Примечание транскрибера:

Изображение на обложке создано транскрибером и является общественным достоянием.

ТРАКТАТ ОБ ИСКУССТВЕ АКУШЕРСТВА. Излагающий различные злоупотребления в оном, особенно касающиеся практики с применением хирургических инструментов: в целом служащий тому, чтобы направить всех здравомыслящих исследователей на верный путь к весьма безопасному формированию собственного суждения по вопросу: кого лучше нанимать в случаях беременности и родов — мужчину-акушера или акушерку.

By Mrs. ELIZABETH NIHELL,

Professed Midwife.

LONDON:

Printed for A. Morley, at Gay’s-Head, near Beaufort Buildings, in the Strand.

Mdcclx.

ВСЕМ отцам, матерям и тем, кто вскоре может стать таковыми.

Хотя предмет нижеследующих страниц имеет столь всеобщее значение, что трудно было бы назвать человека, которого он в той или иной мере не касался бы, вас, без сомнения, он касается самым непосредственным образом.

Под чьей же защитой, как не под вашей, может быть представлен труд, который не претендует на то, чтобы навязать вам свое суждение, а лишь рекомендует вам рассмотреть вопрос, в котором у Природы нашлись бы столь справедливые упреки к вам за жестокость по отношению к самим себе, если бы вы по лености своей решили вопрос без рассмотрения или на основе слепого, безоговорочного доверия к другим — к тем, кто, возможно, заинтересован в том, чтобы ввести вас в заблуждение. Это мое последнее предостережение, более чем все, что я могла бы предложить помимо него, докажет вам мое искреннее, неподдельное желание, чтобы вы благосклонно приняли это мое эссе, основанное исключительно на вашем интересе, и ни на каком ином. А этот интерес — как он дорог! Как священен! Как настоятельно он должен требовать вашего предпочтения перед почти любым другим вашим собственным интересом, и тем более — перед интересами других.

К счастью для вас, в деле, столь важном для всего человечества, Природа не была столь несправедлива или недальновидна, чтобы сделать компетентное представление о нем недоступным для здравого смысла.

Снизойдите же, ради собственного блага, рассмотреть его в свете Разума, источник которого вечно пребывает в вас самих. Это не может не дать вам достаточной уверенности, на которой вы сможете основывать свое мнение в вопросе, имеющем для вас столь глубокое, столь нежное значение, чтобы не принимать решения, основываясь на неверном суждении. Благодаря такому вашему собственному беспристрастному рассмотрению решение перестанет быть опасно и ненадежно навязанным вам другими, перестанет быть не чем иным, как легкомысленно принятым предрассудком, а станет истинным и заслуженным результатом вашего собственного суждения.

Но каким бы ни было ваше решение, вы вряд ли сможете вменить мне в вину то, что я стремлюсь предоставить вам материал, на котором вы могли бы упражнять свое суждение в столь интересном вопросе. В худшем случае у меня есть утешение в том, что я исполняю свой долг, стремясь таким образом, пусть и несовершенно, доказать это с самым нежным вниманием и непритворным рвением.

I am, respectfully,

Your most devoted, and

most faithful humble servant,

Elizabeth Nihell.

Haymarket,

Feb. 21, 1760.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Сохранение столь ценной части человеческого рода, как беременные женщины, а также их дорогого и нежного бремени — их детей, столь настоятельно рекомендуемое голосом Природы и Разума для всяческого человеческого попечения об их благополучных родах, представляет собой объект, столь справедливо заслуживающий частной и государственной заботы, и даже заботы всего общества, что любое подчеркивание его важности было бы оскорблением для человеческого разума или, по крайней мере, для человеческого сердца. Это выглядело бы так, будто можно вообразить, что в этом есть нужда.

То, что я должна сказать предварительно, должно главным образом проистекать из моего собственного должного осознания моего несоответствия предмету, о котором я берусь рассуждать. Хотя, если бы пример мог служить оправданием, я могла бы сослаться на столь многих авторов, которые с величайшей самоуверенностью и величайшей нелепостью писали об искусстве акушерства, совершенно ничего в нем не понимая. Истина заключается в том, что моя весьма естественная и сильная привязанность к профессии, которую я давно практикую и практикую в настоящее время, вызвала во мне неудержимое негодование по поводу ошибок и пагубных нововведений, внедряемых в нее и с каждым днем набирающих силу под покровительством Моды, глупо поощряющей предпочтение мужчин женщинам в акушерской практике: предпочтение, впервые допущенное доверчивым Страхом и допущенное без рассмотрения, по столь подозрительной рекомендации тех, кто заинтересован в том, чтобы сделать этот Страх подчиненным своим эгоистичным целям.

От публичного обсуждения этих беспорядков, сколь бы пагубными они ни были для общества, меня долго удерживали отнюдь не беспочвенные сомнения. Будучи сама практикующим специалистом, я имела веские основания опасаться, что мое изложение будет иметь меньшее влияние из-за предположения о личной заинтересованности в них. Их вполне естественно могли бы истолковать как результат профессиональной ревности. У меня была еще одна причина, более личная, против вмешательства в это дело. Мой муж, к моему несчастью, хирург-аптекарь: я говорю «к несчастью», потому что, хотя это занятие, как я утверждаю, столь чуждо и отлично от той функции, которую я исполняю, среди тех, кто вообразил бы, что я пытаюсь нанести ущерб их частным интересам, могло бы возникнуть подозрение, что я косвенно стремлюсь рекомендовать его выгоду в ущерб их интересам. Однако это настолько далеко, очень далеко от истины, что главная цель моего эссе — доказать, что его занятие не имеет никакого отношения к моему, и что, особенно в том конкретном пункте, который я хотела бы утвердить, он абсолютно так же безразличен мне, как и любой другой человек, будь то его собственной профессии или любой другой. Этот предрассудок о личной заинтересованности, будучи справедливо аннулированным обращением к очевидной направленности самой работы, которая столь же формально исключает его, как и любого другого представителя его пола, у меня все еще оставалось отвращение к вступлению в дискуссию о злоупотреблениях, которые невозможно было бы раскрыть, не обнажив истины, которые могли бы иметь оттенок недоброжелательности или клеветы.

Некоторые мои друзья, которым я сообщила о своих сомнениях, согласились со мной, что существуют недостатки, которые нельзя невинно раскрывать, когда их проявление может сопровождаться большим злом, но что было бы неправильно причислять к недостаткам, которые следует щадить, любую ошибку в искусстве, где одна-единственная ложная идея, которой позволено существовать, может стать причиной ран или мучительной смерти тысяч людей. Напротив, должное знание недостатков такого рода является, по сути, общественным благом. Они служат, так сказать, маяками для искусства, они освещают его и показывают скалы, которых следует избегать.

Несомненно, у меня нет ни малейшего намерения нападать на каких-либо конкретных лиц, кроме как в том, что я считаю ложной теорией или неправильной практикой в искусстве, которое я исповедую; я надеюсь, что мне не вменят в вину несправедливость или чрезмерную самонадеянность, если я, в частности, не буду проявлять чрезмерного уважения к писателям или практикам, которые сами не уважали ни здравый смысл, ни общечеловеческую гуманность.

Разве некоторые из наших современных авторов, особенно практикующие мужчины, которые в эти последние времена писали об акушерстве, не добавили новые и худшие ошибки от себя к тем, что были завещаны нам древними, которых они оскорбили, как и сами они, вероятно, однажды будут оскорблены — но с большим основанием — своими преемниками, если мир останется достаточно слепым, чтобы у них были последователи в этой профессии? Можно даже вообразить, что в критике, в которой они упражняются в отношении систем и инструментов друг друга, они несут часть наказания, причитающегося за их общие преступления против Природы, в злоупотреблении Искусством, изначально предназначенным для помощи ей. В то же время, даже исходя из их собственных слов, нет ничего более очевидного, чем то, что их хваленые изобретения под благовидным предлогом улучшения пали от плохого к худшему, как это всегда бывает с надстройками на шатком фундаменте ложных принципов.

Почитайте авторов-мужчин по этому искусству, и вы найдете в большинстве из них, среди самых вопиющих доказательств их собственного невежества в нем, упреки в адрес акушерок — быть может, слишком справедливые в отношении некоторых, но бесстыдно абсурдные в устах тех, кто подменяет это невежество своими собственными теоретическими тонкостями, которые при сведении к практике бесконечно хуже, чем любой недостаток у некоторых отдельных практикующих женщин; будучи, по правде говоря, в основном пригодными лишь для того, чтобы готовить ужасную работу для своих хирургических инструментов.

Но если они столь ложно превозносят свое собственное знание над невежеством женщин, у них есть на то свои причины. Они стремятся вытеснить из практики тех, кто стоит на пути их частных интересов: тех частных интересов, ради которых общественные интересы вечно приносятся в жертву под благовидным и избитым предлогом их продвижения.

Может ли быть неправильным для кого-либо из нашего пола и профессии пытаться, по крайней мере, оправдать себя и разуверить публику в тех дурных и ложных впечатлениях, которые были созданы о наших талантах и способностях? Пагубные предрассудки иногда имеют свое хождение, подобно эпидемическим заболеваниям: и, безусловно, для блага человечества лучше, чтобы их продолжительность была сокращена, чем позволить им продолжаться, не попытавшись хотя бы противостоять им.

Я была бы, однако, гораздо больше рада избавлению от неприятной задачи сочинения апологии нашего пола в этом вопросе, поскольку это противоречит той скромности, которая нам так к лицу; но поскольку мужчины-акушеры в своей системе превознесения сил Искусства над нашими силами Природы не знают меры с истиной, я вижу себя вынужденной восстановить справедливость в отношении нашей функции и проявить необоснованность того презрения, с которым они относятся к нашим услугам и принижают их; и которым они, в угоду своим собственным интересам, возможно, слишком успешно заразили публику.

В этой моей попытке нет предосудительного хвастовства. Если я представляю в их истинном свете полезности квалификации женщин нашей профессии, касающиеся трудолюбия, ловкости, легкости исполнения, терпения, конституциональной нежности и, особенно, природной склонности, то это не более того, что оправдывает практическая истина и чего требует пролитие должного света на предмет сравнения. Тем не менее, я не желаю, чтобы нас принимали за что-то большее, чем мы есть на самом деле. Вся предвзятость, все нежные чувства, которые так естественно мне испытывать к страданиям моего собственного пола, были бы достаточны, чтобы удержать меня от желания утвердить какое-либо мнение или практику, ведущую к угрозе личной безопасности женщин при родах или чего-либо столь дорогого для них, как их дети. Я сама мать.

Признаю, однако, что существует слишком мало акушерок, которые в достаточной мере владеют своей профессией. В этом некоторые из них стоят слишком близко к уровню мужчин-акушеров, с той лишь разницей в пользу практикующих женщин, что они не способны причинить столько реального вреда, сколько мужчины, чаще всего более невежественные, чем они сами, но которые с меньшей нежностью и большей опрометчивостью берутся за работу со своими хирургическими инструментами там, где умение и управление хорошей акушерки, вероятно, предотвратили бы трудность или даже после ее возникновения оказались бы более эффективными для спасения как матери, так и ребенка; всегда, однако, с должным предпочтением матери.

Я также с той же откровенностью признаю, что есть некоторые не совсем неспособные мужчины-акушеры: но они столь редки и навсегда неизбежно должны быть таковыми, и даже в лучшем случае столь уступают хорошим акушеркам, что едва ли можно было бы оказать человечеству худшую услугу, чем на столь ложном предположении о достаточной способности у них, чтобы искоренить практику этого искусства женщинами, потому что некоторые из них могут быть сомнительными. И как могло бы быть иначе, чем то, что некоторые должны быть более некомпетентными, чем другие? Существует ли в мире такое искусство, к которому не относилось бы то же возражение о разной степени достоинства у практикующих его, а также о несовершенстве всех человеческих искусств в целом?

Тем временем последствия этого несправедливого вывода против женщин-акушерок, предоставляющие мужчинам предлог для их вытеснения, до сих пор не кажутся очень выгодными для публики. Мне кажется, еще предстоит доказать, что население хоть что-то выигрывает от уменьшения того зла, которому хирургические инструменты или другие методы практики, применяемые мужчинами, якобы являются таким средством.

Рассмотрение этого пункта является целью нижеследующих страниц; работа разделена на две части.

Первая рассматривает наше право на практику этого искусства, доводы, используемые мужчинами для присвоения себе предпочтения, знание Анатомии, необходимость хирургических инструментов, неспособность женщин, Моду: и на чьей стороне превосходная безопасность — на стороне найма практикующих мужчин.

Ответы, вставленные на каждое возражение, в совокупности составляют эссе, призванное устранить предрассудки, которые столь усердно и слишком успешно распространялись против женской практики этого искусства; и показать, что замена мужчин, особенно их железных и стальных приспособлений, сопровождается большей опасностью, большими бедами, чем те, которые эта замена якобы призвана предотвратить или исправить.

Вторая имеет более конкретной целью продемонстрировать недостаточность, опасность и фактическую разрушительность хирургических инструментов в искусстве акушерства. С этой целью я поэтому рассматриваю все, что необходимо из них, в различных случаях, в которых древние и современные авторы хотели бы убедить нас в их необходимости. Я берусь обосновать свои возражения против них неоспоримыми примерами; но прежде всего — авторитетом разума и опыта. Я отмечаю некоторые явные противоречия, встречающиеся почти у всех авторов друг с другом. Я осмелилась добавить некоторые наблюдения, взятые из моих собственных наблюдений и практики, взамен того, что я осуждаю, и указать метод операции, гораздо более простой, более нежный, более безопасный, чем метод с помощью хирургических инструментов. Я подкрепляю это теми общими принципами, которые счастливо направляли меня во всех случаях и из которых легко опровергнуть притязания и систему инструментаристов, в которой я отмечу здесь только три существенных дефекта.

Первый — в том, что происхождение мужчин, проникающих в практику акушерства, абсолютно не имеет основания в доводе о превосходной безопасности и, следовательно, не может иметь права требовать столь великой жертвы, как жертва приличия и скромности.

Второй — в том, что они были вынуждены сначала выковать призрак неспособности у женщин, а затем необходимость убийственных хирургических инструментов, как некий предлог для своего корыстного вторжения. И, по правде говоря, способность использовать эти инструменты является единственным основанием их узурпированной должности.

Третий — их разногласия между собой о том, какие инструменты следует предпочесть; сомнение, которое, по-видимому, практики, опробованные на жизнях и конечностях столь многих женщин и детей, доверенных им, не разрешили даже по сей день.

Но оставляя рассмотрение этих и других пунктов более подробно на своих местах, я должна просить читателя о снисходительном толковании того, что я, особенно в начале первой части, мимоходом воспользовалась авторитетами авторов, священных и светских. Это не потому, что я думаю, что истина нуждается в таких подтверждениях, а чтобы показать, что она не лишена их. Не авторитетом, а разумом истина в вопросах временного значения требует принятия от разумных существ. В худшем случае те, кому они могут представить утомительную перспективу, могут просто пропустить их; или, если они прочтут их, их просят не забывать, что на них не делается никакого упора, кроме того, что они являются ответами на аргументы подобного рода, выдвинутые на противоположной стороне вопроса.

Хотя хирургические инструменты не входят в сферу моей практики; хотя, следовательно, я имею честь не быть лично очень хорошо знакомой с ними, и у меня нет под рукой всех оригинальных авторов, которые опубликовали свои собственные изобретения о них, я была достаточно способна воздать должное их притязаниям, прибегнув к тем, кто профессионально и полно рассматривает их. Мой гид — обычно господин Левре, который является одним из самых точных их описателей. Не то чтобы я иначе предпочитала его, ибо о полезности его акушерских щипцов я думаю так же плохо, как и обо всех остальных.

Я была бы рада избежать одновременно бесплодной сухости сокращений, не дающих четких идей, и утомительной точности детализированных описаний и историй; как, например, об акушерских щипцах, а также об ошибках, совершенных практиками; но этот средний путь я скорее желала бы, чем надеялась сохранить. Я так боялась затемнить вопросы краткостью, что из двух крайностей, возможно, слишком далеко зашла в противоположную и менее приятную: которая, однако, ввиду ее содействия ясности, возможно, не является самой непростительной.

Я хотела бы, чтобы я могла принести извинения, приемлемые для читателя, который, несомненно, будет справедливо возмущен повторениями, в которых я слишком мало стеснялась, одних и тех же мыслей и даже иногда одних и тех же выражений. И все же я осмеливаюсь просить, исходя из его великодушия, некоторого снисхождения к признанию ошибки, в которой, как легко будет заметить, я не могла хорошо избежать, без худшего неудобства для него самого, заключающегося в том, что он будет озадачен ссылками назад на прошлые страницы, кроме того, что иногда цепочка аргументации была бы разорвана, следовательно, ослаблена, из-за подавления какого-либо ее звена по причине того, что материал уже был использован в другом месте в других связях.

В целом, я с тем большей уверенностью полагаюсь на благоприятное принятие публикой, исходя из моего осознания того, что я рискую этим произведением не иначе как с самыми лучшими намерениями для блага общества: и поэтому имею основания надеяться, что время от времени будут помнить, что моя цель — исключительно представление истины, а не рекомендация сочинения.

Страница 20. Вместо «кровь в воду» читать «воду в кровь».

СОДЕРЖАНИЕ Первой Части.

О благодарности мужчин-акушеров в Париже своим женщинам-учителям этого искусства, страница 6.

Regulations of the profession of midwifery not unworthy the national care, 9.

Objection I. Prior possession of the art in the men, 14.

Answer, 14.

Obj. II. Preference of the men founded on the nobility of the art, 17.

Отв. 15.

Egyptians not so simple as Dr. Smellie pretends, 19.

Obj. III. Writings of the men-authors prove the antiquity of men-midwives, 24.

Отв. 24.

Obj. IV. Manual operation a science fittest for the men, 28.

Отв. 29.

Obj. V. Anatomy necessary, 32.

Отв. 32.

Obj. VI. Instruments, their use peculiar to the men, 35.

Отв. 36.

Obj. VII. Ignorance only exclaims against instruments, 39.

Отв. 40.

Dr. Smellie’s false account of the Hôtel-Dieu at Paris, 44.

No men-practitioners suffered in it, 47.

Dr. Smellie’s Doll-machine, 50.

Compendious forming of pupils, 52.

Obj. VIII. It is a presumption in women to enter into competition with men in this art, 52.

Отв. 53.

Obj. IX. Opinion prevalent of superior safety under the hands of the men, 58.

Отв. 59.

Obj. X. Ignorance of the women, 73.

Отв. 73.

How the young men students get their learning, 80.

Women cruelly used to procure it them, 83.

Story of a woman’s child killed with a crotchet, 92.

Examination of a passage of Plato quoted by Dr. Smellie, 99.

Pecquet, a great anatomist, the victim of his own erroneous speculation, 101.

Obj. XI. Partial artists the best, 106.

Отв. 107.

Story of a Dentist, 109.

A man-midwife’s toilette, 111.

Story of a woman perishing suddenly after delivery, 128.

Cruel method of training up pupils, 137.

Story of a child horribly murdered, 139.

Lessons of midwifery given by Madam Clavier, 144.

Пудендист — название в стиле окулиста или дантиста, более подходящее для практикующего мужчины-акушера, чем акушер (фр. accoucheur), 151.

Obj. XII. Men-midwives have terminated happily many labors, 151.

Отв. 151.

Triumph of a man-midwife, 158.

Why young practitioners should conceal their instruments, 173.

Апелляция к цифрам в пользу большей безопасности с женщинами, подтвержденная практикой акушерок в Отель-Дьё в Париже, 180.

Obj. XIII. Prevalence of the Fashion, 184.

Отв. 184.

Parallel of error in the preference of men-midwives to that of bringing up of charity-children by hand, 187.

Story of a woman ashamed of having been lain by a midwife, 204.

Inoculation justified, 207.

The greatest lady in Britain no example in favor of Accoucheurs, 210.

Midwives formed by the men-practitioners liable to caution against them, and why, 213.

Alarming danger of a scarcity of good midwives, to what owing, 217.

Obj. XIV. False-modesty, that of the women, who prefer the practitioners of their own sex, 219.

Отв. 219.

Story of Agnodice and the Athenian women canvassed, 219.

Dr. Smellie’s Commandment to his pupils against immodesty, 224.

No stress laid on the Rabbit-woman of Godalmin, 225.

Attitude indecent, and to no end nor purpose, 237.

A stone of more virtue than a man-midwife, 239.

Conclusion of the FIRST PART, 244.

Вторая Часть.

Содержащая различные наблюдения за родами и разрешением от бремени рожениц, включая описание мнимой необходимости применения хирургических инструментов, Введение, 249.

Of Deliveries, 256.

Story of the sudden death of a woman after delivery, 261.

Accounted for, 262.

Method of prevention, 263.

Histeric medicines invented by the learned men-practitioners, and examples of their insignificance, 267.

Of DIFFICULT and SEVERE cases, 277.

Divisions of them, 279.

Profound ignorance of certain men-midwives, 282.

Their avarice and cruelty set forth by a man-midwife, 286.

Midwives incapable of such horrors, 288.

The Crotchet used, and its horrid effects, exemplified in several stories, 291.

A VOLUME might be made of them, says a man-midwife, 298.

Some instances of male-practice, 304.

Об акушерском исследовании, 309.

Of the OBLIQUITY of the UTERUS, 329.

Of the EXTRACTION of the HEAD of the FŒTUS severed from the BODY, and which shall have remained in the UTERUS, 358.

Speculum matricis given up by Dr. Smellie: so would other instruments be, if justice was done them, 367.

A curious method of CELSUS, 369.

Inventions of CAWLS and FILLETS, 369.

Of that labor in which the HEAD of the FŒTUS remains hitched in the passage, the BODY being intirely come out of the UTERUS, 372.

Quackery of Daventer, 378.

Два примера детей: один убит, другой считается мертвым и теряет голову из-за ошибок в ручной функции, 379.

When the HEAD of the fœtus presents itself foremost but sticks in the passage, 289.

Objections to instruments more at large included under the title to this section, 389.

Mauriceau’s tire-tête, 395.

Акушерские щипцы Пальфена,

with the improvements of various practitioners, 398.

A waggon load of instruments insufficient, and why, 401.

A curious nostrum of an instrument, 406.

Mr. Freke’s ingenious invention of a FORCEPS and CROTCHET all in one, 416.

Dr. Smellie’s improvement of the forceps, 417.

The curve forceps of Levret, 419.

Case of a PENDULOUS BELLY, 445.

Triumph of the moderns over Hippocrates and the antients in the invention of the forceps, 452.

Inhumanity and folly of the general conspiracy against children, 458.

Conclusion of the Second Part, 466.

ТРАКТАТ ОБ АКУШЕРСТВЕ.

Всякий, кто задумывается об абсолютной необходимости искусства акушерства, охотно отведет ему место среди главных в первобытные времена мира. Все другие искусства необходимы человеку лишь постольку, поскольку они доставляют ему удобства или роскошь жизни; искусство акушерства является непременной необходимостью для того, чтобы он вообще жил, взывая, как он это делает, к его помощи для своего появления на свет. Без этого искусства сама земля вскоре стала бы безлюдной и пустыней, тогда как с помощью него люди размножались с невообразимой быстротой.

В соответствии со своим притязанием на важность, это искусство предстало во всем своем блеске среди евреев, египтян, афинян и римлян, и, действительно, у всех народов на протяжении тысяч веков. И ограничение осуществления его женщинами не считалось каким-либо умалением его достоинства. Оно даже приносило честь своим представителям этого пола. Сократ, столь облагороженный своим характером величайшего философа всей античности, не погнушался похвастаться тем, что он сын весьма способной акушерки Фенареты, как это можно увидеть в книге Платона о науке, у Диогена Лаэртского и других.

Среди египтян и греков нетрудно представить, какое соревнование, какой пыл оно должно было возбуждать среди женщин этой профессии, обычай раздавать призы тем, кто обладает наибольшими заслугами в нем, на глазах у народа. Никто не невежественен относительно силы почестей и отличий в доведении искусств до совершенства.

Но с того момента, как акушерки погрузились в неуважение, и везде, где это случалось, горьким опытом будет обнаружено, что не только само искусство пострадало посреди самых ложно восхваляемых улучшений, но и само человечество имеет много и очень справедливо причин жаловаться на перемену.

Природное непостоянство и легкомыслие французской нации открыли в эти современные времена первый доступ для практикующих мужчин. В древней истории мы встречаем лишь одну слабую попытку такого рода, которая, однако, вскоре уступила объединенным силам скромности и здравого смысла. Во Франции — и не может ли то же самое вскоре произойти здесь! — женщины компетентного класса жизни и образования начинают отказываться от подготовки себя к этой профессии, считая ее ниже своего достоинства, учитывая пренебрежение, оказываемое тем женщинам, которые ее осуществляют.

И эта несправедливость не осталась безнаказанной. Многие женщины обнаружили по суровому опыту, что они были врагами самим себе, отказываясь от тех или пренебрегая теми своего собственного пола, от кого в момент величайшей нужды они привыкли получать самую эффективную помощь, и кто единственные способны исполнять свой долг по отношению к ним с тем сочувствием к их болям, с той нежной привязанной заботой, которую так естественно можно ожидать от тех, кто был, есть или может быть подвержен тем же немощам.

Многие из недоверия, внушенного им к акушеркам, бросились в руки мужчин, которые обещали им бесконечно больше, чем были способны выполнить; и которые за всеми нежными заманчивыми словами о превосходном мастерстве и безопасности при их найме скрывают идеи, которыми они полны: резать, кромсать, вырывать по частям или разрывать конечность за конечностью.

Убийство столь многих детей, плодов их чрева, могло бы, можно было бы вообразить, побудить матерей рассмотреть этот вопрос немного внимательнее. И все же из-за распространенности беспочвенных страхов и воображаемых опасностей они бросились в реальные и иногда находили свою смерть именно там, где искали свою жизнь; и нередко там, где природа даже достаточно благоприятствовала им в их родах, чтобы им не требовалось никакого экстраординарного служения искусства, мужчины подвергали их жестоким и опасным пыткам.

Несмотря на некоторые примеры и многие веские предположения о таком дурном обращении, слишком многие женщины были столь жалко введены в заблуждение модой, что предпочли предать дело своего собственного пола и подвергнуть себя тем, кто обманывает их ложными надеждами, нежели доверить свое сохранение тем своего собственного пола, в руках которых забота о нем находилась столь много веков, с таким большим основанием и столь малым поводом для жалоб.

И все же мы не видим, чтобы кто-либо из этих мужчин-акушеров был способен сформировать хорошую акушерку. Напротив, мы видим, что для исправления злоупотреблений или, скорее, для предотвращения фатальных несчастных случаев, которые каждый день происходят в практике профессии, столь необходимой для сохранения человеческого рода, они во Франции были вынуждены прибегнуть к одной из самых способных акушерок в том королевстве, которая была поставлена во главе практики в Отель-Дьё в Париже, чтобы председательствовать на родах там и основать и культивировать ту неисчерпаемую семинарию отличных практикующих женщин, которые фактически восстановили искусство до его древней степени уважения у всех беспристрастных судей. Эти достойные специалисты были столь общественно настроены, что передали свои таланты и знания ряду хирургов, которые никогда не имели причин стыдиться уроков, которые они усердно брали у акушерок, если только, конечно, за то, что сами не были способны сравниться с ними в практике, так верно то, что это занятие совсем не естественно для них.

И все же даже многие из тех самых практикующих мужчин, движимые тем личным интересом, который имеет такую силу во всех человеческих делах, восстали против своих наставниц в искусстве и своих благодетельниц. Они в разное время начинали судебные процессы вокруг Отель-Дьё в Париже, чтобы добиться передачи родов там им: но администраторы, лица с верным чувством вещей, вместе с парламентом того города, всегда внимательные к приличиям, не исключая должного уважения к сохранению подданных, постоянно противостояли и расстраивали притязания этих новаторов. Эти, опять же разочарованные, были вынуждены довольствоваться практикой на некоторых знатных дамах под покровительством и защитой некоторых старых дам двора Людовика XIV, у которых были свои причины для распространения этой моды. И теперь эти новаторы, не без должной доли неблагодарности к несправедливости, начали поносить акушерок и превозносить себя. Новизна возобладала, и зараза примера вскоре распространилась на провинции, а оттуда в соседние страны. Несколько мужчин, возможно, с реальными способностями, но управляемые самыми низменными интересами, объединили в свою партию ряд самых невежественных и неопытных практиков, но которые служили для того, чтобы заполнить крик, и сделали общее дело против акушерок, чья мнимая недостаточность теперь должна была быть оправданием в пользу их самих, будучи допущенными к их вытеснению. И не было никакой одновременной аттестации в их пользу столь многих веков, в течение которых практика была полностью в женских руках, чтобы перевесить что-либо против хвастовства их собственной превосходной способностью. Они подобрали и громко озвучили несколько реальных случаев, возможно, и, несомненно, много ложных случаев ошибок практики у женщин: хотя, если бы количество человеческих существ, которые варварски погибли из-за неискусности практиков, было справедливо ликвидировано, оказалось бы, что меньше было жертв женского невежества, чем самонадеянности и неловкости мужчин. Женщины, несомненно, подвержены ошибкам: среди них даже были монстры беззакония, но, конечно, не в таком количестве, чтобы сформировать общий предрассудок против них: но что касается мужчин, то все они, как будет более полно продемонстрировано далее, естественно неспособны к осуществлению этой профессии. Историю их убийств можно было бы даже собрать из книг, написанных ими для установления своего превосходства над женщинами. От Давентера, Морисо и самых знаменитых из их писателей, среди многих отличных наблюдений в области хирургического искусства, многие из самых грубых абсурдов ускользнули, когда они переступают его границы и переходят в область акушерства. Некоторые из этих абсурдов также настолько вопиющи, что они даже не были пропущены ими самими.

Многие лица в Голландии, начавшие практиковать как мужчины-акушеры, не будучи должным образом квалифицированными, правительство сочло уместным вмешаться, и, следовательно, 31 января 1747 года был издан указ, которым предписывалось, чтобы никто не практиковал в качестве мужчины-акушера или не осуществлял это искусство, если он не был специально уполномочен на эту функцию сертификатом о прохождении достаточного экзамена перед способными и разумными судьями, назначенными для этой цели.

В продолжении этой работы станет ясно, что следовало бы пожелать, ради блага, которое проистекало бы из этого для сохранения человеческого рода, как у родителя, так и у ребенка, чтобы те, кому доверено общественное благополучие, установили такое же регулирование в британских владениях, чтобы изгнать и исключить из искусства всех невежественных претендентов обоих полов, которые, по сути, хуже Иродов общества. Жестокость Ирода распространялась не более чем на младенцев; не на матерей; жестокость таких претендентов — на обоих.

Если бы их поведение рассматривалось с вниманием, сколько фатальных ошибок было бы обнаружено у практиков обоих полов? Но я осмелюсь утверждать, что больше у мужчин, чем у практикующих женщин. С каким ужасом не отмечались бы у них разрывы, раздирания и пытки, не приносящие никакой пользы, которым они подвергают как мать, так и ребенка? Один, основываясь на какой-то весьма учено ошибочной гипотезе, тянет и тащит руку невинного младенца, еще живого, так что он отрывает ее; или отталкивает ее с такой силой, что ломает ее: другой безжалостно вскрывает голову младенца и вынимает мозг: некоторые извлекают все по частям: операции, которые часто можно защитить только твердыми словами и еще более твердыми сердцами.

И не нужно удивляться этой процедуре. Все находится в распоряжении, я почти сказал, на милости этих палачей: но есть ли у них какая-либо? вся их ручная работа совершается в частном порядке и остается погребенной в гробнице забвения. Родители, ничего не подозревая, думают, что все было сделано согласно искусству, то есть очень правильно. Оператор думает, что он не сделал ничего, кроме своего долга, и очень доволен собой после того, как прописал некоторые снадобья своему пациенту. Магистрат не знает о вреде, причиненном подданному, или нечувствителен к последствиям из того же духа доверия. Тем временем муж теряет прекрасного ребенка или любимую жену, возможно, обоих; дети — нежную мать, и если они того же пола, имеют ту же участь, которой стоит опасаться для себя. Мужчина-акушер чист, ибо лишь говорит, что он сделал все к лучшему. Но это, вероятно, верно и в отношении намерения; но что касается факта, будет показано, что часто есть веские причины сомневаться в этом.

Пусть это будет замечено без обиды для немногих способных мужчин-акушеров, которые достаточно владеют делом, чтобы не заслуживать упреков, причитающихся подавляющему большинству опрометчивых и невежественных претендентов на него: чья практика, хорошо рассмотренная, выявила бы такие ужасные истины, которые встревожили бы даже законодательную власть, чтобы обеспечить средство против опасности.

В противоречие этому можно привести довод, что практика женщинами восприимчива по этой причине к превосходным возражениям. Это теперь предстоит рассмотреть. Главная цель этой работы — беспристрастная дискуссия, какой из двух полов наиболее приспособлен природой и искусством к осуществлению этой функции.

С этой целью я представлю в откровенном виде два мнения, которые по этому пункту разделяют англичан даже больше, чем французов. Большинство хирургов, все мужчины-акушеры, без сомнения, многие аптекари, ряд женщин и сиделок утверждают, что акушерство — это дело мужчин: в то время как, с другой стороны, лучшая часть способных врачей, вместе со многими другими лицами обоих полов, защищают противоположную сторону вопроса и настаивают на том, что это искусство является, по многим неопровержимым причинам, исключительно провинцией практикующих женщин.

Чтобы не упускать из виду фундаментальные аргументы и доказательства, приведенные для поддержки соответственно этих двух мнений, я помещу их параллельно друг другу в форме возражений и ответов. Возражения, сделанные против практикующих женщин, предшествуют ответам. Если мужчины-акушеры или их сторонники подумают, что я упустила что-то, что говорит в их пользу или против нас, или имеют какие-либо более сильные или более существенные аргументы для противостояния, я постараюсь удовлетворить их.

Возражение Первое.

Следует уделять внимание предшествующему владению. Искусство акушерства, будучи отраслью искусства врачевания, должно было изначально находиться в руках человека, изобретателя всех искусств.

ОТВЕТ.

Справедливое почтение, столь повсеместно оказываемое священному писанию, позволит, я полагаю, не найти никакого предрассудка против того, чтобы я воспользовалась теми выводами и решениями, которые можно извлечь из него и которые столь согласуются с вечными законами здравого смысла.

Если искусства и науки, приобретенные опытом и часто повторяемыми актами, были, как они, безусловно, не были изобретены только мужчинами, этого, по крайней мере, нельзя было бы сказать об тех актах человеческой жизни, которые непременно необходимы для ее сохранения. Такие способности могут быть с большей уместностью названы инстинктивными, чем изобретенными. Способности есть, пить, ложиться отдыхать, общие для обоих полов, возможно, не более естественны, не более являются делом инстинкта, чем способность одной женщины помогать другой в ее родовых муках, будучи присвоенной женскому полу.

Нет необходимости мучить свое воображение, чтобы объяснить, как Ева разрешилась от своих первых детей. Нет причин устанавливать как абсолютную необходимость, чтобы Адам помогал Еве в ее первых родах; чьи родовые муки могли быть не только менее суровыми, чем они впоследствии стали в исполнении проклятия, произнесенного на человеческий род за грех тех первых родителей, но также более согласующимися с благочестием, чтобы верить, что Бог, будучи лучшим из отцов, внушил Еве знание, достаточное о способе разрешения от бремени; способ более естественный и более сообразующийся с идеями того приличия, запечатленного его собственной рукой в человеческом сердце, ни в чем более сильно, ни более повсеместно, чем в этом деле родов женщин, когда как мужчины, так и женщины имеют равное отвращение к вмешательству какой-либо помощи, кроме помощи женского пола, к которому способность служить в этом случае кажется врожденной.

Но допуская даже, что Адам, из-за нехватки женщин для этой функции, до того, как дочери Евы выросли до способности к ней, фактически помогал Еве в сезоны ее разрешения; это не установило бы никакого вывода о праве на будущее: поскольку мы знаем, что их дети и потомки в последующее время не пользовались услугами мужчин для принятия родов у женщин.

В Бытии, гл. xxxv. ст. 17. есть упоминание об акушерке Рахили. В той же книге, гл. xxxviii. ст. 27 и 28. мы видим, что они были разумными акушерками. Фамарь была беременна. «Во время родов ее случилось, что вот, близнецы были в чреве ее».

Ст. 28. «И случилось, когда она рожала, что один выставил руку, и Акушерка взяла и повязала на его руку красную нить, сказав: этот вышел первым».

И здесь я прошу читателя не приписывать мне никакой идеи столь абсурдной, как намерение защищать ошибочную практику исключительно из-за ее древности; я не намереваюсь ничем большим этой цитатой, чем доказать саму древность, которая, если не является решающей в пользу практики женщинами, по крайней мере, не может быть предрассудком против нее.

Возражение Второе.

Искусство акушерства, будучи столь же благородным по своему предмету, как и по своей цели, поскольку оно является единственным, которое пользуется прерогативой спасения одной операцией руки более чем одного индивидуума сразу; должен ли менее благородный пол оспаривать первенство в нем у мужчин? Прослеживая вещи назад к самому отдаленному расстоянию времен, должно быть позволено, что если женщины, из-за ошибочной скромности, в те времена невежества и простоты, обычно пользовались услугами акушерок, можно предположить, что были также практикующие мужчины, занятые в трудных случаях.

ОТВЕТ.

Охотно признавая, что искусство является благородным; благородным в своем предмете и целях: все, чему я удивляюсь, это то, что мужчины не обнаружили его раньше. Вероятно, благородство этого искусства только начало так высоко звучать у мужчин, пока они не обнаружили возможность сделать его прибыльным для себя. Тогда, действительно, невежество и неспособность бедных женщин к нему внезапно стали подвергаться сомнению и презрению. Искусство со всем его благородством в течение столь многих веков считалось ниже осуществления благородного пола: оно считалось немужским, неприличным, и они могли бы безопасно добавить — невыполнимым для них. Но если бы даже кто-либо из медицинской профессии не думал так, есть веские основания думать, что остальная часть человечества рассматривала бы их заинтересованные попытки узурпировать эту провинцию у женского пола в том свете, которого они заслуживают. Это было только из-за вечной склонности, которая преобладает среди французов к новинкам, что проложило путь для допуска столь опасной и неприличной, как та, когда мужчины делают обычную практику акушерства и забирают ее из рук женщин, к которым она была гораздо более естественна.

Я здесь далека от желания вступать в спор с мужчинами о превосходстве и совершенстве, которые они присваивают себе над женщинами; хотя, возможно, не совсем столь неоспоримо, как обычно воображается. Все, за что я борюсь, для цели настоящего вопроса, это то, что существуют определенные занятия и призвания, которые являются в целом и естественно более подходящими для одного пола, чем для другого. Женщина, казалось бы, стремится к чему-то выше своего пола, что основало бы академию для обучения фехтованию или езде на большой лошади: но мужчина опускается ниже своего пола, который вмешивается в женскую провинцию. Это не с такой хорошей грацией, как женщина, что он прял бы, застилал кровати, солил и консервировал или исполнял обязанности акушерки. Пусть это будет замечено без упрека в превосходстве мужчин.

Откройте книги, священные и светские, вы найдете, что египтяне не были столь просты, как доктор Смелли хотел бы дать нам понять, что они были; когда в начале своего введения, страницы 1-я и 2-я, он предоставляет нам, по своей особой милости и благосклонности, «что в первые века практика искусства акушерства была полностью в руках женщин, и что мужчины никогда не нанимались, кроме как в крайней необходимости: действительно (говорит он), естественно предполагать, что пока простота ранних веков сохранялась, женщины прибегали бы только к лицам своего собственного пола, в болезнях, свойственных ему: соответственно, мы находим, что в Египте акушерство практиковалось женщинами».

Согласно писанию, однако, чародеи Египта были не столь уж просты, поскольку у них было достаточно искусства, чтобы имитировать некоторые из чудес Моисея, превращая свои жезлы в змей, кровь в воду и покрывая землю лягушками [1]. Все это не свидетельствовало о простоте.

Египтяне [2] всегда считались самыми умными и просвещенными из всех других народов земли, которые уважали их как оракулов мудрости и здравой философии. Они — первый народ, который систематически установил правила хорошего управления. Эта глубокая и серьезная нация рано увидела истинную цель человеческой политики; и добродетель, будучи главным основанием и цементом всего общества, они усердно культивировали ее. Во главе всех добродетелей они поставили добродетель благодарности. Честь, приписываемая им как самым благодарным из людей, показывает, что они были также самыми социальными. У них был изобретательный гений: их Меркурии, которые наполнили Египет удивительными открытиями, едва ли оставили что-либо желать для совершенства их понимания или для удобства и счастья жизни. Первый народ, среди которого, как известно, существовали библиотеки, — это Египет. Короче говоря, они были далеки от того, чтобы быть простыми или невежественными, они преуспевали во всех науках. Действительно, среди них не было мужчин-акушеров; но чтобы восполнить этот недостаток, у них, по-видимому, были отличные акушерки.

Кроме того, даже смешно ограничивать практику акушерства женщинами только ранними веками. Кто не знает, что так было во все века и во всех странах, до самого настоящего, в котором нововведение прокралось в нечто вроде моды в двух или трех странах. Исключения до этого, или где-либо еще, к общему правилу настолько редки, что едва ли стоят упоминания.

Но вернемся к столь простым египтянам. Мы читаем в Исходе, гл. i. ст. 15. и далее, что фараон сказал акушеркам: «Когда вы исполняете обязанности акушерки для еврейских женщин и сажаете их на стулья, если это сын, то вы должны убить его, но если это дочь, она должна жить».

«17. Но акушерки боялись Бога и не делали так, как повелел им царь Египетский, но сохраняли жизнь мужчинам-детям».

Царь упрекал их, как можно увидеть в том же месте.

Почему фараон не дал тот же приказ мужчинам-акушерам, если бы таковые нанимались в трудных или чрезвычайных болях? (как предполагает г-н Смелли.) Или, скорее, если бы царь не считал слишком неестественным, чтобы роды у женщин принимали мужчины, он, конечно, не преминул бы приказать это, особенно заметив, что акушерки обманули его. Это был бы прекрасный случай запретить им их функцию, и для мужчин-практиков войти в моду. Мужчины, конечно, были бы из двух не самыми неподходящими для исполнения намерений тирана: поскольку нежность сердца, конечно, не является более характеристикой их пола, чем женщин. Кроме того, их хирургические инструменты послужили бы замечательно для того, чтобы проредить вид, без различия полов. Они могли бы также скрыть варварство убийств такими инструментами под предлогом их необходимости из-за тяжелых родов, как акушерки оправдывали свое неповиновение под предлогом легких, которые сделали их помощь излишней.

Возражение третье.

Разве все те авторы, что писали об акушерском искусстве со времен Гиппократа, которого мы почитаем первым и отцом мужчин-акушеров, вместе с учениками, которых он воспитал, и их преемниками, не доказывают в достаточной мере древность профессии мужчины-акушера?

ОТВЕТ.

Что касается «в достаточной мере» — нет. Из этого возражения можно заключить лишь то, что невежество мнимых мужчин-акушеров весьма древне, однако оно гораздо моложе профессии акушерки, ибо последняя возникла одновременно с самим миром, охватывает все времена и распространена во всех частях света, тогда как о первых мы ничего не слышим вплоть до времен Гиппократа.

Тем не менее я глубоко уважаю Гиппократа и всех авторов, писавших об этом искусстве. Мы обязаны им определенной благодарностью, пусть даже лишь ради тех, кого они заставили трудиться в наши дни. Взгляните на самых прославленных авторов вплоть до наших времен: в их трудах можно обнаружить постепенный прогресс, особенно у современных писателей по данному предмету. И все же самые проницательные из них чувствуют и признают, что тема еще далеко не исчерпана. Ибо после изучения всех имеющихся у нас трактатов можно — и даже должно — ощутить некое заблуждение и пустоту, оставляющие разум неудовлетворенным и чувствующим, что до необходимого совершенства еще очень далеко.

Несмотря на почтение, которое, как признано, причитается Гиппократу, я не могу не сказать правду: он мог быть и, несомненно, был превосходным врачом; он писал о всех женских болезнях и о способах родовспоможения; к нему могли обращаться за советом в его время, но он никогда не сможет сойти за искусного мужчину-акушера. Его сочинения содержат некоторые насильственные средства и странные предписания для рожениц, которые должны быть плодом опаснейшего невежества относительно того, что для них подобает в таком состоянии.

Этот автор также был явно несведущ в том, что касается патологических родов, как, впрочем, и его преемники вплоть до начала прошлого столетия.

Чтобы доказать то, что я выдвигаю, нет нужды обращаться к очень отдаленным временам: достаточно будет прочесть трактаты Амбруаза Паре, Жака Гийемо, Пьера-Поля Бьенасси, напечатанные в 1602 году, и даже труд Де ла Мотта, который относится к этому веку, чтобы признать, что практика мужчин-акушеров была далека от достижения какой-либо степени совершенства.

Способ, которым действовали древние, когда ребенок представлялся в неправильном положении, является тому вполне убедительным доказательством; ибо в таких случаях они упорно продолжали свои попытки вернуть его в естественное положение, невзирая на тысячу трудностей и опасностей, вместо того чтобы извлечь его за ножки, как это делают сейчас все, кто понимает правильную практику.

Гиппократ — первый, кто открыл этот чудесный секрет убийства ребенка и извлечения его по частям из утробы матери. Он советует это способом, отмеченным доктором Смелли в его введении (стр. 10 и след.). Не знаю, именно ли за эту отрасль практики он принимает его за «отца акушерства» (стр. 4), но несомненно то, что Гален и все преемники Гиппократа вплоть до конца прошлого века в точности следовали его методу не принимать роды у женщин в тяжелых случаях иначе, как с помощью убийственных хирургических инструментов. Я не стану здесь задерживаться на пересказе длинной легенды, которую г-н Смелли приводит нам обо всех авторах, писавших на эту тему до времен Амбруаза Паре; времени, когда благодаря успехам, достигнутым акушерками Отель-Дьё в Париже в акушерском искусстве, хирурги, ведомые их превосходящими знаниями, сделали некоторый больший прогресс к совершенству.

Однако, чтобы читатель не заподозрил меня в преувеличении или натяжках, я прошу его приостановить свое суждение, набраться терпения и выслушать меня до конца, и он обнаружит, что я не выдвинула здесь ничего, кроме того, что в дальнейшем ясно и очевидно доказано.

Возражение четвертое.

Одним словом, ручное акушерское пособие — это искусство, наука, и как таковая, следовательно, более подобает мужчинам, нежели женщинам. Позволять заниматься этим женщинам — значит обесценивать искусство, говорят современные авторы.

ОТВЕТ.

Я согласна с вами в первой части вашего возражения, но я категорически отрицаю выводы.

Есть женщины, которые, помимо даров, полученных от природы, совершенствуются через учебу, чтение и опыт, и которые преуспевают в практике гораздо легче мужчин. По правде говоря, природа в этом отношении была даже щедра к женщинам, ибо это искусство — врожденный дар для них.

Я, однако, признаю, что не все женщины без разбора подходят для этого дела; что должны быть природные задатки, культивируемые искусством; что чисто умозрительного знания недостаточно; что требуются хороший интеллект, память, сила тела и духа, чувства, некоторый вкус и практика, соединенная с теорией; так что, когда я говорю, что женщины рождаются с задатками к этому искусству, это можно понимать лишь в общем смысле и относительно мужчин, среди которых эти задатки встречаются реже, ибо они менее естественны для них в этой области.

Не было бы своего рода богохульством против божественного провидения утверждать, что то, чем Бог наделил женщин и оставил в их владении, больше подходит мужчинам? Внимательный, благотворный и нежный образ, с которым он управлял своим избранным народом, обязывает нас верить, что он не упустил ничего, что было необходимо или выгодно для него; ибо он рассматривал этот народ как свое особое владение и придаток, почитая его своим присутствием, подобно хозяину в своем доме или отцу в своей семье. Он находил удовольствие в формировании и наставлении его с самого младенчества. Он вверил женщинам акушерское искусство, он благословил, одобрил и вознаградил акушерок. Справедливо, чтобы мужчины слушали и хранили молчание там, где говорит Бог. Они могут считать себя счастливыми, узнавая от него истинные секреты природы, а не от тех мнимых докторов, которые оставляют правила истины, чтобы прилепиться к самим себе; которые вместо нее подсовывают нам фантом собственного творения, которые, короче говоря, хотели бы сделать нас поклонниками своих снов и воображений.

На стороне женщин авторитет Бога, который объявил себя в их пользу; на их стороне авторитет людей от одного полюса до другого, которые во все века пользовались женским служением в этом искусстве. Такое множество голосов, безусловно, имеет право на преобладание, особенно потому, что оно основано на естественном порядке вещей, на истине и разуме, подкрепленных опытом. Этот опыт на нашей стороне: никто не может отрицать его, не отрицая очевидности.

Можно подумать, что некое проклятие тяготеет над действиями мужчин-практиков, ибо я осмелюсь утверждать как истину, что тяжелые и фатальные роды никогда не были столь частыми, как с момента вмешательства мужчин. Тогда как Бог всегда так благословлял работу акушерок, что никогда роды не проходили так счастливо и успешно, как тогда, когда практика была полностью в их руках.

Откройте книгу Чисел, вы заметите, что Бог, приказав Моисею пересчитать свой народ, показал, что из семидесяти человек семьи Иакова, пришедших жить в Египет двести сорок лет назад, вышло более шестисот тысяч мужчин, способных носить оружие, не считая почти бесконечного множества детей, юношей до двадцати лет, женщин, стариков, не говоря уже о целом колене Левия, которое было полностью отделено для божественного поклонения.

Возражение пятое.

Невозможно быть хорошим акушером, не зная анатомии: а эта наука — удел мужчины, врача или хирурга, а не женщины.

ОТВЕТ.

Достаточно того, чтобы женщина понимала и знала строение и механическое расположение внутренних частей, которые более всего отличают ее пол; чтобы она могла отличить вместилище от содержимого, то, что принадлежит матери, от того, что принадлежит ребенку, а также то, что чуждо обоим. Короче говоря, она должна быть достаточно искусна, чтобы дать исчерпывающие ответы на все вопросы, которые мог бы задать ей самый способный анатом в отношении той части, что чисто необходима для акушерского искусства и для его операций с мастерством и безопасностью.

Акушерка, особенно обученная в больницах, должна быть хорошо знакома со всем, что существенно и необходимо для этого; и она не может не быть таковой, если только она сама по себе не неспособна или если те, кто отвечает за обучение учениц, не злоупотребляют доверием публики.

Я сама знаю не одну акушерку, настолько хорошо образованную, что она способна давать демонстрации по этому предмету, анализировать вещи по их названиям — будь то по рисункам, на скелетах или на самих оригиналах. Правда, эти бедные акушерки не знают анатомию достаточно, чтобы производить вскрытия; но я полагаю, что дамы, нуждающиеся в помощи при родах, не очень-то стремятся иметь ту, что может вскрывать, вместо того чтобы принимать роды.

Светская история сохранила для нас имена и таланты множества прославленных женщин, отличившихся во всех видах искусств. Клеопатра, царица Египта, — одна из первых дам, писавших об акушерском искусстве. Г-н Смелли в своем введении пытается поставить под сомнение этот статус царицы и принцессы, вероятно, с целью ослабить доверие к нему или, скорее, из презрения к женщинам; но поскольку все те, кто составлял сборники древней истории, уверяют нас, что, несмотря на войны, в которых участвовала эта принцесса, она не пренебрегала усердным изучением медицины, я предпочту придерживаться их авторитета, нежели авторитета г-на Смелли.

В Греции Аспазия и множество других знаменитых женщин, цитируемых различными авторами, посвятили себя нашей профессии и оставили после себя ценные труды о методе родовспоможения и ведения женщин как до, так и после родов.

Мадам Жюстен, акушерка курфюрстины Бранденбургской, также дала нам очень хороший трактат. Несколько профессиональных акушерок, назначенных обучать учениц Отель-Дьё в Париже, писали очень ясно на ту же тему, не будучи при этом мастерами в анатомии большей, чем та, что была достаточна для их дела.

Возражение шестое.

Различные хирургические инструменты, которые мужчины изобрели в помощь и восполнение недостатков природы и которыми они часто вынуждены пользоваться при различных родах, не должны попадать в руки акушерок: и если бы только по этой причине, они должны быть исключены из практики этого искусства. Ибо зачем умножать число помощников без необходимости? Мужчины-акушера с его инструментами, которые он всегда должен иметь при себе, достаточно для всего: тогда как акушерка, если случай требует инструментов, будет вынуждена прибегнуть к мужчине: следовательно, двойное смущение, двойные расходы.

ОТВЕТ.

Рьяные инструменталисты приводят аргумент, который, как они воображают, способен изгнать или истребить всех акушерок. Мужчины, говорят они, пользуются исключительной привилегией использовать инструменты, чтобы, как они претендуют, помогать природе. Но пусть они, умоляю их, ответят: если бы вопрос можно было решить голосованием, где то королевство, где та нация, где тот город, где, наконец, тот человек, который предпочел бы железо и сталь руке из плоти, нежной, мягкой, должным образом гибкой, ловкой и доверяющей собственным ощущениям в том, что она делает: руке, которой нет нужды прибегать к такой крайности, как использование инструментов, всегда слепых, опасных и, особенно, вечно бесполезных?

Что побудило мужчин изобрести и завещать своим преемникам столько чудесных произведений, ибо таковыми они их воображают? Не жажда ли славы и денег? Эти господа решили, что не должны жалеть никаких ночных бдений, никакой работы головы, никаких усилий языка и пера, чтобы добыть себе странную репутацию, подкрепленную этими ужасными инструментами. Но эти бдения, эта работа головы были бы гораздо лучше использованы в поиске средств абсолютно обходиться без них, как наши добрые женщины-практики всегда делали и как те из них до сих пор делают, кто обучен правильной практике.

Мы больше не во времена фараонов и Иродов, которые безжалостно истребляли младенцев; мы больше не во времена тех чистых арабов, которые были изобретателями множества жестоких операций и нескольких инструментов, которые часто вызывают у роженицы больше опасений и ужаса, хотя и скрыты от ее глаз, но никогда от ее воображения, чем само присутствие всего аппарата дыбы, где эта пытка в употреблении.

Хотелось бы, чтобы все мужчины-акушеры, писавшие об этом предмете, воздержались от упоминания своих инструментов; ибо, поскольку их книги часто попадают в руки женщин, столь глубоко заинтересованных в этом предмете, невозможно представить, какие плохие последствия они имеют. Их разногласия между собой были бы достаточны, чтобы напугать женщин: вы встречаете авторов, осуждающих утром вчерашнее мнение. Я могу наблюдать, как они теряют путь в систематических ошибках, которые ничего мне не объясняют и в которых ничего нельзя обнаружить, кроме несогласия друг с другом и с самими собой. Самые мудрые и способные из них, хорошо изучив все виды инструментов, до сих пор изобретенных, несомненно, видели и были убеждены в их смехотворности и бесполезности, но не все они до сих пор осмелились высказаться и сказать об этом.

Самые заинтересованные из них хотели бы убедить нас, что в своем показе целого арсенала инструментов они открыли философский камень акушерства, в силу которого они имеют право вырвать из рук женщин практику искусства, которое природа присвоила им. Но, безусловно, суть, и вся суть, в том, чтобы найти экспертную ловкую руку, пол здесь не при чем, при условии, что это человеческая рука, и при условии, что работа выполнена к удовлетворению общества, мне кажется, что ничего большего не требуется.

Возражение седьмое.

Только невежды могут быть настолько опрометчивы, чтобы поднимать крик против использования всех инструментов; люди, которые не знают абсолютной необходимости их применения в определенных случаях. Этот шум должен исходить «от заинтересованных взглядов некоторых низких, темных и неграмотных практиков, как мужчин, так и женщин, которые думают, что находят свою выгоду в очернении практики своих соседей». Таково возражение словами доктора Смелли в его «Трактате об акушерстве» (стр. 241), и к этому панегирику он готовит нас в своем «Введении» (стр. 55), где, говоря об акушерках Отель-Дьё в Париже, он сначала действительно говорит нам, что хирурги в этой больнице усовершенствовались в акушерском искусстве; но затем, из страха, что отсюда можно было бы сделать вывод, что именно женщинам они обязаны этим совершенством, он заботится сразу после этого добавить, что то, что «победило те смехотворные предрассудки, которые имел обыкновение питать прекрасный пол», было то, что женщины или акушерки этой больницы «прибегали к помощи мужчин во всех трудных случаях акушерства».

ОТВЕТ.

Эти господа позволят мне сказать им, что они делают большие претензии, а доказывают мало или, скорее, ничего. Обзываться бранными словами с презрительным тоном и с видом триумфа — это не убедительные доводы.

Но к делу. Те, кто отвергает инструменты, говорите вы, не знают, что они такое: они отвергают их из невежества. Это легко сказать. Тем не менее ряд авторов, гораздо более опытных и сведущих в этом деле, чем доктор Смелли, придерживаются этого мнения. Давентер выступает против инструментов; Виардель делает то же самое; Левре признает только те, что изобрел сам, и отвергает повсеместно все остальные; и вполне мог он сделать исключение для своих, ибо писал только для того, чтобы рекомендовать их. Деламот не был большим любителем инструментов: он говорит нам в своем предисловии, что за тридцать лет практики он не дважды воспользовался акушерским крючком, хотя у него был охват местности в сорок лье вокруг, где он регулярно практиковал свою профессию, настолько, что имел по четыре родовспоможения в день под своим руководством.

Я очень внимательно прочла почти всех современных авторов, писавших об этом искусстве; и была удивлена, заметив, что в то время как, с одной стороны, они соглашаются, они признают, что в Англии, Франции и Голландии люди во многом отошли или разуверились в отношении всех тех опасных или смертельных инструментов, которыми пользовались древние, таких как короткий широколезвийный нож (назовите его, если угодно, перочинным ножом), бистори, акушерские крючки и т. д., особенно после изобретения новых акушерских щипцов или экстрактора головки: с другой стороны, эти же доктора говорят вам, что необходимо прибегать к крючкам или к кесареву сечению, когда новые щипцы не помогают. Утешительный ресурс в инструменте, столь расхваленном как лучшее открытие, сделанное со времен сотворения мира, и которым мы обязаны современникам!

Я также скрупулезно изучила все, что авторам было угодно сказать великого, чудесного и великолепного в отношении новых щипцов Пальфена, как они выглядят сейчас после бесконечных исправлений, как в зарубежных странах, так и в этой, которые удостоили их названия английских щипцов; и я нахожу все эти великие восхваления сведенными, в лучшем случае, не более чем к доказательству, ясному как солнце, что оператору, чрезвычайно способному и чрезвычайно благоразумному, позволительно использовать их, когда дело могло быть прекрасно сделано без них.

Отсюда я вывожу свою демонстрацию, прямо противоположную претензиям доктора Смелли и его последователей. Согласно инструменталистам и согласно некоторым докторам, существуют определенные случаи, определенные ситуации, в которых существует абсолютная необходимость в использовании щипцов. Если мы будем слушать и следовать другим докторам, имеющим большую известность и авторитет, то не следует использовать их, кроме как тогда, когда можно очень хорошо обойтись без них: например, после устранения всех препятствий, замедляющих роды, после того, как только руками освободили головку или плечики ребенка, без чего (говорят те же авторы) инструмент оказался бы недостаточным или бесполезным; это ощутимо подразумевает возможность обойтись без него. Теперь, поскольку не позволительно в хорошей практике использовать его, кроме как тогда, когда совершенно нет нужды использовать его вовсе, то нет и абсолютной необходимости в нем; ибо, конечно, то, без чего можно обойтись, не является абсолютно необходимым. Пусть это будет лишь мимоходом замечено. Ибо я оставляю за собой право убедительнейшим образом доказать это положение во второй части этой работы. Там я рассмотрю все инструменты наших древних и наших современников и, помимо их перечисления, продемонстрирую их опасность и бесполезность. Тем временем должно признать, что либо г-н Смелли был сильно дезинформирован о том, что происходит в Отель-Дьё в Париже, в палате рожениц, либо, во что я меньше всего верю, неискренен в отчете, который он дает нам, что женщины этой больницы «прибегали к помощи мужчин во всех трудных случаях акушерства»; что, как он отмечает, «победило те смехотворные предрассудки, которые имел обыкновение питать прекрасный пол». То есть в предпочтении акушерок мужчинам-практикам.

Я посещала этот Отель-Дьё целых два года, прежде чем была принята ученицей-акушеркