностью опускает его превосходные диссертации, напечатанные в сборнике Академии надписей и изящной словесности, членом которой он был весьма выдающимся.

Статья о Фонтенеле — это не что иное, как сатира на этого остроумного и ученого академика, чьи знания и таланты почитаются всей литературной Европой. Автор имеет наглость заявить, что «его „История оракулов“ не делает чести его религии». Если бы Ван Дале, автор «Истории оракулов», и его сокращатель Фонтенель жили во времена греков и Римской республики, можно было бы с полным основанием сказать, что они были скорее хорошими философами, чем хорошими язычниками; но, говоря искренне, какой вред они наносят христианству, показывая, что языческие жрецы были кучкой мошенников? Разве не очевидно, что авторы пасквиля, ошибочно названного словарем, защищают свое собственное дело? «Jam proximus ardet Ucalegon». Но было бы ли оскорблением христианской религии доказать мошенничество конвульсионеров? Правительство сделало больше; оно наказало их, не будучи обвиненным в безрелигиозности.

Пасквилянт добавляет, что подозревает, будто Фонтенель никогда не исполнял обязанности христианина, кроме как из презрения к самому христианству. Это странный вид безумия со стороны этих фанатиков — постоянно провозглашать, что философ не может быть христианином. Их следует отлучить от церкви и наказать уже за одно это; ибо, безусловно, это подразумевает желание уничтожить христианство, утверждая, что человек не может быть хорошим мыслителем и в то же время верить в религию столь разумную и святую.

Дезивето, наставника Людовика XIV, обвиняют в том, что он жил и умер без религии. Кажется, будто у этих составителей ее нет вовсе; или, по крайней мере, будто, нарушая все предписания истинной религии, они повсюду ищут себе сообщников.

Весьма благовоспитанный автор этих статей с удивительным удовольствием демонстрирует все плохие стихи, которые были написаны о Французской академии, и различные анекдоты, столь же нелепые, сколь и ложные. Это также, по-видимому, из рвения к религии.

Я не должен упускать возможность опровергнуть абсурдную историю, которая широко распространилась и которая повторяется крайне некстати в статье об «аббате Жедуане», на которого автор набрасывается с большим удовлетворением, потому что в молодости тот был иезуитом; мимолетная слабость, в которой, как я знаю, он раскаивался всю свою жизнь.

Набожный и скандальный составитель словаря утверждает, что аббат Жедуан спал со знаменитой Нинон де Ланкло в ту самую ночь, когда ей исполнилось восемьдесят лет. Безусловно, священнику было не совсем подобающе рассказывать этот анекдот в претендующем на серьезность словаре знаменитых людей. Такая глупость, однако, на самом деле крайне маловероятна; и я могу взять на себя смелость утверждать, что ничего не может быть более ложного. Тот же анекдот ранее приписывали аббату Шатонефу, который не был очень разборчив в своих любовных делах и который, как говорили, получил благосклонность Нинон, когда ей было шестьдесят лет, или, скорее, удостоил ее своей собственной. В ранней молодости я много общался с аббатом Жедуаном, аббатом Шатонефом и мадемуазель де Ланкло; и могу правдиво заявить, что в возрасте восьмидесяти лет ее лицо несло самые отвратительные следы старости — что ее тело было поражено всеми немощами, присущими этому этапу жизни, и что ее ум находился под влиянием максим суровой философии.

В статье о «Дезульер» составитель делает вид, что эта дама была той самой, которая была обозначена термином «прециозница» (précieuse) в сатире Буало на женщин. Никогда ни одна женщина не была более свободна от такой слабости, чем мадам Дезульер; она всегда слыла женщиной из лучшего общества, обладала большой простотой и была весьма приятна в разговоре.

Статья о «Ламотте» изобилует ужасными оскорблениями в адрес этого академика, который был человеком весьма приятных манер и философствующим поэтом, создавшим превосходные произведения всякого рода. Наконец, автор, чтобы обеспечить продажу своей книги из шести томов, превратил ее в клеветнический пасквиль.

Его герой — Карре де Монжерон, который представил королю сборник чудес, совершенных конвульсионерами на кладбище Сен-Медар; который сошел с ума и умер в безумии.

Интересы республики литературы и разума требуют, чтобы эти пасквилянты были преданы общественному порицанию, дабы их пример, воздействуя на низменную любовь к наживе, не побудил других к подражанию; тем более что нет ничего проще, чем копировать книги в алфавитном порядке и добавлять к ним пресности, клевету и оскорбления.

Отрывок из размышлений академика о «Словаре Французской академии».

Желательно было бы указать естественную и неоспоримую этимологию каждого слова, сравнить применение, различные значения, объем слова с его употреблением; различные акцептации, силу или слабость соответствующих терминов в иностранных языках; и, наконец, процитировать лучших авторов, которые использовали это слово, чтобы показать большую или меньшую степень значения, которую они ему придавали, и отметить, более ли оно подходит для поэзии, чем для прозы.

Например, я заметил, что «непогода» (inclemency) в истории звучит нелепо, потому что этот термин берет свое начало в гневе небес, который, как предполагается, проявляется в невоздержанности, нерегулярности и суровости времен года, в силе холода, беспорядке атмосферы, в бурях, штормах и пагубных испарениях. Таким образом, «непогода», будучи метафорой, освящена для поэзии.

Я придал слову «бессилие» (impotence) все значения, которые оно получает. Я показал корректность историка, который говорит о бессилии короля Альфонса, не объясняя, имел ли он в виду бессилие сопротивляться своему брату или то, в котором его обвиняла жена.

Я попытался показать, что эпитеты «неотразимый» и «неизлечимый» требуют очень деликатного обращения. Тот, кто первым использовал выражение «неотразимый порыв гения», попал в точку; потому что, по сути, речь шла о великом гении, полагающемся на свои собственные силы вопреки всем трудностям. Те подражатели, которые использовали это выражение применительно к весьма посредственным людям, — плагиаторы, которые не знают, как распорядиться тем, что крадут.

Как только человек гениальный находит новое применение какому-либо слову в языке, не находится недостатка в копиистах, которые применяют его, весьма некстати, в двадцати местах, не отдавая изобретателю никакого должного.

Я не знаю, чтобы хоть одно из этих слов, названных Буало «найденышами» (des mots trouvés), хоть одно новое выражение гения, можно было найти у какого-либо трагического автора со времен Расина, вплоть до последних нескольких лет. Эти слова, как правило, вялые, неэффективные, заезженные и так плохо расставленные, что создают варварский стиль. К позору нации, эти вестготские и вандальские произведения некоторое время превозносились, восхвалялись и вызывали восхищение в журналах, особенно потому, что они выходили под покровительством некой знатной дамы, которая ничего не понимала в предмете. Мы оправились от всего этого теперь; и, за одним или двумя исключениями, весь род таких произведений вымер навсегда.

Я не собирался вначале делать все эти размышления, но хотел поставить читателя в ситуацию, чтобы он мог их сделать. Я показал на букве E, что наше «e» немое, в чем нас упрекает итальянец, — это как раз то, что создает восхитительную гармонию нашего языка: empire, couronne, diadème, épouvantable, sensible. Это «e» немое, которое мы делаем ощутимым, не артикулируя его, оставляет в ухе мелодичный звук, подобный звуку колокола, который все еще резонирует, хотя по нему уже не бьют. Это мы уже заявляли в отношении одного итальянца, литератора, который приехал в Париж преподавать свой собственный язык и который, находясь там, не должен был поносить наш.

Он не воспринимает красоту или необходимость наших женских рифм; это всего лишь «e» немые. Это переплетение мужских и женских рифм составляет прелесть наших стихов.

Подобные наблюдения над алфавитом и над словами в целом были бы не лишены пользы; но они сделали бы работу слишком длинной.

ДИОКЛЕТИАН.

После нескольких слабых или тиранических правлений Римская империя получила хорошего императора в лице Проба, которого легионы вырезали, избрав Кара, который был поражен молнией во время войны против персов. Его сын, Нумериан, был провозглашен солдатами. Историки серьезно рассказывают нам, что он потерял зрение, оплакивая смерть своего отца, и что его приходилось возить вместе с армией, запертым в закрытых носилках. Его тесть Апер убил его в постели, чтобы самому занять трон; но друид предсказал в Галлии Диоклетиану, одному из генералов армии, что он станет императором после того, как убьет вепря. Вепрь по-латыни — «aper». Диоклетиан собрал армию, убил Апера собственными руками в присутствии солдат и тем самым исполнил предсказание друида. Историки, которые рассказывают этот оракул, заслуживают того, чтобы их кормили плодами дерева, которое почитали друиды. Несомненно, что Диоклетиан убил тестя императора, что было его первым правом на трон. У Нумериана был брат по имени Карин, который также был императором, но, будучи противником возвышения Диоклетиана, он был убит одним из трибунов своей армии, что составило его вторую претензию на пурпур. Таковы были права Диоклетиана на трон, и долгое время у него не было других.

Он был родом из Далмации, из маленького городка Диоклея, от которого и взял свое имя. Если правда, что его отец был рабочим и что он сам в юности был рабом у сенатора по имени Анулин, то этот факт составляет его лучший панегирик. Он мог быть обязан своим возвышением только самому себе; и совершенно ясно, что он снискал уважение своей армии, раз они забыли о его происхождении, чтобы дать ему диадему. Лактанций, христианский авторитет, но довольно пристрастный, утверждает, что Диоклетиан был величайшим трусом империи. Маловероятно, чтобы римские солдаты выбрали труса управлять ими, или чтобы этот трус прошел все ступени военной службы. Рвение Лактанция против императора-язычника весьма похвально, но не рассудительно.

Диоклетиан оставался в течение двадцати лет хозяином тех свирепых легионов, которые свергали своих императоров с такой же легкостью, с какой их создавали; что является еще одним доказательством, вопреки Лактанцию, того, что он был столь же великим государем, сколь и храбрым солдатом. Империя при нем вскоре обрела свой былой блеск. Галлы, африканцы, египтяне и британцы, которые несколько раз восставали, были приведены к повиновению империи; даже персы были побеждены. Столько успехов вовне; еще более счастливое управление внутри; законы, столь же гуманные, сколь и мудрые, которые до сих пор существуют в кодексе Юстиниана; Рим, Милан, Отен, Никомедия, Карфаген, украшенные его щедростью; все это способствовало тому, чтобы снискать ему любовь и уважение как Востока, так и Запада; так что двести сорок лет спустя после его смерти продолжали вести отсчет и датировать с первого года его правления, как прежде датировали от основания Рима. Это то, что называется эрой Диоклетиана; ее также называли эрой мучеников; но это ошибка на восемнадцать лет, ибо достоверно, что он не преследовал ни одного христианина в течение восемнадцати лет. Более того, первое, что он сделал, став императором, — это дал роту преторианской гвардии христианину по имени Себастьян, который находится в списке святых.

Он не побоялся дать коллегу империи в лице солдата удачи, подобного ему самому; это был Максимиан Геркулий, его друг. Сходство их судеб породило их дружбу. Максимиан также родился от бедных и безвестных родителей и был возвышен, как и Диоклетиан, шаг за шагом, собственным мужеством. Люди не преминули упрекнуть этого Максимиана в том, что он взял прозвище Геркулий, а Диоклетиана — в том, что он принял прозвище Юпитер. Они не снисходят до того, чтобы заметить, что у нас каждый день есть священнослужители, которые называют себя Геркулесами, и крестьяне, именуемые Цезарями и Августами.

Диоклетиан создал двух Цезарей; первым был другой Максимиан, по прозвищу Галерий, который прежде был пастухом. Казалось, что Диоклетиан, самый гордый из людей и первый, кто ввел целование императорских ног, проявил свое величие в том, что возводил на трон Цезарей из людей, рожденных в самых жалких условиях. Раб и два крестьянина стояли во главе империи, и никогда она не была более процветающей.

Второй Цезарь, которого он создал, был знатного происхождения. Это был Констанций Хлор, внучатый племянник по материнской линии императора Клавдия II. Империей правили эти четыре принца; ассоциация, которая могла бы порождать по четыре гражданских войны в год, но Диоклетиан так хорошо умел быть хозяином своих коллег, что заставлял их всегда уважать себя и даже жить в единстве между собой. Эти принцы, носившие имя Цезарей, в действительности были не более чем его подданными. Видно, что он обращался с ними как абсолютный суверен; ибо когда Цезарь Галерий, будучи побежденным персами, отправился в Месопотамию, чтобы дать ему отчет о своем поражении, он заставил его идти пешком на протяжении мили рядом со своей колесницей и не принимал его в милость до тех пор, пока тот не исправил свою вину и несчастье.

Галерий исправил их год спустя, в 297 году, весьма примечательным образом. Он победил царя Персии лично.

Эти цари Персии не были излечены битвой при Арбелах от привычки брать своих жен, дочерей и евнухов вместе со своими армиями. Галерий, подобно Александру, взял жену своего врага и всю его семью и отнесся к ним с тем же уважением. Мир был столь же славным, как и победа. Побежденные уступили римлянам пять провинций, от песков Пальмиры до Армении.

Диоклетиан и Галерий отправились в Рим, чтобы ослепить жителей триумфом, до тех пор неслыханным. Это был первый раз, когда римский народ видел жену и детей царя Персии в цепях. Вся империя пребывала в изобилии и процветании. Диоклетиан проехал через все провинции, от Рима до Египта, Сирии и Малой Азии. Его обычным местопребыванием был не Рим, а Никомедия, близ Эвксинского моря, либо чтобы следить за персами и варварами, либо потому, что он был привязан к уединению, которое сам украсил. Именно в разгар этого процветания Галерий начал преследование христиан. Почему он оставлял их в покое до тех пор, и почему с ними стали так плохо обращаться? Евсевий говорит, что центурион Траянова легиона по имени Марцелл, служивший в Мавритании, присутствуя со своим отрядом на пиру, устроенном в честь победы Галерия, бросил свой военный пояс, оружие и виноградную лозу на землю и громко закричал, что он христианин и больше не будет служить язычникам — дезертирство, которое было наказано смертью военным советом. Это был первый известный пример знаменитого преследования Диоклетиана. Правда, в армиях империи было большое количество христиан, и интересы государства требовали, чтобы такое дезертирство не допускалось. Рвение Марцелла было благочестивым, но не разумным. Если на пиру, устроенном в Мавритании, ели яства, предложенные богам империи, закон не приказывал Марцеллу есть их, равно как и христианство не приказывало ему подавать пример мятежа. Нет в мире страны, в которой столь опрометчивый поступок не был бы наказан.

Однако после приключения Марцелла не похоже, чтобы о христианах вспоминали до 303 года. У них в Никомедии была великолепная церковь, рядом с дворцом, которую она превосходила по высоте. Историки не говорят нам о причинах, по которым Галерий потребовал от Диоклетиана немедленного разрушения этой церкви; но они говорят нам, что Диоклетиан долго не мог решиться на это и что он сопротивлялся почти год. Очень странно, что после этого его называют «гонителем». Наконец церковь была разрушена, и был вывешен эдикт, по которому христиане лишались всех почестей и достоинств. Поскольку они были тогда лишены их, очевидно, что они ими обладали. Один христианин публично разорвал императорский эдикт в клочья — это был не акт религии, это было подстрекательство к мятежу. Поэтому весьма вероятно, что неблагоразумное и неразумное рвение навлекло это роковое преследование. Некоторое время спустя дворец Галерия сгорел; он обвинил христиан, а они обвинили Галерия в том, что он сам поджег его, чтобы получить предлог для клеветы на них. Обвинение Галерия казалось весьма несправедливым; то, которое они выдвинули против него, было не менее таковым, ибо, поскольку эдикт был уже издан, какой новый предлог мог ему понадобиться? Если бы ему действительно понадобился новый аргумент, чтобы побудить Диоклетиана к преследованию, это лишь послужило бы новым доказательством нежелания Диоклетиана оставлять христиан, которых он всегда защищал; это явно показало бы, что ему нужны были новые дополнительные причины, чтобы решиться на такую суровость.

Представляется достоверным, что в империи было много мучимых христиан, но трудно согласовать с римскими законами предполагаемые описанные пытки, увечья, вырванные языки, разрезанные и поджаренные конечности и все оскорбления, нанесенные скромности и общественной порядочности. Достоверно, что ни один римский закон никогда не предписывал таких наказаний; отвращение народа к христианам могло привести их к ужасным эксцессам, но мы нигде не находим, чтобы эти эксцессы были предписаны императорами или сенатом.

Весьма вероятно, что страдания христиан распространялись в преувеличенных жалобах: «Acta Sincera» сообщают нам, что император, находясь в Антиохии, претор приговорил христианского ребенка по имени Роман к сожжению; что присутствовавшие при наказании евреи начали смеяться, говоря: «У нас были прежде трое детей, Седрах, Мисах и Авденаго, которые не сгорели в огненной печи, а эти горят». В тот же миг, чтобы посрамить евреев, сильный дождь погасил костер, и мальчик вышел целым и невредимым, спрашивая: «Где же огонь?» Рассказ продолжается тем, что император приказал отпустить его, но судья приказал вырезать ему язык. Едва ли возможно поверить, что судья вырезал бы язык мальчику, которого император помиловал.

То, что следует далее, еще более необычно. Делается вид, что старый христианский врач по имени Аристон, у которого был наготове нож, вырезал ребенку язык, чтобы угодить претору. Маленького Романа затем отвели обратно в тюрьму; тюремщик спросил его о новостях. Ребенок подробно рассказал, как старый хирург вырезал ему язык. Следует заметить, что до этой операции ребенок сильно заикался, но теперь он говорил с удивительной беглостью. Тюремщик не преминул рассказать об этом чуде императору. Они привели старого хирурга, который поклялся, что операция была выполнена по правилам его искусства, и показал язык ребенка, который он должным образом сохранил в коробочке как реликвию. «Приведите сюда другого человека», — сказал он, — «и я вырежу ему язык в присутствии вашего величества, и вы увидите, сможет ли он говорить». Предложение было принято; они взяли бедняка, которому хирург вырезал язык, как сделал это ребенку, и человек умер на месте.

Я готов верить, что «Деяния», которые рассказывают этот факт, столь же правдивы, как претендует их название, но они скорее просты, чем искренни, и очень странно, что Флёри в своей «Церковной истории» приводит такое огромное количество подобных инцидентов, которые скорее способствуют скандалу, чем назиданию.

Вы также заметите, что в этом 303 году, в котором, как утверждается, Диоклетиан присутствовал при этом прекрасном деле в Антиохии, он был в Риме и провел весь этот год в Италии. Говорят, что именно в Риме и в его присутствии св. Генезий, комедиант, был обращен на сцене во время игры в комедии против христиан. Эта пьеса ясно показывает, что вкус Плавта и Теренция больше не существовал; то, что сейчас называется комедией или итальянским фарсом, по-видимому, возникло в это время. Св. Генезий изображал больного; врач спросил его, что с ним. «Я слишком грузен», — сказал Генезий. «Хотите, чтобы мы изгнали из вас беса, чтобы сделать вас легче?» — сказал врач. «Нет», — ответил Генезий, — «я умру христианином, чтобы воскреснуть в более изящном облике». Затем актеры, одетые как священники и экзорцисты, пришли крестить его, в какой момент Генезий действительно стал христианином и, вместо того чтобы закончить свою роль, начал проповедовать императору и народу. «Acta Sincera» рассказывают и об этом чуде.

Достоверно, что было много истинных мучеников, но неправда, что провинции были залиты кровью, как это воображают. Упоминается около двухсот мучеников к последним дням Диоклетиана во всем пространстве Римской империи, и утверждается, даже в письмах Константина, что Диоклетиан принимал гораздо меньшее участие в преследовании, чем Галерий.

Диоклетиан заболел в этом году и, чувствуя себя ослабевшим, был первым, кто дал миру пример отречения от империи. Нелегко узнать, было ли это отречение вынужденным или нет; верно, однако, что, поправив здоровье, он прожил девять лет, одинаково почитаемый и мирный, в своем уединении в Салониках, в стране своего рождения. Он говорил, что начал жить только со дня своего ухода на покой, и когда его принуждали снова взойти на трон, он отвечал, что трон не стоит спокойствия его жизни и что он получает больше удовольствия от возделывания своего сада, чем получил бы от управления всей землей. Что можно заключить из этих фактов, кроме того, что при больших ошибках он правил как великий император и закончил свою жизнь как философ!

ДИОНИСИЙ, СВ. (АРЕОПАГИТ),

И ЗНАМЕНИТОЕ ЗАТМЕНИЕ.
Автор статьи «Апокрифы» пренебрег упоминанием сотни работ, признанных таковыми, и которые, будучи полностью забытыми, кажется, не заслуживают чести быть в его списке. Мы сочли правильным не опустить св. Дионисия, прозванного Ареопагитом, который, как утверждается, был долгое время учеником св. Павла и некоего Иерофея, его неизвестного спутника. Он был, как говорят, рукоположен в епископа Афин самим св. Павлом. В его житии сказано, что он отправился в Иерусалим, чтобы нанести визит святой Деве, и что он нашел ее столь прекрасной и величественной, что был сильно искушаем поклониться ей.

После того как он долгое время управлял Церковью Афин, он отправился совещаться со св. Иоанном Евангелистом в Эфесе, а затем с папой Климентом в Риме; оттуда он отправился совершать свое апостольство во Францию; и зная, говорит историк, что Париж был богатым, густонаселенным и изобильным городом, как и другие столицы, он отправился туда, чтобы заложить цитадель, чтобы повергнуть ад и неверность в руины.

Он долгое время считался первым епископом Парижа. Ардуинус, один из его историков, добавляет, что в Париже он был брошен диким зверям, но, сделав на них знак креста, они припали к его ногам. Языческие парижане затем бросили его в горячую печь, из которой он вышел свежим и в полном здравии; он был распят и начал проповедовать с вершины креста.

Они заключили его в тюрьму вместе с его спутниками Рустиком и Елевферием. Там он служил мессу, св. Рустик исполнял роль диакона, а Елевферий — субдиакона. Наконец, их всех троих отвезли на Монмартр, где им отрубили головы, после чего они больше не служили мессу.

Но, согласно Ардуинусу, произошло еще большее чудо. Тело св. Дионисия взяло свою голову в руки и в сопровождении ангелов, поющих «Gloria tibi, Domine, alleluia!», донесло ее до места, где впоследствии построили ему церковь, которая является знаменитой церковью Сен-Дени.

Метафраст, Ардуинус и Гинкмар, епископ Реймский, говорят, что он был замучен в возрасте девяноста одного года, но кардинал Бароний доказывает, что ему было сто десять лет, в чем его поддерживает Рибаденейра, ученый автор «Цветника святых». Что касается нас, то у нас нет мнения на этот счет.

Ему приписывают семнадцать работ, шесть из которых мы, к сожалению, потеряли; одиннадцать, которые остались у нас, были переведены с греческого Дунсом Скотом, Гуго Сен-Викторским, Альбертом Великим и несколькими другими выдающимися учеными.

Правда, с тех пор как в мир была введена здоровая критика, было обнаружено, что все книги, приписываемые Дионисию, были написаны самозванцем в 362 году нашей эры, так что на этот счет больше не остается никаких трудностей.

О великом затмении, замеченном Дионисием.

Факт, рассказанный одним из неизвестных авторов жития Дионисия, прежде всего вызвал большие разногласия среди ученых. Утверждается, что этот первый епископ Парижа, будучи в Египте в городе Диосполис, или Но-Амон, в возрасте двадцати пяти лет, до того как стал христианином, был там вместе с одним из своих друзей свидетелем знаменитого солнечного затмения, которое произошло в полнолуние, при смерти Иисуса Христа, и что он воскликнул по-гречески: «Либо Бог страдает, либо сострадает страданиям преступника».

Эти слова по-разному передавались разными авторами, но во времена Евсевия Кесарийского утверждается, что два историка — один по имени Флегонт, а другой Таллос — упоминали об этом чудесном затмении. Евсевий Кесарийский цитирует Флегонта, но у нас сейчас не существует ни одной из его работ. Он говорил — по крайней мере, так утверждается, — что это затмение произошло в четвертый год двухсотой Олимпиады, что было бы восемнадцатым годом правления Тиберия. Существует несколько версий этого анекдота; мы не доверяем им всем, и тем более, если бы можно было узнать, считали ли они по Олимпиадам во времена Флегонта, что весьма сомнительно.

Этот важный расчет интересовал всех астрономов. Ходжсон, Уистон, Гейл, Морис и знаменитый Галлей доказали, что в этот первый год не было солнечного затмения, но что 24 ноября в год сто второй Олимпиады произошло затмение, которое затмило солнце на две минуты, в четверть второго, в Иерусалиме.

Это зашло еще дальше: иезуит по имени Греслон утверждал, что китайцы сохранили в своих анналах описание затмения, которое произошло около того времени, вопреки порядку природы. Они хотели, чтобы математики Европы произвели его расчет; было довольно забавно желать, чтобы астрономы рассчитали затмение, которое не было естественным. Наконец было обнаружено, что эти китайские анналы никоим образом не говорят об этом затмении.

Из истории св. Дионисия Ареопагита, отрывка из Флегонта и письма иезуита Греслона видно, что люди любят обманывать друг друга. Но это огромное множество лжи, далеко не вредя христианской религии, служит, напротив, лишь доказательством ее божественности, поскольку она подтверждается с каждым днем, несмотря на них.

ДИОДОР СИЦИЛИЙСКИЙ И ГЕРОДОТ.

Мы начнем с Геродота как с самого древнего. Когда Анри Этьен озаглавил свою комическую рапсодию «Апология Геродота», мы знаем, что его замысел не состоял в том, чтобы оправдать сказки этого отца истории; он лишь забавляется с нами и показывает, что нечестия его собственных времен были хуже, чем у египтян и персов. Он воспользовался свободой, которую протестанты приняли против церквей католической, апостольской и римской. Он резко упрекает их в их распутстве, их алчности, их преступлениях, искупаемых деньгами, их индульгенциях, публично продаваемых в тавернах, и фальшивых реликвиях, изготовленных их собственными монахами, называя их идолопоклонниками. Он осмеливается сказать, что если египтяне поклонялись кошкам и луку, то католики поклоняются костям мертвых. Он осмеливается называть их в своих предварительных рассуждениях «теофагами» и даже «теокесами». У нас есть четырнадцать изданий этой книги, ибо мы смакуем общие оскорбления точно так же, как возмущаемся теми, которые считаем частными и личными.

Анри Этьен использовал Геродота лишь для того, чтобы сделать нас ненавистными и смешными; у нас же цель совершенно иная. Мы намерены показать, что современные истории наших достойных авторов, начиная с Гвиччардини, в целом столь же разумны и правдивы, сколь глупы и сказочны истории Геродота и Диодора.

1. Что имеет в виду отец истории, говоря в начале своего труда: «Персидские историки рассказывают, что финикийцы были виновниками всех войн. Из Красного моря они вошли в наше» и т. д.? Можно подумать, что финикийцы, отплыв от Суэцкого перешейка, достигли Баб-эль-Мандебского пролива, проплыли вдоль Эфиопии, пересекли экватор, обогнули Мыс Бурь, ныне называемый Мысом Доброй Надежды, вернулись между Африкой и Америкой, снова пересекли экватор и вошли из океана в Средиземное море через Геркулесовы столпы — путешествие протяженностью более четырех тысяч наших длинных морских лиг в то время, когда навигация находилась в зачаточном состоянии.

2. Первым подвигом финикийцев было отправиться к Аргосу, чтобы похитить дочь царя Инаха, после чего греки, в свою очередь, похитили Европу, дочь тирского царя.

3. Сразу же после этого появляется Кандавл, царь Лидии, который, встретив одного из своих телохранителей по имени Гиг, сказал ему: «Ты должен увидеть мою жену совершенно нагой; это совершенно необходимо». Королева, узнав, что ее так выставили напоказ, сказала солдату: «Ты либо умрешь, либо убьешь моего мужа и будешь править вместе со мной». Он выбрал последнее, и убийство было совершено без труда.

4. Затем следует история Ариона, которого дельфин перенес через море от берегов Калабрии до мыса Матапан — необычайное путешествие длиной около ста лиг.

5. От сказки к сказке — а кто не любит сказки? — мы добираемся до непогрешимого дельфийского оракула, который каким-то образом предсказал, что Крез приготовит в медном котле ягненка и черепаху и что его свергнет кефаль.

6. Есть ли среди немыслимых нелепостей, которыми изобилует древняя история, что-либо подобное голоду, терзавшему лидийцев в течение двадцати восьми лет? Этот народ, который Геродот описывает как более богатый золотом, чем перуанцы, вместо того чтобы покупать продовольствие у чужеземцев, не нашел лучшего способа, как развлекаться через день с дамами, не принимая пищи в течение двадцати восьми лет подряд.

7. Есть ли что-нибудь более удивительное, чем история Кира? Его деду, мидянину Астиагу, носящему греческое имя, приснилось, что его дочь Мандана — тоже греческое имя — затопила всю Азию; в другой раз — что она породила виноградную лозу, плодами которой питалась вся Азия, и тогда добрый человек Астиаг приказал некоему Гарпагу, тоже греку, убить своего внука Кира — ибо какой дед не стал бы убивать своих потомков после снов такого рода?

8. Геродот, не менее хороший натуралист, чем точный историк, не преминул сообщить нам, что близ Вавилона земля давала триста колосьев пшеницы на одно зерно. Я знаю небольшую страну, которая дает три к одному. Я хотел бы оказаться в Диарбекире, когда турки были изгнаны оттуда Екатериной II. Там тоже есть прекрасное зерно, но оно не дает триста колосьев на одно.

9. Что всегда казалось мне приличным и назидательным у Геродота, так это прекрасный религиозный обычай, установленный в Вавилоне, о котором мы уже говорили, — обычай, согласно которому все замужние женщины должны были идти и предаваться проституции в храме Милитты за деньги с первым встречным чужеземцем. Мы насчитываем два миллиона жителей в этом городе; рвение должно было быть пылким. Этот закон весьма вероятен среди восточных народов, которые всегда запирали своих женщин и которые более чем за шесть веков до Геродота ввели евнухов, чтобы те отвечали за целомудрие их жен. Я больше не должен продолжать перечисление; мы очень скоро дошли бы до сотни.

Все, что говорит Диодор Сицилийский семь веков спустя после Геродота, имеет ту же ценность во всем, что касается древностей и физики. Аббат Террассон говорил: «Я перевожу текст Диодора во всей его грубости». Он иногда читал нам его части в доме де Лафая, и когда мы смеялись, он говорил: «Вы решили истолковать все превратно; с Дасье было совсем не так».

Самая прекрасная часть Диодора — это очаровательное описание острова Панхаия — «Panchaica Tellus», воспетого Вергилием: «Там были рощи благовонных деревьев, насколько хватало глаз, мирра и ладан, чтобы снабжать весь мир, не истощая их; фонтаны, образующие бесконечное множество каналов, окаймленных цветами, а также неведомые птицы, которые пели в вечной тени; мраморный храм длиной четыре тысячи футов, украшенный колоннами, колоссальными статуями» и т. д.

Это напоминает герцога де ла Ферте, который, чтобы польстить вкусу аббата Сервьена, сказал ему однажды: «Ах, если бы вы видели моего сына, который умер в пятнадцать лет! Какие глаза! Какая свежесть лица! Какое восхитительное телосложение! Бельведерский Антиной по сравнению с ним был лишь китайской обезьяной, а что касается мягкости манер, то более привлекательных я не встречал». Аббат Сервьен растрогался, герцог де ла Ферте, согретый собственными словами, тоже растрогался, оба начали плакать, после чего он признался, что у него никогда не было сына.

Некий аббат Базен, обладающий простым здравым смыслом, сомневается в другой сказке Диодора. Она касается египетского царя Сесостриса, который, вероятно, существовал не более, чем остров Панхаия. Отец Сесостриса, имя которого не называется, в день его рождения решил, что сделает его завоевателем всей земли, как только тот достигнет совершеннолетия. Это был примечательный проект. С этой целью он воспитывал вместе с ним всех мальчиков, родившихся в тот же день в Египте, и, чтобы сделать их завоевателями, не позволял им завтракать, пока они не пробегут сто восемьдесят стадиев, что составляет около восьми наших длинных лиг.

Когда Сесострис достиг совершеннолетия, он отправился со своими бегунами завоевывать мир. Их было тогда около тысячи семисот, и, вероятно, половина из них умерла согласно обычному ходу природы — и, прежде всего, природы Египта, который опустошался разрушительной чумой по меньшей мере раз в десять лет.

В Египте должно было родиться три тысячи четыреста мальчиков в один день с Сесострисом, а поскольку природа производит почти столько же девочек, сколько мальчиков, в тот день должно было родиться не менее шести тысяч человек. Но женщины рожали каждый день, и шесть тысяч рождений в день дают в конце года два миллиона сто девяносто тысяч детей. Если умножить на тридцать четыре, согласно правилу Керсебума, то в Египте получилось бы более семидесяти четырех миллионов жителей в стране, которая не больше Испании или Франции.

Все это показалось чудовищным аббату Базену, который немного повидал мир и судил только по тому, что видел.

Но некий Ларше, который никогда не выходил за пределы коллежа Мазарини, с большим воодушевлением встал на сторону Сесостриса и его бегунов. Он утверждает, что Геродот, говоря о греках, не считает стадиями Греции, и что герои Сесостриса пробегали всего четыре лиги до завтрака. Он осыпает бедного аббата Базена оскорбительными именами, каких ни один ученый в us или es никогда прежде не употреблял. Он не согласен с тысячью семьюстами мальчиками, но пытается доказать с помощью пророков, что жены, дочери и племянницы вавилонского царя, сатрапов и магов из чистого благочестия ходили спать за деньги в притворы вавилонского храма со всеми погонщиками верблюдов и мулов Азии. Он называет всех, кто защищает честь вавилонских дам, плохими христианами, осужденными душами и врагами государства.

Он также берет под защиту козла, столь милого сердцу молодых египтянок. Говорят, что его главным доводом было то, что он состоял в родстве по женской линии с родственником епископа Мо, Боссюэ, автора красноречивого рассуждения о «Всемирной истории»; но это не является исчерпывающим доводом.

Остерегайтесь необычайных историй любого рода. Диодор Сицилийский был величайшим составителем этих сказок. В этом сицилийце не было ни капли характера его соотечественника Архимеда, который искал и нашел так много математических истин.

Диодор всерьез исследует историю амазонок и их царицы Теаэстры; историю горгон, сражавшихся с амазонками; историю титанов и всех богов. Он копается в истории Приапа и Гермафродита. Никто не мог бы лучше рассказать о Геркулесе: этот герой странствовал по половине земли, иногда пешком и в одиночку, как паломник, а иногда как полководец во главе огромной армии, и все его подвиги добросовестно обсуждаются, но это ничто по сравнению с богами Крита.

Диодор оправдывает Юпитера от упрека, который другие серьезные историки возводили на него, в том, что он сверг и изувечил своего отца. Он показывает, как Юпитер сражался с гигантами, одних — на своем острове, других — во Фригии, а затем в Македонии и Италии; количество детей, которых он имел от своей сестры Юноны и своих фавориток, не упущено.

Он описывает, как тот впоследствии стал богом, причем верховным богом. Именно так были написаны все древние истории. Что еще более примечательно, они были священными; если бы они не были священными, их бы никогда не читали.

Ясно, что было бы очень полезно, если бы во всех странах они были разными, и от провинции к провинции, от острова к острову каждый имел бы свою историю богов, полубогов и героев, отличную от истории соседей. Но следует также заметить, что народы никогда не воевали из-за этой мифологии.

Достопочтенная история Фукидида, в которой есть несколько проблесков истины, начинается с Ксеркса, но сколько времени было потеряно до этой эпохи.

ДИРЕКТОР.

Я намерен говорить не о директоре финансов, не о директоре больниц и не о директоре королевских строений, а о директоре совести, ибо он направляет всех остальных: это наставник человеческого рода; он знает и учит всему, что следует делать или чего следует избегать во всех возможных случаях.

Ясно, что было бы очень полезно, если бы при всех дворах был один совестливый человек, с которым монарх тайно советовался бы по большинству поводов и который смело говорил бы: «Non licet». Людовик Справедливый тогда не начал бы свое пагубное и несчастное правление с убийства своего первого министра и заточения матери. Сколько войн, столь же несправедливых, сколь и роковых, могли бы предотвратить несколько хороших директоров! Сколько жестокостей они могли бы предотвратить!

Но часто, намереваясь посоветоваться с агнцем, мы советуемся с лисой. Тартюф был директором Оргона. Я хотел бы знать, кто был совестливым директором Варфоломеевской ночи.

Евангелие говорит о директорах не больше, чем об исповедниках. Среди народов, которых наша обычная вежливость называет язычниками, мы не видим, чтобы у Сципиона, Фабриция, Катона, Тита, Траяна или Антонинов были директора. Хорошо иметь щепетильного друга, который напомнит вам о вашем долге. Но ваша совесть должна быть главой вашего совета.

Один гугенот был очень удивлен, когда католическая дама сказала ему, что у нее есть исповедник, чтобы отпускать ей грехи, и директор, чтобы не давать ей их совершать. «Как же ваше судно может так часто сбиваться с пути, мадам, — сказал он, — имея двух таких хороших лоцманов?»

Ученые замечают, что не каждому дано иметь директора. Это как иметь шталмейстера; это подобает только знатным дамам. Аббат Гоблен, человек сутяжный и алчный, был директором только мадам де Ментенон. Директора в Париже часто обслуживают по четыре или пять набожных дам сразу; они ссорят их с мужьями, иногда с любовниками, а порой и сами занимают вакантные места.

Почему у женщин есть директора, а у мужчин нет? Возможно, именно из-за этого различия мадемуазель де Лавальер стала кармелиткой, когда ее оставил Людовик XIV, а господин де Тюренн, будучи преданным мадам де Коэткен, не стал монахом.

Святой Иероним и его противник Руфин были великими директорами женщин и девушек. Они не нашли римского сенатора или военного трибуна, которым можно было бы управлять. Эти люди пользовались набожной податливостью женского пола. У мужчин было слишком много бороды на подбородке и часто слишком много силы ума для них. Буало дал портрет директора в своей «Сатире на женщин», но мог бы сказать нечто гораздо более существенное.

СПОРЫ.

Споры велись во все времена, по всем предметам: «Mundum tradidit disputationi eorum». Были яростные ссоры о том, больше ли целое, чем часть; может ли тело находиться в нескольких местах одновременно; может ли белизна снега существовать без снега, а сладость сахара без сахара; может ли быть мышление без головы и т. д.

Я не сомневаюсь, что как только янсенист напишет книгу, чтобы доказать, что один и два — это три, появится молинист и докажет, что два и один — это пять.

Мы надеемся порадовать и просветить читателя, представив ему следующие стихи о «Диспутации». Они хорошо известны каждому человеку со вкусом в Париже, но менее знакомы тем из ученых, кто все еще спорит о безвозмездном предопределении, сопутствующей благодати и том важном вопросе — были ли горы созданы морем.

О ДИСПУТАЦИИ.

У каждого ума своя мысль, у каждого времени свой нрав; манеры и мода меняются каждый день; исследуй сам то, что говорят другие; — эта привилегия дарована природой; — но, о! не спорь — замыслы небес никогда не могут быть даны смертному разумению. Чего стоит знание этого мира? Что это, как не пузырь, едва стоящий того, чтобы его надуть? «Мир был полон ошибок и прежде»; значит, проповедовать разум — это еще одна ошибка. Глядя на эту землю с высоты Луны или с любого другого удобного места, что мы увидим? Различные уловки человека. Здесь синод — там диван; узрите муфтия, дервиша, имама, бонзу, ламу и папу на равных тронах. Современный доктор и древний раввин, монах, священник и ожидающий аббат: если вы спорщики, друзья мои, молю, путешествуйте — когда вы вернетесь домой, вы перестанете придираться. Что дикое честолюбие должно опустошать землю, или взгляд красоты должен порождать гражданские раздоры; что в наших судах тяжбы должны висеть в сомнении, пока плодом не станет разорение; что старый сельский священник должен глубоко стонать, видя бенефиций, который он считал своим, унесенным придворным аббатом; что поэт должен чувствовать наибольшую зависть, когда меньше всего должен ее показывать; и, когда публика привлекается чужой пьесой, должен ухмыляться проклятиям, хлопая в ладоши; этим и многим другим наполнено человеческое сердце — но откуда эта ярость управлять чужой мыслью; скажите, зачем — каким образом — вы можете замыслить заставить ваше суждение диктовать закон моему? Но главным образом я ненавижу этих утомительных эльфов, полуобразованных критиков, поклоняющихся самим себе, которые со всей тяжестью своего свинца отстаивают против вас то, что вы сами сказали; философы — и поэты — и музыканты — великие государственные деятели — глубокие в третьих и четвертых изданиях — они знают все — читают все — и (величайшее проклятие) они говорят обо всем — от политики до стихов; по вопросам вкуса они будут противоречить Вольтеру; в праве они не пощадят даже Монтескье; они будут наставлять Брольи в делах войны; и учить очаровательную д'Эгмонт высшим чарам. Видьте их, одинаково ловких в великом и малом, постоянно отвечающих, хотя никогда не дающих ответа; слышьте, как они утверждают, повторяют, подтверждают, уверяют, приходят в ярость. И к чему вся эта огромная суета? Это великая тема, которая волнует их грудь — кто из двух жалких рифмоплетов рифмует лучше? Молю, любезный читатель, довелось ли вам знать некоего господина д'Оба, который умер не так давно? Того, кого спортивная мания будила рано каждое утро? Если, случайно, вы говорили о своей собственной роли в каком-то хорошо проведенном деле, лучше вас он знал как, когда и где; что с того, что дело и слава ваши? Его «письма из армии» подавляли вас; даже Ришелье он рассказал бы — если бы тот слушал — как пал Маон или как защищалась Генуя. Хотя ему не хватало ни остроумия, ни здравого смысла, каждый его визит оскорблял его друзей; я видел его, бредящего в жарком споре, истощающего их логику, заставляющего их молчать, или, если их терпение было полностью исчерпано, выбегающего из комнаты, чтобы дать волю своей страсти. Его родственники, которых привлекало его имущество, в конце концов устали, хотя долго терпели. Его соседи, менее атлетичные, чем он сам, ради здоровья полностью отстранили его. Таким образом, среди многих его добродетелей, этот один недостаток привел его старость к одинокому плачу; — ибо одиночество для него было глубочайшим горем — печалью, которую мирные никогда не могут знать. Наконец, чтобы положить конец его неизлечимой скорби, смертельная лихорадка пришла ему на помощь, вызванная великой, ошеломляющей болью от слушания в церкви длинной проповеди без привилегии противоречия; так, уступая этому венчающему ужасному недугу, его дух улетел. Но в объятиях смерти было некоторым малым утешением, с его последним вздохом, предаться еще раз своей господствующей склонности, споря со священником и врачом. О! пусть Вечная благость дарует ему теперь покой, который он никогда не позволял смертным! Если даже там он не любит диспутации больше, чем неоспоримое, спокойное спасение. Но смотрите, друзья мои, этот смелый вызов, брошенный каждому из спорщиков, с молодым бакалавром испытать свое мастерство; и сама сущность Бога послужит темой. Приходите и узрите, как на театральной сцене, решительное столкновение, соперничающую ярость; дилеммы, энтимемы в тесном строю — обоюдоострые оружия, режущие в обе стороны; взвешивающая мощь сильного силлогизма, тщетный свет блуждающего огня софизма; горячие монахи, которых боятся все доктора, и бедные ирландцы, спорящие ради своего хлеба, бегущие от нищеты и болот своей страны, чтобы жить в Париже спорами и мессами; в то время как добрая публика уделяет свое пристальное внимание тому, что парит далеко над их трезвым пониманием. Является ли тогда всякое спорение легкомысленным или абсурдным? Разве сам Сократ не был иногда слышим ведущим спор посреди пира? Даже голый в бане он едва ли прекращал. Было ли это изъяном в его умственном видении? Гений, несомненно, обнаруживается в столкновении; холодный твердый кремень воспламеняется от одного быстрого удара; — подходящая эмблема для замкнутых и уединенных, которые в остром споре, ударяемые снова и снова, приобретают внезапное тепло, не ощущавшееся прежде. Все это, я признаю, хорошо. Но заметьте зло: люди от споров стали еще слепее. Кривой ум подобен косящему глазу: как вы можете заставить его увидеть самого себя криво? Кто неправ? Ответит ли кто-нибудь «Я»? Наши слова, наши усилия — это праздное дыхание; каждый цепляется за свою дорогую идею до смерти; мнения никогда не меняются; все, что мы делаем, — это пробуждаем и противоречивые страсти. Не всякая истина должна находить язык; «быть слишком твердо правым — значит быть неправым». В прежние времена, не запятнанные пороком и преступлением, правили две нагие сестры, Справедливость и Истина; но давно уже скрылись — как каждый может сказать — Справедливость на небеса, а Истина в колодец. Теперь тщетное Мнение правит каждой эпохой и наполняет бедных смертных фантастической яростью. Ее воздушный храм парит на облаках; боги, демоны, античные духи, в бесчисленных толпах, вокруг ее трона — странная и пестрая маска — усердно выполняют свою непрекращающуюся задачу, чтобы держать перед восхищенным взором человечества тысячу пустяков тысячью способов; в то время как, подгоняемые всеми дующими ветрами, храм и богиня уносятся прочь. Смертный, по мере того как ее курс неопределенно меняется, сегодня поклоняется, а завтра сжигает. Мы насмехаемся, что у юного Антиноя когда-то были жрецы; мы думаем, что наши предки были хуже зверей; и тот, кто относится к каждому современному обычаю плохо, делает лишь то, что будущие века наверняка сделают. Какому женскому лицу улыбалась Венера? Француз с восторгом поворачивается к Брионн и не может поверить, что люди имели обыкновение кланяться золотистым локонам и узкому лбу. И так видно, как бродячее Мнение правит Красотой — другой королевой этого мира! Как мы можем надеяться тогда, что она когда-нибудь покинет свой призрачный трон, чтобы искать ног какого-нибудь мудреца, и выведет Истину из ее глубокого укрытия, чтобы снова стать свидетелем того, что делается наверху? А для ученых — даже для мудрых — лежит другая ловушка ложного заблуждения; эта страсть к системам, которая в мечтательной мысли создает волшебные вселенные из ничего; строя десять ошибок на фундаменте одной истины. Так тот, кто учил искусству вычисления, в одном из этих иллюзорных умственных снов глупо искал Божество в числах; первый механик, из столь же дикой идеи, хотел бы управлять свободой человека законами движения. Этот шар, говорит один, есть погасшее солнце; нет, говорит другой, это шар из стекла; и когда начинается яростное соперничество, книга за книгой — огромная и бесполезная масса — обильно разбрасываются на алтаре Науки, в то время как Диспутация сидит на троне Мудрости. А затем, от противоречий в речи, сколько возникло распрей! Ибо вы можете учить, теми же словами, двум доктринам, столь же разным, как день от тьмы или как неправильное от правильного. Это действительно было самым суровым проклятием человека; голод и мор не были хуже и никогда не сравнились с бедами, чьи усугубления терзали мир через неверные толкования. Как я опишу совестливую борьбу? Святые восторги каждой небесной души — фанатизм, расточающий человеческую жизнь факелом, кинжалом и отравленным луком; разоренная деревня и пылающий город, дома опустошенные и родители, вырезанные, и храмы, воздвигнутые в честь Всемогущего, — сцена действий, которые заслуживают больше всего его хмурого взгляда! Изнасилование, убийство, грабеж в одном страшном шторме, удовольствие, ужасно сочетающееся с резней, жестокий насильник, удивленный, обнаружив сестру в умирающей форме своей жертвы! Сыновья, ведомые отцами на эшафот; побежденные всегда причисляются к мертвым. О, Боже, позволь, чтобы все беды, которые мы знаем, однажды сошли за просто вымышленные страдания! Но смотрите, выходит разгневанный спорщик — его смиренный вид плохо скрывает гордое сердце, в святом обличье склоняющееся к земле, предлагая Богу яд, который он дистиллирует. «Под всем этим лежит опасная отрава; так — каждый человек ни прав, ни неправ, и, поскольку мы никогда не можем быть по-настоящему мудрыми, мы должны руководствоваться только инстинктом». «Сэр, я не сказал ни слова на этот счет». «Это правда, вы искусно скрыли свой смысл». «Но, сэр, мое суждение всегда верно». «Сэр, в этом случае это скорее самонадеянность. Пусть ищут истину, но пусть всякая страсть уступит; «обсуждение правильно, а диспутация неправа»; это я сказал — и что при дворе, в поле или в городе часто следует сдерживать свой язык». «Но, мой дорогой сэр, у вас все еще двойной смысл; я могу различить —» «Сэр, от всего сердца; я высказал свои мысли со всем должным почтением и прошу того же снисхождения с вашей стороны». «Сын мой, всякое «мышление» — это тяжкое преступление; поэтому я донесу на вас без потери времени». Блаженны были бы те, кто, свободный от фанатичной власти, от придирчивых цензоров, завистливых критиков, мог бы бродить по Геликону в свободе и беспрепятственно срывать каждый ароматный цветок! Так делает фермер на своих здоровых полях, вдали от бед, которые возникают в кишащих городах, вкушает чистые радости, которые дает наше существование, извлекает мед и избегает жала.

"Truth from her deep hiding-place remove once more to
witness what is done above"

РАССТОЯНИЕ.

Человек, который умеет считать шаги от одного конца своего дома до другого, может вообразить, что природа сразу научила его этому расстоянию и что ему нужен только coup d'œil, как в случае с цветами. Он ошибается; различные расстояния объектов могут быть познаны только через опыт, сравнение и привычку. Именно это позволяет моряку, видя судно вдалеке, без колебаний сказать, на каком расстоянии от него находится его собственное судно, о каковой дистанции пассажир составил бы лишь самое смутное представление.

Расстояние — это лишь линия от данного объекта до нас самих. Эта линия заканчивается в точке; и независимо от того, находится ли объект в тысяче лиг от нас или всего в футе, эта точка всегда остается одной и той же для наших глаз.

У нас нет средств непосредственно воспринимать расстояния, как у нас есть средства определять на ощупь, твердое тело или мягкое; на вкус, горькое оно или сладкое; или на слух, является ли один из двух звуков низким, а другой высоким. Ибо если я должным образом замечу, части тела, которые поддаются моим пальцам, являются непосредственной причиной моего ощущения мягкости, а вибрации воздуха, возбуждаемые звучащим телом, — непосредственной причиной моего ощущения звука. Но поскольку я не могу иметь непосредственного представления о расстоянии, я должен найти его с помощью промежуточного представления, но необходимо, чтобы это промежуточное представление было ясно понято, ибо только через посредство известных вещей мы можем приобрести понятие о вещах неизвестных.

Мне говорят, что такой-то дом находится в миле от такой-то реки, но если я не знаю, где эта река, я, конечно, не знаю, где расположен дом. Тело легко поддается воздействию моей руки: я немедленно заключаю, что оно мягкое. Другое сопротивляется, я сразу чувствую его твердость. Я должен был бы, следовательно, чувствовать углы, образующиеся в моем глазу, чтобы определить расстояние до объектов. Но большинство людей даже не знают, что эти углы существуют; очевидно, следовательно, что они не могут быть непосредственной причиной нашего определения расстояний.

Тот, кто впервые в жизни слышит шум пушки или звук концерта, не может судить, стреляет ли пушка или исполняется ли концерт на расстоянии лиги или двадцати шагов. У него есть только опыт, который приучает его судить о расстоянии между ним и местом, откуда исходит шум. Вибрации, волны воздуха доносят звук до его ушей, или, скорее, до его сенсориума, но этот шум не доносит до его сенсориума место, откуда он исходит, не больше, чем он учит его форме пушки или музыкальных инструментов. Точно так же обстоит дело с лучами света, которые исходят от объекта, но которые вовсе не информируют нас о его положении.

Они также не информируют нас более непосредственно о величине или форме. Я вижу издалека маленькую круглую башню. Я приближаюсь, воспринимаю и касаюсь большого четырехугольного здания. Конечно, то, что я сейчас вижу и трогаю, не может быть тем, что я видел раньше. Маленькая круглая башня, которая была перед моими глазами, не может быть этим большим квадратным зданием. Одно дело по отношению к нам — измеримый и осязаемый объект; другое — видимый объект. Я слышу из своей комнаты шум экипажа, я открываю окно и вижу его. Я спускаюсь и сажусь в него. Тем не менее этот экипаж, который я слышал, этот экипаж, который я видел, и этот экипаж, который я трогал, — это три объекта, абсолютно различные для трех моих чувств, которые не имеют непосредственной связи друг с другом.

Далее; доказано, что в моем глазу образуется угол на градус больше, когда вещь близко, когда я вижу человека в четырех футах от меня, чем когда я вижу того же человека на расстоянии восьми футов. Однако я всегда вижу этого человека одного и того же размера. Как мой разум таким образом противоречит механизму моих органов? Объект действительно на градус меньше для моих глаз, и все же я вижу его таким же. Тщетно мы пытаемся объяснить эту тайну путем, по которому следуют лучи, или формой, которую принимает хрусталик глаза. Что бы ни предполагалось противное, угол, под которым я вижу человека в четырех футах от меня, всегда почти вдвое больше угла, под которым я вижу его в восьми футах. Ни геометрия, ни физика не объяснят эту трудность.

Эти геометрические линии и углы на самом деле не являются в большей степени причиной того, что мы видим объекты на их надлежащих местах, чем того, что мы видим их определенного размера и на определенном расстоянии. Разум не учитывает, что если бы эта часть была нарисована на дне глаза, он не мог бы собрать ничего из линий, которых он не видел. Глаз смотрит вниз только для того, чтобы увидеть то, что близко к земле, и поднимается вверх, чтобы увидеть то, что над землей. Все это могло бы быть объяснено и поставлено вне спора любым человеком, родившимся слепым, к которому чувство зрения пришло впоследствии. Ибо если этот слепой человек, в тот момент, когда он открывает глаза, может правильно судить о расстояниях, размерах и положениях, было бы правдой, что оптические углы, внезапно образовавшиеся в его сетчатке, были непосредственной причиной его решений. Доктор Беркли утверждает, вслед за Локком — идя даже дальше Локка, — что ни положение, ни величина, ни расстояние, ни фигура не были бы различимы слепым человеком, таким образом внезапно одаренным зрением.

На самом деле, в 1729 году был найден человек, родившийся слепым, которым этот вопрос был несомненно решен. Знаменитый Чезельден, один из тех прославленных хирургов, которые сочетают ручное мастерство с самыми просвещенными умами, вообразил, что может дать зрение этому слепому человеку путем операции, и предложил ее. Пациента с большим трудом удалось склонить к согласию. Он не представлял, что чувство зрения может сильно увеличить его удовольствия, за исключением того, что он хотел иметь возможность читать и писать, а о том, чтобы видеть, он действительно мало заботился. Он доказал этим безразличием, что невозможно стать несчастным из-за лишения удовольствий, о которых мы никогда не имели представления, — очень важная истина. Как бы то ни было, операция была проведена и прошла успешно. Этот молодой человек в четырнадцать лет впервые увидел свет, и его опыт подтвердил все то, что Локк и Беркли так искусно предвидели. Долгое время он не различал ни размеров, ни расстояния, ни формы. Объект размером около дюйма, который был помещен перед его глазами и который скрывал от него дом, казался таким же большим, как сам дом. Все, что он видел, казалось, касалось его глаз, и касалось их так, как объекты осязания касаются кожи. Он не мог сначала различить то, что с помощью рук считал круглым, от того, что предполагал квадратным, и не мог различить глазами, было ли то, что его руки ощущали как высокое и низкое, таковым на самом деле. Он был настолько далек от того, чтобы знать что-либо о величине, что после того, как наконец осознал зрением, что его дом больше его комнаты, он не мог понять, как зрение может дать ему эту идею. Только после двух месяцев опыта он смог обнаружить, что картины представляют существующие тела, и когда, после этого долгого развития в нем нового чувства, он осознал, что тела, а не только поверхности, были нарисованы на картинах, он взял их в руки и был удивлен, не обнаружив тех твердых тел, представление о которых он начал воспринимать, и спросил, что было обмануто: чувство осязания или чувство зрения.

Таким образом, было бесповоротно решено, что то, как мы видим вещи, не следует непосредственно из углов, образованных в глазу. Эти математические углы были в глазах этого человека такими же, как в наших собственных, и были бесполезны для него без помощи опыта и других его чувств.

Приключение человека, родившегося слепым, стало известно во Франции около 1735 года. Автор «Элементов Ньютона», который много общался с Чезельденом, упомянул об этом важном открытии, но не придал ему большого значения. И даже когда та же операция по поводу катаракты была проведена в Париже молодому человеку, который, как говорили, был лишен зрения с колыбели, операторы пренебрегли тем, чтобы следить за ежедневным развитием чувства зрения в нем и за ходом природы. Плод этой операции был, таким образом, потерян для философии.

Как мы представляем себе размеры и расстояния? Таким же образом, как мы представляем себе страсти людей по цветам, которыми они меняют их лица, и по изменениям, которые они вносят в их черты. Нет человека, который не мог бы прочитать радость или горе на лице другого. Это язык, на котором природа обращается ко всем глазам, но только опыт учит этому языку. Только опыт учит нас, что, когда объект слишком далеко, мы видим его смутно и слабо, и отсюда мы формируем идеи, которые всегда впоследствии сопровождают ощущение зрения. Таким образом, каждый человек, который на десяти шагах видит свою лошадь высотой пять футов, если через несколько минут видит эту лошадь размером с овцу, в силу непроизвольного суждения немедленно заключает, что лошадь находится гораздо дальше от него.

Очень верно, что когда я вижу свою лошадь размером с овцу, в моем глазу формируется гораздо меньшая картина — более острый угол; но это факт, который сопровождает, а не вызывает мое мнение. Точно так же это производит другое впечатление на мой мозг, когда я вижу, как человек краснеет от стыда или от гнева; но эти различные впечатления ничего не сказали бы мне о том, что происходит в уме этого человека, без опыта, к голосу которого только и прислушиваются.

Далеко от того, чтобы угол был непосредственной причиной того, что я думаю, будто лошадь далеко, когда вижу ее очень маленькой, случается, что я вижу свою лошадь одинаково большой на десяти, двадцати, тридцати или сорока шагах, хотя угол на десяти шагах может быть вдвое, втрое или вчетверо больше. Я вижу на расстоянии, через маленькое отверстие, человека, стоящего на крыше дома; удаленность и малое количество лучей сначала мешают мне различить, что это человек; объект кажется мне очень маленьким. Я думаю, что вижу статую высотой не более двух футов; объект движется; я тогда сужу, что это человек; и с этого момента человек кажется мне своего обычного размера. Откуда берутся эти два столь разных суждения? Когда я полагал, что вижу статую, я воображал ее высотой в два фута, потому что видел ее под таким углом; опыт не привел мой разум к фальсификации черт, запечатленных на моей сетчатке; но как только я решил, что это человек, ассоциация, установленная в моем уме опытом между человеком и его известным ростом в пять или шесть футов, непроизвольно обязала меня вообразить, что я вижу человека определенного роста; или, на самом деле, что я вижу сам рост.

Следует, следовательно, абсолютно заключить, что расстояние, размер и положение не являются, собственно говоря, видимыми вещами; то есть собственными и непосредственными объектами зрения. Собственным и непосредственным объектом зрения является не что иное, как цветной свет; все остальное мы обнаруживаем только благодаря долгому знакомству и опыту. Мы учимся видеть точно так же, как учимся говорить и читать. Разница в том, что искусство видеть легче, и что природа в равной степени является хозяйкой всего.

Внезапные и почти единообразные суждения, которые в определенном возрасте наш разум формирует о расстоянии, размере и положении, заставляют нас думать, что нам нужно только открыть глаза, чтобы видеть так, как мы видим. Мы ошибаемся; это требует помощи других чувств. Если бы у людей было только чувство зрения, у них не было бы средств узнать протяженность в длину, ширину и глубину, и чистый дух, возможно, не знал бы этого, если бы Бог не открыл ему это. В нашем понимании очень трудно отделить протяженность объекта от его цвета. Мы никогда не видим ничего, кроме того, что протяженно, и от этого мы приходим к убеждению, что действительно видим протяженность. Мы едва можем различить в нашем уме желтый цвет, который видим в луидоре, от самого луидора, в котором видим желтый цвет. Точно так же, как когда мы слышим произнесенное слово «луидор», мы не можем не привязать идею денег к слову, которое слышим.

Если бы все люди говорили на одном языке, мы всегда были бы готовы поверить в необходимую связь между словами и идеями. Но все люди на самом деле обладают одним и тем же языком воображения. Природа говорит им всем: когда вы видели цвета в течение определенного времени, воображение будет представлять тела, к которым эти цвета кажутся прикрепленными, всем одинаково. Это быстрое и краткое суждение, однажды достигнутое, будет полезно вам в течение жизни; ибо если бы для оценки расстояний, величин и положений всего, что вас окружает, было необходимо исследовать зрительные углы и лучи, вы были бы мертвы прежде, чем установили бы, находятся ли вещи, в которых вы нуждаетесь, в десяти шагах от вас или в ста тысячах лиг, и были ли они размером с червя или с гору. Лучше было бы родиться слепым.

Мы тогда, возможно, очень неправы, когда говорим, что наши чувства обманывают нас. Каждое из наших чувств выполняет функцию, для которой оно было предназначено природой. Они взаимно помогают друг другу, чтобы донести до нашего разума, через посредство опыта, ту меру знаний, которую позволяет наше бытие. Мы просим от наших чувств того, для чего они не созданы. Мы хотели бы, чтобы наши глаза знакомили нас с твердостью, размером, расстоянием и т. д.; но необходимо, чтобы осязание согласилось для этой цели со зрением, и чтобы опыт поддерживал и то, и другое. Если бы отец Мальбранш посмотрел на эту сторону природы, он, возможно, приписал бы меньше ошибок нашим чувствам, которые являются единственными источниками всех наших идей.

Мы не должны, однако, распространять этот вид метафизики на каждый случай перед нами. Мы должны призывать ее на помощь только тогда, когда математики недостаточно.

БОЖЕСТВЕННОСТЬ ИИСУСА.

Социниане, которых считают богохульниками, не признают божественности Иисуса Христа. Они осмеливаются утверждать, вместе с философами древности, с евреями, магометанами и большинством других народов, что идея бога-человека чудовищна; что расстояние от Бога до человека бесконечно; и что невозможно, чтобы бренное тело было бесконечным, необъятным или вечным.

У них хватает уверенности цитировать в свою пользу Евсевия, епископа Кесарийского, который в своей «Церковной истории» (кн. I, гл. 9) заявляет, что абсурдно воображать несотворенную и неизменную природу Всемогущего Бога, принимающую форму человека. Они ссылаются на отцов Церкви, Иустина и Тертуллиана, которые говорили то же самое: Иустин — в своем «Диалоге с Трифоном», а Тертуллиан — в своем «Рассуждении против Праксея».

Они цитируют святого Павла, который никогда не называет Иисуса Христа «Богом» и который очень часто называет Его «человеком». Они доходят в своей дерзости до того, что утверждают, будто христиане потратили три целых века на то, чтобы постепенно сформировать апофеоз Иисуса; и что они воздвигли это удивительное здание лишь по примеру язычников, которые обожествляли смертных. Сначала, по их словам, Иисуса считали лишь человеком, вдохновленным Богом, а затем — существом более совершенным, чем другие. Некоторое время спустя Ему отвели место выше ангелов, как говорит нам святой Павел. Каждый день добавлял к Его величию. Со временем Он стал эманацией, исходящей от Бога. Этого было недостаточно; Он даже родился до времени. Наконец, Он был сделан Богом, единосущным Богу. Креллий, Вокельсий, Наталис Александр и Хорнек подкрепили все эти богохульства аргументами, которые поражают мудрых и сбивают с толку слабых. Прежде всего, Фауст Социн распространил семена этого учения в Европе; и в конце XVI века был установлен новый вид христианства. Их было уже более трехсот.

РАЗВОД.

В статье о «Разводе» в «Энциклопедии» говорится, что обычай развода был принесен в Галлию римлянами, и именно поэтому Базина, или Базина, оставила короля Тюрингии, своего мужа, чтобы последовать за Хильдериком, который женился на ней. Почему бы не сказать, что поскольку троянцы установили обычай развода в Спарте, Елена по закону отвергла Менелая, чтобы убежать с Парисом во Фригию?

Приятная басня о Парисе и нелепая басня о Хильдерике, который никогда не был королем Франции и который, как утверждается, похитил Базину, жену Базина, не имеют никакого отношения к закону о разводе.

Все они цитируют Хериберта, правителя маленького городка Лютеция, близ Исси — Lutetia Parisiorum, — который отверг свою жену. Аббат Велли в своей «Истории Франции» говорит, что этот Хериберт, или Кариберт, развелся со своей женой Ингобергой, чтобы жениться на Мирефлер, дочери ремесленника; а затем на Теудегильде, дочери пастуха, которая была возведена на первый трон Французской империи.

В то время не было ни первого, ни второго трона среди этих варваров, которых Римская империя никогда не признавала королями. Не было никакой Французской империи. Империя франков началась только с Карла Великого. Очень сомнительно, чтобы слово «мирефлер» использовалось в валлийском или галльском языках, которые были патуа кельтского жаргона. В этом патуа не было столь мягких выражений.

Также говорится, что правитель или губернатор Хильперик, лорд провинции Суассонне, которого называют королем Франции, развелся со своей королевой Андоверой, или Андове; и вот причина этого развода.

Эта Андовера, родив трех сыновей лорду Суассона, произвела на свет дочь. Франки, будучи в некотором роде христианами со времен Хлодвига, Андовера после своего выздоровления представила свою дочь к крещению. Хильперик Суассонский, который, по-видимому, очень устал от нее, заявил, что для нее было непростительным преступлением стать крестной матерью своего ребенка и что она больше не может быть его женой по законам Церкви. Поэтому он женился на Фредегонде, которую впоследствии также отверг и взял в жены вестготку. В заключение этот щепетильный муж закончил тем, что снова принял Фредегонду.

Во всем этом не было ничего законного, и это не следует цитировать больше, чем что-либо, что происходило в Ирландии или на Оркнейских островах. Кодекс Юстиниана, который мы приняли в нескольких пунктах, разрешает развод; но каноническое право, которое католики поставили выше него, его не допускает.

Автор статьи говорит, что развод практикуется в государствах Германии, придерживающихся Аугсбургского исповедания. Он мог бы добавить, что этот обычай установлен во всех странах Севера, среди реформатов всех профессий и среди всех последователей Греческой церкви.

Развод, вероятно, почти того же возраста, что и брак. Я полагаю, однако, что брак на несколько недель древнее; то есть люди ссорились со своими женами через пять дней, били их через месяц и расставались с ними после шести недель сожительства.

Юстиниан, собравший все законы, изданные до него, и дополнивший их своими собственными, не только подтверждает закон о разводе, но и расширяет его еще больше; так что каждая женщина, чей муж не является рабом, а просто военнопленным в течение пяти лет, может по истечении этих пяти лет заключить новый брак.

Юстиниан был христианином и даже богословом; как же тогда случилось, что Церковь отступила от его законов? Это произошло, когда Церковь стала сувереном и законодателем. Папам не составило большого труда заменить гражданский кодекс своими декреталиями на Западе, погруженном в невежество и варварство. Они, действительно, настолько воспользовались царившим невежеством, что Гонорий III, Григорий IX и Иннокентий III своими буллами запретили преподавание гражданского права. Об этой дерзости можно сказать, что она не делает чести, но является правдой.

Поскольку только Церковь ведала браками, она одна судила и о разводах. Ни один государь не совершал развода и не женился на второй жене, предварительно не получив согласия папы. Генрих VIII, король Англии, не женился без его согласия, пока долго и тщетно не добивался развода в римской курии.

Этот обычай, установленный в невежественные времена, увековечивается в просвещенные лишь потому, что он существует. Любое злоупотребление становится вечным; это Авгиевы конюшни, и чтобы очистить их, нужен Геркулес.

Генрих IV не мог стать отцом короля Франции без разрешения папы; которое должно было быть дано, как уже было отмечено, не путем провозглашения развода, а путем лжи; то есть путем притворства, что не было предыдущего брака с Маргаритой де Валуа.

СОБАКА.

Кажется, будто природа дала собаку человеку для его защиты и удовольствия; это самое верное из всех животных; это лучший из возможных друзей человека.

По-видимому, существует несколько абсолютно разных видов. Как можно поверить, что борзая происходит от спаниеля? У нее нет ни его шерсти, ни ног, ни формы, ни ушей, ни голоса, ни чутья, ни инстинкта. Человек, который никогда не видел других собак, кроме барбе или спаниелей, и увидевший борзую впервые, принял бы ее скорее за карликовую лошадь, чем за животное породы спаниелей. Вполне вероятно, что каждая порода всегда была такой, какая она есть сейчас, за исключением смешения небольшого их числа.

Удивительно, что в иудейском законе собака считалась нечистой, так же как грифон, заяц, свинья и угорь; для этого должна была быть какая-то моральная или физическая причина, которую мы до сих пор не обнаружили.

То, что рассказывают о сообразительности, послушании, дружбе и мужестве собак, столь же необычно, сколь и правдиво. Военный философ Ульоа уверяет нас, что в Перу испанские собаки узнают людей индейской расы, преследуют их и разрывают на куски; и что перуанские собаки делают то же самое с испанцами. Это, казалось бы, доказывает, что каждый вид собак все еще сохраняет ненависть, которая была внушена ему во время открытия, и что каждая порода всегда сражалась за своего хозяина с той же доблестью и привязанностью.

Почему же тогда слово «собака» стало оскорбительным термином? Мы говорим из нежности: мой воробушек, моя голубка, моя курочка; мы даже говорим «мой котенок», хотя это животное славится коварством; а когда мы сердимся, мы называем людей собаками! Турки, даже не будучи в гневе, говорят с ужасом и презрением о «христианских собаках». Английский простолюдин, когда видит человека, который по своим манерам или одежде похож на уроженца берегов Сены или Луары, обычно называет его «французской собакой» — риторическая фигура, которая не является ни справедливой по отношению к собаке, ни вежливой по отношению к человеку.

Утонченный Гомер вводит божественного Ахилла, говорящего божественному Агамемнону, что он бесстыден, как собака, — классическое оправдание для английского простонародья.

Самые ярые друзья собаки должны, однако, признать, что это животное носит дерзость в своих глазах; что некоторые из них угрюмы; что они часто кусают незнакомцев, которых принимают за врагов своего хозяина, подобно тому как часовые нападают на прохожих, которые подходят слишком близко к контрэскарпу. Вероятно, это и есть причины, которые сделали эпитет «собака» оскорбительным; но мы не осмеливаемся судить.

Почему собаку обожали и почитали — как мы видели — египтяне? Потому что собака защищает человека. Плутарх рассказывает нам, что после того, как Камбиз убил их быка Аписа и приказал его зажарить, ни одно животное, кроме собаки, не осмелилось съесть остатки пиршества, столь глубоким было уважение к Апису; собака же, не столь щепетильная, проглотила бога без колебаний. Египтяне, как можно себе представить, были крайне возмущены этим отсутствием почтения, и Анубис потерял много своего авторитета.

Собака, однако, до сих пор носит честь быть всегда на небесах под именами Большого и Малого Пса. Мы регулярно отмечаем собачьи дни.

Но из всех собак наибольшую репутацию имел Цербер; у него было три головы. Мы отмечали, что в древности все шло тройками — Исида, Осирис и Гор, три первые египетские божества; три бога-брата греческого мира — Юпитер, Нептун и Плутон; три Парки, три Фурии, три Грации, три судьи ада и три головы этой адской собаки.

Мы с прискорбием замечаем здесь, что пропустили статью о «Кошках»; но утешаем себя ссылкой на их историю. Мы лишь заметим, что на небесах нет кошек, как есть козлы, раки, быки, овны, орлы, львы, рыбы, зайцы и собаки; но, в качестве компенсации, кошка была освящена, или почитаема, или обожаема как причастная к божественности или святости в нескольких городах, и как совершенно божественная — немалым числом женщин.

ДОГМАТЫ.

Мы знаем, что всякое вероучение, преподаваемое Церковью, есть догмат, который мы должны принять. Жаль, что существуют догматы, принятые Латинской Церковью и отвергнутые Греческой. Но если единодушие отсутствует, его заменяет милосердие. Прежде всего, союз необходим между сердцами. Я думаю, что мы можем рассказать к случаю один сон, который уже нашел одобрение у многих миролюбивых людей.

«18 февраля 1763 года вульгарной эры, когда солнце входило в знак Рыб, я был перенесен на небеса, чему все мои друзья могут засвидетельствовать. Кобыла Борак Магомета не была моим скакуном, равно как и огненная колесница Илии не была моей повозкой. Меня не везли ни на слоне Сомонокодома, сиамского божества; ни на коне святого Георгия, покровителя Англии; ни на свинье святого Антония. Я откровенно признаюсь, что мое путешествие совершилось не знаю как.

Легко поверят, что я был ослеплен; но не так легко поверят, что я был свидетелем суда над мертвыми. И кто были судьи? Это были — не извольте гневаться — все те, кто делал добро людям. Конфуций, Солон, Сократ, Тит, Антонин, Эпиктет, Шаррон, де Ту, канцлер де л'Опиталь и все великие люди, которые, преподав и практикуя добродетели, требуемые Богом, казались единственными лицами, обладающими правом провозглашать его декреты.

Я не буду описывать, на каких тронах они восседали, ни сколько небесных существ было простерто перед вечным архитектором всех миров, ни какая толпа обитателей этих бесчисленных миров предстала перед судьями. Я даже не буду давать отчет о нескольких маленьких интересных особенностях, которые были чрезвычайно поразительны.

Я заметил, что каждый дух, который защищал свое дело и демонстрировал свои показные претензии, имел рядом с собой всех свидетелей своих действий. Например, когда кардинал Лотарингский хвастался тем, что заставил принять некоторые из своих мнений Тридентским собором, и требовал вечной жизни как цены за свою ортодоксию, вокруг него немедленно появились двадцать придворных дам, все несущие на своих лбах число своих свиданий с кардиналом. Я также видел тех, кто сговаривался с ним об основах позорной лиги. Все сообщники его злых замыслов окружали его.

Напротив кардинала Лотарингского был Жан Кальвин, который хвастался на своем грубом наречии тем, что попрал папского идола после того, как другие его свергли. «Я писал против живописи и скульптуры, — сказал он, — я сделал очевидным, что добрые дела бесполезны, и я доказал, что дьявольски танцевать менуэт. Отправьте кардинала Лотарингского поскорее прочь и поместите меня рядом со святым Павлом».

Когда он говорил, рядом с ним появился зажженный костер; ужасный призрак, носящий на шее испанский воротник, поднялся наполовину сожженным из середины пламени с ужасными криками. «Монстр, — кричал он, — отвратительный монстр, трепещи! Узнай того Сервета, которого ты заставил погибнуть в самых жестоких муках, потому что он спорил с тобой о том, как три лица могут составлять одну субстанцию». Тогда все судьи приказали, чтобы кардинал Лотарингский был брошен в бездну, но чтобы Кальвин был наказан еще более сурово.

Я видел огромную толпу духов, каждый из которых говорил: «Я верил, я верил!», но на их лбу было написано: «Я действовал», и они были осуждены.

Иезуит Летелье появился смело с буллой Unigenitus в руке. Но внезапно рядом с ним возникла куча, состоящая из двух тысяч запечатанных писем (lettres-de-cachet). Янсенист поджег их, и Летелье сгорел дотла; в то время как янсенист, который интриговал не меньше иезуита, получил свою долю пламени.

Я видел, как приближаются справа и слева отряды факиров, талапоинов, бонз, а также черных, белых и серых монахов, которые все воображали, что, чтобы угодить Верховному Существу, они должны либо петь, либо бичевать себя, либо ходить совершенно нагими. «Что хорошего вы сделали для людей?» — был вопрос. Глубокое молчание последовало за этим вопросом. Никто не осмелился ответить; и все они были направлены в сумасшедшие дома вселенной, самые большие здания, какие только можно вообразить.

Один кричал, что верит в метаморфозы Ксаки, другой — в метаморфозы Сомонокодома. «Вакх остановил солнце и луну!» — сказал один. «Боги воскресили Пелопса!» — сказал другой. «Вот булла In cœna Domini!» — сказал новоприбывший, и судебный пристав воскликнул: «В Бедлам, в Бедлам!»

Когда все эти дела были рассмотрены, я услышал следующее провозглашение: «Вечным Творцом, Хранителем, Воздаятелем, Мстителем, Прощающим и т. д. да будет известно всем обитателям ста тысяч миллионов миллионов миров, которые нам было угодно создать, что мы никогда не судим грешников в отношении их собственных поверхностных идей, а только в отношении их действий. Такова наша Справедливость».

Признаюсь, что это был первый раз, когда я услышал такой эдикт; все те, что я читал на маленьком зернышке пыли, на котором я родился, заканчивались словами: «Такова наша воля».

ДАРЕНИЯ.

Римская республика, которая захватила так много государств, также раздавала некоторые из них. Сципион сделал Массиниссу царем Нумидии.

Лукулл, Сулла и Помпей каждый раздали по полдюжины королевств. Клеопатра получила Египет от Цезаря. Антоний, а затем Октавий, отдали маленькое Иудейское царство Ироду.

При Траяне была отчеканена знаменитая медаль regna assignata, и королевства были пожалованы.

Города и провинции, отданные в суверенитет священникам и коллегиям во славу Божью или богов, можно увидеть в каждой стране. Магомет и халифы, его викарии, овладели многими государствами при распространении своей веры, но они не делали их дарениями. Они держались не чем иным, как своим Кораном и своей саблей.

Христианская религия, которая была поначалу обществом бедных людей, долгое время существовала только на милостыню. Первым дарением было дарение Анании и Сапфиры, его жены. Оно было наличными деньгами и не принесло удачи дарителям.

Дарственная Константина.

Знаменитое дарение Рима и всей Италии папе Сильвестру императором Константином поддерживалось как часть вероучения Рима до XVI века. Верили, что Константин, находясь в Никомедии, был исцелен от проказы в Риме крещением, которое он получил от епископа Сильвестра, хотя он вовсе не был крещен; и что в качестве вознаграждения он немедленно отдал город Рим и все его западные провинции этому Сильвестру. Если бы акт этого дарения был составлен доктором итальянской комедии, он не мог бы быть задуман более забавно. Добавляется, что Константин объявил всех каноников Рима консулами и патрициями — «patricios et consules effici» — что он сам держал узду кобылы, на которой ехал новый епископ — «tenentes frenum equi illius».

Удивительно размышлять о том, что эта прекрасная история считалась догматом веры и почиталась остальной Европой в течение восьми веков, и что Церковь преследовала как еретиков всех тех, кто в ней сомневался.

Дарственная Пипина.

В настоящее время людей больше не преследуют за сомнения в том, что Пипин-узурпатор дал или мог дать Равеннский экзархат папе. Это самое большее — злая мысль, простительный грех, который не грозит потерей тела или души.

Рассуждения немецких юристов, которые имеют сомнения относительно этого дарения, заключаются в следующем:

1. Библиотекарь Анастасий, чьи свидетельства всегда цитируются, писал через сто сорок лет после события.

2. Маловероятно, что Пипин, который не был прочно утвержден во Франции и против которого вела войну Аквитания, мог раздавать в Италии государства, которые уже принадлежали императору, резиденция которого находилась в Константинополе.

3. Папа Захария признавал римско-греческого императора сувереном тех земель, оспариваемых лангобардами, и привел его к присяге; как можно видеть из писем этого епископа, Захарии Римского, епископу Бонифацию Майнцскому. Пипин не мог отдать папе имперские территории.

4. Когда папа Стефан II предъявил письмо с небес, написанное рукой святого Петра Пипину, чтобы пожаловаться на притеснения со стороны короля лангобардов Астольфа, святой Петр не упоминает в своем письме, что Пипин сделал подарок Равеннского экзархата папе; и, конечно, святой Петр не преминул бы это сделать, даже если бы дело было только двусмысленным; он слишком хорошо понимает свой интерес.

Наконец, акт этого дарения никогда не был представлен; и что еще сильнее, нельзя рискнуть сфабриковать фальшивый. Единственные доказательства — это расплывчатые рассказы, смешанные с баснями. Вместо достоверности существуют только абсурдные сочинения монахов, копируемые из века в век друг у друга.

Итальянский адвокат, который писал в 1722 году, чтобы доказать, что Парма и Пьяченца были уступлены святому престолу как зависимость экзархата, утверждает, что греческие императоры были справедливо лишены своих прав, потому что они возбуждали народ против Бога. Могут ли юристы писать так в наши дни? Да, по-видимому, но только в Риме. Кардинал Беллармин идет еще дальше. «Первые христиане, — говорит он, — поддерживали императоров только потому, что они не были самыми сильными». Признание откровенное, и я убежден, что Беллармин прав.

Дарственная Карла Великого.

В то время, когда римский двор считал себя испытывающим недостаток в титулах, он притворялся, что Карл Великий подтвердил дарение экзархата и что он добавил к нему Сицилию, Венецию, Беневенто, Корсику и Сардинию. Но поскольку Карл Великий не владел ни одним из этих государств, он не мог их раздавать; а что касается города Равенны, то совершенно ясно, что он сохранил его, поскольку в своем завещании он сделал легат своему городу Равенне, так же как и своему городу Риму. Довольно удивительно, что папы получили Равенну и Рим; но что касается Венеции, то маловероятно, что диплом, который даровал им суверенитет, будет найден во дворце святого Марка.

Все эти акты, инструменты и дипломы были предметом споров веками. Но это устоявшееся мнение, говорит Джанноне, этот мученик истины, что все эти документы были подделаны во времена Григория VII. «E costante opinione presso i piu gravi scrittori che tutti questi istromenti e diplomi furono supposti ne tempi d'Ildebrando».

Дарение Беневенто императором Генрихом III.

Первым хорошо засвидетельствованным дарением, которое было сделано римскому престолу, было дарение Беневенто, и это был обмен императора Генриха III с папой. Ему не хватало только одной формальности, а именно того, что император, который отдавал Беневенто, не был его владельцем. Он принадлежал герцогам Беневенто, и римско-греческие императоры предъявляли свои права на это герцогство. Но история дает мало что, кроме списка тех, кто приспособился к чужой собственности.

Дарение графини Матильды.

Самым подлинным и значительным из этих дарений было дарение всех владений знаменитой графини Матильды Григорию VII. Она была молодой вдовой, которая отдала все своему духовному наставнику. Предполагается, что акт был дважды исполнен и впоследствии подтвержден ее завещанием.

Однако все еще остается некоторая трудность. В Риме всегда верили, что Матильда отдала все свои государства, все свои владения, настоящие и будущие, своему другу Григорию VII по торжественному акту в своем замке Каносса в 1077 году для облегчения своей собственной души и души своих родителей. И чтобы подтвердить этот драгоценный инструмент, нам показывают второй, датированный 1102 годом, в котором говорится, что именно Риму она сделала это дарение; что она отозвала его и что она впоследствии возобновила его; и всегда для блага своей души.

Как мог быть отозван столь важный акт? Был ли римский двор так небрежен? Как мог инструмент, написанный в Каноссе, быть написан в Риме? Что означают эти противоречия? Все, что ясно, это то, что души получателей чувствовали себя лучше, чем душа дарительницы, которая, чтобы спасти ее, была вынуждена лишить себя всего, чем владела, в пользу своих врачей.

Короче говоря, в 1102 году суверен была лишена права распоряжаться акром земли; однако после этого акта и до времени ее смерти в 1115 году все еще встречаются значительные дарения земель, сделанные этой же Матильдой каноникам и монахам. Она, следовательно, не отдала все. Наконец, этот акт был очень вероятно составлен каким-то изобретательным лицом после ее смерти.

Римский двор все еще включает в свои титулы завещание Матильды, которое подтверждало ее дарения. Папы, однако, никогда не предъявляют это завещание. Следует также знать, имела ли эта богатая графиня право распоряжаться своими владениями, которые были по большей части ленами империи.

Император Генрих V, ее наследник, завладел всем и не признавал ни завещания, ни дарения, ни акта, ни права. Папы, выжидая, получили больше, чем императоры, проявляя свою власть; и со временем эти Цезари стали настолько слабы, что папы в конце концов получили наследство Матильды, которое теперь называется патримонием святого Петра.

Дарение суверенитета Неаполя папам.

Нормандские дворяне, которые были первыми инструментами завоеваний Неаполя и Сицилии, совершили самый прекрасный подвиг рыцарства, о котором когда-либо слышали. От сорока до пятидесяти человек только освободили Салерно в тот момент, когда он был взят армией сарацинов. Семь других нормандских дворян, все братья, были достаточны, чтобы прогнать этих же сарацинов со всей страны и взять в плен греческого императора, который обошелся с ними неблагодарно. Было вполне естественно, что люди, которых эти герои вдохновили доблестью, должны были быть приведены к повиновению им через восхищение и благодарность.

Таковы были первые права на корону двух Сицилий. Епископы Рима не могли больше давать эти государства в лен, чем королевства Бутан или Кашмир. Они не могли даже предоставить инвеституру, которая была бы потребована от них; ибо во времена анархии ленов, когда лорд хотел держать свою свободную землю как лен для своей защиты, он мог обратиться только к суверену или главе страны, в которой она была расположена. И, конечно, папа не был ни сувереном Неаполя, ни Апулии, ни Калабрии.

Много было написано об этом мнимом вассалитете, но источник так и не был обнаружен. Я осмелюсь сказать, что это в такой же мере вина юристов, как и богословов. Каждый выводит из принятого принципа последствия, наиболее благоприятные для себя или своей партии. Но верен ли принцип? Является ли первый факт, которым он поддерживается, неоспоримым? Это то, что следует исследовать. Это напоминает наших древних авторов романов, которые все принимают как должное, что Франк принес шлем Гектора во Францию. Этот шлем был непробиваемым, без сомнения; но действительно ли Гектор носил его? Молоко святой Девы также очень достойно уважения; но действительно ли двадцать ризниц, которые хвастаются тем, что имеют его унцию, действительно обладают им?

Люди настоящего времени, столь же злые, сколь и глупые, не останавливаются перед величайшими преступлениями, и все же боятся отлучения, которое сделало бы их отвратительными для людей, еще более злых и глупых, чем они сами.

Роберт и Ричард Гвискар, завоеватели Апулии и Калабрии, были отлучены папой Львом IX. Они были объявлены вассалами империи; но император Генрих III, недовольный этими феодальными завоевателями, побудил Льва IX обрушить отлучение во главе армии немцев. Норманны, которые не боялись этих громов, как принцы Италии, разбили немцев и взяли папу в плен. Но чтобы предотвратить впредь папам и императорам беспокоить их в их владениях, они предложили свои завоевания Церкви под именем oblata. Именно так Англия платила «пенс святого Петра»; что первые короли Испании и Португалии, возвращая свои государства у сарацинов, обещали два фунта золота в год Церкви Рима. Но ни Англия, ни Испания, ни Португалия никогда не рассматривали папу как своего суверенного господина.

Герцог Роберт, oblat Церкви, был, следовательно, не феодалом папы; он не мог им быть, поскольку папы не были суверенами Рима. Этот город тогда управлялся своим сенатом, и епископ обладал только влиянием. Папа был в Риме точно тем, чем курфюрст является в Кельне. Существует огромная разница между oblat святого и феодалом епископа.

Бароний в своих «Деяниях» рассказывает о мнимом оммаже, принесенном Робертом, герцогом Апулии и Калабрии, Николаю II; но этот акт подозревается, как и многие другие; его никогда не видели, его никогда не находили ни в каких архивах. Роберт называл себя «герцогом милостью Божьей и святого Петра»; но, конечно, святой Петр ничего ему не давал, и этот святой не был королем Рима.

Другие папы, которые были королями не больше, чем святой Петр, без труда принимали оммаж всех принцев, которые представлялись, чтобы царствовать над Неаполем, особенно когда эти принцы были самыми могущественными.

Дарение Англии и Ирландии папам королем Иоанном.

В 1213 году король Иоанн, вульгарно называемый Безземельным, или, точнее, Бездобродетельным, будучи отлученным и видя свое королевство под интердиктом, отдал его папе Иннокентию III и его преемникам. «Не принуждаемый страхом, но по моему полному согласию и совету моих баронов, для отпущения моих грехов против Бога и Церкви, я уступаю Англию и Ирландию Богу, святому Петру, святому Павлу и нашему господину папе Иннокентию, и его преемникам на апостольском престоле».

Он объявил себя феодальным лейтенантом папы, выплатил около восьми тысяч фунтов стерлингов наличными легату Пандульфу, обещал платить по тысяче больше каждый год, отдал первый год вперед легату, который попирал его, и поклялся на коленях, что он согласен потерять все в случае невыплаты в назначенное время. Шутка этой церемонии заключалась в том, что легат уехал с деньгами и забыл снять отлучение.

Исследование вассалитета Неаполя и Англии.

Можно спросить, что было более ценным, дарение Роберта Гвискара или дарение Иоанна Безземельного; оба были отлучены, оба отдали свои государства святому Петру и стали только их арендаторами. Если английские бароны были возмущены позорной сделкой своего короля с папой и аннулировали ее, неаполитанские бароны могли бы в равной степени аннулировать сделку барона Роберта; и то, что они могли сделать раньше, они, конечно, могут сделать в настоящее время.

Были ли Англия и Апулия отданы папе согласно закону Церкви или ленов, как епископу или суверену? Если как епископу, это точно противоречит закону Иисуса, который так часто запрещает своим ученикам брать что-либо и который объявляет им, что Его царство не от мира сего.

Если как суверену, это была государственная измена его императорскому величеству; норманны уже принесли оммаж императору. Таким образом, никакое право, духовное или светское, не принадлежало папам в этом деле. Когда принцип ошибочен, все выводы таковы, конечно. Неаполь принадлежал папе не больше, чем Англия.

Существует еще один метод обеспечения против этой древней сделки; это право народа, которое сильнее права ленов. Право народа не позволит одному суверену принадлежать другому, и самый древний закон — быть хозяином своего собственного, по крайней мере, когда мы не самые слабые.

О дарениях, сделанных папами.

Если княжества были даны епископам Рима, они раздали гораздо больше. Нет ни одного трона в Европе, которому они не сделали бы подарок. Как только принц завоевывал страну или даже желал это сделать, папы жаловали ее во имя святого Петра. Иногда они даже делали первые шаги, и можно сказать, что они раздали каждое королевство, кроме небесного.

Мало кто во Франции знает, что Юлий II отдал государства короля Людовика XII императору Максимилиану, который не смог вступить во владение ими. Они недостаточно помнят, что Сикст V, Григорий XIV и Климент VIII были готовы сделать подарок Франции тому, кого Филипп II выбрал бы мужем своей дочери Клары Евгении.

Что касается императоров, то нет ни одного со времен Карла Великого, которого римский двор не претендовал бы назначать. Вот почему Свифт в своей «Сказке бочки» говорит, «что лорд Питер внезапно сошел с ума, и что Мартин и Джек, его братья, заключили его по совету своих родственников». Мы просто рассказываем эту шутку как приятное богохульство английского священника против епископа Рима.

Все эти дарения исчезают перед дарением Ост- и Вест-Индии, которыми Александр VI своей божественной властью и авторитетом наделил Испанию и Португалию. Это было отдачей почти всей земли. Он мог таким же образом раздать глобусы Юпитера и Сатурна с их спутниками.

Частные дарения.

Дарения граждан рассматриваются совсем иначе. Кодексы единогласно согласны, что никто не может раздавать чужую собственность, так же как никто не может ее забрать. Это универсальный закон.

Во Франции юриспруденция была неопределенной в этом объекте, как и почти во всех других, до 1731 года, когда справедливый канцлер д'Агессо, задумав сделать закон единообразным, очень слабо начал великую работу эдиктом о дарениях. Он составлен из сорока семи статей, но, желая сделать все формальности, касающиеся дарений, единообразными, Фландрия была исключена из общего закона, и при исключении Фландрии Артуа был забыт, который должен был пользоваться тем же исключением; так что через шесть лет после общего закона пришлось делать частный для Артуа.

Эти новые эдикты, касающиеся дарений и завещаний, были главным образом сделаны, чтобы покончить со всеми комментаторами, которые значительно запутали законы, уже составив шесть комментариев к ним.

Можно заметить, что дарения, или дарственные акты, распространяются гораздо дальше, чем на конкретное лицо, которому сделан подарок. За каждый подарок должны быть уплачены фермерам королевского домена — пошлина контроля, пошлина «insinuation», пошлина сотой копейки, налог в два су с ливра, налог в восемь су с ливра и т. д.

Так что каждый раз, когда вы делаете подарок гражданину, вы гораздо более щедры, чем вы воображаете. Вы также имеете удовольствие способствовать обогащению генеральных откупщиков, но, в конце концов, эти деньги не уходят из королевства, как те, которые платятся римскому двору.

ПИТЬ ЗА ЗДОРОВЬЕ.

Каково было происхождение этого обычая? Существовал ли он с тех пор, как началось питье? Кажется естественным пить вино за свое собственное здоровье, но не за здоровье других.

«Propino» греков, принятое римлянами, означает не «я пью за ваше здоровье», а «я пью первым, чтобы вы могли пить после» — я приглашаю вас пить.

На своих праздниках они пьют, чтобы прославить возлюбленную, а не для того, чтобы она была здорова. См. у Марциала: «Naevia sex cyathis, septem Justina bibatur» — «Шесть кубков за Невию, семь за Юстину».

Англичане, которые гордятся возобновлением нескольких древних обычаев, пьют в честь дам, что они называют тостами, и это большой предмет спора среди них, достойна ли дама тоста или нет — достойна ли она того, чтобы за нее пили.

В Риме пили за победы Августа и за возвращение его здоровья. Дион Кассий рассказывает, что после битвы при Акции сенат постановил, чтобы на их пиршествах совершались возлияния ему во время второй подачи. Это был странный декрет. Более вероятно, что лесть добровольно ввела эту низость. Как бы то ни было, мы читаем у Горация:

Hinc ad vina redit lætus, et alteris Te mensis adhibet Deum, Te multa prece; te prosequitur mero Defuso pateris; et labiis tuum Miscet numen; uti Graecia Castoris Et magni nemore Herculis. Longas o utinam, dux bone ferias Praestes Hesperiae; dicimus integro Sicci mane die, dicimus uvidi, Quum sol oceano subest. Тебе он поет священную песнь, Тебе возливает богатое возлияние; Тебя помещает среди своих домашних богов, С торжественной ежедневной молитвой почитает; Так Кастор и великий Геркулес в древности Были зачислены грациозной Грецией к своим богам. Милостивый и добрый, под твоим правлением Пусть Рим проводит свои счастливые часы, И с благодарностью приветствует твое справедливое владычество С благочестивым гимном и праздничной радостью. Так, с восходящим солнцем мы трезво молимся, Так, в нашем вине под его заходящим лучом.

Очень вероятно, что отсюда возник обычай среди варварских народов пить за здоровье своих гостей, абсурдный обычай, поскольку мы можем выпить четыре бутылки, не принеся им ни малейшей пользы.

Словарь Треву говорит нам, что мы не должны пить за здоровье наших начальников в их присутствии. Это может быть так во Франции или Германии, но в Англии это принятый обычай. Расстояние не так велико от одного человека к другому в Лондоне, как в Вене.

В Англии важно пить за здоровье принца, который претендует на трон; это значит объявить себя его сторонником. Дорого стоило не одному шотландцу и ирландцу пить за здоровье Стюартов.

Все виги после смерти короля Вильгельма пили не за его здоровье, а за его память. Тори по имени Браун, епископ Корка в Ирландии, большой враг Вильгельма в Ирландии, сказал, «что он вставит пробку (cork) во все те бутылки, которые были выпиты во славу этого монарха». Он не остановился на этом глупом каламбуре; он написал в 1702 году епископское обращение, чтобы показать ирландцам, что это ужасное нечестие — пить за здоровье королей, и, прежде всего, за их память; что последнее, в частности, является осквернением этих слов Иисуса Христа: «Пейте сие в мое воспоминание».

Удивительно, что этот епископ был не первым, кто задумал такую глупость. До него пресвитерианин Принн написал большую книгу против нечестивого обычая пить за здоровье христиан.

Наконец, был один Джон Геза, викарий прихода святой Веры, который опубликовал «Божественное зелье для сохранения духовного здоровья путем излечения от закоренелой болезни питья за здоровье; с ясными и твердыми аргументами против этого преступного обычая, все для удовлетворения публики, по просьбе достойного члена парламента, в год нашего спасения 1648».

Наш преподобный отец Гарасс, наш преподобный отец Патуйе и наш преподобный отец Ноннотт ничем не превосходят этих глубокомысленных англичан. Мы долго боролись с нашими соседями за превосходство — кому оно принадлежит?

ДРУИДЫ.

Сцена в Тартаре. Фурии, обвитые змеями, с бичами в руках.
Идите сюда, Барбакуинкорикс, кельтский друид, и ты, отвратительный греческий иерофант, Калхас, момент вашего справедливого наказания вернулся снова; час возмездия настал — колокол прозвенел!

ДРУИД И КАЛХАС.

О небеса! моя голова, мои бока, мои глаза, мои уши! простите, дамы, простите!

КАЛХАС.

Милосердие! две гадюки проникают в мои глазные яблоки!

ДРУИД.

Змея пожирает мои внутренности!

КАЛХАС.

Увы, как я изувечен! И должны ли мои глаза каждый день восстанавливаться, чтобы снова быть вырванными из моей головы?

ДРУИД.

Должна ли моя кожа обновляться только для того, чтобы свисать лентами с моего растерзанного тела?

ТИСИФОНА.

Это научит вас в другой раз выдавать жалкое паразитическое растение за универсальное средство. Будете ли вы все еще приносить в жертву мальчиков и девочек своему богу Тевтату, священник? все еще сжигать их в ивовых корзинах под звук барабана?

ДРУИД.

Никогда, никогда; дорогая леди, немного милосердия, я умоляю вас.

ТИСИФОНА.

У вас никогда не было никакого. Схватите его, змеи, и теперь еще один удар!

АЛЕКТО.

Пусть они хорошенько отходят этого Калхаса, который приближается к нам, «С жестоким взглядом, темным видом и вздыбленными волосами».

КАЛХАС.

Мои волосы вырваны; я опален, содран, посажен на кол!

АЛЕКТО.

Негодяй! Будешь ли ты снова перерезать горло прекрасной девушке, чтобы получить попутный ветер, вместо того чтобы соединить ее с хорошим мужем?

КАЛХАС И ДРУИД.

О, какие мучения! и все же мы не умираем.

ТИСИФОНА.

Эй-гей! Боже прости меня, но я слышу музыку! Это Орфей; почему наши змеи, сестра, стали кроткими, как ягнята!

КАЛХАС.

Мои страдания прекращаются; как очень странно!

ДРУИД.

Я полностью выздоровел. О, сила хорошей музыки! И кто вы, божественный человек, который так лечит раны и радует сам ад?

ОРФЕЙ.

Мои друзья, я священник, как и вы, но я никогда никого не обманывал и не перерезал горло ни мальчику, ни девочке в своей жизни. Когда я был на земле, вместо того чтобы делать богов ненавистными, я делал их любимыми и смягчал нравы людей, которых вы делали свирепыми. Я буду стараться делать то же самое в аду. Я встретил только что двух варварских священников, которых они бичевали без меры; один из них когда-то разрубил короля на куски перед Господом, а другой перерезал горло своей королеве и суверену у конских ворот. Я прекратил их наказание, и, сыграв им мелодию на скрипке, они пообещали мне, что когда они вернутся в мир, они будут жить как честные люди.

ДРУИД И КАЛХАС.

Мы обещаем то же самое, на слове священника.

ОРФЕЙ.

Да, но «Passato il pericolo, gabbato il santo». [Сцена закрывается танцем, исполняемым Орфеем, осужденными и Фуриями под легкую и приятную музыку.]

ЛЕГКОСТЬ.

Легкий относится не только к вещи, легко сделанной, но также к вещи, которая кажется таковой. Карандаш Корреджо легок, стиль Кино гораздо более легок, чем стиль Депрео, и стиль Овидия превосходит в легкости стиль Персия.

Эта легкость в живописи, музыке, красноречии и поэзии состоит в естественной и спонтанной удачливости, которая не допускает ничего, что подразумевает исследование, силу или глубину. Так картины Паоло Веронезе имеют гораздо более легкий и менее законченный вид, чем картины Микеланджело. Симфонии Рамо превосходят симфонии Люлли, но кажутся менее легкими. Боссюэ более истинно красноречив и более легок, чем Флешье. Руссо в своих посланиях не имеет и близко той легкости и правды, что Депрео.

Комментатор Депрео говорит, что «этот точный и трудолюбивый поэт научил прославленного Расина делать стихи с трудом, и что те, которые кажутся легкими, — это те, которые были сделаны с наибольшим трудом».

Правда, что часто стоит больших усилий выразить себя с ясностью, как и то, что естественного можно достичь усилием; но также правда, что счастливый гений часто создает легкие красоты без всякого труда, и что энтузиазм идет гораздо дальше, чем искусство.

Большинство страстных выражений наших хороших поэтов вышли законченными из-под их пера и кажутся легкими, как если бы они в действительности были сочинены без труда; воображение, следовательно, часто задумывает и рождает легко. Не так с дидактическими работами, которые требуют искусства, чтобы сделать их кажущимися легкими. Например, в «Опыте о человеке» Поупа гораздо меньше легкости, чем глубины.

Плохие работы могут быть быстро построены, которые, не имея гения, будут казаться легкими, и это часто удел тех, кто, не имея гения, имеет несчастную привычку сочинять. Именно в этом смысле персонаж старой комедии, называемый «итальянцем», говорит другому: «Ты делаешь плохие стихи удивительно хорошо».

Термин «легкий» — это оскорбление для женщины, но иногда в обществе похвала для мужчины; это, однако, недостаток для государственного деятеля. Манеры Аттика были легкими; он был самым любезным из римлян; легкая Клеопатра отдавалась так же легко Антонию, как и Цезарю; легкий Клавдий позволял управлять собой Агриппине; легкий, примененный к Клавдию, — это только смягчительное, правильное выражение — слабый.

Легкий человек — это в общем тот, кто обладает умом, который легко поддается разуму и увещеваниям, — сердцем, которое тает от молитв, которые к нему обращены; в то время как слабый человек — это тот, кто позволяет слишком много власти над собой.

ЗАТМЕНИЕ.

В большей части известного мира всякое необычайное явление долгое время считалось предзнаменованием какого-либо счастливого или несчастного события. Так, римские историки не преминули отметить, что солнечное затмение сопровождало рождение Ромула, другое возвестило о его смерти, а третье сопутствовало основанию города Рима.

Мы уже говорили в статье под названием «Видение Константина» о явлении креста, которое предшествовало торжеству христианства, а в статье «Пророчество» мы рассмотрим новую звезду, озарившую рождение Иисуса. Поэтому здесь мы ограничимся тем, что было сказано о тьме, покрывшей всю землю, когда Он испустил дух.

Писатели греческой и римской церквей приводили в качестве подлинных два письма, приписываемых Дионисию Ареопагиту, в которых он рассказывает, что, находясь в Гелиополе в Египте со своим другом Аполлофаном, он внезапно увидел около шестого часа, как луна проходит под солнцем, что вызвало великое затмение. Впоследствии, в девятом часу, они заметили, как луна покинула место, которое занимала, и вернулась на противоположную сторону диаметра. Затем они взяли таблицы Филиппа Арридея и, изучив движение светил, обнаружили, что солнце не могло быть затмено естественным образом в то время. Далее они заметили, что луна, вопреки своему естественному движению, вместо того чтобы двигаться к западу, чтобы расположиться под солнцем, приблизилась с восточной стороны и вернулась назад с той же стороны, что заставило Аполлофана сказать: «Это, мой дорогой Дионисий, перемены Божественных вещей», на что Дионисий ответил: «Либо страдает творец природы, либо машина вселенной скоро будет разрушена».

Дионисий добавляет, что, отметив точное время и год этого чуда и сравнив их с тем, что Павел впоследствии рассказал ему, он склонился перед истиной, как и его друг. Именно это привело к убеждению, что тьма, случившаяся при смерти Иисуса Христа, была вызвана сверхъестественным затмением; и то, что распространило это мнение, заключается в том, что Мальдонато называет его мнением почти всех католиков. Как возможно противостоять авторитету очевидца, просвещенного и незаинтересованного, если предполагалось, что, когда он видел это затмение, Дионисий был язычником?

Поскольку эти мнимые письма Дионисия были подделаны лишь к XV или XVI веку, Евсевий Кесарийский ограничился цитированием свидетельства Флегонта, вольноотпущенника императора Адриана. Этот автор также был язычником и написал «Историю олимпиад» в шестнадцати книгах, от их возникновения до 140 года вульгарной эры. Его заставляют сказать, что в четвертый год двести второй олимпиады произошло величайшее солнечное затмение, которое когда-либо видели; день сменился ночью в шестом часу, были видны звезды, а землетрясение разрушило несколько зданий в городе Никее в Вифинии. Евсевий добавляет, что те же события описаны в древних памятниках греков как случившиеся на восемнадцатом году правления Тиберия. Считается, что Евсевий намекал на Фалла, греческого историка, уже цитировавшегося Иустином, Тертуллианом и Юлием Африканом, но поскольку ни труд Фалла, ни труд Флегонта до нас не дошли, мы можем судить о точности этих двух цитат лишь путем рассуждений.

Правда, Пасхальная хроника греков, а также святой Иероним Анастасий, автор «Historia Miscella», и Фрекульф из Лизье среди латинян — все единодушно представляют фрагмент Флегонта одинаковым образом. Но известно, что эти пять свидетелей, столь единообразные в своих утверждениях, перевели или скопировали этот отрывок не с самого Флегонта, а с Евсевия; в то время как Иоанн Филопон, который читал Флегонта, далеко не соглашаясь с Евсевием, расходится с ним на два года. Мы могли бы также назвать Максима и Малебу, которые жили, когда труд Флегонта еще существовал, и результат изучения всего этого заключается в том, что пять процитированных авторов копируют Евсевия. Филопон, который действительно видел труд Флегонта, дает второе прочтение, Максим — третье, а Малеба — четвертое, так что они далеки от того, чтобы излагать этот отрывок одинаково.

Короче говоря, расчеты Ходжсона, Галлея, Уистона и Гейла Морриса доказали, что Флегонт и Фалл говорят о естественном затмении, которое произошло 24 ноября в первый год двести второй олимпиады, а не в четвертый год, как утверждает Евсевий. Его размер в Никее в Вифинии, согласно Уистону, составлял всего от девяти до десяти цифр, то есть две трети с половиной солнечного диска. Оно началось в четверть девятого и закончилось в пять минут одиннадцатого, а между Каиром в Египте и Иерусалимом, по словам г-на Гейла Морриса, солнце было полностью затмено почти на две минуты. В Иерусалиме середина затмения пришлась примерно на час с четвертью после полудня.

Но что должно избавить от всей этой дискуссии, так это то, что Тертуллиан говорит, что день внезапно потемнел, когда солнце было в середине своего пути; что язычники верили, будто это было затмение, не зная, что оно было предсказано пророком Амосом такими словами: «И будет в тот день, говорит Господь Бог: произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня». «Те, — добавляет Тертуллиан, — кто искал причину этого события и не смог ее обнаружить, отрицали его; но факт достоверен, и вы найдете его отмеченным в ваших архивах».

Ориген, напротив, говорит, что неудивительно, что иностранные авторы ничего не сказали о тьме, о которой говорят евангелисты, поскольку она появилась только в окрестностях Иерусалима; Иудея, по его словам, обозначается под именем всей земли не в одном месте Писания. Он также признает, что отрывок в Евангелии от Луки, в котором мы читаем, что в его время вся земля была покрыта тьмой из-за солнечного затмения, был таким образом фальсифицирован каким-то невежественным христианином, который думал тем самым пролить свет на текст евангелиста, или каким-то злонамеренным врагом, который хотел получить предлог для клеветы на Церковь, как если бы евангелисты отметили затмение в то время, когда было совершенно очевидно, что оно не могло произойти. «Правда, — добавляет он, — что Флегонт говорит, что оно было при Тиберии, но так как он не говорит, что оно случилось в полнолуние, в этом нет ничего удивительного».

«Эти омрачения, — продолжает Ориген, — были по своей природе такими же, как те, что покрыли Египет во времена Моисея, и не ощущались в той части, где жили израильтяне. Те в Египте длились три дня, тогда как те в Иерусалиме длились только три часа; первые были по образу вторых, и подобно тому, как Моисей воздел руки к небу и призвал Господа низвести их на Египет, так Иисус Христос, чтобы покрыть Иерусалим тьмой, простер свои руки на кресте против неблагодарного народа, который кричал: «Распни его, распни его!»»

Мы можем в данном случае воскликнуть вместе с Плутархом, что тьма суеверия опаснее, чем тьма затмений.

ЭКОНОМИЯ (СЕЛЬСКАЯ).

Первобытная экономия, та, что является фундаментом для всех остальных, — сельская. В ранние времена она проявлялась в патриархальной жизни и особенно в жизни Авраама, который совершил долгое путешествие через засушливые пустыни Мемфиса, чтобы купить зерно. Я продолжу, с должным уважением, отбрасывать все божественное в истории Авраама и сосредоточусь только на его сельской экономии.

Я не узнаю, чтобы у него когда-либо был дом; он покинул самую плодородную страну во вселенной и города, в которых были удобные дома, чтобы отправиться странствовать по странам, языков которых он не понимал.

Он отправился из Содома в пустыню Герарскую, не создав ни малейшего обустройства. Когда он прогнал Агарь и ребенка Измаила, это все еще было в пустыне, и вся еда, которую он им дал, — это кусок хлеба и мех с водой. Когда он собирался принести в жертву своего сына Исаака Господу, это снова было в пустыне. Он сам нарубил дров, чтобы сжечь жертву, и положил их на спину Исаака, которого собирался принести в жертву.

Его жена умерла в месте под названием Кириаф-Арба, или Хеврон; у него не было шести футов земли, чтобы похоронить ее, но он был вынужден купить пещеру, чтобы поместить туда ее тело. Это был единственный клочок земли, которым он когда-либо владел.

Однако у него было много детей, ибо, не считая Исаака и его потомства, его вторая жена Хеттура в возрасте ста сорока лет, согласно обычным расчетам, родила ему пятерых сыновей, которые отправились в сторону Аравии.

Не сказано, что Исаак имел хоть один клочок земли в стране, где умер его отец; напротив, он отправился в пустыню Герарскую со своей женой Ревеккой к тому же Авимелеху, царю Герарскому, который был влюблен в его мать.

Царь пустыни также воспылал страстью к Ревекке, которую ее муж выдал за свою сестру, как Авраам поступил в отношении Сарры и этого же царя Авимелеха сорок лет назад. Довольно удивительно, что в этой семье жена всегда выдавалась за сестру, когда можно было что-то выиграть, но так как эти факты освящены, нам остается хранить почтительное молчание.

Писание говорит, что Авраам обогатился в этой ужасной стране, которая стала плодородной ради него, и что он стал чрезвычайно могущественным. Но также упоминается, что у него не было воды для питья; что у него была большая ссора с пастухами царя из-за колодца; и легко обнаружить, что у него все еще не было собственного дома.

Его дети, Исав и Иаков, не имели большего обустройства, чем их отец. Иаков был вынужден искать счастья в Месопотамии, откуда пришел Авраам; он служил семь лет за одну из дочерей Лавана и еще семь лет, чтобы получить вторую дочь. Он бежал со своими женами и стадами своего тестя, который преследовал его. Непрочное состояние, это состояние Иакова.

Исав представлен странствующим, как Иаков. Никто из двенадцати патриархов, детей Иакова, не имел постоянного жилища или поля, собственниками которого они были бы. Они отдыхали в своих палатках, как бедуины-арабы.

Ясно, что эта патриархальная жизнь не подошла бы удобно к температуре нашей атмосферы. Хороший земледелец, такой как Пинью из Оверни, должен иметь удобный дом с фасадом на восток, большие амбары и конюшни, правильно построенные стойла, все это в сумме составляет около пятидесяти тысяч франков на наши нынешние деньги. Он должен засеять сто акров зерном, помимо наличия хороших пастбищ; он должен владеть несколькими акрами виноградника и около пятидесяти для менее ценного зерна и трав, тридцатью акрами леса, плантацией шелковицы, шелкопрядами и пчелами. Со всеми этими преимуществами, хорошо сэкономленными, он может содержать семью в изобилии. Его земля будет ежедневно улучшаться; он будет содержать их, не боясь нерегулярности сезонов и тяжести налогов, потому что один хороший год возмещает ущерб от двух плохих. Он будет наслаждаться в своем владении настоящим суверенитетом, который будет подчиняться только законам. Это самое естественное состояние человека, самое спокойное, самое счастливое и, к сожалению, самое редкое.

Сын этого почтенного патриарха, видя себя богатым, испытывает отвращение к уплате унизительного налога тальи. К несчастью, выучив немного латыни, он отправляется в город, покупает должность, которая освобождает его от налога и дарует дворянство. Он продает свое владение, чтобы оплатить свое тщеславие, женится на девушке, воспитанной в роскоши, которая бесчестит и разоряет его; он умирает в нищете, а его единственный сын носит ливрею в Париже.

ЭКОНОМИЯ РЕЧИ—

ГОВОРИТЬ ПО ЭКОНОМИИ.
Это выражение, освященное в своем применении отцами Церкви и даже первоначальными распространителями нашей святой религии. Оно означает применение ораторского искусства к обстоятельствам.

Например: святой Павел, будучи христианином, приходит в храм иудеев, чтобы совершить иудейские обряды, дабы показать, что он не оставляет закон Моисеев; его узнают в конце недели и обвиняют в осквернении храма. Осыпаемый ударами, он волочится толпой; трибун когорты — tribunis cohortis — прибывает и связывает его двойной цепью. На следующий день этот трибун собирает совет и приводит Павла перед него, когда первосвященник Анания начинает разбирательство, давая ему пощечину, на что Павел приветствует его эпитетом «стена подбеленная».

«Узнав же Павел, что тут часть саддукеев, а другая фарисеев, возгласил в синедрионе: мужи братия! я фарисей, сын фарисея; за чаяние воскресения мертвых меня судят. Когда же он это сказал, произошла распря между фарисеями и саддукеями, и народ разделился. Ибо саддукеи говорят, что нет воскресения, ни Ангела, ни духа; а фарисеи признают и то и другое».

Из текста совершенно очевидно, что Павел не был фарисеем после того, как стал христианином, и что в этом деле не было вопроса ни о воскресении, ни о надежде, ни об ангеле, ни о духе.

Текст показывает, что Павел говорил так только для того, чтобы рассорить фарисеев и саддукеев. Это было говорение с экономией, то есть с благоразумием; это была благочестивая уловка, которая, возможно, не была бы позволена никому, кроме апостола.

Именно так почти все отцы Церкви говорили «с экономией». Святой Иероним превосходно развивает этот метод в своем пятьдесят четвертом письме к Паммахию. Взвесьте его слова. После того как он сказал, что бывают случаи, когда необходимо подать хлеб и бросить камень, он продолжает так:

«Прошу вас, читайте Демосфена, читайте Цицерона, и если эти риторы не нравятся вам, потому что их искусство состоит в том, чтобы говорить о кажущемся, а не об истинном, читайте Платона, Теофраста, Ксенофонта, Аристотеля и всех тех, кто, окунувшись в источник Сократа, черпали из него разные воды. Есть ли среди них какая-либо искренность, какая-либо простота? Какие термины среди них не двусмысленны, и каким смыслом они не пользуются свободно, чтобы унести пальму первенства? Ориген, Мефодий, Евсевий, Аполлинарий написали миллион аргументов против Цельса и Порфирия. Подумайте, с какой уловкой, с какой проблематической тонкостью они сражаются с духом дьявола. Они говорят не то, что думают, а то, что целесообразно сказать: Non quod sentiunt, sed quod necesse est dicunt. И не говоря о других латинянах — Тертуллиане, Киприане, Минуции, Викторине, Лактанции и Иларии, — которых я не буду здесь цитировать; я ограничусь тем, что приведу пример апостола Павла» и т. д.

Святой Августин часто пишет с экономией. Он так приспосабливается к времени и обстоятельствам, что в одном из своих посланий признается, что объяснял Троицу только потому, что должен был что-то сказать.

Безусловно, это было не потому, что он сомневался в Святой Троице, но он чувствовал, насколько невыразима эта тайна, и хотел удовлетворить любопытство народа.

Этот метод всегда был принят в теологии. Он использовал аргумент против энкратитов, который стал причиной триумфа карпократиан; и когда впоследствии он спорил с карпократианами, его оружие было изменено.

Утверждается, что Иисус Христос умер за многих, когда излагается число отверженных, но когда должна быть проявлена его всеобщая щедрость, говорится, что он умер за всех. Здесь вы берете реальный смысл за фигуральный; там фигуральный за реальный, как того требуют благоразумие и целесообразность.

Такие практики не допускаются в правосудии. Свидетель был бы наказан, если бы рассказал «за» и «против» тяжкого преступления. Но существует бесконечная разница между низменными человеческими интересами, которые требуют величайшей ясности, и божественными интересами, которые скрыты в непроницаемой бездне. Те же судьи, которые требуют несомненных доказательных подтверждений, в проповедях будут довольствоваться моральными доказательствами и даже декламациями, не представляющими никаких доказательств вообще.

Святой Августин говорит с экономией, когда утверждает: «Верую, ибо это абсурдно; верую, ибо это невозможно». Эти слова, которые были бы экстравагантными во всех мирских делах, весьма почтенны в теологии. Они означают, что то, что абсурдно и невозможно для смертных глаз, не является таковым для глаз Божьих; Бог открыл мне эти мнимые абсурды, эти кажущиеся невозможности, следовательно, я должен верить в них.

Адвокату не позволили бы говорить так в суде. Заперли бы в сумасшедший дом свидетеля, который мог бы сказать: «Я утверждаю, что обвиняемый, будучи запертым в загородном доме на Мартинике, убил человека в Париже, и я тем более уверен в этом убийстве, что оно абсурдно и невозможно». Но откровения, чудеса и вера — это совершенно особый порядок вещей.

Тот же святой Августин замечает в своем сто пятьдесят третьем письме: «Написано, что весь мир принадлежит верным, а неверные не имеют и обола, которым владели бы законно».

Если бы на этом принципе пара банкиров явилась ко мне, чтобы заверить меня, что они из верных и в этом качестве присвоили себе имущество, принадлежащее мне, жалкому мирскому человеку, несомненно, что они были бы заключены в Шатле, несмотря на экономию языка святого Августина.

Святой Ириней утверждает, что мы не должны осуждать инцест двух дочерей Лота, ни инцест Фамари с ее тестем, потому что Святое Писание прямо не объявило их преступными. Эта словесная экономия не предотвращает законного наказания за инцест среди нас. Правда, если бы Господь прямо приказал людям совершить инцест, это не было бы греховным, что и есть экономия Иринея. Его похвальная цель — заставить нас уважать все в Священном Писании, но так как Бог прямо не хвалил вышеупомянутые деяния дочерей Лота и Иуды, нам позволено осуждать их.

Все первые христиане, без исключения, думали о войне, как квакеры и данкеры наших дней, и брамины, как древние, так и современные. Тертуллиан — тот отец, который наиболее откровенен против этого законного вида убийства, которое наша низменная человеческая природа делает целесообразным. «Никакой обычай, никакое правило, — говорит он, — не может сделать это преступное разрушение законным».

Тем не менее, заверив нас, что ни один христианин не может носить оружие, он говорит «по экономии» в той же книге, чтобы запугать Римскую империю: «хотя мы столь недавнего происхождения, мы наполняем ваши города и ваши армии».

В том же духе он утверждает, что Пилат был христианином в душе, и вся его апология наполнена подобными утверждениями, которые удваивали рвение его прозелитов.

Завершим эти примеры экономичного стиля, которых бесчисленное множество, отрывком из святого Иеронима в его споре с Иовианом о вторых браках. Святой Иероним прямо утверждает, что ясно из формирования двух полов — в описании которого он довольно детален, — что они предназначены друг для друга и для размножения. Отсюда следует, что они должны заниматься любовью без конца, чтобы их соответствующие способности не были потрачены впустую. Раз это так, почему бы мужчинам и женщинам не вступать в брак снова? Почему, в самом деле, человек должен отказывать в своей жене своему другу, если прекращение внимания с его собственной стороны лично удобно? Он может подарить жене другого кусок хлеба, если она голодна, и почему бы не удовлетворить другие ее потребности, если они неотложны? Функции не даны для того, чтобы оставаться в бездействии и т. д.

После такого отрывка бесполезно приводить еще что-либо, но необходимо заметить, кстати, что экономичный стиль, столь тесно связанный с полемическим, должен использоваться с величайшей осмотрительностью, и что не подобает профанам подражать вещам, на которые отважились святые, как в отношении жара их рвения, так и в отношении пикантности их изложения.

ЭЛЕГАНТНОСТЬ.

Согласно некоторым авторам, это слово происходит от «electus», избранный; не похоже, чтобы его этимология могла быть выведена из какого-либо другого латинского слова, поскольку все, что элегантно, есть выбор. Элегантность — это результат регулярности и грации.

Это слово употребляется при разговоре о живописи и скульптуре. Elegans signum противопоставляется signum rigens — пропорциональная фигура, округлые контуры которой выражены с мягкостью, холодной и плохо законченной фигуре.

Суровость древних римлян придавала отвратительный смысл слову «elegantia». Они рассматривали всякого рода элегантность как аффектацию и надуманную вежливость, недостойную серьезности первых веков. «Vitæ non laudi fuit», — говорит Авл Геллий. Они называют «элегантным человеком» того, кого в наши дни мы обозначаем как petit-maître (bellus homuncio), и что англичане называют «beau»; но ко времени Цицерона, когда манеры получили свою последнюю степень утонченности, elegans всегда считалось похвальным. Цицерон использует это слово в сотне мест, чтобы описать человека или вежливый дискурс. В то время даже трапеза называлась элегантной, что едва ли имеет место среди нас.

Этот термин среди французов, как и среди древних римлян, ограничен скульптурой, живописью, красноречием и еще более поэзией; он не означает в точности то же самое, что грация.

Слово «грация» относится в частности к лицу, и мы не говорим «элегантное лицо», как говорим «элегантные контуры»; причина в том, что грация всегда относится к чему-то в движении, и именно в лице проявляется ум; поэтому мы не говорим «элегантная походка», потому что походка включает движение.

Элегантность дискурса — это не его красноречие; это его часть; это не только гармония или метр; это ясность, метр и выбор слов, объединенные вместе.

Есть языки в Европе, в которых нет ничего более редкого, чем элегантное выражение. Грубые окончания, частые согласные и вспомогательные глаголы, грамматически повторяющиеся в одном и том же предложении, оскорбляют слух даже самих туземцев.

Дискурс может быть элегантным, не будучи хорошим, элегантность, в действительности, есть только выбор слов; но дискурс не может быть абсолютно хорошим, не будучи элегантным. Элегантность еще более необходима поэзии, чем красноречию, потому что она является частью той гармонии, столь необходимой для стиха.

Оратор может убедить и воздействовать даже без элегантности, чистоты или размера; поэт не может действительно сделать это, не будучи элегантным: это одно из главных достоинств Вергилия. Гораций гораздо менее элегантен в своих сатирах и посланиях, так что он гораздо менее поэт sermoni proprior.

Главный момент в поэзии и ораторском искусстве заключается в том, что элегантность никогда не должна казаться принужденной; и поэт в этом, как и в других вещах, имеет большие трудности, чем оратор, ибо гармония, будучи основой его искусства, он не должен допускать последовательности резких слогов. Он должен даже иногда жертвовать немного мыслью ради элегантности выражения, что является ограничением, которого оратор никогда не испытывает.

Следует заметить, что если элегантность всегда кажется легкой, все, что легко и естественно, однако, не является элегантным.

Редко говорят о комедии, что она элегантно написана. Простота и быстрота фамильярного диалога исключают это достоинство, столь свойственное всей другой поэзии. Элегантность казалась бы несовместимой с комическим. Вещь, элегантно сказанная, не вызвала бы смеха, хотя большинство стихов «Амфитриона» Мольера, за исключением тех, что являются просто шутливыми, написаны элегантно. Смесь богов и людей в этой пьесе, столь уникальной в своем роде, и нерегулярные стихи, образующие множество мадригалов, возможно, являются причиной.

Мадригал требует быть более элегантным, чем эпиграмма, потому что мадригал несет в себе нечто от природы оды, а эпиграмма принадлежит к комическому. Один создан, чтобы выразить нежное чувство, а другой — смешное.

Элегантность не должна учитываться в возвышенном: это ослабило бы его. Если бы мы читали об элегантности Зевса Олимпийского Фидия, это было бы сатирой. Об элегантности «Венеры Праксителя» можно уместно упомянуть.

ИЛИЯ ИЛИ ИЛИЯ, И ЕНОХ.

Илия и Енох — два очень важных персонажа древности. Они единственные смертные, которые были взяты из мира, не вкусив прежде смерти. Один очень ученый человек притворился, что это аллегорические персонажи. Отец и мать Илии неизвестны. Он считает, что его страна, Галаад, ничего не означает, кроме циркуляции времени. Он доказывает, что это произошло от Галгалы, что означает революцию. Но что означает название деревни Галгала!

Слово Илия имеет ощутимую связь со словом Гелиос, солнце. Сожженная жертва, предложенная Илией и зажженная огнем с небес, является образом того, что может быть сделано объединенными лучами солнца. Дождь, который падает после сильной жары, также является физической истиной.

Огненная колесница и огненные кони, которые унесли Илию на небо, являются живым образом четырех коней солнца. Возвращение Илии в конце мира, кажется, согласуется с древним мнением, что солнце погаснет в водах посреди общего разрушения, которое ожидалось, ибо почти вся древность долгое время была убеждена, что мир рано или поздно будет разрушен.

Мы не принимаем эти аллегории; мы придерживаемся только тех, что описаны в Ветхом Завете.

Енох — такой же уникальный персонаж, как Илия, только Бытие называет его отца и сына, в то время как семья Илии неизвестна. Жители как Востока, так и Запада прославляли этого Еноха.

Священное Писание, которое является нашим непогрешимым руководством, сообщает нам, что Енох был отцом Мафусаила, или Мафусала, и что он жил на земле только триста шестьдесят пять лет, что кажется очень короткой жизнью для одного из первых патриархов. Сказано, что он ходил путем Божьим и что его больше не стало, потому что Бог взял его. «Это, — говорит Кальме, — то, что заставляет святых отцов и большинство комментаторов уверять нас, что Енох все еще жив; что Бог унес его из мира, как и Илию; что оба придут перед последним судом, чтобы противостоять антихристу; что Илия будет проповедовать иудеям, а Енох — язычникам».

Святой Павел в своем Послании к Евреям, которое оспаривалось, прямо говорит: «верою Енох был перенесен, чтобы не видеть смерти, потому что смерть перенесла его».

Святой Иустин, или кто-то, кто взял его имя, говорит, что Илия и Енох находятся в земном раю и что они там ожидают второго пришествия Иисуса Христа.

Святой Иероним, напротив, считает, что Енох и Илия находятся на небесах. Это тот же Енох, седьмой человек после Адама, который, как утверждается, написал книгу, процитированную святым Иудой.

Тертуллиан говорит, что эта работа была сохранена в ковчеге и даже что Енох сделал ее вторую копию после потопа.

Это то, что Священное Писание и святые отцы рассказывают о Енохе; но светские писатели Востока рассказывают нам гораздо больше. Они верят, что действительно был Енох и что он был первым, кто сделал рабов из военнопленных; они иногда называют его Енох, а иногда Идрис. Они говорят, что он был тем же, кто дал законы египтянам под именем Тот, называемый греками Гермесом Трисмегистом. Они дают ему сына по имени Саби, автора религии сабеев.

Во Фригии существовало предание об определенном Анахе, том же самом, которого евреи называют Енохом. Фригийцы хранили это предание от халдеев или вавилонян, которые также признавали Еноха, или Анаха, как изобретателя астрономии.

О Енохе плакали один день в году во Фригии, как плакали об Адонисе среди финикийцев.

Изобретательный и глубокий писатель, который считает Илию чисто аллегорическим персонажем, думает то же самое о Енохе. Он считает, что Енох, Анах, Аннох означали год; что восточные люди плакали о нем, как об Адонисе, и что они радовались началу нового года; что Янус, впоследствии известный в Италии, был древним Анахом, или Аннохом, Азии; что не только Енох раньше означал среди всех народов начало и конец года, но и последний день недели; что имена Анна, Иоанн, Януарий, Январь и январь — все происходят из одного источника.

Трудно проникнуть в глубины древней истории. Когда мы хватаем истину в темноте, мы никогда не уверены, что удержим ее. Христианину абсолютно необходимо держаться Писания, какие бы трудности он ни испытывал в его понимании.

КРАСНОРЕЧИЕ.

Красноречие было создано до правил риторики, как языки формируются до грамматики.

Природа делает людей красноречивыми под влиянием великих интересов или страстей. Человек, сильно взволнованный, видит вещи другими глазами, нежели другие люди. Для него все является объектом быстрого сравнения и метафоры. Без предварительного обдумывания он оживляет все и заставляет всех, кто его слушает, разделить его энтузиазм.

Очень просвещенный философ заметил, что люди часто выражают себя фигурами; что нет ничего более обычного или более естественного, чем обороты, называемые тропами.

Так, во всех языках сердце горит, мужество разгорается, глаза сверкают; ум подавлен, он разделен, он истощен; кровь стынет, голова идет кругом; мы надуты гордостью, опьянены местью. Природа везде нарисована в этих сильных образах, которые стали обычными.

Именно от нее инстинкт учится принимать скромный тон и вид, когда это необходимо. Естественное желание пленить наших судей и господ; сконцентрированные энергии глубоко пораженной души, которая готовится проявить чувства, угнетающие ее, — вот первые учителя этого искусства.

Та же природа иногда вдохновляет живые и оживленные выпады; сильный импульс или неотложная опасность внезапно подсказывают воображение. Так, капитан первых халифов, видя, как мусульмане бегут с поля битвы, закричал: «Куда вы бежите? Ваших врагов там нет».

Эта речь приписывалась многим капитанам; она приписывается Кромвелю. Сильные умы гораздо чаще соглашаются, чем тонкие остроумцы.

Раси, мусульманский капитан времен Магомета, видя своих арабов испуганными смертью их генерала Дерара, сказал им: «Что значит, что Дерар мертв? Бог жив и наблюдает за вашими действиями».

Где есть более красноречивый человек, чем тот английский моряк, который решил войну против Испании в 1740 году? «Когда испанцы, изувечив меня, собирались убить меня, я вверил свою душу Богу, а свою месть — своей стране!»

Природа, следовательно, вызывает красноречие; и если говорят, что поэты создаются, а ораторы формируются, это применимо только тогда, когда красноречие вынуждено изучать законы, гений судей и манеры времен. Природа сама по себе спонтанно красноречива.

Прецепты всегда следуют за искусством. Тисий был первым, кто собрал законы красноречия, первые правила которого дает природа. Платон впоследствии сказал в своем «Горгии», что оратор должен иметь тонкость логика, науку философа, почти дикцию поэта, а также голос и жест величайших актеров.

Аристотель также показал, что истинная философия — это тайный проводник к совершенству во всех искусствах. Он открыл источники красноречия в своей «Книге риторики». Он показал, что логика — это фундамент искусства убеждения и что быть красноречивым — значит знать, как демонстрировать.

Он выделил три вида красноречия: совещательное, демонстративное и судебное. Совещательное используется для увещевания тех, кто совещается о принятии участия в войне, в мире и т. д.; демонстративное — чтобы показать то, что достойно похвалы или порицания; судебное — чтобы убеждать, оправдывать, осуждать и т. д.

Впоследствии он рассматривает манеры и страсти, с которыми должны быть знакомы все ораторы.

Он исследует доказательства, которые следует использовать в этих трех видах красноречия, и, наконец, он рассматривает элокуцию, без которой все зачахло бы. Он рекомендует метафоры, при условии, что они справедливы и благородны; и, прежде всего, он требует последовательности и приличия.

Все эти прецепты дышат просвещенной точностью философа и вежливостью афинянина; и, давая правила красноречия, он красноречив с простотой.

Следует заметить, что Греция была единственной страной в мире, в которой законы красноречия были тогда известны, потому что это была единственная страна, в которой существовало истинное красноречие.

Более грубое искусство было известно всем людям; возвышенные черты везде ускользали от природы во все времена; но пробудить умы целой полированной нации — радовать, убеждать и воздействовать одновременно — принадлежало только грекам.

Восточные люди были почти все рабами; и одна из характеристик рабства — преувеличивать все. Таким образом, азиатское красноречие было чудовищным. Запад был варварским во времена Аристотеля.

Истинное красноречие начало проявляться во времена Гракхов и не было усовершенствовано до времен Цицерона. Марк Антоний, оратор Гортензий, Курион, Цезарь и многие другие были красноречивыми людьми.

Это красноречие погибло вместе с республикой, как и красноречие Афин. Возвышенное красноречие, говорят, принадлежит только свободе; оно состоит в том, чтобы говорить смелые истины, в демонстрации сильных доводов и представлений. Человек часто не любит правду, боится разума и любит хорошо повернутый комплимент больше, чем самое возвышенное красноречие.

Цицерон, после того как привел примеры в своих речах, дал прецепты в своей «Книге оратора»; он следовал почти всем методам Аристотеля и объяснялся в стиле Платона.

Он различает простой вид, умеренный и возвышенный.

Роллен следовал этому разделению в своем «Трактате об изучении»; и он утверждает то, чего не делает Цицерон, что «умеренный» — это красивая река, затененная зелеными лесами с обеих сторон; «простой» — правильно сервированный стол, все блюда которого отличного вкуса и с которого изгнана всякая утонченность; что «возвышенный» гремит и является стремительным потоком, который опрокидывает все, что сопротивляется ему.

Не садясь за этот стол, не следуя за этим громом, этим потоком или этой рекой, каждый здравомыслящий человек должен видеть, что простое красноречие — это то, которое имеет простые вещи для изложения, и что ясность и элегантность — это все, что необходимо для него.

Нет необходимости читать Аристотеля, Цицерона и Квинтилиана, чтобы почувствовать, что адвокат, который начинает с помпезного вступления по поводу перегородки, смешон; это, однако, было ошибкой адвокатуры до середины XVII века; они говорили с акцентом о самых тривиальных вещах. Тома этих примеров могут быть составлены; но все может быть сведено к этой речи остроумного адвоката, который, заметив, что его противник говорит о Троянской войне и о Скамандре, прервал его, сказав: «Суд заметит, что моего клиента зовут не Скамандр, а Мишо». Возвышенный вид может касаться только мощных интересов, рассматриваемых в великом собрании.

Живые следы его все еще можно увидеть в Парламенте Англии: несколько речей, произнесенных там в 1739 году, когда они спорили об объявлении войны Испании, были причастны к нему. Духи Цицерона и Демосфена, кажется, продиктовали несколько отрывков в их речах; но они не сойдут к потомству, как речи греков и римлян, потому что им не хватает искусства и очарования дикции, которые ставят печать бессмертия на хорошие работы.

Умеренный вид — это вид тех подготовительных дискурсов, тех публичных речей и тех изученных комплиментов, в которых недостаток содержания должен быть скрыт цветами.

Эти три вида часто смешиваются, как и три объекта красноречия, согласно Аристотелю: великое достоинство оратора состоит в объединении их с суждением.

Великое красноречие едва ли может быть известно адвокатуре во Франции, потому что оно не ведет к почестям, как в Афинах, Риме и в настоящее время в Лондоне; также оно не имеет великих общественных интересов в качестве своего объекта; оно ограничено надгробными речами, в которых оно немного граничит с поэзией.

Боссюэ, а после него Флешье, кажется, подчинились тому прецепту Платона, который учит нас, что элокуция оратора может иногда быть такой же, как у поэта.

Проповедническое красноречие было почти варварским до П. Бурдалу; он был одним из первых, кто заставил говорить там разум.

Англичане не пришли к этому искусству до более поздней даты, как признает Бернет, епископ Солсберийский. Они не знали надгробной речи; они избегали в своих проповедях всех тех яростных оборотов, которые казались им несовместимыми с простотой Евангелия; и они с недоверием относились к использованию тех надуманных делений, которые осуждаются архиепископом Фенелоном в его диалогах «Sur l'Éloquence».

Хотя наши проповеди касаются самых важных для человека предметов, они дают мало тех поразительных частей, которые, подобно прекрасным отрывкам Цицерона и Демосфена, подходят для того, чтобы стать моделями для всех западных наций. Читатель, следовательно, будет рад узнать эффект, произведенный г-ном Массийоном, с тех пор епископом Клермонским, в первый раз, когда он проповедовал свою знаменитую проповедь о малом числе избранных. Род восторга охватил всю аудиторию; они встали непроизвольно; ропот одобрения и удивления был настолько велик, что обеспокоил оратора; и это замешательство только послужило усилению пафоса его дискурса. Ниже приводится отрывок:

«Я предположу, что это наш последний час, что небеса открываются над нашими головами, что время прошло и что начинается вечность; что Иисус Христос собирается явиться, чтобы судить нас по нашим делам, и что мы все здесь, чтобы получить от Него приговор вечной жизни или смерти: я спрашиваю вас, охваченный ужасом, как и вы сами, не отделяя свою судьбу от вашей и ставя себя в ту же ситуацию, в которой мы все должны однажды предстать перед Богом, нашим судьей, — если бы Иисус Христос сейчас совершил ужасное отделение праведных от неправедных, верите ли вы, что большая часть была бы спасена? Верите ли вы, что число праведников было бы хоть в малейшей степени равно числу грешников? Верите ли вы, что, если бы Он сейчас обсуждал дела великого множества, находящегося в этой церкви, Он нашел бы десять праведных душ среди нас? Нашел бы Он хоть одну?»

Существует несколько различных изданий этого дискурса, но суть одна и та же во всех них.

Эта фигура, самая смелая из когда-либо применявшихся и самая своевременная, является одним из лучших оборотов красноречия, которые можно прочитать как среди древних, так и среди современных; и остальная часть дискурса не недостойна этого блестящего призыва.

Проповедникам, которые не могут подражать этим прекрасным моделям, было бы хорошо выучить их наизусть и донести до своих прихожан — предполагая, что они обладают редким талантом декламации, — вместо того чтобы проповедовать им в вялом стиле вещи, столь же банальные, сколь и бесполезные.

Спрашивается, позволено ли красноречие историкам? То, что принадлежит им, состоит в искусстве организации событий, в том, чтобы быть всегда элегантными в своих изложениях, иногда живыми и впечатляющими, иногда сложными и цветистыми; в том, чтобы быть сильными и правдивыми в своих картинах общих манер и главных персонажей, и в размышлениях, естественно включенных в повествование, чтобы они не казались навязанными. Красноречие Демосфена не принадлежит Фукидиду; изученная речь, вложенная в уста героя, который никогда ее не произносил, по мнению многих просвещенных умов, есть не что иное, как блестящий дефект.

Если, однако, подобные вольности допустимы, то вот случай, когда Мезере в своей великой истории может снискать прощение за смелость, столь одобренную древними, которым он равен, по крайней мере в данном эпизоде. Это начало правления Генриха IV, когда этот государь с весьма малочисленным войском противостоял под Дьеппом армии в тридцать тысяч человек и получил совет отступить в Англию. Мезере превосходит самого себя, вкладывая в уста маршала Бирона речь, который действительно был человеком гениальным и мог сказать часть того, что приписывает ему историк:

«Как, государь, вам советуют пересечь море, словно нет иного способа сохранить ваше королевство, кроме как покинув его? Если бы вы не были во Франции, ваши друзья желали бы, чтобы вы преодолели все опасности и препятствия, дабы оказаться здесь; а теперь, когда вы здесь, они хотят, чтобы вы уехали — хотят, чтобы вы добровольно совершили то, к чему вас не должны были бы принудить величайшие усилия ваших врагов! В вашем нынешнем положении покинуть Францию хотя бы на двадцать четыре часа означало бы изгнать себя из нее навсегда. Что касается опасности, то она не так велика, как ее представляют; те, кто думает одолеть нас, — либо те же самые люди, которых мы так легко заперли в Париже, либо люди не намного лучше, у которых скоро будет больше поводов для раздоров между собой, чем против нас. Короче говоря, государь, мы во Франции, и мы должны оставаться здесь; мы должны показать, что достойны ее; мы должны либо завоевать ее, либо умереть за нее; и даже если для вашей священной особы нет иного спасения, кроме бегства, я хорошо знаю, что вы в тысячу раз предпочли бы умереть, вросши в эту землю, чем спастись такими средствами. Ваше величество никогда не допустили бы, чтобы сказали, будто младший брат из дома Лотарингских заставил вас отступить, и еще менее — что вас видели просящим подаяния у дверей иностранного государя. Нет, нет, государь, — за морем нет ни короны, ни чести для вас; если вы таким образом будете просить помощи у Англии, она не будет дарована; если вы явитесь в порт Ла-Рошель как человек, жаждущий спастись, вы встретите лишь упреки и презрение. Я не могу поверить, что вы предпочли бы доверить свою особу непостоянству волн или милости чужеземца, нежели столь многим храбрым дворянам и старым солдатам, которые готовы служить вам оплотом и щитом; и я слишком предан вашему величеству, чтобы скрывать от вас, что если вы будете искать спасения где-либо еще, кроме как в их доблести, они будут вынуждены искать свое в ином лагере, нежели ваш».

Эта прекрасная речь, которую Мезере вкладывает в уста маршала Бирона, без сомнения, выражает то, что Генрих IV чувствовал в своем сердце.

Об этом предмете можно было бы сказать гораздо больше, но книги, трактующие о красноречии, уже сказали слишком много; и в просвещенный век гений, подкрепленный примерами, знает о нем больше, чем могут научить все учителя в мире.

ЭМБЛЕМЫ.

ФИГУРЫ, АЛЛЕГОРИИ, СИМВОЛЫ И Т. Д.
В древности все эмблематично и фигурально. Халдеи начали с того, что поместили барана, двух козлят и быка среди созвездий, чтобы обозначить земные плоды весны. В Персии огонь — эмблема божества; небесный пес возвещает египтянам о разливе Нила; змея, скрывающая свой хвост в голове, становится образом вечности. Вся природа раскрашена и замаскирована.

В Индии до сих пор можно встретить множество тех гигантских и устрашающих статуй, о которых мы уже упоминали, изображающих добродетель, наделенную десятью руками, которыми она может успешно бороться с пороками, и которые наши бедные миссионеры приняли за изображения дьявола, приняв как должное, что все те, кто не говорит по-французски или по-итальянски, являются поклонниками дьявола.

Покажите все эти символы, придуманные древностью, человеку здравого смысла, который никогда о них не слышал и не имел о них представления, и он не будет иметь ни малейшего понятия об их значении. Для него это был бы совершенно новый язык.

Древние поэты-теологи были вынуждены приписывать божеству глаза, руки и ноги; описывать его в образе человека.

Климент Александрийский цитирует стихи Ксенофана Колофонского, в которых говорится, что каждый вид животных дает метафору, помогающую воображению в его представлениях о божестве — крылья птицы, быстрота лошади и сила льва. Из этих стихов Ксенофана очевидно, что обычай изображать Бога по своему образу и подобию отнюдь не является делом недавнего времени. Древний фракиец Орфей, первый теолог среди греков, живший задолго до Гомера, согласно тому же Клименту Александрийскому, описывает Бога как восседающего на облаках и спокойно управляющего вихрем и бурей. Его ноги достигают земли, а руки простираются от одного океана до другого. Он есть начало, середина и конец всего сущего.

Поскольку все таким образом представлялось через фигуры и эмблемы, философы, и особенно те из них, кто путешествовал в Индию, использовали тот же метод; их наставления были эмблемами, были загадками.

«Не вороши огонь мечом»: то есть не раздражай тех, кто гневается.

«Не ставь светильник под сосуд»: не скрывай истину от людей.

«Воздерживайся от бобов»: не посещай народные собрания, где голосование проводилось белыми или черными бобами.

«Не держи ласточек в доме»: держись подальше от болтунов.

«Во время бури поклоняйся эху»: пока длятся гражданские распри, удаляйся в уединение.

«Никогда не пиши на снегу»: не трать наставления на слабые и немощные умы.

«Никогда не пожирай ни своего сердца, ни своего мозга»: никогда не предавайся бесполезной тревоге или чрезмерному изучению.

Таковы максимы Пифагора, смысл которых достаточно очевиден.

Самая прекрасная из всех эмблем — это эмблема Бога, которого Тимей Локрийский описывает образом «круга, центр которого везде, а окружность нигде». Платон принял эту эмблему, а Паскаль включил ее в свои материалы для будущих работ, которые он озаглавил «Мысли».

В метафизике и морали древние сказали все. Мы всегда сталкиваемся с ними или повторяем их. Все современные книги подобного рода — лишь повторения.

Чем дальше мы продвигаемся на восток, тем более распространенным и устоявшимся находим использование эмблем и фигур: но в то же время используемые образы все более далеки от наших собственных нравов и обычаев.

Эмблемы, которые кажутся нам наиболее странными, — это те, что были в частом, если не в священном употреблении у индийцев, египтян и сирийцев. Эти народы с глубочайшим почтением несли в своих торжественных процессиях соответствующие органы для продолжения рода — символы жизни. Мы улыбаемся таким обычаям и считаем этих людей простыми варварами. Что бы они сказали, увидев, как мы входим в наши храмы, нося на боку оружие разрушения?

В Фивах грехи народа олицетворял козел. На побережье Финикии эмблемой природы была обнаженная женщина, нижняя часть тела которой была как у рыбы.

Мы не можем нисколько удивляться, если это использование символов распространилось и на евреев, поскольку они составляли народ, живший близ Сирийской пустыни.

О некоторых эмблемах, используемых еврейским народом.

Одной из самых прекрасных эмблем в еврейских книгах является следующий изысканный отрывок из Екклесиаста:

«Когда жернова перестанут молоть, потому что их осталось мало; когда смотрящие в окно потемнеют; когда зацветет миндаль; когда кузнечик станет бременем; когда желание пропадет; когда порвется серебряная нить, разобьется золотая чаша и кувшин разобьется у источника».

Смысл в том, что старики теряют зубы; что их зрение слабеет; что их волосы становятся белыми, как цвет миндального дерева; что их ноги становятся как кузнечик; что их волосы выпадают, как листья пихты; что они утратили способность к деторождению; и что им пора готовиться к своему долгому пути.

«Песнь песней», как известно, является постоянной эмблемой брака Иисуса Христа с церковью.

«Да лобзает он меня лобзанием уст своих! ибо ласки твои лучше вина. Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня. О, ты прекрасна, возлюбленная моя! глаза твои голубиные; волосы твои как стадо коз; губы твои как лента червленая, и щеки твои как половинки гранатового яблока; как прекрасна шея твоя! как мед источают губы твои! возлюбленный мой просунул руку свою в скважину, и внутренность моя взволновалась от него; пуп твой — круглая чаша, в которой не достает ароматного вина; живот твой — ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои — как два козленка, двойни серны; шея твоя — как столп из слоновой кости; нос твой — как башня Ливанская; голова твоя на тебе, как Кармил; рост твой подобен пальме. Я сказал: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее. Что нам делать для сестры нашей? у нее нет грудей. Если она стена, мы построим на ней серебряные палаты; если она дверь, мы обложим ее кедровыми досками».

Необходимо было бы перевести всю песнь, чтобы увидеть, что она является эмблемой от начала до конца. Изобретательный Кальме, в частности, доказывает, что пальма, на которую взошел возлюбленный, — это крест, к которому был приговорен наш Господь Иисус Христос. Однако следует признать, что здравое и чистое нравственное учение предпочтительнее этих аллегорий.

Мы находим в книгах этого народа большое количество эмблем и типов, которые шокируют в наши дни и вызывают одновременно наше недоверие и насмешки, но которые азиатам кажутся ясными, естественными и безупречными.

Бог явился Исаии, сыну Амосову, и сказал ему: «Сними вретище с чресл твоих и обувь твою с ног твоих», и он сделал так, ходя нагой и босой. И сказал Господь: «Как раб Мой Исаия ходил нагой и босой три года, как знак для Египта и Эфиопии, так поведет царь Ассирийский пленных египтян и эфиопов, молодых и старых, нагих и босых, с обнаженными задами, к стыду Египта».

Это кажется нам чрезвычайно странным: но давайте немного узнаем о том, что происходит в наши времена среди турок, африканцев и в Индии, куда мы отправляемся торговать с такой алчностью и таким малым успехом. Мы узнаем, что там совсем не редкость видеть святых мужей (сантонов) совершенно нагими, и не только в таком состоянии проповедующими женщинам, но и позволяющими им целовать определенные части своего тела, при этом не испытывая и не внушая ни малейшего чувства распущенности или нецеломудрия. Мы увидим на берегах Ганга бесчисленное множество мужчин и женщин, нагих с головы до ног, простирающих руки к небу и ожидающих момента затмения, чтобы погрузиться в реку. Граждане Парижа и Рима не должны слишком спешить думать, что весь остальной мир обязан жить и мыслить так же, как они сами.

Иеремия, пророчествовавший в правление Иоакима, царя Иерусалимского, в пользу царя Вавилонского, по повелению Господа возлагает на свою шею узы и ярмо и посылает их царям Едома, Аммона, Тира и Сидона через их послов, которые были отправлены к Седекии в Иерусалим. Он велит им обратиться к своему господину со следующими словами:

«Так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: так скажите господам вашим: Я сотворил землю, человека и животных, которые на лице земли, великим могуществом Моим и простертою мышцею Моею, и отдал ее, кому Мне угодно было. И ныне Я отдаю все земли сии в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба Моего, и даже зверей полевых Я отдаю ему на служение. Я говорил также все сии слова Седекии, царю Иудейскому, говоря: подклоните выи ваши под ярмо царя Вавилонского, и служите ему и народу его, и будете живы» и т. д.

Соответственно, Иеремию обвинили в предательстве своего царя и в пророчествовании в пользу врага ради денег. Утверждали даже, что его побили камнями. Ясно, что узы и ярмо были эмблемой того рабства, которому Иеремия желал, чтобы народ подчинился.

Подобным же образом Геродот рассказывает нам, что один из царей Скифии послал Дарию в подарок птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Эта эмблема означала, что если Дарий не улетит так же быстро, как птица, мышь или лягушка, то будет пронзен стрелами скифов. Аллегория Иеремии была аллегорией слабости; эмблема скифов — эмблемой мужества.

Так же, когда Секст Тарквиний советовался со своим отцом, которого мы называем Тарквинием Гордым, о том, какую политику ему следует проводить в отношении габиев, Тарквин, прогуливавшийся в своем саду, ответил лишь тем, что сбил головки у самых высоких маков. Его сын понял его смысл и казнил главных граждан среди них. Это была эмблема тирании.

Многие ученые мужи придерживались мнения, что история Даниила, дракона, рва с семью львами, которые ежедневно пожирали двух овец и двух человек, и история ангела, который перенес Аввакума за волосы, чтобы тот пообедал с Даниилом во львином рву, — не более чем наглядная аллегория, эмблема постоянной бдительности, с которой Бог следит за своими слугами. Но нам кажется проявлением большего благочестия верить, что это реальная история, подобная многим, которые мы находим в Священном Писании, демонстрирующая без фигур и типов божественную силу, которую не дозволено исследовать мирским умам. Давайте считать подлинными эмблемами и аллегориями только те, которые указаны нам как таковые самим Священным Писанием.

«В тринадцатый год, в пятнадцатый день четвертого месяца, когда я находился среди переселенцев при реке Ховаре, отверзлись небеса, и я видел видения Божии» и т. д. «Было слово Господне к Иезекиилю, сыну Вузия, священнику, в земле Халдейской, при реке Ховаре, и была на нем там рука Господня».

Именно так Иезекииль начинает свое пророчество; и, увидев огонь и вихрь, а посреди огня четыре живых существа, подобные человеку, имеющие четыре лица и четыре крыла, с ногами, подобными телячьим, и колесо, которое было на земле и имело четыре части, причем четыре части колеса двигались одновременно и т. д.

Он продолжает: «И вошел в меня дух, и поставил меня на ноги мои... Тогда сказал мне Господь: сын человеческий! ешь, что перед тобою; съешь этот свиток, и иди, говори сынам Израилевым. Я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток. И вошел в меня дух, и поставил меня на ноги мои. И сказал мне: иди, запрись в доме твоем. Ты же, сын человеческий, вот, возложат на тебя узы, и свяжут тебя ими, и не будешь выходить из среды народа твоего» и т. д. «И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим».

«И возьми себе железную сковороду, и поставь ее как железную стену между тобою и городом, и обрати на него лицо твое, и он будет в осаде, и ты осади его. Это знамение для дома Израилева».

После этого повеления Бог приказывает ему спать триста девяносто дней на левом боку из-за беззаконий дома Иудина.

Прежде чем идти дальше, мы приведем слова того рассудительного комментатора Кальме об этой части пророчества Иезекииля, которая является одновременно историей и аллегорией, реальной истиной и эмблемой. Вот замечания этого ученого бенедиктинца:

«Есть некоторые, кто думает, что все это происходило лишь в видении; что человек не может продолжать лежать так долго на одном боку без чуда; что, поскольку Писание не дает нам намека на то, что это чудо, мы не должны умножать чудесные деяния без необходимости; что если пророк продолжал лежать таким образом триста девяносто дней, то это было только по ночам; днем он был свободен заниматься своими делами. Но мы не видим никакой необходимости прибегать к чуду, равно как и к каким-либо окольным объяснениям изложенного здесь случая. Отнюдь не невозможно для человека оставаться закованным и лежащим на боку в течение трехсот девяноста дней. Мы каждый день видим случаи, которые доказывают эту возможность среди заключенных, больных и лиц, лишенных рассудка и закованных в состоянии буйного помешательства. Прадо свидетельствует, что видел сумасшедшего, который оставался связанным и лежащим совершенно нагим на боку более пятнадцати лет. Если бы все это происходило только в видении, как могли бы евреи в плену понять, что Иезекииль хотел им сказать? Как смог бы этот пророк исполнить божественные повеления? Мы должны были бы в таком случае признать также, что он не готовил план Иерусалима, что он не изображал осаду, что он не был связан, что он не ел хлеб из разных видов зерна иначе, как тем же способом; а именно, способом видения, или идеально».

Мы не можем не принять мнение ученого Кальме, которое является мнением наиболее уважаемых толкователей. Очевидно, что Священное Писание излагает дело как реальную истину и что такая истина является эмблемой, типом и образом другой истины.

«Возьми себе пшеницы, и ячменя, и бобов, и чечевицы, и пшена, и полбы, и всыпь их в один сосуд, и сделай себе из них хлебы, по числу дней, в которые ты будешь лежать на боку твоем. Триста девяносто дней ты будешь есть их... и ешь их, как ячменные лепешки, и пеки их при глазах их на человеческом кале. Так будут сыны Израилевы есть нечистый хлеб свой».

Очевидно, что Господь желал, чтобы израильтяне ели свой хлеб нечистым. Следовательно, хлеб пророка также должен был быть нечистым. Это осквернение было настолько реальным, что Иезекииль выразил по поводу него настоящий ужас. «О, Господи Боже! — воскликнул он, — душа моя никогда не осквернялась» и т. д. И Господь говорит ему: «Вот, Я дозволяю тебе, вместо человеческого кала, коровий помет, и на нем приготовляй хлеб твой».

Таким образом, представляется абсолютно необходимым, чтобы пища была осквернена, дабы стать эмблемой или типом. Пророк в самом деле добавлял коровий помет к своему хлебу в течение трехсот девяноста дней, и этот случай включает в себя одновременно факт и символ.

Об эмблеме Оголы и Оголивы.

Священное Писание прямо объявляет, что Огола — эмблема Иерусалима. «Сын человеческий! выскажи Иерусалиму мерзости его; отец твой — аморрей, а мать твоя — хеттеянка». Пророк затем, не опасаясь злонамеренных толкований или разнузданных насмешек, обращается к юной Оголе со следующими словами:

«Ubera tua intumuerunt, et pilus tuus germinavit; et eras nuda et confusione plena» — «Груди твои стали полны, и волосы твои выросли; и ты была нага и полна смятения».

«Et transivi per te; et ecce tempus tuum, tempus amantium; et expandi amictum meum super te et operui ignominiam tuam. Et juravi tibi, et ingressus sum pactum tecum (ait Dominus Deus), et facta es mihi» — «И проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое, время любви; и простер Я воскрилия Мои на тебя и покрыл наготу твою. И поклялся тебе, и вступил в союз с тобою (говорит Господь Бог), и ты стала Моею».

«Et habens fiduciam in pulchritudine tua fornicata es in nomine tuo; et exposuisti fornicationem tuam omni transeunti, at ejus fieres» — «Но ты понадеялась на красоту твою и, пользуясь славою твоею, блудодействовала, и расточала блуд твой всякому мимоходящему, отдаваясь ему».

«Et ædificavisti tibi lupanar, et fecisti tibi prostibulum in cunctis plateis» — «И ты построила себе блудилище, и сделала себе возвышение на всякой площади».

«Et divisisti pedes tuos omni transeunti, et multiplicasti fornicationes tuas» — «И ты раздвигала ноги твои пред всяким мимоходящим, и умножала блудодеяния твои».

«Et fornicata es cum filiis Egypti vicinis tuis, magnarum carnium; et multiplicasti fornicationem tuam ad irritandum me» — «И блудодействовала с сынами Египта, соседями твоими, людьми большими телом; и умножала блудодеяния твои, чтобы прогневать Меня».

Статья об Оголиве, которая означает Самарию, гораздо сильнее и еще дальше отстоит от приличий и благопристойности современных нравов и языка.

«Denudavit quoque fornicationes suas, discooperuit ignominiam suam» — «И она обнажила блудодеяния свои, открыла наготу свою».

«Multiplicavit enim fornicationes suas, recordans dies adolescentiæ suæ» — «И умножила блудодеяния свои, вспоминая дни юности своей».

«Et insanivit libidine super concubitum eorum carnes sunt ut carnes asinorum, et sicut fluxus equorum, fluxus eorum» — «И воспылала страстью к их сожительству, чья плоть — как плоть ослов, и чье извержение — как извержение коней».

Эти образы кажутся нам распущенными и отталкивающими. В то время они были просто прямыми и бесхитростными. Существует множество подобных примеров в «Песни песней», призванной воспеть чистейший из всех возможных союзов. Следует внимательно учитывать, что эти выражения и образы всегда преподносятся с серьезностью и важностью, и что ни в одной книге столь же глубокой древности не встречается ни малейшей насмешки или издевки по отношению к великому предмету человеческого деторождения. Когда осуждается распущенность, это делается в естественных и недвусмысленных выражениях, но они никогда не используются для возбуждения сладострастия или шутливости.

Эта глубокая древность не имеет ни малейшего сходства с распущенностью Марциала, Катулла или Петрония.

Об Осии и некоторых других эмблемах.

Мы не можем рассматривать как простое видение, как просто фигуру, прямое повеление, данное Господом Осии взять себе жену блудную и родить от нее троих детей. Дети не рождаются во сне. Не в видении он заключил договор с Гомерью, дочерью Дивлаима, от которой у него было два сына и дочь. Не в видении он впоследствии взял себе прелюбодейку по прямому повелению Господа, дав ей пятнадцать сребреников и полтора хомера ячменя.

Первая из этих опозоренных женщин означала Иерусалим, а вторая — Самарию. Но два союза с этими никчемными особами, трое детей, пятнадцать сребреников и полтора хомера ячменя были не менее реальными от того, что содержали в себе или предназначались быть эмблемой.

Не в видении патриарх Салмон женился на блуднице Раав, бабушке Давида. Не в видении Иуда совершил кровосмешение со своей невесткой Фамарью, от которого произошел Давид. Не в видении Руфь, другая бабушка Давида, легла в постель с Воозом. Не в видении Давид убил Урию и совершил прелюбодеяние с Вирсавией, от которой родился царь Соломон. Но впоследствии все эти события стали эмблемами и фигурами, после того как то, что они олицетворяли, свершилось.

Совершенно ясно из Иезекииля, Осии, Иеремии и всех еврейских пророков, и всех еврейских книг, так же как и из всех других книг, которые дают нам сведения об обычаях халдеев, персов, финикийцев, сирийцев, индийцев и египтян; совершенно ясно, говорю я, что их нравы были очень отличны от наших, и что древний мир едва ли в чем-то был похож на современный.

Перейдите от Гибралтара к Мекнесу, и приличия и благопристойность жизни уже не те же самые; вы больше не найдете тех же идей. Две морские лиги изменили все.

ОЧАРОВАНИЕ.

МАГИЯ, ЗАКЛИНАНИЯ, КОЛДОВСТВО И Т. Д.
Ни в малейшей степени не вероятно, что все эти отвратительные нелепости обязаны своим происхождением, как хотел бы нас убедить Плюш, листве, которой некогда увенчивали головы Исиды и Осириса. Какая связь может быть у этой листвы с искусством заклинания змей, с искусством воскрешения мертвых, убийства людей одними лишь словами, внушения любви или превращения людей в зверей?

Очарование (incantatio) происходит, говорят некоторые, от халдейского слова, которое греки переводят как «продуктивная песня». Incantatio происходит от халдейского. Поистине, Бошары — великие путешественники и в мгновение ока переносятся из Италии в Месопотамию! Великий и ученый еврейский народ быстро исследуется, и все виды книг, и все виды обычаев — плоды этого путешествия; Бошары, безусловно, не шарлатаны.

Не следует ли значительную часть господствовавших нелепых суеверий приписать вполне естественным причинам? Едва ли найдутся животные, которых нельзя было бы приучить приближаться на звук волынки или рожка, чтобы получить пищу. Орфей или кто-то из его предшественников играл на волынке лучше других пастухов или использовал пение. Все домашние животные сбегались на звук его голоса. Вскоре стали предполагать, что среди собравшихся были медведи и тигры; этот первый шаг сделан, и не составило труда поверить, что Орфей заставлял танцевать камни и деревья.

Если скалы и сосны можно таким образом заставить танцевать балет, то немногим большего будет стоить построить города с помощью гармонии, и камни легко выстроятся сами под песню Амфиона. Понадобится только скрипка, чтобы построить город, и бараньим рогом, чтобы его разрушить.

Заклинание змей можно приписать еще более правдоподобной причине. Змея — животное ни прожорливое, ни свирепое. Каждая рептилия пуглива. Первое, что делает рептилия, по крайней мере в Европе, увидев человека, — это прячется в нору, как кролик или ящерица. Инстинкт человека — преследовать все, что бежит от него, и бежать от всего, что преследует его, за исключением случаев, когда он вооружен, когда он чувствует свою силу и, прежде всего, когда он находится в присутствии многих наблюдателей.

Змея, отнюдь не жаждущая крови и плоти, питается только травами и проводит значительное время, вовсе не питаясь; если она проглатывает несколько насекомых, как это делают ящерицы и хамелеоны, она оказывает нам услугу.

Все путешественники рассказывают, что есть очень большие и длинные змеи; хотя мы не знаем таких в Европе. Ни один человек или ребенок никогда не подвергался там нападению большой или маленькой змеи. Животные нападают только на то, что хотят съесть; и собаки никогда не кусают прохожих, кроме как в защиту своих хозяев. Что могла бы сделать змея с маленьким ребенком? Какое удовольствие она могла бы получить, укусив его? Она не могла бы проглотить даже пальцы. Змеи, конечно, кусаются, как и белки, но только когда им причиняют боль или они боятся, что им ее причинят.

Я не прочь поверить, что среди змей, как и среди людей, бывали монстры. Я допущу, что армия Регула в Африке была поставлена под ружье против дракона; и что с тех пор там был нормандец, который сражался против смерча. Но, с другой стороны, будет признано, что такие случаи чрезвычайно редки.

Две змеи, пришедшие с Тенедоса специально для того, чтобы сожрать Лаокоона и двух взрослых парней двадцати лет на глазах у всей троянской армии, представляют собой весьма прекрасное чудо, достойное того, чтобы быть переданным потомству гекзаметрами и статуями, изображающими Лаокоона как гиганта, а его крепких сыновей как пигмеев.

Я полагаю, что это событие произошло в те времена, когда чудовищный деревянный конь брал города, построенные богами, когда реки текли вспять к своим истокам, когда воды превращались в кровь, и солнце и луна останавливались по малейшему поводу.

Все, что рассказывалось о змеях, считалось вероятным в странах, где Аполлон спускался с небес, чтобы убить змея Пифона.

Змеи также считались чрезвычайно разумными животными. Их разум состоит в том, чтобы не бегать так быстро, как мы, и позволять себя разрубать на куски.

Укус змей, и особенно гадюк, не опасен, если только раздражение не вызвало брожение небольшого резервуара очень кислой жидкости, которая находится у них под деснами. За этим исключением змея не опаснее угря.

Многие дамы приручали и кормили змей, помещали их на свои туалетные столики и обвивали ими свои руки. Негры Гвинеи поклоняются змее, которая никогда никому не причиняет вреда.

Существует много видов этих рептилий, и некоторые из них более опасны, чем другие в жарких странах; но в целом змеи — пугливые и кроткие животные; нередко можно увидеть, как они сосут вымя коровы.

Те, кто впервые видел людей более смелых, чем они сами, приручающих и кормящих змей, побуждая их приближаться шипящим звуком, подобно тому, как мы побуждаем приближаться пчел, считали, что они обладают силой очарования. Псиллы и Марсы, которые фамильярно обращались со змеями и ласкали их, имели подобную репутацию. Аптекари Пуату, которые берут гадюк за хвост, могли бы также, если бы захотели, почитаться как маги первого порядка.

Заклинание змей считалось делом обычным и постоянным. Само Священное Писание, которое всегда входит в наши слабости, соизволило сообразоваться с этим вульгарным представлением.

«Глухой аспид, который затыкает уши свои, чтобы не слышать голоса заклинателя».

«Я пошлю на вас змеев, которые не поддаются заклинанию».

«Клеветник подобен змее, которая не поддается заклинателю».

Очарование было иногда настолько сильным, что заставляло змей разрываться на части. Натурфилософия древности делала это животное бессмертным. Если какой-нибудь крестьянин находил мертвую змею на своей дороге, какой-то чародей неизбежно должен был лишить ее права на бессмертие:

Frigidus in pratis cantando rumpitur anguis. — VIRG. Eclogue viii. 71. Песнь разрывает в лугах холодных змею, и в чаще, В извилистой норе, она от заклятий лопается. — ДРАЙДЕН.

Очарование мертвых, или вызов.

Очаровать мертвого, воскресить его или просто вызвать его тень, чтобы поговорить с ним, было проще простого. Очень часто мертвые видятся во сне, где с ними разговаривают и получают ответы. Если кто-то видел их во сне, почему он не может видеть их, когда бодрствует? Нужно только иметь дух, подобный пифийскому; и чтобы привести этот дух питонизма к успешному действию, нужно только, чтобы одна сторона была плутом, а другая — дураком; и никто не может отрицать, что такие встречи происходят очень часто.

Вызов мертвых был одним из самых возвышенных таинств магии. Иногда перед глазами вопрошающего преданного проводили большую черную фигуру, приводимую в движение тайными пружинами в полумраке и неясности. Иногда исполнители, будь то колдуны или ведьмы, ограничивались заявлением, что они видят тень, которую желали вызвать, и их слова было достаточно; это называлось некромантией. Знаменитая аэндорская волшебница всегда была предметом великих споров среди отцов Церкви. Мудрый Феодорит в своем шестьдесят втором вопросе к Книге Царств утверждает, что повсеместно принято, чтобы мертвые появлялись головой вниз, и что то, что испугало ведьму, было появление Самуила на ногах.

Святой Августин, когда его спрашивает Симплициан, отвечает во второй книге своих «Вопросов», что нет ничего более необычного в том, что ведьма вызывает тень, чем в том, что дьявол переносит Иисуса Христа по воздуху на вершину храма на вершине горы.

Некоторые ученые мужи, заметив, что у евреев были оракульные духи, рискнули сделать вывод, что евреи начали писать только в поздний период и что они построили почти все на греческих баснях; но это мнение не может быть поддержано.

О других колдовствах.

Когда человек достаточно искусен, чтобы вызывать мертвых словами, он может еще легче уничтожить живых или, по крайней мере, угрожать им этим, как врач, malgré lui, сказал Лукасу, что он вызовет у него лихорадку. Во всяком случае, ни в малейшей степени не вызывало сомнений, что колдуны имели власть убивать зверей; и, чтобы обезопасить стада, необходимо было противопоставить колдовство колдовству. Но древних едва ли можно высмеивать нам, которые сами еще едва ли выбрались из того же варварства. Не прошло и ста лет с тех пор, как колдунов сжигали по всей Европе; и даже совсем недавно, в 1750 году, колдунья или ведьма была сожжена в Вюрцбурге. Несомненно, что определенные слова и церемонии эффективно уничтожат стадо овец, если их применять с достаточной порцией мышьяка.

«Критическая история суеверных церемоний» Лебрена из Оратория — необычная работа. Его цель — противостоять нелепой доктрине колдовства, и все же он сам настолько нелеп, что верит в ее реальность. Он делает вид, что Мария Бюкай, ведьма, находясь в тюрьме в Валони, появлялась на расстоянии нескольких лиг, согласно показаниям, данным под присягой судье Валони. Он рассказывает о знаменитом судебном процессе над пастухами из Бри, приговоренными в 1691 году Парламентом Парижа к повешению и сожжению. Эти пастухи были достаточно глупы, чтобы считать себя колдунами, и достаточно подлы, чтобы смешивать настоящие яды со своими воображаемыми колдовствами.

Отец Лебрен торжественно утверждает, что в том, что они делали, было много «сверхъестественного», и что они были повешены вследствие этого. Приговор парламента находится в прямом противоречии с утверждением этого автора. «Суд объявляет обвиняемых должным образом уличенными и осужденными за суеверия, нечестие, святотатство, осквернение и отравления».

В приговоре не говорится, что гибель скота была вызвана осквернением, а отравлением. Человек может совершить святотатство как с ядом, так и без него, не будучи колдуном.

Другие судьи, признаю, приговорили священника Ганфреди к сожжению в твердой уверенности, что под влиянием дьявола он имел незаконную связь со всеми своими прихожанками. Сам Ганфреди воображал, что находится под этим влиянием; но это было в 1611 году, в период, когда большинство нашего провинциального населения было немногим выше карибов и негров. Некоторые из этого разряда существовали даже в наши времена; как, например, иезуит Жирар, экс-иезуит Ноннот, иезуит Дюплесси и экс-иезуит Малагрида; но эта раса слабоумных ежедневно стремится к вымиранию.

Что касается ликантропии, то есть превращения людей в волков силой очарования, мы можем заметить, что того, что молодой пастух убил волка и оделся в его шкуру, было достаточно, чтобы вызвать ужас у всех старух округа и распространить по всей провинции, а оттуда и по другим провинциям, представление о том, что человек превратился в волка. Скоро найдется какой-нибудь Вергилий, чтобы сказать:

His ego sæpe lupum fieri, et se condere silvis Moerim sæpe animas imis exire sepulchris. Смазанный этими сильными соками в поле, Он воет волком среди голодной стаи, И часто могучий некромант хвастается, Что ими вызывает из могил бродячих призраков. — ДРАЙДЕН.

Увидеть человека-волка, безусловно, должно быть большим любопытством; но увидеть человеческие души должно быть еще любопытнее; и разве монахи Монте-Кассино не видели душу святого Бенедикта, или Беннета? Разве монахи Тура не видели душу святого Мартина? А монахи Сен-Дени — душу Карла Мартелла?

Очарования, чтобы разжечь любовь.

Они были для молодых. Их продавали евреи в Риме и Александрии, и в наши дни их продают в Азии. Вы найдете некоторые из этих секретов в «Petit Albert»; и станете более посвященными, прочитав защитительную речь, составленную Апулеем, когда его обвинил христианин, на чьей дочери он женился, в том, что он околдовал ее приворотными зельями. Эмилиан, его тесть, утверждал, что он использовал определенных рыб, поскольку, так как Венера родилась из моря, рыбы должны обязательно иметь огромное влияние на возбуждение в женщинах любви.

То, что обычно использовалось, состояло из вербены, тении и гиппоманеса; или небольшой порции последа кобылы, которая только что ожеребилась, вместе с маленькой птичкой, называемой трясогузкой; по-латыни motacilla.

Но Апулея главным образом обвиняли в том, что он использовал моллюсков, лобстерные пирожки, морских ежей, пряных устриц и каракатицу, которая славилась своей плодовитостью.

Апулей ясно объясняет настоящее приворотное зелье, или чары, которые вызвали привязанность Пудентилы к нему. Он, несомненно, признает в своей защите, что его жена называла его магом. «Но что, — говорит он, — если бы она назвала меня консулом, сделало бы это меня им?»

Растение сатирион считалось как у греков, так и у римлян самым мощным из приворотных зелий. Оно называлось planto aphrodisia, растение Венеры. То, что латиняне называют eruca, теперь часто добавляется к первому. — Et venerem revocans eruca morantem.

Часто используется немного эссенции амбры. Мандрагора вышла из моды. Некоторые истощенные развратники использовали шпанские мушки, которые сильно воздействуют на восприимчивые части организма и часто приводят к тяжелым и болезненным последствиям.

Молодость и здоровье — единственные подлинные приворотные зелья. Шоколад долгое время пользовался большой популярностью у наших ослабленных petits-maîtres. Но человек может выпить двадцать чашек шоколада, не внушив никакой привязанности к своей особе. — «... ut amoris amabilis esto». (Овидий, A. A. ii., 107.) — «Хочешь быть любимым, будь любезен».

КОНЕЦ СВЕТА.

Большая часть греческих философов считала вселенную вечной как в отношении начала, так и в отношении продолжительности. Но что касается этой малой части мира или вселенной, этого земного шара из камня, земли и воды, из минералов и паров, который мы населяем, то было несколько трудно сформировать мнение; однако его считали весьма разрушимым. Говорили даже, что он был разрушен не один раз и будет разрушен снова. Каждый судил о всем мире по своей собственной стране, как старуха судит обо всем человечестве по тем, кто находится в ее собственном уголке и по соседству.

Эта идея конца нашего маленького мира и его обновления сильно овладела воображением народов, находившихся под властью Римской империи, среди ужасов гражданских войн между Цезарем и Помпеем. Вергилий в своих «Георгиках» (i., 468) намекает на общее опасение, которое наполняло умы простых людей по этой причине: «Impiaque eternam timuerunt secula noctem» — «И нечестивые люди теперь боятся вечной ночи».

Лукан в следующих строках выражает себя гораздо более явно:

Hos Cæsar populos, si nunc non usserit ignis Uret cum terris, uret cum gurgite ponti. Communis mundo superest rogus.... — PHARS. vii. v. 812, 14. Хотя теперь твоя жестокость отказывает в могиле, У них и у мира будет одна общая участь; Один последний назначенный огонь, по велению судьбы, Поглотит вон те лазурные небеса, землю и море. — РОУ.

А Овидий, развивая наблюдения Лукана, говорит:

Esse quoque in fatis reminiscitur affore tempus, Quo mare, quo tellus, correptaque regia cœli, Ardent et mundi moles operosa laboret. — MET. i. v. 256, 58. Ибо так гласят суровые, непреклонные судьбы, что земля, воздух, небо и необъятное море — все падет жертвой всепожирающего огня, и пылающий мир погибнет в яростном пламени.

Обратитесь к самому Цицерону, философу Цицерону. В своей книге «О природе богов», возможно, лучшем труде всей античности, если не делать исключения в пользу его трактата об обязанностях человека под названием «Об обязанностях», он замечает:

«Из чего, как полагают наши, произойдет то, о чем сомневался Панетий; а именно, что в конце концов весь мир воспламенится, когда, по истощении влаги, ни земля не сможет питаться, ни воздух, чье происхождение — вода, не сможет существовать, будучи полностью исчерпан; так что не останется ничего, кроме огня, из которого вновь, как из живого существа и Бога, произойдет обновление мира; и возникнет тот же самый порядок».

«Согласно стоикам, весь мир в конечном итоге будет состоять только из огня; вода тогда иссякнет и не оставит пищи для земли, а воздух, который черпает свое существование из воды, разумеется, больше не сможет пополняться. Таким образом, останется только огонь, и этот огонь, оживляя все с божественной, так сказать, силой и энергией, восстановит мир в еще более совершенной красоте».

Эта натурфилософия стоиков, как, впрочем, и всей античности, довольно абсурдна; однако она показывает, что ожидание всеобщего пожара было повсеместным.

Приготовьтесь, однако, к большему изумлению, чем то, которое могут вызвать заблуждения древности. Великий Ньютон придерживался того же мнения, что и Цицерон. Введенный в заблуждение неточным экспериментом Бойля, он полагал, что влага земного шара в конце концов иссохнет и Богу необходимо будет приложить Свою исправляющую руку — «manum emendatricem». Таким образом, два величайших человека Древнего Рима и современной Англии пришли к одному и тому же мнению: в некое будущее время огонь полностью возобладает над водой.

Эта идея о погибающем и впоследствии обновляющемся мире была глубоко укоренена в умах жителей Малой Азии, Сирии и Египта со времен гражданских войн преемников Александра. Римские войны лишь усилили ужас перед этим событием у различных народов, ставших их жертвами. Они ожидали гибели мира и надеялись на новый. Иудеи, будучи рабами в Сирии и рассеянные по всем остальным землям, разделяли этот всеобщий страх.

Соответственно, не похоже, чтобы иудеи были хоть сколько-нибудь удивлены, когда Иисус сказал им, согласно святым Матфею и Луке: «Небо и земля прейдут». Он часто говорил им: «Приблизилось Царствие Божие». Он проповедовал Евангелие Царствия Божия.

Святой Петр возвещает, что Евангелие было проповедано мертвым и что конец мира близок. «Мы ожидаем, — говорит он, — новых небес и новой земли».

Святой Иоанн в своем первом Послании говорит: «Теперь появилось много антихристов, из чего мы познаем, что последнее время приближается».

Святой Лука гораздо подробнее предсказывает конец света и последний суд. Вот его слова:

«И будут знамения в солнце и луне и звездах, и на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются. И тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою. Истинно говорю вам: не прейдет род сей, как все это будет».

Мы не скрываем, что неверующие упрекают нас именно этим предсказанием; они хотят заставить нас краснеть за нашу веру, когда мы видим, что мир все еще существует. Род сей, говорят они, прошел, а ничего из этого не исполнилось. Следовательно, либо Лука приписал Спасителю слова, которых Он никогда не произносил, либо мы должны заключить, что Сам Иисус Христос ошибся, что было бы богохульством. Но мы закрываем рот этим нечестивым придирам, отмечая, что это предсказание, которое кажется столь ложным в своем буквальном смысле, истинно по своему духу; что весь мир означал Иудею, а конец мира означал правление Тита и его преемников.

Святой Павел очень решительно высказывается по поводу конца света в своем Послании к Фессалоникийцам: «Мы, живущие, оставшиеся до пришествия Господня, восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе».

Согласно этим самым словам Иисуса и святого Павла, весь мир должен был прийти к концу при Тиберии или, самое позднее, при Нероне. Предсказание святого Павла исполнилось не более, чем предсказание святого Луки.

Эти аллегорические предсказания, несомненно, предназначались не для времен евангелистов и апостолов, а для некоего будущего времени, которое Бог скрывает от всего человечества.

Tu ne quaesieris (scire nefas) quem mihi, quem tibi Finem Dii dederint, Leuconoe, nec Babylonios Tentaris numeros. Ut melius, quicquid erit, pati! — ГОРАЦИЙ, кн. I, ода 11. Не спрашивай, Левконое, — знать нечестиво, — какой конец боги дали мне, какой тебе, и не пытайся узнать вавилонские числа. Как лучше переносить то, что будет!

Тем не менее остается совершенно очевидным, что все известные тогда народы питали ожидание конца света, новой земли и нового неба. На протяжении более шестнадцати веков мы видим, что дарения монашеским учреждениям начинались со слов: «Adventante mundi vespere» и т. д. — «Поскольку конец мира близок, я, ради спасения души своей и чтобы не оказаться в числе козлищ по левую руку... завещаю такие-то земли такому-то монастырю». Страх побуждал слабых обогащать хитрецов.

Египтяне определили эту великую эпоху в тридцать шесть тысяч пятьсот лет; Орфей, как утверждают, определил ее в сто двадцать тысяч лет.

Историк Флавий Иосиф утверждает, что Адам, предсказав, что мир будет дважды уничтожен — сначала водой, а затем огнем, — сыновья Сифа пожелали возвестить будущему роду человеческому о катастрофе. Они высекли астрономические наблюдения на двух колоннах: одна была сделана из кирпича, чтобы противостоять огню, который должен был поглотить мир; другая из камня, чтобы остаться невредимой от воды, которая должна была его затопить. Но что подумали римляне, когда несколько рабов заговорили с ними об Адаме и Сифе, неизвестных всему остальному миру? Они улыбнулись. Иосиф добавляет, что каменную колонну можно было видеть в его время в Сирии.

Из всего сказанного мы можем заключить, что мы крайне мало знаем о прошлых событиях, что мы плохо осведомлены о настоящих, что мы совершенно ничего не знаем о будущем и что мы должны относить все, что с ними связано, к Богу, хозяину этих трех делений времени и вечности.

ЭНТУЗИАЗМ.

Это греческое слово означает «волнение внутренностей, внутреннее возбуждение». Было ли это слово изобретено греками для выражения вибраций, испытываемых нервами, расширения и сжатия кишечника, бурных сокращений сердца, стремительного бега тех огненных духов, которые поднимаются от внутренностей к мозгу всякий раз, когда мы сильно и живо взволнованы?

Или же термин «энтузиазм», после болезненного ощущения в животе, был впервые применен к конвульсиям Пифии, которая на дельфийском треножнике принимала вдохновение Аполлона в месте, по-видимому, предназначенном скорее для вместилища тела, чем духа?

Что мы понимаем под энтузиазмом? Сколько оттенков в наших чувствах! Одобрение, чувствительность, волнение, страдание, порыв, страсть, восторг, безумие, ярость, неистовство. Таковы стадии, через которые может пройти жалкая душа человека.

Геометр присутствует на представлении волнующей трагедии. Он лишь замечает, что это рассудительное, хорошо написанное произведение. Молодой человек, сидящий рядом с ним, настолько заинтересован представлением, что вообще не делает никаких замечаний; дама проливает над ним слезы; другой молодой человек настолько увлечен зрелищем, что к своему великому несчастью идет домой, решив сам сочинить трагедию. Он заразился болезнью энтузиазма.

Центурион или военный трибун, который рассматривает войну просто как профессию, с помощью которой он должен составить себе состояние, идет в бой хладнокровно, как кровельщик, поднимающийся на крышу дома. Цезарь плакал, глядя на статую Александра.

Овидий говорит о любви только как тот, кто ее понимал. Сапфо выразила подлинный энтузиазм этой страсти, и если правда, что она пожертвовала ради нее своей жизнью, то ее энтузиазм должен был перерасти в безумие.

Партийный дух удивительным образом способствует возбуждению энтузиазма; нет такой фракции, у которой не было бы своих «бесноватых», своих преданных и одержимых сторонников. Одушевленный оратор, который использует жесты в своих речах, имеет в своих глазах, голосе, движениях тонкий яд, который со скоростью стрелы проникает в уши и сердца его пристрастных слушателей. Именно по этой причине королева Елизавета запретила кому-либо проповедовать в течение шести месяцев без специального разрешения за ее собственноручной подписью, чтобы мир в ее королевстве оставался невозмутимым.

Святой Игнатий, обладавший очень теплыми и восприимчивыми чувствами, читал жития отцов пустыни после того, как глубоко изучил рыцарские романы. В результате он становится движим двойным энтузиазмом. Он провозглашает себя рыцарем Девы Марии, совершает ночное бдение с оружием; он жаждет сражаться за свою госпожу-покровительницу; он удостоен видений; Дева является и рекомендует ему своего сына, и она велит ему не давать своему обществу иного названия, кроме как «Общество Иисуса».

Игнатий передает свой энтузиазм другому испанцу по имени Ксаверий. Ксаверий спешит в Индию, языка которой он совершенно не знает, оттуда в Японию, не зная ни слова по-японски. Это, однако, не имеет значения; пламя его энтузиазма захватывает воображение некоторых молодых иезуитов, которые в конце концов овладевают этим языком. Эти ученики после смерти Ксаверия не питают ни тени сомнения в том, что он совершил больше чудес, чем когда-либо апостолы, и что он воскресил по меньшей мере семь или восемь человек. Короче говоря, энтузиазм становится настолько эпидемическим и мощным, что они образуют в Японии то, что называют христианством (une Chrétienté). Это христианство заканчивается гражданской войной, в которой вырезано сто тысяч человек: энтузиазм тогда достигает своей высшей точки — фанатизма; а фанатизм стал безумием.

Молодой факир, который во время молитвы фиксирует взгляд на кончике носа, постепенно разжигает в себе молитвенный пыл, пока в конце концов не поверит, что если он обременит себя цепями весом в пятьдесят фунтов, Верховное Существо будет ему обязано и благодарно. Он засыпает с воображением, полностью поглощенным Брахмой, и обязательно увидит его во сне. Иногда даже в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием искры излучаются из его глаз; он видит Брахму, сияющего светом; он впадает в экстаз, и болезнь часто становится неизлечимой.

Что встречается наиболее редко, так это сочетание разума с энтузиазмом. Разум состоит в постоянном восприятии вещей такими, какие они есть на самом деле. Тот, кто под влиянием опьянения видит предметы раздвоенными, в это время лишен разума.

Энтузиазм в точности подобен вину: он обладает силой вызывать такое брожение в кровеносных сосудах и такие сильные вибрации в нервах, что разум полностью разрушается им. Но он может вызывать и лишь легкие волнения, так что мозг не сотрясается, а лишь становится более активным, как это бывает при великих порывах красноречия и, особенно, в возвышенной поэзии. Разумный энтузиазм — это достояние великих поэтов.

Этот разумный энтузиазм есть совершенство их искусства. Именно это в прежние времена породило веру в то, что поэты вдохновлены богами, — понятие, которое никогда не применялось к другим художникам.

Как разум может контролировать энтузиазм? Поэт должен в первую очередь сделать набросок своего замысла. Разум тогда держит карандаш. Но когда он желает оживить своих персонажей, передать им различные и точные выражения страстей, тогда его воображение разгорается, энтузиазм вступает в полное действие и подгоняет его, как огненного скакуна в его беге. Но его путь был заранее намечен с хладнокровием и рассудительностью.

Энтузиазм допустим в любом виде поэзии, который допускает чувство; мы иногда находим его даже в эклоге; свидетельствуют следующие строки Вергилия (Эклога X, ст. 58):

Jam mihi per rupes videor lucosque sonantes Ire; libet Partho torquere cydonia cornu Spicula; tanquam haec sint nostri medicina furoris, Aut deus ille malis hominum mitescere discat! И холод не помешает мне с рогами и гончими пробираться через чащи или перепрыгивать через насыпи. И теперь, мне кажется, я иду через крутые скалы и мчусь через шумные леса и натягиваю парфянский лук: как будто спортом я мог облегчить свои страдания или своими мучениями умилостивить бога любви.

Стиль посланий и сатир подавляет энтузиазм, поэтому мы видим мало или ничего подобного в произведениях Буало и Поупа.

Наши оды, как говорят некоторые, — это подлинный лирический энтузиазм, но поскольку они у нас не поются, они, по сути, являются скорее сборниками стихов, украшенными остроумными размышлениями, чем одами.

Из всех современных од та, которая изобилует благороднейшим энтузиазмом, энтузиазмом, который никогда не ослабевает, никогда не впадает в напыщенность или нелепость, — это «Тимофей, или Пир Александра» Драйдена. В Англии она до сих пор считается неподражаемым шедевром, к которому Поуп, пытаясь работать в том же стиле и на ту же тему, даже не смог приблизиться. Эта ода была положена на музыку, и если бы музыкант был достоин поэта, она стала бы шедевром лирической поэзии.

Самая опасная склонность энтузиазма в этом проявляется в оде на рождение принца крови — напыщенность и бурлеск. Яркий пример этого встречается в оде на рождение принца королевской крови:

Où suis-je? quel nouveau miracle Tient encore mes sens enchantés Quel vaste, quel pompeux spectacle Frappe mes yeux épouvantés? Un nouveau monde vient d'éclore L'univers se reforme encore Dans les abîmes du chaos; Et, pour réparer ses ruines Je vois des demeures divines Descendre un peuple de héros. — Ж.-Б. РУССО. «Ода на рождение герцога Бретонского».

Здесь мы находим чувства поэта очарованными и встревоженными появлением чуда — обширного и великолепного зрелища — нового рождения, которое должно реформировать вселенную и искупить ее из состояния хаоса, что означает лишь то, что в доме Бурбонов родился ребенок мужского пола. Это так же плохо, как «Я воспеваю победителей, победителей земли».

Мы воспользуемся настоящей возможностью, чтобы заметить, что в «Оде на взятие Намюра» очень малая доля энтузиазма.

ЗАВИСТЬ.

Мы все знаем, что говорили древние об этой постыдной страсти и что повторяли современные авторы. Гесиод — первый классический автор, который говорил о ней.

«Гончар завидует гончару, ремесленник ремесленнику, бедняк даже бедняку, музыкант музыканту — или, если кто-то пожелает придать иное значение слову avidos, — поэт поэту».

Задолго до Гесиода Иов заметил: «Зависть разрушает малодушных».

Я полагаю, что Мандевиль, автор «Басни о пчелах», — первый, кто попытался доказать, что зависть — это хорошая вещь, очень полезная страсть. Его первый довод заключается в том, что зависть так же естественна для человека, как голод и жажда; что ее можно наблюдать у всех детей, так же как у лошадей и собак. Если вы хотите, чтобы ваши дети ненавидели друг друга, ласкайте одного больше, чем другого; рецепт безошибочен.

Он утверждает, что первое, что делают две молодые женщины при встрече, — это находят повод для насмешек, а второе — льстят друг другу.

Он считает, что без зависти искусства культивировались бы лишь умеренно и что Рафаэль никогда не стал бы великим художником, если бы не завидовал Микеланджело.

Мандевиль, возможно, принял соревнование за зависть; возможно также, что соревнование — это не что иное, как зависть, ограниченная рамками приличия.

Микеланджело мог бы сказать Рафаэлю: твоя зависть лишь побудила тебя учиться и работать еще лучше, чем я; ты не принижал меня, ты не плел интриг против меня перед папой, ты не пытался добиться моего отлучения от церкви за то, что я поместил в своей картине «Страшный суд» одноглазых и хромых людей в раю, а избалованных кардиналов с прекрасными женщинами, совершенно обнаженными, в аду! Нет! Твоя зависть — похвальное чувство; ты храбр, как и завистлив; будем добрыми друзьями.

Но если завистливый человек — несчастное существо без талантов, завидующее заслугам, как бедные завидуют богатым; если под гнетом нищеты и низости он пишет «Новости с Парнаса», «Письма знаменитой графини» или «Литературные анналы», то это создание проявляет зависть, которая на самом деле абсолютно никчемна и которую даже Мандевиль не смог бы оправдать.

Декарт говорил: «Зависть выталкивает желтую желчь из нижней части печени и черную желчь, которая исходит из селезенки, распространяющуюся от сердца по артериям». Но поскольку в селезенке не образуется никакой желчи, Декарт, когда говорил так, не заслуживал того, чтобы ему завидовали за его физиологию.

Человек по фамилии Поэт или Поэтиус, богословский негодяй, который обвинил Декарта в атеизме, был чрезвычайно поражен черной желчью. Но он знал еще меньше, чем Декарт, как его отвратительная желчь циркулировала в его крови.

Мадам Пернель совершенно права: «Les envieux mourront, mais non jamais l'envie». — Завистники умрут, но зависть никогда. («Тартюф», акт V, сцена 3.)

То, что лучше вызывать зависть, чем жалость, — хорошая пословица. Будем же делать так, чтобы люди завидовали нам, насколько мы можем.

ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ.

Поскольку слово «epos» у греков означало дискурс, эпическая поэма должна была быть дискурсом, и она была в стихах, потому что тогда не было обычая писать прозой. Это кажется странным, но это не менее верно. Считается, что некий Ферекид был первым греком, который исключительно использовал прозу для сочинения одной из тех полуправдивых, полуложных историй, столь обычных для античности.

Орфей, Лин, Фамирид и Мусей, предшественники Гомера, писали только стихами. Гесиод, который, безусловно, был современником Гомера, написал свою «Теогонию» и свою поэму «Труды и дни» целиком в стихах. Гармония греческого языка так располагала людей к поэзии, максима, облеченная в стихи, так легко запечатлевалась в памяти, что законы, оракулы, мораль и теология — все было сочинено в стихах.

О Гесиоде.

Он использовал басни, которые долгое время были приняты в Греции. По тому краткому способу, которым он говорит о Прометее и Эпиметее, ясно видно, что он предполагает, что эти понятия уже знакомы всем грекам. Он упоминает их лишь для того, чтобы показать, что необходимо трудиться и что праздный покой, в котором другие мифологи видели счастье человека, является нарушением повелений Верховного Существа.

Гесиод впоследствии описывает четыре знаменитых века, о которых он первым рассказал, по крайней мере среди древних авторов, дошедших до нас. Первый век — это тот, который предшествовал Пандоре, — время, когда люди жили с богами. Железный век — это время осады Фив и Трои. «Я живу в пятом, — говорит он, — и хотел бы, чтобы я никогда не рождался». Сколько людей, угнетенных завистью, фанатизмом и тиранией, со времен Гесиода говорили то же самое!

Именно в этой поэме «Труды и дни» встречаются те пословицы, которые сохранились, например: «гончар завидует гончару», и он добавляет: «музыкант музыканту, а бедняк даже бедняку». Мы находим там оригинал нашей басни о соловье, попавшем в когти коршуна. Соловей напрасно поет, чтобы смягчить его; коршун пожирает ее. Гесиод не делает вывод, что у голодного брюха нет ушей, но что тираны не смягчаются гением.

В этой поэме можно найти сотню максим, достойных Ксенофонта и Катона.

Люди не знают преимуществ общества: они не знают, что половина ценнее целого.

Несправедливость пагубна только для бессильных.

Только справедливость заставляет города процветать.

Одного несправедливого человека часто бывает достаточно, чтобы погубить свою страну.

Негодяй, который замышляет гибель своего ближнего, часто готовит путь к своей собственной.

Путь к преступлению короток и легок. Путь добродетели долог и труден, но к концу он восхитителен.

Бог поставил труд стражем добродетели.

Наконец, наставления по сельскому хозяйству были достойны подражания Вергилием. Есть также очень прекрасные отрывки в его «Теогонии». Любовь, которая распутывает хаос; Венера, рожденная из моря от гениталий бога, вскормленная на земле, всегда сопровождаемая Любовью и объединяющая небо, землю и море, — это восхитительные эмблемы.

Почему же тогда Гесиод имел меньшую репутацию, чем Гомер? Они кажутся мне равными по достоинству, но Гомер был предпочтен греками, потому что он воспевал их подвиги и победы над азиатами, их вечными врагами. Он прославил все семьи, которые в его время правили в Ахайе и Пелопоннесе; он написал о самой памятной войне первых народов Европы против самой процветающей нации, которая была тогда известна в Азии. Его поэма была почти единственным памятником той великой эпохи. Не было ни города, ни семьи, которые не считали бы для себя честью быть упомянутыми в этих записях доблести. Нас даже уверяют, что долгое время после него некоторые разногласия между греческими городами по поводу прилегающих земель решались стихами Гомера. Он стал после своей смерти судьей городов, в которых, как утверждают, он просил милостыню при жизни, что также доказывает, что у греков были поэты задолго до того, как у них появились географы.

Удивительно, что греки, столь склонные чтить эпические поэмы, которые увековечивали сражения их предков, не произвели никого, кто воспел бы битвы при Марафоне, Фермопилах, Платеях и Саламине. Герои этих времен были гораздо более великими людьми, чем Агамемнон, Ахилл и Аякс.

Тиртей, капитан, поэт и музыкант, подобно королю Пруссии в наши дни, вел войну и воспевал ее. Он воодушевлял спартанцев против мессенцев своими стихами и одержал победу. Но его произведения утрачены. Не похоже, чтобы какая-либо эпическая поэма была написана во времена Перикла. Внимание гениев было обращено к трагедии, так что Гомер остался один, и его слава росла с каждым днем. Теперь мы переходим к его «Илиаде».

Об Илиаде.

Что подтверждает меня в мнении, что Гомер был из греческой колонии, основанной в Смирне, так это восточный стиль всех его метафор и картин: земля, которая дрожала под ногами армии, когда она маршировала, как громы Юпитера на холмах, которые подавили гиганта Тифона; ветер, более черный, чем ночь, окрыленный бурями; Марс и Минерва, сопровождаемые Ужасом, Бегством и ненасытной Раздорой, сестрой и спутницей Убийства, богиней битв, которая поднимает шум, где бы она ни появилась, и которая, не довольствуясь тем, что натравливает мир друг на друга, даже возносит свою гордую голову на небо. «Илиада» полна этих образов, которые заставили скульптора Бушардона сказать: «Когда я читаю Гомера, я считаю себя двадцати футов ростом».

Его поэма, которая совсем не интересна нам, была очень ценна для греков. Его боги смешны для разумных людей, но они не были таковыми для пристрастных глаз, а именно для пристрастных глаз он и писал.

Мы смеемся и пожимаем плечами при виде этих богов, которые оскорбляли друг друга, сражались друг с другом и боролись с людьми — которые были ранены и чья кровь текла, но такова была древняя теология Греции и почти всех азиатских народов. У каждого народа, у каждой маленькой деревни был свой особый бог, который вел ее в бой.

Жители облаков и звезд, которые, как предполагалось, находились в облаках, вели жестокую войну. Битва ангелов друг против друга была с незапамятных времен основой религии браминов. Битва титанов, детей неба и земли, против главных богов Олимпа была также ведущей тайной греческой религии. Тифон, согласно египтянам, сражался против Осирета, которого мы называем Осирисом, и разрубил его на куски.

Мадам Дасье в своем предисловии к «Илиаде» очень разумно замечает, вслед за Евстафием, епископом Фессалоникийским, и Юэ, епископом Авраншским, что у каждого соседнего с евреями народа был свой бог войны. Действительно, разве Иеффай не говорит аммонитянам: «Не владеешь ли ты тем, что дает тебе Хамос, бог твой? И мы владеем всем тем, что Господь Бог наш отдал нам во владение».

Разве мы не видим Бога Иудеи победителем в горах и отброшенным в долинах?

Что касается людей, борющихся с божествами, то это общепринятая идея. Иаков боролся всю ночь с ангелом. Если Юпитер послал обманчивый сон вождю греков, то Господь также послал обманчивого духа царю Ахаву. Эти эмблемы были часты и никого не удивляли. Гомер, таким образом, нарисовал идеи своего собственного века; он не мог нарисовать идеи поколений, которые сменили его.

У Гомера есть большие недостатки. Гораций признается в этом, и все люди со вкусом соглашаются с этим; есть только один комментатор, который достаточно слеп, чтобы не видеть их. Поуп, который сам был переводчиком греческого поэта, говорит: «Это обширная, но невозделанная страна, где мы встречаем все виды естественных красот, но которые не представляются так регулярно, как в саду; это обильный питомник, который содержит семена всех плодов; большое дерево, которое простирает лишние ветви, которые необходимо подрезать».

Мадам Дасье встает на сторону обширной страны, питомника и дерева и не хочет, чтобы что-то было сокращено. Она, несомненно, была женщиной, превосходящей свой пол, и оказала большую услугу литературе, как и ее муж, но когда она стала мужеподобной и превратилась в комментатора, она так переигрывала свою роль, что побудила людей искать недостатки у Гомера. Она была настолько упряма, что поссорилась даже с господином де Ла Мотом. Она писала против него, как глава колледжа, а Ла Мот ответил, как вежливая и остроумная женщина. Он перевел «Илиаду» очень плохо, но он очень хорошо атаковал мадам Дасье.

Мы не будем говорить об «Одиссее» здесь; мы скажем кое-что об этой поэме, рассматривая Ариосто.

О Вергилии.

Мне кажется, что вторая, четвертая и шестая книги «Энеиды» настолько выше всех греческих и латинских поэтов, без исключения, насколько статуи Жирардона превосходят все те, что предшествовали им во Франции.

Часто говорят, что Вергилий заимствовал многие фигуры Гомера и что он даже уступает ему в своих подражаниях, но он совсем не подражал ему в трех книгах, о которых я говорю; он там сам трогателен и ужасен для сердца. Возможно, он не был приспособлен для ужасающих деталей, но битв было достаточно. Гораций сказал о нем, прежде чем он попытался написать «Энеиду»:

Molle atque facetum Virgilio annuerunt gaudentes rure camoenæ. Плавны его строки, и элегантен его стиль, на Вергилия улыбаются сельские музы. — ФРЭНСИС.

«Facetum» здесь не означает шутливый, а приятный. Я не знаю, не найдем ли мы немного этой счастливой и волнующей мягкости в роковой страсти Дидоны. Я думаю, по крайней мере, что мы узнаем там автора тех восхитительных стихов, которые мы встречаем в его Эклогах: «Ut vidi, ut perii, ut me malus abstulit error!» — Я увидел, я погиб, и все же предавался своей боли. — (Драйден.)

Конечно, описание спуска в ад неплохо сочеталось бы с этими строками из четвертой Эклоги:

Ille Deum vitam accipiet, divisque videbit Permistos heroas, et ipse videbitur illis — Pacatumque reget patriis virtutibus orbem. Сыновья будут вести жизнь богов и будут видимы богами и героями, и сами будут видеть богов и героев. Он свяжет враждующие народы миром и будет править человечеством отцовскими добродетелями. — ДРАЙДЕН.

Я встречаю много таких простых, элегантных и волнующих отрывков в трех прекрасных книгах «Энеиды».

Вся четвертая книга наполнена трогательными стихами, которые доводят тех, у кого есть хоть какой-то слух или чувство, даже до слез, и чтобы указать на все красоты этой книги, необходимо было бы переписать ее целиком. И в мрачной картине ада, как эта благородная и волнующая нежность дышит в каждой строке.

Хорошо известно, сколько слез пролили император Август, Ливия и весь дворец, услышав только эту полустроку: «Tu Marcellus eris». — Новый Марцелл восстанет в тебе.

Гомер никогда не вызывает слез. Истинный поэт, по моему представлению, — это тот, кто трогает душу и смягчает ее, другие — лишь хорошие ораторы. Я далек от того, чтобы предлагать это мнение как правило. «Я высказываю свое мнение, — говорит Монтень, — не как хорошее, а как свое собственное».

О Лукане.

Если вы будете искать единство времени и действия у Лукана, вы потеряете свой труд, но где еще вы найдете его? Если вы ожидаете почувствовать какое-либо волнение или какой-либо интерес, вы не испытаете его в длинных деталях войны, предмет которой очень сух, а выражения напыщенны, но если вы хотите смелых идей, красноречивого рассуждения о возвышенном и философском мужестве, Лукан — единственный среди древних, у кого вы встретите это. Нет ничего прекраснее речи Лабиена к Катону у ворот храма Юпитера Аммона, если исключить ответ самого Катона:

Hœremus cuncti superis? temploque tacente Nil facimus non sponte Dei .... Steriles num legit arenas. Ut caneret paucis; mersit ne hoc pulvere verum! Estne Dei sedes nisi terra et pontus et aer, Et cœlum et virtus? Superos quid quærimus ultra? Jupiter est quodcumque vides quocumque moveris. И хотя наши жрецы немы, а храмы тихи, мы действуем по велению его могучей воли; можешь ли ты поверить, что огромный вечный разум был когда-либо ограничен Сиртами и ливийскими песками? Что он выбрал бы эту пустошь, эту бесплодную землю, чтобы учить немногих жителей вокруг? Есть ли место, которое Бог выбрал бы для любви, кроме этой земли, морей, того неба над головой и добродетельных умов, благороднейшего трона Юпитера? Зачем же нам искать дальше? Посмотри вокруг; как все, что ты видишь, изобилует Богом, Юпитер виден везде и всегда может быть найден. — РОУ.

Соберите вместе все, что древние поэты говорили о богах, и это по-детски по сравнению с этим отрывком из Лукана, но в обширной картине, в которой сто фигур, недостаточно, чтобы одна или две из них были прекрасно спроектированы.

О Тассо.

Буало разоблачил мишуру Тассо, но если в куске золотой ткани есть сотня блесток фальшивого золота, это простительно. В великом мраморном здании, воздвигнутом Гомером, много необработанных камней. Буало знал это, чувствовал это и ничего не сказал об этом. Мы должны быть справедливы.

Мы напоминаем читателю о том, что было сказано о Тассо в «Эссе об эпической поэзии», но мы должны здесь заметить, что его стихи знают наизусть по всей Италии. Если в Венеции кто-то в лодке поет строфу из «Освобожденного Иерусалима», ему отвечают из соседней лодки следующей.

Если бы Буало слушал эти концерты, он не смог бы ничего ответить. Поскольку о Тассо известно достаточно, я не буду повторять здесь ни похвал, ни критики. Я буду говорить более подробно об Ариосто.

Об Ариосто.

«Одиссея» Гомера, по-видимому, была первой моделью «Морганте», «Влюбленного Орландо» и «Неистового Орландо», и, что случается очень редко, последняя из поэм без спора является лучшей.

Спутники Улисса, превращенные в свиней; ветры, запертые в козьих шкурах; музыканты с рыбьими хвостами, которые съедали всех, кто приближался к ним; Улисс, который следовал за колесницей прекрасной принцессы, которая шла купаться совершенно нагой; Улисс, переодетый нищим, который просил милостыню, а затем убил всех любовников своей пожилой жены, при помощи только своего сына и двух слуг, — это воображения, которые породили все поэтические романы, написанные с тех пор в том же стиле.

Но роман Ариосто настолько полон разнообразия и настолько богат красотами всех видов, что, прочитав его один раз до конца, я хочу только начать его снова. Как велико очарование естественной поэзии! Я никогда не мог прочитать ни одной песни этой поэмы в прозаическом переводе.

То, что больше всего очаровывает меня в этом чудесном произведении, — это то, что автор всегда выше своего предмета и относится к нему игриво. Он говорит самые возвышенные вещи без усилий, и он часто заканчивает их поворотом шутливости, который не является ни неуместным, ни надуманным. Это одновременно «Илиада», «Одиссея» и «Дон Кихот», ибо его главный странствующий рыцарь сходит с ума, как испанский герой, и он бесконечно приятнее.

Предмет поэмы, которая состоит из столь многих вещей, в точности такой же, как у романа «Кассандра», который был когда-то так моден у нас и который полностью утратил свою знаменитость, потому что он имел только длину «Неистового Орландо» и мало его красот, и даже те немногие были во французской прозе, пять или шесть строф Ариосто затмят их все. Его поэма заканчивается тем, что большая часть героев и принцесс, которые не погибли во время войны, встречаются в Париже после тысячи приключений, точно так же, как персонажи в романе «Кассандра» все наконец встречаются снова в доме Палемона.

«Неистовый Орландо» обладает достоинством, неизвестным древним, — это его экзордиумы.

Каждая песнь подобна заколдованному дворцу, вестибюль которого всегда в другом вкусе — иногда величественный, иногда простой и даже гротескный. Он моральный, живой или галантный, и всегда естественный и правдивый.

БОГОЯВЛЕНИЕ.

Проявление, Явление, Иллюстрация, Сияние.

Нелегко понять, какое отношение это слово может иметь к трем королям или волхвам, которые пришли с востока под руководством звезды. Эта блестящая звезда была, очевидно, причиной того, что день ее появления получил название Богоявления.

Спрашивается, откуда пришли эти три короля? Какое место они назначили для своего свидания? Один из них, говорят, пришел из Африки; значит, он пришел не с Востока. Говорят, что они были тремя волхвами, но простой народ всегда предпочитал интерпретацию трех королей. Праздник королей празднуется повсюду, а праздник волхвов — нигде; люди едят королевский пирог, а не пирог волхвов, и восклицают «король пьет» — а не «волхвы пьют».

Более того, поскольку они привезли с собой много золота, ладана и смирны, они должны были быть людьми большого богатства и значения. Волхвы того времени отнюдь не были очень богаты. Тогда было не так, как во времена лже-Смердиса.

Тертуллиан — первый, кто утверждал, что эти три путешественника были королями. Святой Амвросий и святой Цезарий Арльский предполагают, что они были королями, и в доказательство этого цитируются следующие отрывки из Псалма 71: «Цари Фарсиса и островов поднесут ему дары. Цари Аравии и Савы принесут ему дары». Некоторые называли этих трех королей Магалат, Галгалат и Сараим, другие — Атос, Сатос и Параторас. Католики знали их под именами Гаспар, Мельхиор и Бальтазар. Епископ Осорио сообщает, что это был король Кранганора в королевстве Каликут, который предпринял это путешествие с двумя волхвами, и что этот король по возвращении в свою страну построил часовню Святой Деве.

Спрашивалось, сколько золота они дали Иосифу и Марии. Многие комментаторы заявляют, что они сделали им богатейшие подарки; они строят это на авторитете «Евангелия детства», которое утверждает, что Иосиф и Мария были ограблены в Египте Титом и Думахом, «но», говорят они, «эти люди никогда не ограбили бы их, если бы у них не было много денег». Эти два разбойника были впоследствии повешены; один был добрым вором, а другой — плохим. Но «Евангелие от Никодима» дает им другие имена; оно называет их Дисмас и Гестас.

То же «Евангелие детства» говорит, что это были волхвы, а не короли, которые пришли в Вифлеем; что они в действительности были ведомы звездой, но что звезда перестала появляться, пока они были в хлеву, и ангел появился в виде звезды, чтобы действовать вместо нее. Это евангелие утверждает, что визит трех волхвов был предсказан Зердуштом, которого мы называем Зороастром.

Суарес исследовал, что стало с золотом, которое подарили три короля или волхва; он утверждает, что сумма должна была быть очень большой и что три короля никогда не могли сделать маленький или умеренный подарок. Он говорит, что вся сумма была впоследствии отдана Иуде, который, действуя как стюард, оказался мошенником и украл всю сумму.

Все эти ребячества не могут повредить празднику Богоявления, который был впервые установлен Греческой церковью, как подразумевает термин, и впоследствии праздновался Латинской церковью.

РАВЕНСТВО.

Нет ничего яснее, чем то, что люди, обладающие способностями своей общей природы, находятся в состоянии равенства; они равны, когда выполняют свои животные функции и упражняют свое понимание. Король Китая, великий могол или турецкий паша не может сказать низшему из своего вида: «Я запрещаю тебе переваривать пищу, испражняться или думать». Все животные каждого вида находятся в равенстве друг с другом, и животные по природе имеют перед нами преимущества независимости. Если бык, ухаживая за телкой, отгоняется рогами другого быка, более сильного, чем он сам, он идет искать новую любовницу на другом лугу и живет в свободе. Петух после поражения находит утешение в другом курятнике. Не так с нами. Мелкий визирь ссылает бостанджи на Лемнос; визирь Азем ссылает мелкого визиря на Тенедос; паша ссылает визиря Азема на Родос; янычары заключают пашу в тюрьму и выбирают другого, который будет ссылать достойных мусульман именно тогда и туда, куда ему заблагорассудится, в то время как они будут чувствовать себя невыразимо обязанными ему за столь мягкое проявление его власти.

Если бы Земля была на самом деле такой, какой, как можно предположить, ей следовало бы быть — если бы люди повсюду находили на ней легкое и верное пропитание, а климат соответствовал бы их природе, — то для одного человека было бы явно невозможно подчинить себе другого. Пусть земной шар был бы покрыт полезными плодами; пусть воздух, от которого зависит наша жизнь, не приносил бы нам болезней и преждевременной смерти; пусть человеку не требовалось бы иного жилища, чем оленю или косуле, — в таком случае у Чингисханов и Тамерланов не было бы иных слуг, кроме их собственных детей, которые были бы весьма достойными людьми и с любовью помогали бы им в старости.

В том естественном состоянии, в котором пребывают все дикие четвероногие, птицы и пресмыкающиеся, люди были бы столь же счастливы, как и сейчас. Господство было бы лишь химерой — абсурдом, о котором никто бы и не подумал, ибо зачем искать слуг, когда не требуется никакой службы?

Если бы какому-нибудь индивиду с тираническими наклонностями и сильной рукой пришло в голову подчинить себе своего менее могущественного соседа, его успех был бы невозможен; угнетенный оказался бы на Дунае раньше, чем угнетатель завершил бы свои приготовления на Волге.

Все люди, следовательно, были бы неизбежно равны, если бы у них не было потребностей; именно нужда, присущая нашему виду, ставит одного человека в подчинение другому; неравенство — это не настоящая беда, а зависимость. Не имеет большого значения, называют ли одного человека его высочеством, а другого его святейшеством, но мне тяжело быть слугой другого.

Многочисленная семья возделала хорошую почву, две маленькие соседние семьи живут на неплодородных и бесплодных землях. Поэтому двум бедным семьям придется либо служить богатой, либо уничтожить ее. Это легко осуществимо. Одна из двух нуждающихся семей идет и предлагает свои услуги богатой в обмен на хлеб, другая нападает на нее и терпит поражение. Семья, которая служит, — это истоки домашних слуг и рабочих, побежденная — истоки рабов.

В нашем печальном мире невозможно предотвратить разделение людей, живущих в обществе, на два класса: богатых, которые повелевают, и бедных, которые подчиняются, а эти два класса подразделяются на множество других, которые также имеют свои соответствующие оттенки различий.

Вы приходите и говорите после того, как жребий брошен: «Я такой же человек, как и вы; у меня две руки и две ноги; столько же гордости, как у вас, или даже больше; ум столь же беспорядочный, непоследовательный и противоречивый, как и ваш собственный. Я гражданин Сан-Марино, или Рагузы, или Вожирара; дайте мне мою долю земли». В нашем известном полушарии около пятидесяти тысяч миллиардов акров пригодной для обработки земли, хорошей и плохой. Число нашей двуногой бесперой расы в этих пределах составляет тысячу миллионов; то есть ровно по пятьдесят акров на каждого: воздайте мне должное; дайте мне мои пятьдесят акров.

Ответ таков: «Идите и возьмите их среди кафров, готтентотов и самоедов; договоритесь с ними полюбовно; здесь все доли уже заняты. Если вы хотите иметь пищу, одежду, жилье и тепло среди нас, работайте на нас, как это делал ваш отец, — служите нам или развлекайте нас, и вам заплатят; если нет, вы будете вынуждены стать нищим, что было бы крайне унизительно для вашей возвышенной натуры и, безусловно, исключило бы то фактическое равенство с королями или даже сельскими кюре, на которое вы так благородно претендуете».

Не все бедные несчастны. Большинство рождается в таком состоянии, и постоянный труд не дает им слишком остро ощущать свое положение; но когда они начинают чувствовать его очень сильно, тогда следуют войны, подобные войнам народной партии против сената в Риме, и войны крестьянства в Германии, Англии и Франции. Все эти войны рано или поздно заканчивались подчинением народа, потому что у знатных есть деньги, а деньги в государстве решают все; я говорю «в государстве», ибо дело обстоит иначе между нацией и нацией. Та нация, которая лучше использует железо, всегда подчинит себе другую, у которой больше золота, но меньше мужества.

Каждый человек рождается с жадным стремлением к власти, богатству и удовольствиям, а также с большой склонностью к праздности. Каждый человек, следовательно, хотел бы обладать состоянием и женами или дочерьми других, быть их господином, держать их в подчинении своим прихотям и ничего не делать, или, по крайней мере, делать только то, что совершенно приятно. Вы ясно видите, что при таких милых наклонностях для людей так же невозможно быть равными, как для двух проповедников или профессоров богословия не завидовать друг другу.

Человеческий род, устроенный так, как он есть, не может существовать, если не будет бесконечного числа полезных индивидов, не обладающих никакой собственностью, ибо, безусловно, человек в достатке не оставит свою землю, чтобы прийти и возделывать вашу; и если вам нужна пара обуви, вы не заставите юриста сделать ее для вас. Равенство, таким образом, является одновременно самой естественной и самой химерической вещью из возможных.

Поскольку люди доводят все до крайности, если имеют возможность это сделать, это неравенство зашло слишком далеко; во многих странах утверждалось, что ни один гражданин не имеет права покидать ту, в которой он родился. Смысл такого закона должен явно заключаться в следующем: «Эта страна настолько жалка и плохо управляется, что мы запрещаем каждому человеку покидать ее, опасаясь, что в противном случае все ее покинут». Сделайте лучше: пробудите во всех своих подданных желание остаться с вами, а в иностранцах — желание приехать и поселиться среди вас.

Каждый человек имеет право придерживаться частного мнения о своем равенстве с другими людьми, но из этого не следует, что повар кардинала должен брать на себя смелость приказывать своему господину готовить ему обед. Повар, однако, может сказать: «Я такой же человек, как и мой господин; я родился, как и он, в слезах и умру, как и он, в муках, при соблюдении тех же общих церемоний. Мы оба выполняем одни и те же животные функции. Если турки захватят Рим, и я тогда стану кардиналом, а мой господин — поваром, я возьму его к себе на службу». Этот язык совершенно разумен и справедлив, но, в ожидании того, как Великий Турок захватит Рим, повар обязан выполнять свой долг, иначе все человеческое общество будет ниспровергнуто.

Что касается человека, который не является ни поваром кардинала, ни наделен какой-либо должностью в государстве — что касается индивида, который не имеет связей и которому противно, что его везде принимают с видом покровительства или презрения, который ясно видит, что многие знатные люди и титулованные особы не обладают большими знаниями, умом или добродетелью, чем он сам, и который устал от того, что его время от времени держат в их передних, — что должен делать такой человек? Он должен держаться в стороне.

ЕССЕИ.

Чем более суеверна и варварска нация, чем упорнее она стремится к войне, несмотря на свои поражения; чем больше она разделена на фракции, колеблющиеся между королевскими и жреческими притязаниями; и чем больше она может быть опьянена фанатизмом, тем вернее среди этой нации найдется число граждан, объединившихся для того, чтобы жить в мире.

Случается во время повальной болезни, что небольшой кантон запрещает всякое общение с большими городами. Он оберегает себя от распространяющейся заразы, но остается жертвой других недугов.

К этому разряду лиц относились гимнософисты в Индии и некоторые секты философов среди греков. Таковыми были также пифагорейцы в Италии и Греции, и терапевты в Египте. Таковы в наши дни те первобытные люди, называемые квакерами и данкерами в Пенсильвании, и очень близкими к ним были первые христиане, которые жили вместе вдали от городов.

Ни одно из этих обществ не было знакомо с ужасным обычаем связывать себя клятвой в отношении принятого ими образа жизни, опутывать себя вечными цепями, лишать себя, из религиозных соображений, великого права и первого принципа человеческой природы, каковым является свобода; короче говоря, вступать в то, что мы называем обетами. Св. Василий был первым, кому пришла в голову идея этих обетов, этой клятвы рабства. Он привнес в мир новую чуму и превратил в яд то, что было изобретено как лекарство.

В Сирии существовали общества, в точности подобные обществам ессеев. Об этом мы узнаем от иудея Филона в его трактате «О свободе доброго». Сирия всегда была суеверной и мятежной, и всегда находилась под игом тиранов. Преемники Александра превратили ее в театр ужасов. Отнюдь не удивительно, что среди такого множества угнетенных и преследуемых существ некоторые, более гуманные и рассудительные, чем остальные, должны были уйти от всякого общения с большими городами, чтобы жить сообща, в честной бедности, вдали от пагубных глаз тирании.

Во время гражданских войн последних Птолемеев подобные убежища формировались в Египте, а когда эта страна была покорена римским оружием, терапевты обосновались в уединенном месте в окрестностях озера Мерид.

Представляется весьма вероятным, что существовали греческие, египетские и еврейские терапевты. Филон, восхвалив Анаксагора, Демокрита и других философов, которые приняли их образ жизни, выражается следующим образом:

«Подобные общества встречаются во многих странах; Греция и другие регионы пользуются институтами такого утешительного характера. Они обычны в Египте в каждом округе, и особенно в округе Александрии. Самые достойные и нравственные представители населения удалились за озеро Мерид в уединенное, но удобное место, образующее пологий склон. Воздух там очень целебный, а деревни в окрестностях достаточно многочисленны» и т. д.

Таким образом, мы видим, что повсюду существовали общества людей, которые стремились найти убежище от беспорядков и фракций, от наглости и алчности угнетателей. Все они, без исключения, испытывали полное отвращение к войне, рассматривая ее точно в том же свете, в каком мы рассматриваем разбой на большой дороге и убийство.

Таковыми, почти, были литераторы, которые объединились во Франции и основали Академию. Они тихо удалились от мятежных и жестоких сцен, которые опустошали страну в царствование Людовика XIII. Таковыми были также люди, основавшие Королевское общество в Лондоне, в то время как варварские идиоты, называемые пуританами и епископалами, перерезали друг другу глотки из-за толкования нескольких отрывков из трех или четырех старых и непонятных книг.

Некоторые ученые мужи придерживались мнения, что Иисус Христос, который соизволил появиться на некоторое время в небольшом округе Капернаума, в Назарете и некоторых других маленьких городах Палестины, был одним из тех ессеев, которые бежали от суеты дел и возделывали добродетель в мире. Но имя «ессей» ни разу не встречается в четырех Евангелиях, в апокрифах, или в Деяниях, или в Посланиях апостолов.

Хотя, однако, имени и не найти, сходство в различных пунктах наблюдается — братство, общность имущества, строгость нравственного поведения, физический труд, отрешенность от богатства и почестей; и, прежде всего, ненависть к войне. Настолько велика эта ненависть, что Иисус Христос повелевает своим ученикам, когда их бьют по одной щеке, подставлять и другую, а когда грабят, отбирая плащ, отдавать и верхнюю одежду. На этом принципе христиане вели себя в течение двух первых веков, не имея алтарей, храмов или магистратур — все были заняты своими соответствующими ремеслами или занятиями, все вели уединенную и тихую жизнь.

Их ранние сочинения свидетельствуют о том, что им не разрешалось носить оружие. В этом они совершенно напоминали наших квакеров, анабаптистов и меннонитов наших дней, которые гордятся тем, что следуют буквальному смыслу Евангелия. Ибо хотя в Евангелии есть много отрывков, которые при неправильном понимании могут порождать насилие — как случай с торговцами, изгнанными из храмовых портиков, фраза «заставь их прийти», опасности, в которые были брошены те, кто не превратил один талант своего господина в пять талантов, и обращение с теми, кто пришел на свадьбу без свадебного наряда, — хотя, говорю я, все это может показаться противоречащим миролюбивому духу Евангелия, все же существует так много других отрывков, которые предписывают терпение вместо борьбы, что отнюдь не удивительно, что в течение двухсот лет христиане питали к войне абсолютное отвращение.

На этом фундаменте было основано многочисленное и почтенное общество пенсильванцев, как и малые секты, которые подражали им. Когда я называю их почтенными, это отнюдь не из-за их отвращения к великолепию католической церкви. Я оплакиваю, несомненно, как и должен, их заблуждения. Именно их добродетель, их скромность и их дух мира я уважаю.

Разве великий философ Бейль не был прав, когда заметил, что христианин первых времен нашей религии был бы очень плохим солдатом, или что солдат был бы очень плохим христианином?

Эта дилемма представляется неразрешимой; и в этом пункте, на мой взгляд, заключается великое различие между древним христианством и древним иудаизмом.

Закон первых иудеев прямо гласит: «Как только вы войдете в какую-либо страну с намерением овладеть ею, уничтожьте все огнем и мечом; убивайте без пощады стариков, женщин и детей у груди; убейте даже всех животных; разграбьте все и сожгите все. Это ваш Бог повелевает вам так поступать». Это предписание дается не в одном случае, а в двадцати различных случаях, и всегда исполняется.

Магомет, преследуемый жителями Мекки, защищается как храбрый человек. Он заставляет своих побежденных преследователей склониться к его ногам и стать его учениками. Он утверждает свою религию прозелитизмом и мечом.

Иисус, появляясь между временами Моисея и Магомета, в уголке Галилеи, проповедует прощение обид, терпение, кротость и снисходительность, сам умирает под воздействием смертной казни и желает той же участи для Своих первых учеников.

Я спрашиваю откровенно, были бы св. Варфоломей, св. Андрей, св. Матфей и св. Варнава приняты среди кирасиров императора или среди королевской гвардии Карла XII?

Сделал бы св. Петр сам, хотя он и отсек ухо Малху, хорошего офицера? Возможно, св. Павел, привыкший поначалу к резне и имевший несчастье быть кровавым гонителем, — единственный, из кого мог бы получиться воин. Порывистость его темперамента и огонь его воображения сделали бы его грозным полководцем. Но, несмотря на эти качества, он не предпринял никаких усилий, чтобы отомстить Гамалиилу с оружием в руках. Он не действовал как Иуды, Февды и Бар-Кохбы, которые собирали войска: он следовал заповедям Иисуса Христа; он страдал; и, согласно рассказу, который мы имеем о его смерти, он был обезглавлен.

Составить армию из христиан, следовательно, в ранний период христианства было противоречием в терминах.

Несомненно, что христиане не зачислялись в войска империи, пока дух, которым они были одушевлены, не изменился. В первые два века они питали ужас к храмам, алтарям, свечам, ладану и очистительной воде. Порфирий сравнивает их с лисицами, которые говорили: «виноград зелен». «Если бы, — говорил он, — вы могли иметь прекрасные храмы, вызолоченные золотом, и большие доходы для духовенства, вы бы тогда страстно полюбили храмы». Впоследствии они пристрастились ко всему, что ненавидели. Таким образом, питая отвращение к профессии воина, они в конце концов вступили в войну. Христиане во времена Диоклетиана были столь же отличны от христиан времен апостолов, как мы — от христиан третьего века.

Я не могу постичь, как столь просвещенный и смелый ум, как у Монтескье, мог сурово порицать другой гений, гораздо более точный, чем его собственный, и возражать против следующего справедливого замечания, сделанного Бейлем: «общество истинных христиан могло бы жить счастливо вместе, но они плохо защищались бы, будучи атакованы врагом».

«Они были бы, — говорит Монтескье, — гражданами, бесконечно просвещенными в вопросе своих обязанностей и пылко стремящимися их исполнить. Они были бы полностью осведомлены о правах естественной защиты. Чем больше они думали бы, что обязаны религии, тем больше они думали бы, что обязаны своей стране. Принципы христианства, глубоко запечатленные в их сердцах, были бы бесконечно мощнее, чем ложная честь монархий, человеческие добродетели республик или рабский страх, который действует при деспотизме».

Конечно, автор «Духа законов» не размышлял над словами Евангелия, когда говорил, что истинные христиане были бы полностью осведомлены о правах естественной защиты. Он не вспомнил заповедь отдать верхнюю одежду после того, как был взят плащ; и, получив удар по одной щеке, подставить и другую. Здесь принцип естественной защиты самым решительным образом уничтожен. Те, кого мы называем квакерами, всегда отказывались воевать; но в войне 1756 года, если бы они не получили помощи от других англичан и не позволили этой помощи действовать, они были бы полностью раздавлены.

Разве не бесспорно, что люди, которые думали и чувствовали как мученики, очень плохо воевали бы как гренадеры? Каждое предложение этой главы «Духа законов» кажется мне ложным. «Принципы христианства, глубоко запечатленные в их сердцах, были бы бесконечно мощнее» и т. д. Да, мощнее, чтобы предотвратить их использование меча, чтобы заставить их трепетать при пролитии крови ближнего, чтобы заставить их смотреть на жизнь как на бремя, от которого было бы их величайшим счастьем избавиться.

«Если бы, — говорит Бейль, — их назначили оттеснять ветеранские корпуса пехоты или атаковать полки кирасиров, их видели бы как овец среди волков».

Бейль был совершенно прав. Монтескье не заметил, что, пытаясь опровергнуть его, он рассматривал только наемных и кровожадных солдат наших дней, а не ранних христиан. Казалось бы, он желал предотвратить несправедливые обвинения, которые он испытывал со стороны фанатиков, принеся им в жертву Бейля. Но он ничего от этого не выиграл. Это два великих человека, которые, кажется, придерживаются разных мнений, но которые, если бы были одинаково свободны в своих высказываниях, оказались бы одного мнения.

«Ложная честь монархий, человеческие добродетели республик, рабский страх, который действует при деспотизме»; ничего из этого не идет на составление солдата, как утверждает «Дух законов». Когда мы набираем полк, из которого четвертая часть дезертирует в течение двух недель, никто из завербованных не думает о чести монархии: они даже не знают, что это такое. Наемные войска республики Венеция знают свою страну; но ничего не знают о республиканской добродетели, о которой никто никогда не говорит на площади Св. Марка. Одним словом, я не верю, что на лице земли есть хоть один человек, который завербовался в свой полк из принципа добродетели.

Также не из рабского страха турки и русские сражаются с яростью и неистовством львов и тигров. Страх не внушает мужества. И не преданностью русские победили армии Мустафы. Было бы, на мой взгляд, весьма желательно, чтобы столь изобретательный человек искал истину, а не проявления. Когда мы хотим наставлять человечество, мы должны забыть о себе и не иметь в виду ничего, кроме истины.

ВЕЧНОСТЬ.

В юности я восхищался всеми рассуждениями Сэмюэля Кларка. Я любил его личность, хотя он был убежденным арианином, как и Ньютон, и я до сих пор чту его память, потому что он был хорошим человеком; но впечатление, которое его идеи оставили на моем еще нежном мозгу, было стерто, когда этот мозг стал более твердым. Я обнаружил, например, что он оспаривал вечность мира с таким же малым мастерством, с каким доказывал реальность бесконечного пространства.

Я питаю такое уважение к Книге Бытия и к церкви, которая ее принимает, что рассматриваю ее как единственное доказательство сотворения мира пять тысяч семьсот восемнадцать лет назад, согласно вычислениям латинян, и семь тысяч семьдесят восемь лет, согласно грекам. Вся античность верила, что материя, по крайней мере, вечна; и величайшие философы приписывали вечность также устройству вселенной.

Они все ошибаются, как мы хорошо знаем; но мы можем верить, без богохульства, что вечный Создатель всех вещей сотворил и другие миры, помимо нашего.

ЕВХАРИСТИЯ.

На эту деликатную тему мы не будем говорить как богословы. Подчиняясь сердцем и разумом религии, в которой мы родились, и законам, по которым мы живем, мы не будем иметь ничего общего с полемикой; она слишком враждебна всем религиям, которые она хвастается поддерживать, — всем законам, которые она претендует объяснять, и особенно той гармонии, которую она во все времена изгоняла из мира.

Половина Европы анафематствует другую по поводу Евхаристии; и кровь текла потоками от Балтийского моря до подножия Пиренеев в течение почти двух столетий из-за одного слова, которое означает нежное милосердие.

Различные нации в этой части мира с ужасом смотрят на систему пресуществления. Они восклицают против этого догмата как против последнего усилия человеческого безумия. Они цитируют знаменитый отрывок Цицерона, который говорит, что люди, исчерпав все безумные экстравагантности, на которые они способны, все же никогда не приходили к идее поедания Бога, которому они поклоняются. Они говорят, что, поскольку почти все популярные мнения построены на двусмысленностях и злоупотреблении словами, так и система римских католиков относительно Евхаристии и пресуществления основана исключительно на двусмысленности; что они истолковали буквально то, что могло означать только фигурально; и что ради простых словесных споров, ради абсолютных заблуждений мир в течение шестисот лет был залит кровью.

Их проповедники на кафедрах, их ученые в своих публикациях и народ в своих беседах непрестанно повторяют, что Иисус Христос не брал Свое тело в Свои две руки, чтобы дать Своим ученикам поесть; что тело не может находиться в ста тысячах мест одновременно, в хлебе и в вине; что Бог, который сформировал вселенную, не может состоять из хлеба, который превращается в фекалии, и из вина, которое вытекает в виде мочи; и что это учение может естественным образом подвергнуть христианство насмешкам наименее разумных и презрению и проклятию остальной части человечества.

В этом мнении Тиллотсоны, Смолриджи, Клоды, Дайе, Амиро, Местреза, Дюмулены, Блондели и бесчисленное множество реформаторов шестнадцатого века — все согласны; в то время как миролюбивый магометанин, хозяин Африки и прекраснейшей части Азии, улыбается с презрением на наши споры, а остальной мир совершенно не знает о них.

Еще раз повторяю, что я не имею ничего общего с полемикой. Я верю с живой верой во все, чему учит католическая апостольская религия по вопросу Евхаристии, не понимая ни единого слова из этого.

Вопрос в том, как наложить наибольшие ограничения на преступления. Стоики говорили, что они носят Бога в своих сердцах. Таково выражение Марка Аврелия и Эпиктета, самых добродетельных из человечества, которых почти можно было бы назвать богами на земле. Они понимали под словами «я ношу Бога внутри себя» ту часть божественной вселенской души, которая оживляет каждое разумное существо.

Католическая религия идет дальше. Она говорит: «Вы будете иметь внутри себя физически то, что стоики имели метафизически. Не задавайтесь вопросом, что это такое, что Я даю вам есть и пить, или просто есть. Только верьте, что то, что Я так даю вам, есть Бог. Он внутри вас. Будет ли тогда ваше сердце осквернено чем-либо несправедливым или низким? Смотрите же, люди принимают Бога внутри себя, посреди величественной церемонии, при свете сотни свечей, под влиянием самой изысканной и чарующей музыки и у подножия алтаря из вызолоченного золота. Воображение пленено, душа охвачена экстазом и тает! Почитатель едва дышит; он отрешен от всякого земного объекта, он соединен с Богом, Он в нашей плоти и в нашей крови! Кто осмелится, или кто даже будет способен после этого совершить хоть один проступок или даже допустить саму мысль о нем? Было явно невозможно придумать таинство, лучше приспособленное для удержания человечества в добродетели».

Тем не менее Людовик XI, принимая Бога таким образом внутри себя, отравляет своего собственного брата; архиепископ Флоренции, создавая Бога, и Пацци, принимая Его, убивают Медичи в соборе. Папа Александр VI, встав с постели своей незаконнорожденной дочери, преподает Бога Цезарю Борджиа, своему незаконнорожденному сыну, и оба уничтожают через повешение, яд и меч всех, кто владеет двумя акрами земли, которые они находят желанными.

Юлий II создает и ест Бога; но, с кирасой на спине и шлемом на голове, он обагряет свои руки в крови и резне. Лев X содержит Бога в своем теле, свою любовницу в своих объятиях, а деньги, вымогаемые продажей индульгенций, — в своих и сестры своей сундуках.

Тролле, архиепископ Упсальский, велит зарезать сенаторов Швеции у себя на глазах, держа в руке папскую буллу. Фон Гален, епископ Мюнстерский, ведет войну со всеми своими соседями и становится знаменитым своим грабежом.

Аббат Н. полон Бога, говорит только о Боге, передает Бога всем женщинам или слабым и слабоумным лицам, которыми он может руководить, и грабит своих кающихся, забирая их имущество.

К каким выводам мы должны прийти из этих противоречий? Что все эти лица никогда по-настоящему не верили в Бога; что они еще меньше, если это возможно, верили, что ели Его тело и пили Его кровь; что они никогда не воображали, что проглотили Бога; что если бы они твердо в это верили, они никогда не совершили бы ни одного из этих преднамеренных преступлений; одним словом, что это самое чудесное средство предотвращения человеческих злодеяний было самым неэффективным? Чем возвышеннее такая идея, тем решительнее она тайно отвергается человеческим упрямством.

Дело в том, что все наши великие преступники, которые стояли во главе правительства, а также те, кто подчиненно делил власть, не только никогда не верили, что принимают Бога внутрь себя, но и вообще не верили в Бога; по крайней мере, они полностью стерли такую идею из своих умов. Их презрение к таинству, которое они создавали или совершали, распространилось в конечном итоге на презрение к самому Богу. Какой же ресурс у нас остается против грабежа, наглости, насилия, клеветы и преследования? Тот, чтобы убедить сильного человека, который угнетает слабого, что Бог действительно существует. Он, по крайней мере, не будет смеяться над этим мнением; и, хотя он может не верить, что Бог внутри него, он все же может верить, что Бог пронизывает всю природу. Непостижимая тайна шокировала его. Но смог бы он сказать, что существование воздающего и карающего Бога — это непостижимая тайна? Наконец, хотя он не уступает свою веру католическому епископу, который говорит ему: «Смотри, это твой Бог, которого человек, освященный мною, положил тебе в рот», он может поверить языку всех звезд и всех одушевленных существ, одновременно восклицающих: «Бог — наш творец!»

КАЗНЬ.

РАЗДЕЛ I.
Да, мы здесь повторяем наблюдение: повешенный человек ни на что не годен; хотя какой-нибудь палач, столь же склонный к шарлатанству, как и к жестокости, мог убедить несчастных простаков в своем округе, что жир повешенного человека — это лекарство от эпилепсии.

Кардиналу Ришелье, когда он ехал в Лион, чтобы насладиться зрелищем казни Сен-Мара и де Ту, сообщили, что палач сломал ногу. «Какая ужасная вещь, — говорит он канцлеру Сегье, — у нас нет палача!» Я, безусловно, признаю, что это должно было быть ужасное бедствие. Это была жемчужина, которой не хватало в его короне. В конце концов, однако, нашелся старый достойный человек, который после двенадцати ударов саблей срубил голову невинного и философски настроенного де Ту. Какая необходимость требовала этой смерти? Какая польза могла быть извлечена из судебного убийства маршала де Марильяка?

Я пойду дальше. Если бы Максимилиан, герцог Сюлли, не принудил того замечательного короля Генриха IV уступить казни маршала Бирона, который был покрыт ранами, полученными на его службе, возможно, Генрих никогда не подвергся бы покушению сам; возможно, этот акт милосердия, благоразумно проявленный после осуждения, успокоил бы все еще бушующий дух Лиги; возможно, крик не гремел бы тогда непрестанно в ушах народа — король всегда защищает еретиков, король постыдно обращается с добрыми католиками, король — скряга, король — старый развратник, который в возрасте пятидесяти семи лет влюбился в юную принцессу Конде и заставил ее мужа бежать из королевства вместе с ней. Все эти угли всеобщего недовольства, вероятно, не были бы сами по себе достаточны, чтобы воспламенить мозг фанатичного фельяна Равальяка.

Что касается того, что обычно называют правосудием, то есть практики убийства человека за то, что он украл корону у своего господина; или сжигания его, как это было в случае с Симоном Мореном за то, что он сказал, будто имел беседы со Святым Духом; и как это было в случае с безумным старым иезуитом по имени Малагрида за то, что он напечатал определенные разговоры, которые святая дева вела со св. Анной, своей матерью, находясь во чреве, — эта практика, должно быть признано, не соответствует ни человечности, ни разуму и не может принести ни малейшей пользы.

Мы уже спрашивали, какая польза могла бы последовать для государства от казни того бедного человека, известного под именем безумца, который, ужиная с монахами, произнес определенные бессмысленные слова и который вместо того, чтобы быть подвергнутым очищению и кровопусканию, был предан виселице?

Мы далее спрашиваем, было ли абсолютно необходимо, чтобы другой безумец, который был в гвардии и который нанес себе несколько легких порезов тесаком, как многие другие самозванцы, чтобы получить вознаграждение, был также повешен по приговору парламента? Было ли это преступление такой огромной тяжести? Была ли какая-либо неминуемая опасность для общества в спасении жизни этого человека?

Какая необходимость могла быть в том, чтобы Ла Барру отрубили руку и вырезали язык, чтобы его подвергли пытке обычной и чрезвычайной и сожгли заживо? Таков был приговор, вынесенный Солонами и Ликургами Абвиля! Что он сделал? Убил ли он своего отца и мать? Были ли у людей основания опасаться, что он сожжет город? Его обвиняли в недостатке почтения в некоторых секретных обстоятельствах, которые сам приговор не уточняет. Он, как говорили, пел старую песню, о которой никто не мог дать отчета; и видел процессию капуцинов, проходящую на расстоянии, не поприветствовав ее.

Безусловно, кажется, что некоторые люди получают огромное удовольствие от того, что Буало называет убийством ближнего в надлежащей форме и церемонии, и причинением ему невыразимых мучений. Эти люди живут на сорок девятой параллели широты, что в точности соответствует положению ирокезов. Будем надеяться, что они когда-нибудь станут цивилизованными.

Среди этой нации варваров всегда можно найти две или три тысячи человек большой доброты и любезности, обладающих правильным вкусом и составляющих отличное общество. Они в конце концов облагородят остальных.

Я хотел бы спросить тех, кто так любит воздвигать виселицы, костры и эшафоты и пускать свинцовые пули через человеческий мозг, страдают ли они всегда от ужасов голода и убивают ли они своих ближних из опасения, что их больше, чем можно прокормить?

Я был однажды в полном ужасе, увидев список дезертиров, составленный за короткий период всего в восемь лет. Их было шестьдесят тысяч. Это были шестьдесят тысяч соотечественников, которых должны были застрелить под бой барабанов; и с которыми, если бы они были хорошо обеспечены и умело управляемы, целая провинция могла бы быть присоединена к королевству.

Я также спросил бы некоторых из этих субалтерн-Драконов, не нужны ли в их стране дороги или перекрестки, нет ли необработанных земель, которые нужно распахать, и могут ли люди, которые повешены или расстреляны, принести какую-либо пользу?

Я не буду обращаться к ним с точки зрения человечности, но с точки зрения пользы: к сожалению, они часто не обращают внимания ни на то, ни на другое; и хотя М. Беккариа встретил аплодисменты Европы за то, что доказал, что наказания должны быть соразмерны преступлениям, ирокезы вскоре нашли адвоката, оплачиваемого священником, который утверждал, что пытать, вешать, колесовать и сжигать во всех случаях без исключения — это, безусловно, лучший путь.

РАЗДЕЛ II.
Но именно Англия, более чем любая другая страна, отличилась суровым наслаждением убивать людей под притворным мечом закона. Не упоминая огромного числа принцев крови, пэров королевства и выдающихся граждан, которые погибли публичной смертью на эшафоте, достаточно вспомнить казнь королевы Анны Болейн, королевы Екатерины Говард, леди Джейн Грей, королевы Марии Стюарт и короля Карла I, чтобы оправдать сарказм, который часто применялся, что историю Англии должен был бы писать палач.

После этого острова, как утверждается, Франция — страна, в которой смертные казни были наиболее обычными. Я ничего не скажу о казни королевы Брунгильды, ибо я в нее не верю. Я прохожу мимо бесчисленных эшафотов и останавливаюсь перед эшафотом графа Монтекукколи, который был четвертован в присутствии Франциска I и всего его двора, потому что Франциск, дофин, умер от плеврита.

Это событие произошло в 1536 году. Карл V, победоносный на всех побережьях Европы и Африки, опустошал тогда Прованс и Пикардию. Во время той кампании, которая началась для него удачно, юный дофин, восемнадцати лет, разгорячился во время игры в теннис в маленьком городе Турнон. Будучи в сильном поту, он пьет ледяную воду и в течение пяти дней умирает от плеврита. Весь двор и вся Франция восклицают, что император Карл V приказал отравить дофина Франции. Это обвинение, одинаково ужасное и абсурдное, время от времени повторялось вплоть до настоящего времени. Малерб в одной из своих од говорит о Франциске, которого Кастилия, не будучи в силах справиться с ним в бою, лишила сына.

Мы не будем останавливаться, чтобы исследовать, был ли император не в силах справиться с оружием Франциска I, потому что он покинул Прованс после того, как полностью разграбил его, и является ли отравление дофина его кражей; но эти плохие строки определенно показывают, что отравление дофина Франциска Карлом V было принято по всей Франции как неоспоримая истина.

Даниэль не оправдывает императора. Эно в своем «Хронологическом обзоре» говорит: «Франциск, дофин, отравлен». Именно так все писатели копируют друг друга. Наконец, автор «Истории Франциска I» решается, подобно мне, исследовать этот факт.

Несомненно, что граф Монтекукколи, который был на службе у дофина, был приговорен некими комиссарами к четвертованию как виновный в отравлении этого принца.

Историки говорят, что этот Монтекукколи был его виночерпием. У дофинов нет такого офицера: но я допущу, что они были. Как мог этот джентльмен в тот самый момент подмешать яд в стакан свежей воды? Носил ли он всегда яд в кармане, готовый на случай, если его господин попросит пить? Он был не единственным человеком, присутствовавшим при дофине, которого, по-видимому, вытирали и растирали досуха некоторые из его слуг после того, как игра в теннис была закончена. Хирурги, которые вскрывали тело, заявили, как говорят, что принц принял мышьяк. Если бы принц сделал это, он должен был бы чувствовать невыносимые боли в горле, вода была бы окрашена, и случай не лечили бы как плеврит. Хирурги были невежественными самозванцами, которые говорили именно то, что от них требовалось сказать; факт, который случается каждый день.

Francis I. and his sister.

Какой интерес мог иметь этот офицер в уничтожении своего господина? Кто был более склонен продвинуть его состояние? Но, говорят, намеревались также отравить короля. Вот новая трудность и новая невероятность.

Кто должен был компенсировать ему это двойное преступление? Карл V, отвечают — еще одна невероятность, столь же сильная. Зачем начинать с юноши всего восемнадцати с половиной лет, у которого, более того, было два брата? Как можно было добраться до короля? Монтекукколи не прислуживал за его столом.

Карлу V нечего было выигрывать, отнимая жизнь у юного дофина, который никогда не обнажал меча и у которого, безусловно, были бы могущественные мстители. Это было бы преступление одновременно низкое и бесполезное. Он не боялся отца, как мы должны верить, самого храброго рыцаря французского двора; однако он боялся сына, который едва достиг возраста детства!

Но, как нас информируют, этот Монтекукколи по случаю поездки в Феррару, свою собственную страну, был представлен императору, и что этот монарх задал ему многочисленные вопросы, касающиеся великолепия королевского стола и экономии его хозяйства. Это, безусловно, решающее доказательство того, что итальянец был нанят Карлом V для отравления королевской семьи!

О! но не сам император побудил его совершить это преступление: он был подтолкнут к нему Антонио де Лейва и маркизом ди Гонзага. Да, поистине, Антонио де Лейва, восьмидесяти лет, и один из самых добродетельных рыцарей в Европе! и этот благородный ветеран, более того, был настолько неблагоразумен, что предложил осуществить эту схему отравления совместно с принцем Гонзага. Другие упоминают маркиза дель Васто, которого мы называем дю Гаст. Презренные самозванцы! Будьте хотя бы согласны между собой. Вы говорите, что Монтекукколи признался в факте перед своими судьями. Видели ли вы оригинальные документы, связанные с процессом?

Вы утверждаете, что несчастный был химиком. Это, значит, ваши единственные доказательства, ваши единственные причины для того, чтобы подвергнуть его самой ужасной из казней: он был итальянцем, он был химиком, и Карла V ненавидели. Его слава тогда действительно спровоцировала низкую месть. Боже мой! Ваш суд приказывает знатному человеку быть четвертованным по голому подозрению в тщетной надежде опозорить этого могущественного императора.

Некоторое время спустя ваши подозрения, всегда легкие и изменчивые, возлагают это отравление на Екатерину Медичи, жену Генриха II, тогда дофина, а впоследствии короля Франции. Вы говорите, что, чтобы царствовать, она уничтожила ядом первого дофина, который стоял между ее мужем и троном. Жалкие самозванцы! Еще раз говорю, будьте последовательны! Екатерине Медичи было в то время всего семнадцать лет.

Говорили, что сам Карл V приписывал это убийство Екатерине, и цитируют историка Перу, чтобы доказать это. Это, однако, ошибка. Вот слова историка:

«В этом году дофин Франции умер в Париже с явными признаками отравления. Его друзья приписали это приказам маркиза дель Васто и Антонио де Лейва, что привело к казни графа Монтекукколи, который имел обыкновение переписываться с ними: низкое и абсурдное подозрение людей столь высокопочтенных, так как от уничтожения дофина мало что можно было выиграть. Он еще не был известен своей доблестью, как и его братья, которые были следующими в очереди на престолонаследие после него.

«За одним предположением последовало другое. Делали вид, что это убийство было совершено по приказу герцога Орлеанского, его брата, по наущению его жены, Екатерины Медичи, которая была амбициозна стать королевой, чем, в сущности, она в конечном итоге и стала. Хорошо замечено неким автором, что ужасная смерть герцога Орлеанского, впоследствии Генриха II, была наказанием небес на нем за отравление своего брата — по крайней мере, если он действительно отравил его — практика, слишком распространенная среди принцев, с помощью которой они освобождаются с малыми затратами от камней преткновения на своем пути, но часто и явно наказываемая Богом».

Синьор ди Пера, мы мгновенно замечаем, не является абсолютным Тацитом; кроме того, он принимает Монтекукколи, или Монтекукуло, как он его называет, за француза. Он говорит, что дофин умер в Париже, тогда как это было в Турноне. Он говорит о явных признаках отравления по общему слуху; но ясно, что он приписывает обвинение Екатерины Медичи только французам. Это обвинение одинаково несправедливо и экстравагантно с обвинением против Монтекукколи.

В самом деле, этот изменчивый темперамент, столь характерный для французов, во все периоды нашей истории приводил к самым трагическим катастрофам. Если мы вернемся от несправедливой казни Монтекукколи к казни рыцарей-тамплиеров, мы увидим серию самых жестоких наказаний, основанных на самых легкомысленных предположениях. Реки крови текли во Франции вследствие легкомысленного характера и поспешного суждения французского народа.

Мы можем лишь отметить то жалкое удовольствие, которое некоторые люди, и особенно обладатели слабых умов, тайно получают от разговоров или писаний о публичных казнях, подобно тому, как они черпают его из тем о чудесах и колдовстве. В «Библейском словаре» Кальме можно найти множество прекрасных гравюр с изображениями наказаний, применявшихся у евреев. Эти гравюры совершенно достаточны, чтобы внушить ужас любому чувствительному человеку. Пользуясь случаем, заметим, что ни евреи, ни какой-либо другой народ никогда не помышляли о том, чтобы прибивать людей к кресту гвоздями; и что не существует даже единого тому примера. Это вымысел какого-то художника, основанный на совершенно ошибочном мнении.

РАЗДЕЛ III.
Мудрецы, рассеянные по всему свету — ибо мудрецы существуют, — присоединяйтесь к философу Беккариа и во всеуслышание провозглашайте, что наказания должны быть соразмерны преступлениям:

Что после того, как двадцатилетний юноша, проведший полгода с отцом, матерью или возлюбленной вместо того, чтобы вернуться в свой полк, был застрелен, он уже не может принести никакой пользы своему отечеству:

Что если вы повесите на публичной виселице служанку, укравшую у своей госпожи дюжину салфеток, она не сможет прибавить к числу ваших граждан дюжину детей, которых вы, можно считать, задушили в зародыше вместе с их родительницей; что нет никакой соразмерности между дюжиной салфеток и человеческой жизнью; и, наконец, что вы фактически поощряете домашнее воровство, ибо ни один хозяин не будет настолько жесток, чтобы вешать своего кучера за кражу нескольких овсов, но каждый хозяин стал бы добиваться наказания, которое было бы просто соразмерно проступку:

Что все судьи и законодатели виновны в смерти всех тех детей, которых несчастные, соблазненные женщины бросают, оставляют на произвол судьбы или даже душат из-за той же слабости, что дала им жизнь.

По этому поводу я без колебаний расскажу о том, что только что произошло в столице одной мудрой и могущественной республики, которая, однако, при всей своей мудрости, к несчастью, сохранила некоторые варварские законы тех старых, нелюдимых и бесчеловечных времен, называемых некоторыми временами чистоты нравов. Недалеко от этой столицы был найден мертвым новорожденный младенец; была схвачена девушка по подозрению в том, что она является матерью; ее заперли в темницу; ее подвергли строгому допросу; она ответила, что не могла быть матерью этого ребенка, так как в настоящее время беременна. Ей было приказано пройти осмотр у некоторого числа так называемых (совершенно неуместно в данном случае) мудрых женщин — комиссии матрон. Эти бедные, слабоумные создания объявили, что она не беременна и что признаки беременности вызваны неправильной задержкой. Несчастной женщине угрожали пыткой; ее разум пришел в смятение и ужас; она призналась, что убила своего предполагаемого ребенка; она была приговорена к смертной казни; и прямо во время вынесения приговора у нее начались родовые схватки. Этот весьма впечатляющий случай научил судей не выносить легкомысленно смертные приговоры.

Что касается бесчисленных казней, которым слабые фанатики подвергали других, столь же слабых фанатиков, я не буду больше ничего говорить; хотя сказать об этом слишком много невозможно.

В Италии почти не совершается разбойных нападений на дорогах без убийств, потому что смертная казнь одинаково назначается за оба преступления.

Нельзя сомневаться в том, что господин де Беккариа в своем «Трактате о преступлениях и наказаниях» отметил этот весьма важный факт.

ПАЛАЧ.

Может показаться, что это слово не должно осквернять словарь искусств и наук; однако оно имеет отношение к юриспруденции и истории. Наши великие поэты не гнушались часто использовать это слово в трагедии: Клитемнестра в «Ифигении» называет Агамемнона палачом своей дочери.

В комедии оно используется с большим весельем; Меркурий в «Амфитрионе» (акт I, сцена 2) говорит: «Comment, bourreau! tu fais des cris!» — «Как, палач! ты орешь!»

И даже римляне позволяли себе говорить: «Quorsum vadis, carnifex?» — «Куда идешь ты, палач?»

«Энциклопедия» под словом «Палач» подробно описывает все привилегии парижского палача, но недавний автор пошел еще дальше. В романе о воспитании, не совсем равном «Киропедии» Ксенофонта или «Телемаку» Фенелона, он утверждает, что монарх страны должен без колебаний выдать дочь палача замуж за наследника престола, если она хорошо воспитана и если ее характер достаточно гармонирует с характером юного принца. Жаль, что он не упомянул точную сумму, которую она должна принести в качестве приданого, и почести, которые должны быть оказаны ее отцу в день свадьбы.

Едва ли возможно с должной гармонией зайти дальше в той глубокой морали, новых правилах приличия, изысканных парадоксах и божественных максимах, которыми автор, о котором я говорю, одарил и потчевал нынешний век. Он, несомненно, ощутил бы полную гармонию, выступив в роли шафера на этой свадьбе. Он сочинил бы эпиталаму принцессе и не преминул бы воспеть великие подвиги ее отца. Невеста тогда, возможно, могла бы подарить несколько едких поцелуев; ибо известно, что этот же писатель в другом романе под названием «Элоиза» выводит молодого швейцарца, подхватившего в Париже особую болезнь, который говорит своей возлюбленной: «Прибереги свои поцелуи для себя; они слишком едкие».

Придет время, когда будет едва ли возможно представить, что подобные произведения могли получить некую известность; если бы эта известность продолжалась, она не сделала бы чести веку. Отцы семейств вскоре решили, что не совсем прилично выдавать своих старших сыновей за дочерей палачей, какая бы гармония ни казалась существующей между влюбленным и дамой. Во всем есть правило и определенные пределы, которые нельзя разумно переступать.

Est modus in rebus, sunt certi denique fines, Quos ultra citraque nequit consistere rectum.

ИСКУПЛЕНИЕ.

Dieu fit du repentir la vertu des mortels.

Раскаяние человека принимается Богом как добродетель, и, пожалуй, самым прекрасным установлением древности была та торжественная церемония, которая сдерживала преступления, возвещая, что они будут наказаны, и в то же время смягчала отчаяние виновных, позволяя им искупить свои прегрешения установленными видами покаяния. Следует помнить, что раскаяние должно было обязательно предшествовать искуплению, ибо болезни древнее медицины, а потребности — облегчения.

Таким образом, до всех публичных и законных форм богослужения существовала естественная и инстинктивная религия, которая причиняла горе сердцу любого, кто по неведению или страсти совершил бесчеловечный поступок. Человек в ссоре убил своего друга или брата, или ревнивый и обезумевший любовник лишил жизни ту, без которой, как ему казалось, невозможно жить. Глава народа приговорил к смерти добродетельного человека и полезного гражданина. Такие люди, если они сохраняют рассудок и чувствительность, становятся подавленными отчаянием. Их совесть преследует и терзает их; им открыты лишь два пути: возмещение или ожесточение в вине. Все, у кого осталось хоть малейшее чувство, выбирают первое; чудовища выбирают второе.

Как только религия была установлена, были допущены искупления. Церемонии, сопровождавшие их, были, несомненно, нелепыми; ибо какая связь между водой Ганга и убийством? Как мог человек искупить убийство купанием? Мы уже комментировали избыток абсурда и безумия, способных вообразить, что то, что омывает тело, омывает также и душу и изглаживает из нее пятно злых поступков.

Вода Нила впоследствии обладала той же добродетелью, что и вода Ганга; к этим омовениям были добавлены другие церемонии. Египтяне брали двух козлов и бросали жребий, который из них должен быть изгнан, обремененный грехами виновных. Этого козла называли Азазель, искупитель. Какая связь, скажите на милость, между козлом и преступлением человеческого существа?

Безусловно верно, что в более поздние времена эта церемония была освящена среди наших отцов-евреев, которые переняли многие египетские обряды; но души евреев, несомненно, очищались не козлом, а раскаянием.

Ясон, убив своего шурина Апсирта, отправился, как нам говорят, вместе с Медеей, которая была более виновна, чем он сам, чтобы получить отпущение у Цирцеи, царицы и жрицы Эи, которая в те времена слыла могущественнейшей колдуньей. Цирцея отпустила им грехи с помощью сосунка и соленых лепешек. Это, возможно, было очень хорошее блюдо, но оно не могло ни компенсировать кровь Апсирта, ни сделать Ясона и Медею более достойными людьми, если только, поедая своего поросенка, они также не проявили искренность своего раскаяния.

Искупление Ореста, отомстившего за отца убийством матери, состояло в том, чтобы пойти и украсть статую у тавров в Крыму. Статуя, вероятно, была выполнена крайне плохо, и казалось, что от такого предприятия не было никакой выгоды. В более поздние времена эти вещи устраивались лучше: были изобретены мистерии, и правонарушители могли получить отпущение грехов на этих мистериях, подвергнувшись определенным мучительным испытаниям и поклявшись вести новую жизнь. Именно от этой клятвы за лицами, принимавшими ее, у всех народов закрепилось название, соответствующее названию посвященных «qui ineunt vitam novam» — те, кто начинают новую карьеру, кто вступает на путь добродетели.

Мы видели в статье о «Крещении», что христианских оглашенных не называли посвященными до тех пор, пока они не были крещены.

Неоспоримо, что грехи людей смывались в этих мистериях не иначе, как в силу их клятвы стать добродетельными: иерофант во всех греческих мистериях, распуская собрание, произносил два египетских слова: «Koth, ompheth» — «бодрствуйте, будьте чисты»; что сразу доказывает, что мистерии изначально пришли из Египта и что они были изобретены исключительно с целью сделать человечество лучше.

Мудрецы, как мы видим, во все времена делали все, что было в их силах, чтобы внушить любовь к добродетели и предотвратить падение человеческой слабости в отчаяние; но в то же время существовали преступления такой величины и ужаса, что никакая мистерия не могла допустить их искупления. Нерон, хотя и был императором, не мог получить посвящение в мистерии Цереры. Константин, согласно повествованию Зосима, не смог добиться прощения своих преступлений: он был осквернен кровью своей жены, своего сына и всех своих родственников. Необходимо было для защиты человеческого рода, чтобы столь гнусные преступления считались не подлежащими искуплению, чтобы перспектива отпущения грехов не побуждала к их совершению и чтобы чудовищная жестокость сдерживалась всеобщим ужасом.

У римских католиков есть искупления, которые они называют покаяниями. Мы видели в статье об «Аскетизме», как грубо злоупотребляли столь спасительным установлением.

Согласно законам варваров, которые сокрушили Римскую империю, преступления искупались деньгами. Это называлось композицией: «Пусть правонарушитель откупится, заплатив десять, двадцать, тридцать шиллингов». Двести су составляли цену композиции за убийство священника и четыреста — за убийство епископа; таким образом, епископ стоил ровно двух священников.

После того как таким образом договорились с людьми, стали договариваться и с самим Богом, когда практика исповеди стала общепринятой. Наконец, папа Иоанн XXII установил тариф грехов.

Отпущение инцеста, совершенного мирянином, стоило четыре турских ливра: «Ab incestu pro laico in foro conscienticæ turonenses quatuor». Для мужчины и женщины, совершивших инцест, — восемнадцать турских ливров, четыре дуката и девять карлинов. Это, безусловно, несправедливо; если один человек платит только четыре турских ливра, двое не должны платить более восьми.

Даже преступления против природы имеют свои установленные ставки, доходящие до девяноста турских ливров, двенадцати дукатов и шести карлинов: «Cum inhibitione turonenses 90, ducatos 12, carlinos 90» и т. д.

Едва ли можно поверить, что Лев X был настолько неосторожен, что напечатал эту книгу тарифов или индульгенций в 1514 году, что, однако, как нас уверяют, он и сделал; в то же время следует учитывать, что тогда еще не появилось ни искры того пожара, который позже раздули реформаторы; и что двор Рима полагался исключительно на доверчивость народа и пренебрегал тем, чтобы набросить хотя бы малейшую завесу на свои злоупотребления. Публичная продажа индульгенций, которая вскоре последовала, показывает, что этот двор не принимал никаких мер предосторожности, чтобы скрыть свои грубые мерзости от различных народов, которые так долго были к ним привычны. Когда жалобы на злоупотребления Римской церкви вырвались наружу, она сделала все, что было в ее силах, чтобы подавить эту публикацию, но все было тщетно.

Если я могу высказать свое мнение об этой книге тарифов, я должен сказать, что не верю в подлинность ее изданий; ставки не имеют никакой пропорции и вовсе не совпадают с теми, что указаны д'Обинье, дедом мадам де Ментенон, в исповеди де Санси. Лишение женщины девственности оценивается в шесть гро, а совершение инцеста с матерью или сестрой — в пять гро. Это явно нелепо. Я думаю, что действительно существовала система ставок или налогов, установленная для тех, кто отправлялся в Рим, чтобы получить отпущение грехов или купить диспенсации, но что враги Святого Престола значительно добавили к ним, чтобы усилить ненависть к нему. Обратитесь к Бейлю, статьи «Банк», «Дюпине», «Дреленкур».

По крайней мере, положительно известно, что эти ставки никогда не были санкционированы ни одним собором; что они представляли собой огромное злоупотребление, изобретенное алчностью и уважаемое теми, кто был заинтересован в том, чтобы оно не было отменено. Продавцы и покупатели в равной степени находили в этом свою выгоду; и, соответственно, никто не выступал против этого до начала беспорядков, сопровождавших Реформацию. Следует признать, что точный список всех этих ставок или налогов был бы чрезвычайно полезен при формировании истории человеческого разума.

КРАЙНОСТЬ.

Мы попытаемся здесь извлечь из слова «крайность» идею, которая может быть сопряжена с некоторой пользой.

Каждый день спорят о том, приписывать ли успех на войне руководству или удаче.

Что в болезнях более действенно для исцеления или разрушения — природа или медицина.

Что в праве не разумнее ли человеку пойти на компромисс, даже если он прав, и защищать дело, даже если он неправ.

Способствуют ли изящные искусства славе или упадку государства.

Мудро или неразумно поощрять суеверия в народе.

Есть ли какая-либо истина в метафизике, истории или морали.

Произволен ли вкус и существует ли в действительности хороший и плохой вкус.

Чтобы сразу решить все эти вопросы, воспользуйтесь крайними случаями в каждом из них, сравните эти две крайности, и вы немедленно обнаружите истину.

Вы хотите знать, может ли успех на войне быть безошибочно определен руководством; рассмотрите самый крайний случай, самые противоположные ситуации, в которых одно лишь руководство безошибочно восторжествует. Вражеская армия должна обязательно пройти через глубокое горное ущелье; ваш командир знает об этом обстоятельстве; он совершает форсированный марш, овладевает высотами и полностью окружает врага в теснине; там они должны либо погибнуть, либо сдаться. В этом крайнем случае удача не может иметь доли в победе. Следовательно, доказуемо, что мастерство может определить успех кампании, и из этого неизбежно следует, что война — это искусство.

Затем представьте себе выгодную, но не решающую позицию; успех не гарантирован, но он чрезвычайно вероятен. И так, от одной градации к другой, вы приходите к тому, что можно считать полным равенством между двумя армиями. Кто тогда решит? Удача; то есть какое-то неожиданное обстоятельство или событие; смерть генерала, собирающегося выполнить важный приказ; расстройство дивизии вследствие ложного донесения, действие внезапной паники или различные другие причины, для которых благоразумие не может найти средства; однако все еще всегда верно, что на войне есть искусство, есть наука.

То же самое следует заметить относительно медицины; искусства действовать головой или рукой, чтобы сохранить жизнь, которая, по-видимому, может быть потеряна.

Первые, кто применил кровопускание как можно быстрее к пациенту при апоплексии; первые, кому пришла в голову идея погрузить скальпель в мочевой пузырь, чтобы извлечь из него камень, и закрыть рану; первые, кто нашел метод остановки гангрены в любой части человеческого тела, были, несомненно, людьми почти божественными и совершенно непохожими на врачей Мольера.

Спуститесь от этого сильного и решающего примера к случаям менее ярким и более двусмысленным; вы видите лихорадки и различные другие болезни, излеченные без возможности установить, сделано ли это врачом или природой; вы видите болезни, исход которых нельзя предугадать; различные врачи ошибаются в своих мнениях о месте или природе их; тот, у кого самый острый гений, самый зоркий глаз, раскрывает характер недуга. Значит, в медицине есть искусство, и человек с превосходным умом знаком с его тонкостями. Так Ла Пейрони обнаружил, что один из придворных проглотил острую кость, которая вызвала язву и поставила под угрозу его жизнь; и так же Бургаве обнаружил недуг, столь же неизвестный, сколь и ужасный, у графини Вассенар. Следовательно, нельзя сомневаться, что в медицине есть искусство, но в каждом искусстве есть свои Вергилии и свои Мевии.

В юриспруденции возьмите случай, который ясен, в котором закон выносит решительное суждение; правильно составленный и регулярно акцептованный вексель; акцептант обязан оплатить его в любой стране мира. Следовательно, существует полезная юриспруденция, хотя в бесчисленных случаях приговоры произвольны, потому что, к несчастью для человечества, законы плохо составлены.

Хотите ли вы знать, полезны ли изящные искусства для нации? Сравните две крайности: Цицерона и совершенного невежду. Решите, было ли падение Рима обязано Плинию или Аттиле.

Спрашивается, следует ли поощрять суеверия в народе. Подумайте на мгновение, что является величайшей крайностью в этом пагубном вопросе: Варфоломеевская ночь, массовые убийства в Ирландии или Крестовые походы; и вопрос решен.

Есть ли какая-либо истина в метафизике? Обратите внимание на те моменты, которые наиболее поразительны и истинны. Что-то существует; что-то, следовательно, существовало от всей вечности. Вечное существо существует само по себе; это существо не может быть ни злым, ни непоследовательным. Этим истинам мы должны уступить; почти все остальное открыто для споров, и самый ясный разум обнаруживает истину.

Во всем остальном так же, как и в цветах; плохие глаза могут отличить черное от белого; лучшие глаза и глаза, много упражнявшиеся, могут различить каждую более тонкую градацию: «Usque adeo quod tangit idem est, tamen ultima distant».

ИЕЗЕКИИЛЬ.

О некоторых своеобразных отрывках у этого пророка и о некоторых древних обычаях.

Хорошо известно, что мы не должны судить о древних обычаях по современным; тот, кто хотел бы реформировать двор Алкиноя в «Одиссее» по образцу Великого Турка или Людовика XIV, не встретил бы очень мягкого приема у ученых; тот, кто склонен упрекать Вергилия за то, что он описал царя Эвандра, покрытого медвежьей шкурой и сопровождаемого двумя собаками при представлении послов, — презренный критик.

Нравы древних египтян и евреев еще более отличаются от наших, чем нравы царя Алкиноя, его дочери Навсикаи и достойного Эвандра. Иезекииль, находясь в рабстве у халдеев, имел видение у небольшой реки Ховар, которая впадает в Евфрат.

Мы не должны нисколько удивляться тому, что он видел животных с четырьмя лицами, четырьмя крыльями и с телячьими ногами; или колеса, вращающиеся без помощи и «исполненные жизни»; эти образы приятны воображению; но многих критиков шокировал приказ, данный ему Господом, есть в течение трехсот девяноста дней хлеб, сделанный из ячменя, пшеницы или проса, покрытый человеческими испражнениями.

Пророк воскликнул с сильным отвращением: «Душа моя доселе не осквернялась»; и Господь ответил: «Хорошо, Я позволю тебе вместо человеческих испражнений использовать коровий помет, и последним ты будешь замешивать свой хлеб».

Поскольку сейчас не принято есть хлеб, приготовленный таким образом, большинство людей считают данный приказ недостойным Божественного Величия. Тем не менее, следует признать, что коровий помет и все алмазы великого Могола совершенно равны не только в глазах Божественного Существа, но и в глазах истинного философа; и что касается причин, которые могли быть у Бога для того, чтобы приказать пророку такую трапезу, мы не имеем права их исследовать. Нам достаточно видеть, что повеления, которые кажутся нам очень странными, не казались таковыми евреям.

Следует признать, что синагога во времена святого Иеронима не позволяла читать «Иезекииля» до тридцатилетнего возраста; но это было потому, что в восемнадцатой главе он говорит, что сын не понесет вины отца, и не будут больше говорить: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».

Это выражение считалось в прямом противоречии с Моисеем, который в двадцать восьмой главе книги «Числа» объявляет, что дети несут вину отцов до третьего и четвертого поколения.

Иезекииль, опять же, в двадцатой главе заставляет Господа сказать, что Он дал евреям заповеди, которые не хороши. Таковы причины, по которым синагога запрещала молодым людям читать автора, способного вызвать сомнения в непреложности законов Моисея.

Придирчивые критики наших дней еще больше удивлены шестнадцатой главой Иезекииля. В этой главе он берется разоблачить преступления города Иерусалима. Он представляет Господа, говорящего с молодой женщиной; и Господь сказал ей: «При рождении твоем пуп твой не был обрезан, ты не была посолена, ты была совершенно нага, Я сжалился над тобой; ты выросла в росте, груди твои сформировались, волосы твои выросли, Я прошел мимо тебя, Я увидел тебя, Я знал, что пришло время любовников, Я покрыл твой срам, Я простер край одежды Моей над тобой; ты стала Моей; Я омыл и надушил тебя, и одел, и хорошо обул тебя; Я дал тебе льняной шарф, и браслеты, и цепь на шею; Я вложил драгоценность в твой нос, серьги в твои уши и корону на твою голову».

«Тогда, полагаясь на свою красоту, ты в зените своей славы блудодействовала с каждым прохожим... И ты построила высокое место осквернения... и ты проституировала себя на публичных местах и открывала ноги свои каждому проходящему... и ты прелюбодействовала с египтянами... и, наконец, ты платила своим любовникам и делала им подарки, чтобы они могли лечь с тобой... и, нанимая их, вместо того чтобы быть нанятой, ты поступала иначе, чем другие блудницы... Пословица гласит: какова мать, такова и дочь, и эта пословица используется о тебе» и т. д.

Еще больше они раздражены по поводу двадцать третьей главы. У матери было две дочери, которые рано потеряли девственность. Старшую звали Огола, а младшую Оголиба... «Огола прелюбодействовала с молодыми лордами и капитанами и лежала с египтянами с ранней юности... Оголиба, ее сестра, совершила еще большее прелюбодеяние с офицерами, правителями и статными кавалерами; она открыла свой срам, она умножила свои прелюбодеяния, она жадно искала объятий тех, чья плоть была как у ослов, и чье семя было как у лошадей».

Эти описания, которые так сводят с ума слабые умы, означают, по сути, не что иное, как беззакония Иерусалима и Самарии; эти выражения, которые кажутся нам распущенными, тогда таковыми не были. Та же живость проявляется во многих других частях Писания без малейшего опасения. Очень часто упоминается разверзание утробы. Термины, использованные для выражения союза Вооза с Руфью и Иуды с его невесткой, не являются непристойными на еврейском языке, но были бы таковыми на нашем собственном.

Люди, которые не стыдятся наготы, никогда не покрывают ее вуалью. В рассматриваемые времена упоминание определенных частей человеческого тела не могло вызвать румянец, так как к ним фактически прикасался человек, связывавший себя каким-либо обещанием другому; это был знак уважения, символ верности, как раньше у нас самих, когда феодальные лорды вкладывали свои руки между руками своего сюзерена.

Мы перевели упомянутый термин словом «бедро». Елиезер кладет руку под бедро Авраама. Иосиф кладет руку под бедро Иакова. Этот обычай был очень древним в Египте. Египтяне были настолько далеки от того, чтобы придавать какое-либо позорище тому, что мы стремимся по возможности скрыть и избегать упоминания, что они несли в процессии большое и характерное изображение, называемое Фаллос, чтобы поблагодарить богов за то, что они сделали человеческое тело столь важным в продолжении человеческого рода.

Все это дает достаточное доказательство того, что наше чувство приличия и благопристойности отличается от такового у других народов. Когда римляне кажутся более утонченными, чем во времена Августа? Тем не менее, Гораций не стесняется сказать в одном из своих моральных произведений: «Nec metuo, ne dum futuo vir rure recurrat» (Сатира II, книга I, ст. 127). Август использует то же выражение в эпиграмме на Фульвию.

Человек, который произнес бы среди нас выражение на нашем языке, соответствующее ему, был бы принят за пьяного носильщика; это слово, как и многие другие, используемые Горацием и другими авторами, кажется нам даже более непристойным, чем выражения Иезекииля. Давайте же отбросим наши предрассудки, когда мы читаем древних авторов или путешествуем среди далеких народов. Природа везде одна и та же, а обычаи везде разные.

Однажды в Амстердаме я встретил раввина, совершенно переполненного этой главой. «Ах! мой друг, — говорит он, — как же мы вам обязаны. Вы показали всю возвышенность закона Моисея, завтрак Иезекииля; его восхитительные позы на левом боку; Огола и Оголиба — это восхитительные вещи; это типы, брат мой — типы, которые показывают, что однажды еврейский народ будет хозяином всего мира; но почему вы допустили так много других, которые почти равны по силе? Почему вы не представили Господа, говорящего мудрецу Осии во втором стихе первой главы: «Осия, возьми себе блудницу и роди ей детей блуда»? Таковы самые слова. Осия берет молодую женщину и имеет от нее сына, а затем дочь, а потом снова сына; и это был тип, и этот тип длился три года. Это еще не все; Господь говорит в третьей главе: «Иди и возьми себе женщину, которая не просто блудница, но прелюбодейка». Осия повиновался, но это стоило ему пятнадцать крон и восемнадцать бушелей ячменя; ибо, вы знаете, в земле обетованной было очень мало пшеницы, — но вы осознаете значение всего этого?» «Нет», — сказал я ему. «И я тоже», — сказал раввин.

Затем к нам подошел важный человек и сказал, что это остроумные вымыслы, изобилующие изысканной красотой. «Ах, сэр, — заметил молодой человек, — если вы склонны к вымыслам, отдайте предпочтение Гомеру, Вергилию и Овидию». Тот, кто предпочитает пророчества Иезекииля, заслуживает того, чтобы позавтракать с ним.

БАЙКА.

Очень вероятно, что более древние басни в стиле тех, что приписываются Эзопу, были изобретены первыми покоренными народами. У свободных людей не было бы повода скрывать истину; с тираном едва ли можно говорить иначе, как притчами; и в настоящее время даже это является опасной свободой.

Могло также вполне случиться, что люди, естественно любящие образы и рассказы, остроумные личности забавлялись их сочинением без всякого другого мотива. Как бы то ни было, басня древнее истории.

Среди евреев, которые являются совсем молодым народом по сравнению с халдеями и тирийцами, их соседями, но очень древним по их собственным рассказам, басни, подобные эзоповским, существовали во времена Судей, за 1233 года до нашей эры, если мы можем полагаться на принятые вычисления.

В Книге Судей сказано, что у Гедеона было семьдесят сыновей, рожденных от его многих жен; и что от наложницы у него был еще один сын по имени Авимелех.

Теперь этот Авимелех убил шестьдесят девять своих братьев на одном камне, согласно еврейскому обычаю, и вследствие этого евреи, полные уважения и восхищения, пошли короновать его царем под дубом возле Милло, города, который мало известен в истории.

Иоафам, единственный из братьев, избежавший резни — как это всегда бывает в древних историях, — обратился к израильтянам с речью, рассказывая им, что деревья пошли однажды выбирать себе царя; мы не очень понимаем, как они могли маршировать, но если они могли говорить, они могли бы так же легко и ходить. Они сначала обратились к маслине, говоря: «Царствуй над нами». Маслина ответила: «Не оставлю ли я заботу о моем масле, чтобы быть возвышенной над вами». Смоковница сказала, что она любит свои смоквы больше, чем хлопоты верховной власти. Виноградная лоза отдала предпочтение своему винограду. Наконец, деревья обратились к терновнику, который ответил: «Если вы в истине помазываете меня царем над собой, то приходите и уповайте на мою тень; если же нет, пусть выйдет огонь из терновника и пожрет кедры ливанские».

Правда, эта басня во всем неверна, ибо огонь не может исходить из терновника, но она показывает древность использования басен.

Басня о желудке и членах, которая успокоила мятеж в Риме около двух тысяч трехсот лет назад, остроумна и безупречна. Чем древнее басни, тем более аллегоричными они были.

Не является ли древняя басня о Венере, как ее излагает Гесиод, целиком басней о природе? Эта Венера — богиня красоты. Красота перестает быть прелестной, если ее не сопровождают грации. Красота порождает любовь. У любви есть черты, пронзающие все сердца; он носит повязку, скрывающую недостатки любимых. У него есть крылья; он приходит быстро и так же быстро улетает.

Мудрость зарождается в мозгу главы богов под именем Минервы. Душа человека — это божественный огонь, который Минерва показывает Прометею, а тот использует этот божественный огонь, чтобы оживить человечество.

В этих баснях невозможно не узнать живую картину чистой природы. Большинство других басен — это либо искажения древних историй, либо капризы воображения. С древними баснями дело обстоит так же, как с нашими современными сказками: одни несут в себе очаровательную мораль, другие — весьма пресную.

Остроумные басни древних были грубо имитированы невежественным народом — взять хотя бы басни о Вакхе, Геркулесе, Прометее, Пандоре и многих других, которые служили развлечением древнего мира. Варвары, смутно слышавшие о них, включили их в свою собственную дикую мифологию, а впоследствии стали притворяться, что сами их изобрели. Увы! Бедный, неизвестный и невежественный народ, не знавший никакого искусства, ни полезного, ни приятного — которому даже имя геометрии было незнакомо, — смеете ли вы говорить, что что-то изобрели? Вы не умели ни открывать истину, ни искусно лгать.

Самой изящной греческой басней была басня о Психее; самой приятной — об эфесской вдове. Самая милая среди современных — басня о Глупости, которая, выколов глаза Любви, осуждена быть его поводырем.

Басни, приписываемые Эзопу, — это сплошь эмблемы; наставления слабым, чтобы они по мере сил остерегались сетей сильных. Все народы, обладающие хоть каплей мудрости, приняли их. Лафонтен обработал их с наибольшим изяществом. Около восьмидесяти из них — шедевры простоты, грации, тонкости, а иногда даже поэзии. Одно из преимуществ века Людовика XIV в том, что он породил Лафонтена. Он так хорошо открыл, почти не ища того, искусство заставлять себя читать, что приобрел во Франции большую репутацию, чем сам гений.

Буало никогда не причислял его к тем, кто делал честь великому веку Людовика XIV; его доводом или предлогом было то, что он никогда ничего не изобретал. Что лучше подтвердит правоту Буало, так это большое количество ошибок в языке и неправильность стиля; недостатки, которых Лафонтен мог бы избежать и которые этот суровый критик не мог простить. Его кузнечик, например, пропевший все лето, пошел просить подаяния у муравьихи, своей соседки, зимой, уверяя ее честным словом животного, что выплатит ей основной долг и проценты до Иванова дня. Муравьиха отвечает: «Ты пела? Я рада; так теперь танцуй».

Его астролог, опять же, упав в канаву, глядя на звезды, услышал вопрос: «Бедняга! Неужели ты надеешься прочесть то, что так высоко над тобой?» Однако Коперник, Галилей, Кассини и Галлей очень хорошо читали небеса; и лучший астроном, когда-либо существовавший, мог бы упасть в канаву, не будучи при этом беднягой.

Судебная астрология — это действительно нелепое шарлатанство, но нелепость заключается не в наблюдении за небесами; она заключается в том, чтобы верить или заставлять верить, что вы читаете то, чего там нет. Многие из этих басен, плохо выбранных или плохо написанных, безусловно, заслуживают порицания Буало.

Нет ничего преснее басни об утопленнице, чей труп искали против течения реки, потому что при жизни она всегда была всем наперекор.

Дань, посланная животными царю Александру, — это басня, которая не становится лучше от того, что она древняя. Животные не посылали денег, и лев не советовал им их красть.

Сатир, принявший крестьянина в свою хижину, не должен был выгонять его, увидев, что тот дует на пальцы, потому что ему холодно, а потом, взяв блюдо в зубы, дует на похлебку, потому что она горячая. Человек был совершенно прав, а сатир был дураком. К тому же, мы не берем блюда зубами.

Мать-крабиха, упрекающая дочь в том, что та не ходит прямо, и дочь, отвечающая, что мать сама ходит криво, — не самая приятная басня.

Куст и утка в торговом товариществе с летучей мышью, имеющие конторские книги, приказчиков, агентов, выплачивающие основной долг и проценты и т. д., не имеют ни правды, ни естественности, ни какого-либо достоинства.

Куст, который отправляется с летучей мышью в чужие страны торговать, — это одно из тех холодных и неестественных изобретений, которые Лафонтен не должен был принимать. Дом, полный собак и кошек, живущих вместе как кузены и ссорящихся из-за миски похлебки, также кажется совершенно недостойным человека со вкусом.

Болтливая сорока еще хуже. Орел говорит ей, что отказывается от ее компании, потому что она слишком много говорит. На что Лафонтен замечает, что при дворе необходимо носить две маски.

В чем достоинство басни о коршуне, которого птицелов преподнес королю, вцепившись когтями ему в нос? Обезьяна, которая женилась на парижанке и била ее, — это неудачная история, подброшенная Лафонтену, и он имел несчастье облечь ее в стихи.

Такие басни, как эти, и некоторые другие, несомненно, могут оправдать Буало; могло даже случиться, что Лафонтен не мог отличить плохие басни от хороших.

Мадам де ла Сабльер называла Лафонтена баснописцем, который рождал басни так же естественно, как сливовое дерево рождает сливы. Правда, у него был только один стиль, и он написал оперу в стиле своих басен.

Несмотря на все это, Буало следовало бы воздать должное необычайному достоинству этого «доброго человека», как он его называет, и публике, которая права, будучи очарованной стилем многих его басен.

Лафонтен не был оригинальным или возвышенным писателем, человеком с устоявшимся вкусом или одним из первых гениев блестящей эпохи; и весьма примечательный его недостаток в том, что он не говорит правильно на своем собственном языке. В этом отношении он сильно уступает Федру, но он был уникальным человеком в тех превосходных произведениях, которые нам оставил. Их очень много, и они на устах у всех, кто получил достойное воспитание; они даже способствуют их образованию. Они дойдут до потомства; они подходят для всех людей и для всех времен, в то время как басни Буало подходят только литераторам.

О тех фанатиках, которые хотели бы запретить древние басни.

Среди тех, кого мы называем янсенистами, есть небольшая секта твердолобых и пустых голов, которые хотели бы запретить прекрасные басни древности, чтобы заменить Овидия святым Проспером, а Горация — Сантейлем. Если бы их послушали, наши картины больше не изображали бы Ириду на радуге или Минерву с эгидой; вместо них мы имели бы Николя и Арно, сражающихся против иезуитов и протестантов; мадемуазель Перье, исцеленную от болезни глаз шипом из тернового венца Иисуса Христа, привезенным из Иерусалима в Пор-Рояль; советника Карре де Монжерона, представляющего отчет о чуде святого Медарда Людовику XV; и святого Овидия, воскрешающего маленьких мальчиков.

В глазах этих суровых мудрецов Фенелон был лишь идолопоклонником, который, следуя примеру нечестивой поэмы «Энеида», ввел ребенка Купидона с нимфой Эвхаридой.

Плюш в конце своей басни о небесах, озаглавленной «Их история», пишет длинную диссертацию, чтобы доказать, что стыдно иметь гобелены с фигурами, взятыми из «Метаморфоз» Овидия; и что Зефир и Флора, Вертумн и Помона должны быть изгнаны из садов Версаля. Он призывает школу изящной словесности противостоять этому дурному вкусу; реформа, которая одна, по его словам, способна восстановить изящную словесность.

Другие пуритане, более суровые, чем мудрые, некоторое время назад хотели бы предать анафеме древнюю мифологию как собрание детских сказок, недостойных признанной серьезности наших нравов. Однако было бы жаль сжечь Овидия, Горация, Гесиода, наши прекрасные гобелены и нашу оперу. Если нас пощадили от знакомых историй Эзопа, зачем поднимать руку на те возвышенные басни, которые уважались человечеством, которое они наставляли? Они смешаны с множеством пресностей, без сомнения, но какое благо без примеси? Все века примут ящик Пандоры, на дне которого было найдено единственное утешение человека — надежда; два сосуда Юпитера, которые непрестанно изливали добро и зло; облако, обнятое Иксионом, которое является эмблемой и наказанием честолюбца; и смерть Нарцисса, которая является наказанием за самолюбие. Что может быть возвышеннее образа Минервы, богини мудрости, сформированной в голове повелителя богов? Что может быть правдивее и приятнее, чем богиня красоты, всегда сопровождаемая грациями? Богини искусств, все дочери памяти — разве они не учат нас, так же как и Локк, что без памяти мы не можем обладать ни суждением, ни умом? Стрелы Любви, его повязка и его детство; Флора, ласкаемая Зефиром и т. д. — разве это не все разумные олицетворения чистой природы? Эти басни пережили религии, которые их освятили. Храмов богов Египта, Греции и Рима больше нет, но Овидий все еще существует. Объекты легковерия могут быть уничтожены, но не объекты удовольствия; мы вечно будем любить эти правдивые и живые образы. Лукреций не верил в этих сказочных богов, но он воспевал природу под именем Венеры.

Alma Venus cœli subter labentia signa Quæ mare navigerum, quæ terras frugiferentes Concelebras, per te quoniam genus omne animantum Concipitur, visitque exortum lumina solis, и т. д. Добрая Венера, слава блаженных обителей, родительница Рима и радость людей и богов; восторг всех, утешение моря и земли, чьей доброй силе все существа обязаны своим рождением и т. д. — КРИЧ

Если древность в своей неясности была приведена к признанию божественности в своих образах, как ее можно винить? Производящая душа мира почиталась мудрецами; она управляла морем под именем Нептуна, воздухом под образом Юноны, а страной под образом Пана. Это было божество армий под именем Марса; все эти атрибуты были одушевленными олицетворениями. Юпитер был единственным богом. Золотая цепь, которой он связывал низших богов и людей, была поразительным образом единства суверенного существа. Народ был обманут, но что нам до народа?

Постоянно спрашивают, почему греческие и римские магистраты позволяли высмеивать на сцене божеств, которым поклонялись в храмах? Это ложное предположение. Богов не высмеивали в их театрах, но высмеивали глупости, приписываемые этим богам теми, кто исказил древнюю мифологию. Консулы и преторы находили уместным остроумно трактовать приключение двух Созиев, но они не потерпели бы, чтобы поклонение Юпитеру и Меркурию подвергалось нападкам перед народом. Именно так тысяча вещей, которые кажутся противоречивыми, в действительности таковыми не являются. Я видел в театре ученой и остроумной нации пьесы, взятые из «Золотой легенды»; будут ли на этом основании говорить, что эта нация позволяет оскорблять свои религиозные объекты? Не стоит бояться, что мы станем язычниками от того, что услышали оперу «Прозерпина» в Париже или увидели свадьбу Психеи, написанную Рафаэлем во дворце папы в Риме. Басня формирует вкус, но не делает никого идолопоклонником.

Прекрасные басни древности имеют также то большое преимущество перед историей: они являются уроками добродетели, в то время как почти вся история повествует об успехах порока. Юпитер в басне спускается на землю, чтобы наказать Тантала и Ликаона; но в истории наши Танталы и Ликаоны — это боги земли. Бавкида и Филимон превратили свою хижину в храм; наши Бавкиды и Филимоны вынуждены продавать сборщику налогов те котлы, которые у Овидия боги превратили в золотые вазы.

Я знаю, как многому может научить нас история и как необходимо ее знать; но требуется много изобретательности, чтобы суметь извлечь из нее какие-либо правила для индивидуального поведения. Те, кто знает политику только по книгам, часто будут вспоминать те строки Корнеля, которые отмечают, что примеров редко бывает достаточно для нашего руководства, так как часто случается, что один человек погибает от того самого средства, которое послужило спасением для другого.

Les exemples recens suffiraient pour m'instruire Si par l'exemple seul on devait se conduire; Mais souvent l'un se perd où l'autre s'est sauvé, Et par où l'un périt, un autre est conservé.

Генрих VIII, тиран своего парламента, своих министров и своих жен, совести и кошельков, жил и умер мирно. Карл I погиб на эшафоте. Маргарита Анжуйская тщетно вела войну лично дюжину раз с англичанами, подданными своего мужа, в то время как Вильгельм III изгнал Якова II из Англии без единого сражения. В наши дни мы видели, как королевская семья Персии была убита, а на троне оказались чужеземцы.

Если смотреть только на события, история, кажется, обвиняет Провидение, а прекрасные моральные басни оправдывают его. Ясно, что в них можно обнаружить как полезное, так и приятное, как бы ни кричали против этого те, кто не является ни тем, ни другим. Пусть они говорят, а мы будем читать Гомера и Овидия, так же как Тита Ливия и Рапена де Туара. Вкус порождает предпочтения, а фанатизм — исключения. Искусства едины, и те, кто хотел бы их разделить, ничего в них не смыслят. История учит нас тому, что мы есть, — басня тому, чем мы должны быть.

Tous les arts sont amis, ainsi qu ils sont divins; Qui veut les séparer est loin de les connaître. L'histoire nous apprend ce que sont les humains, La fable ce qu ils doivent être.

ФРАКЦИЯ.

О значении слова.

Слово «фракция» происходит от латинского «facere»; оно используется для обозначения состояния солдата на посту, при исполнении обязанностей (en faction), эскадронов или отрядов бойцов в цирке; зеленая, синяя, красная и белая фракции.

Принятое значение, в котором термин обычно используется, — это мятежная партия в государстве. Термин «партия» сам по себе не подразумевает ничего одиозного, термин «фракция» всегда одиозен.

Великий человек, и даже человек, обладающий лишь посредственным талантом, может легко иметь партию при дворе, в армии, в городе или в литературе. Человек может иметь партию благодаря своим заслугам, благодаря рвению и количеству своих друзей, не будучи главой партии. Маршал Катина, хотя его мало ценили при дворе, имел большую партию в армии, не прилагая никаких усилий, чтобы ее получить.

Глава партии всегда является главой фракции; таковыми были кардинал Рец, Генрих, герцог де Гиз, и многие другие. Мятежная партия, пока она еще слаба и не имеет влияния в правительстве, является лишь фракцией.

Фракция Цезаря быстро стала доминирующей партией, которая поглотила республику. Когда император Карл VI оспаривал трон Испании у Филиппа V, он имел партию в этом королевстве, а в конце концов у него осталась там лишь фракция. Тем не менее, нам всегда позволено говорить о «партии» Карла VI.

Иначе обстоит дело с частными лицами. Декарт долгое время имел партию во Франции; было бы неправильно сказать, что он имел фракцию. Таким образом, мы видим, что слова, во многих случаях синонимичные, перестают быть таковыми в других.

СПОСОБНОСТЬ.

Все силы материи и разума — это способности; и, что еще хуже, способности, о которых мы ничего не знаем, совершенно оккультные качества; начиная с движения, происхождение которого никто не обнаружил.

Когда президент медицинского факультета в «Мнимом больном» спрашивает Томаса Диафуаруса: «Quare opium facit dormire?» — Почему опиум вызывает сон? Томас очень уместно отвечает: «Quia est in eo virtus dormitiva quæ facit sopire». — Потому что он обладает усыпляющей силой, вызывающей сон. Величайшие философы не могут сказать ничего более по существу.

Честный шевалье де Жокур признает в статье о «Сне», что невозможно выйти за пределы предположений относительно его причины. Другой Томас, и в гораздо большем почтении, чем его тезка-бакалавр в комедии, на самом деле не дал иного ответа на все вопросы, которые возникают на протяжении его огромных томов.

В статье о «Способности» в великой «Энциклопедии» сказано: «что жизненная способность, однажды установленная в разумном принципе, которым мы одушевлены, легко может быть понята как способность, стимулируемая выражениями, которые жизненный сенсориум передает части общего сенсориума, определяет попеременный приток нервной жидкости в волокна, которые движут жизненно важные органы, чтобы произвести попеременное сокращение этих органов».

Это сводится в точности к ответу молодого врача Томаса: «Quia est in eo virtus alterniva quæ facit alternare». И Томас Диафуарус, по крайней мере, имеет достоинство быть кратким.

Способность двигать ногой, когда мы хотим это сделать, вспоминать прошлые события или упражнять наши пять чувств; короче говоря, любая и все наши способности не допускают никакого дальнейшего или лучшего объяснения, чем у Диафуаруса.

Но подумайте о мысли! говорят те, кто понимает весь секрет. Мысль, которая отличает человека от всех остальных животных: «Sanctius his animal, mentisque capacius altæ». (Овидий, Метаморфозы, I, 76) — Более святое животное, более способное к возвышенному разуму!

Сколь угодно святое; именно на эту тему, тему мысли или разума, Диафуарус торжествует больше, чем когда-либо. Все ответили бы в соответствии с ним: «Quia est in eo virtus pensativa quæ facit pensare». Никто никогда не раскроет таинственный процесс, посредством которого он мыслит.

Случай, который мы рассматриваем, можно было бы распространить на все в природе. Я не знаю, не найдется ли в этой глубокой и бездонной пучине тайны доказательство существования Верховного Существа. Существует тайна в исходных или консервативных принципах всех существ, от гальки на морском берегу до кольца Сатурна и Млечного Пути. Но как может существовать тайна, которую никто не знает? Казалось бы, должно существовать некое существо, которое может все раскрыть.

Некоторые ученые люди, желая просветить наше невежество, говорят нам, что мы должны формировать системы; что мы в конце концов найдем секрет. Но мы так долго искали, не получив никакого объяснения, что отвращение к дальнейшим поискам вполне естественно сменило их. Это, говорят они, просто праздность философии; нет, это рациональный покой людей, которые приложили усилия и тщетно пробежали активную дистанцию. И в конце концов, следует признать, что праздная философия гораздо предпочтительнее бурного богословия и метафизического заблуждения.

ВЕРА.

РАЗДЕЛ I.
Что такое вера? Значит ли это верить в то, что очевидно? Нет. Моему разуму совершенно очевидно, что существует необходимое, вечное, верховное и разумное существо. Это не вопрос веры, а вопрос разума. У меня нет заслуги в том, что я думаю, что это вечное и бесконечное существо, которое я считаю добродетелью, самой благостью, желает, чтобы я был добрым и добродетельным. Вера состоит в том, чтобы верить не в то, что кажется истинным, а в то, что кажется ложным нашему пониманию. Азиаты могут только верой верить в путешествие Магомета к семи планетам и в воплощения бога Фо, Вишну, Шаки, Брахмы и Соммонокодома. Они подчиняют свое понимание; они дрожат, чтобы исследовать: желая избежать участи быть посаженными на кол или сожженными, они говорят: «Я верю».

Мы здесь не имеем в виду ни малейшего намека на католическую веру. Мы не только чтим ее, но и обладаем ею. Мы говорим о ложной, лживой вере других народов мира, о той вере, которая не является верой и состоит только из слов.

Существует вера в вещи, которые просто удивительны и поразительны, и вера в вещи противоречивые и невозможные.

Вишну воплощался пятьсот раз; это чрезвычайно удивительно, но, однако, физически не невозможно; ибо если Вишну обладал душой, он мог перенести эту душу в пятьсот различных тел ради собственного блаженства. Индус, правда, не обладает очень живой верой; он не является глубоко и решительно убежденным в этих метаморфозах; но он тем не менее скажет своему бонзе: «У меня есть вера; это ваша воля и удовольствие, что Вишну претерпел пятьсот воплощений, что приносит вам доход в пятьсот рупий: очень хорошо; вы будете поносить меня, и доносить на меня, и разорите мою торговлю, если у меня не будет веры; но у меня есть вера, и вот вам десять рупий сверх того». Индус может поклясться бонзе, что он верит, не давая ложной клятвы, ибо, в конце концов, нет доказательств, что Вишну на самом деле не совершил пятьсот визитов в Индию.

Но если бонза требует от него верить в то, что противоречиво или невозможно, например, что дважды два — пять, или что одно и то же тело может находиться в тысяче разных мест, или что быть и не быть — это в точности одно и то же; в таком случае, если индус говорит, что у него есть вера, он лжет, а если он клянется, что верит, он совершает лжесвидетельство. Поэтому он говорит бонзе: «Мой преподобный отец, я не могу заявить, что верю в эти нелепости, даже если бы они приносили вам доход в десять тысяч рупий вместо пятисот».

«Сын мой, — отвечает бонза, — дай мне двадцать рупий, и Бог даст тебе благодать верить во все то, во что ты сейчас не веришь».

«Но как вы можете ожидать или желать, — возражает индус, — чтобы Бог сделал со мной то, чего Он не может сделать даже Сам с Собой? Невозможно, чтобы Бог совершал или верил в противоречия. Я очень охотно скажу, чтобы доставить вам удовлетворение, что верю в то, что неясно, но я не могу сказать, что верю в то, что невозможно. Воля Божья в том, чтобы мы были добродетельны, а не в том, чтобы мы были абсурдны. Я уже дал вам десять рупий; вот еще двадцать; верьте в тридцать рупий; будьте честным человеком, если можете, и больше не беспокойте меня».

Не так обстоит дело с христианами. Вера, которую они имеют в вещи, которых они не понимают, основана на том, что они понимают; у них есть основания для доверия. Иисус Христос совершал чудеса в Галилее; мы должны, следовательно, верить во все, что Он сказал. Чтобы знать, что Он сказал, мы должны обратиться к Церкви. Церковь объявила книги, которые возвещают нам Иисуса Христа, подлинными. Мы должны, следовательно, верить этим книгам. Эти книги сообщают нам, что тот, кто не слушает Церковь, должен считаться сборщиком налогов или язычником; мы должны, следовательно, слушать Церковь, чтобы нас не опозорили и не возненавидели, как генеральных откупщиков. Мы должны подчинить ей наш разум, не с детской и слепой доверчивостью, а с послушной верой, которую санкционировал бы сам разум. Такова христианская вера, особенно римская вера, которая есть «вера» par excellence. Лютеранская, кальвинистская или англиканская вера — это порочная вера.

РАЗДЕЛ II.
Божественная вера, о которой так много написано, — это, очевидно, не что иное, как подчиненное неверие, ибо у нас, безусловно, нет иной способности, кроме понимания, с помощью которой мы можем верить; а объекты веры не являются объектами понимания. Мы можем верить только в то, что кажется истинным; и ничто не может казаться истинным, кроме как одним из трех следующих способов: через интуицию или чувство, как «я существую», «я вижу солнце»; через накопление вероятности, доходящей до уверенности, как «существует город под названием Константинополь»; или через позитивную демонстрацию, как «треугольники с одинаковым основанием и высотой равны».

Вера, следовательно, не будучи ничем подобным, не может быть верой, убеждением, так же как она не может быть желтой или красной. Это может быть не что иное, как аннигиляция разума, молчание поклонения при созерцании вещей, абсолютно непостижимых. Таким образом, говоря философски, никто не верит в Троицу; никто не верит, что одно и то же тело может находиться в тысяче мест одновременно; и тот, кто говорит: «Я верю в эти тайны», увидит, вне всякого сомнения, если он на мгновение задумается о том, что происходит в его уме, что эти слова означают не более чем: «Я уважаю эти тайны; я подчиняюсь тем, кто их возвещает». Ибо они соглашаются со мной, что мой разум, или их собственный разум, не верит в них; но ясно, что если мой разум не убежден, я не убежден. Я и мой разум не можем быть двумя разными существами. Это абсолютное противоречие, чтобы я принимал за истинное то, что мой рассудок отвергает как ложное. Вера, следовательно, есть не что иное, как покорное или почтительное неверие.

Но почему это подчинение должно осуществляться, когда мой рассудок непреодолимо отступает? Причина, как мы хорошо знаем, в том, что мой рассудок был убежден, что тайны моей веры установлены самим Богом. Все, что я могу сделать как разумное существо, — это молчать и поклоняться. Это то, что богословы называют внешней верой; и эта вера не является и не может быть ничем иным, кроме уважения к вещам непостижимым, вследствие доверия, которое я оказываю тем, кто их преподает.

Если бы сам Бог сказал мне: «Мысль оливкового цвета»; «квадрат определенного числа горький»; я бы, конечно, вообще ничего не понял из этих слов. Я не мог бы принять их ни как истинные, ни как ложные. Но я повторю их, если Он прикажет мне это сделать; и я заставлю других повторять их под страхом смерти. Это не вера; это не что иное, как послушание.

Чтобы получить основание для этого послушания, необходимо лишь исследовать книги, которые его требуют. Наш рассудок, следовательно, должен исследовать книги Ветхого и Нового Завета точно так же, как он исследовал бы Плутарха или Ливия; и если он найдет в них неоспоримые и решающие доказательства — доказательства, очевидные для всех умов и такие, которые были бы признаны людьми всех народов, — что сам Бог является их автором, тогда наш прямой долг — подчинить наш рассудок игу веры.

РАЗДЕЛ III.
Мы долго колебались, публиковать или нет следующую статью «Вера», которую мы встретили в старой книге. Наше уважение к кафедре святого Петра сдерживало нас. Но некоторые благочестивые люди, убедив нас, что Александр VI и святой Петр не имеют ничего общего, мы наконец решили опубликовать это любопытное маленькое произведение и делаем это без малейшего колебания.

Принц Пико делла Мирандола однажды встретил папу Александра VI в доме куртизанки Эмилии, в то время как Лукреция, дочь святого отца, была в родах, а народ Рима обсуждал, принадлежит ли ребенок, от которого она разрешилась, папе, его сыну герцогу Валентинуа или мужу Лукреции Альфонсо Арагонскому, которого многие считали импотентом. Разговор сразу стал оживленным и веселым. Кардинал Бембо пересказывает его часть. «Мой маленький Пико, — говорит папа, — кого ты считаешь отцом моего внука?» «Я думаю, вашего зятя», — ответил Пико. «Что! Как ты можешь верить в такую чепуху?» «Я верю в это верой». «Но ведь ты знаешь, что импотент не может быть отцом». «Вера, — ответил Пико, — состоит в том, чтобы верить в вещи, потому что они невозможны; и, кроме того, честь вашего дома требует, чтобы сын Лукреции не считался порождением инцеста. Вы требуете, чтобы я верил в более непостижимые тайны. Разве я не обязан верить, что змей говорил; что с того времени все человечество было проклято; что ослица Валаама также говорила с большим красноречием; и что стены Иерихона рухнули от звука труб?» Пико продолжал длинный перечень всех поразительных вещей, в которые он верил. Александр буквально откинулся на диван от смеха. «Я верю во все это так же, как и ты, — говорит он, — ибо я хорошо знаю, что могу быть спасен только верой, так как я, конечно, никогда не смогу быть спасен делами». «Ах, святой отец! — говорит Пико, — вам не нужны ни дела, ни вера; они хороши для таких бедных, мирских существ, как мы; но вы, который являетесь абсолютно вице-богом, — вы можете верить и делать все, что вам угодно».

«У вас есть ключи от рая; и святой Петр, конечно, никогда не захлопнет дверь перед вашим носом. Но что касается меня, который является лишь бедным принцем, я свободно признаюсь, что мне потребовалась бы очень мощная защита, если бы я переспал с собственной дочерью или использовал стилет и паслен так же часто, как ваше святейшество». Александр VI понимал шутки. «Давайте говорить серьезно, — говорит он принцу. — Скажите мне, какая может быть заслуга в том, что человек говорит Богу, что он убежден в вещах, в которых, на самом деле, он не может быть убежден? Какое удовольствие это может доставить Богу? Между нами говоря, человек, который говорит, что верит в то, во что невозможно верить, — лжец».

Пико делла Мирандола при этом перекрестился в сильном волнении. «Боже мой! — говорит он, — прошу прощения у вашего святейшества; но вы не христианин». «Я не христианин, — говорит папа, — верой моей». «Я так и подозревал», — сказал Пико делла Мирандола.

ЛОЖНОСТЬ.

Ложность, собственно говоря, есть противоположность истине; а не преднамеренная ложь.

Говорят, что во время великого землетрясения в Лиссабоне погибло сто тысяч человек; это не ложь — это ложность. Ложность встречается гораздо чаще, чем ошибка; ложность больше относится к фактам, а ошибка — к мнениям. Ошибка — верить, что солнце вращается вокруг земли; но ложность — утверждать, что Людовик XIV продиктовал завещание Карла II.

Подделка документа — гораздо большее преступление, чем простая ложь; это юридический обман — мошенничество, совершенное пером.

У человека ложный ум, когда он всегда воспринимает вещи в неправильном смысле, когда, не рассматривая целое, он приписывает одной стороне объекта то, что принадлежит другой, и когда этот недостаток суждения стал привычным.

Двуличность — это когда человек привык льстить и высказывать чувства, которых у него нет; это хуже, чем притворство, и это то, что латиняне называют simulatio.

Много ложности у историков; ошибки среди философов. Ложности изобилуют во всех полемических сочинениях, и еще больше в сатирических. Ложные умы невыносимы, а ложные сердца ужасны.

ЛОЖНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ.

Когда герцог де Ларошфуко написал свои «Размышления о самолюбии» и открыл этот великий источник человеческих действий, некий г-н Эспри из Оратории написал книгу под названием «О ложности человеческих добродетелей». Этот автор говорит, что нет добродетели, кроме как по благодати; и он заканчивает каждую главу ссылкой на христианское милосердие. Так что, согласно г-ну Эспри, ни Катон, ни Аристид, ни Марк Аврелий, ни Эпиктет не были хорошими людьми, которых можно найти только среди христиан. Среди христиан, опять же, нет добродетели, кроме как среди католиков; и даже среди католиков иезуиты должны быть исключены как враги Оратории; ergo, добродетель почти нигде не встречается, кроме как среди врагов иезуитов.

Этот г-н Эспри начинает с утверждения, что благоразумие не является добродетелью; и его причина в том, что оно часто обманывается. Это как если бы он сказал, что Цезарь не был великим полководцем, потому что был побежден при Диррахии.

Если бы г-н Эспри был философом, он не рассматривал бы благоразумие как добродетель, а как талант — как полезное и счастливое качество; ибо великий негодяй может быть очень благоразумным, и я знал многих таких. О, век притворства, что «Nul n'aura de vertu que nous et nos amis!» — Никто не добродетелен, кроме нас и наших друзей!

Что такое добродетель, мой друг? Это делать добро; давайте же делать его, и этого будет достаточно. Но мы отдаем вам должное за мотив. Что же! по-вашему, нет разницы между президентом де Ту и Равальяком? между Цицероном и тем Попилием, которому он спас жизнь и который впоследствии отрубил ему голову за деньги; и ты назовешь Эпиктета и Порфирия негодяями, потому что они не следовали нашим догмам? Такая наглость отвратительна; но я больше ничего не скажу, ибо я начинаю злиться.

Table of contents

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ — ТОМ IV. СТРАНА. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ИЛИ ПРАВОНАРУШЕНИЯ. ПРЕСТУПНИК. КРОМВЕЛЬ. ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ. ВИКАРИЙ (СЕЛЬСКИЙ). ЛЮБОПЫТСТВО. ОБЫЧАИ — ТРАДИЦИИ. КИР. ДАНТЕ. ДАВИД. ДЕКРЕТАЛИИ. ПОТОП (ВСЕМИРНЫЙ). ДЕМОКРАТИЯ. БЕСНОВАТЫЕ. СУДЬБА. БОГОМОЛЕЦ. СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ. СЛОВАРЬ. ДИОКЛЕТИАН. ДИОНИСИЙ, СВ. (АРЕОПАГИТ). ДИОДОР СИЦИЛИЙСКИЙ И ГЕРОДОТ. ДИРЕКТОР. СПОРЫ. РАССТОЯНИЕ. БОЖЕСТВЕННОСТЬ ИИСУСА. РАЗВОД. СОБАКА. ДОГМАТЫ. ПОЖЕРТВОВАНИЯ. ПИТЬ ЗА ЗДОРОВЬЕ. ДРУИДЫ. ПОКОЙ. ЗАТМЕНИЕ. ЭКОНОМИЯ (СЕЛЬСКАЯ). ЭКОНОМИЯ РЕЧИ — ЭЛЕГАНТНОСТЬ. ИЛИЯ ИЛИ ИЛИЯ И ЕНОХ. КРАСНОРЕЧИЕ. ЭМБЛЕМЫ. ОЧАРОВАНИЕ. КОНЕЦ СВЕТА. ЭНТУЗИАЗМ. ЗАВИСТЬ. ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ. БОГОЯВЛЕНИЕ. РАВЕНСТВО. ЕССЕИ. ВЕЧНОСТЬ. ЕВХАРИСТИЯ. КАЗНЬ. ПАЛАЧ. ИСКУПЛЕНИЕ. КРАЙНОСТЬ. ИЕЗЕКИИЛЬ. БАСНЯ. ФРАКЦИЯ. СПОСОБНОСТЬ. ВЕРА. ЛОЖНОСТЬ. ЛОЖНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ.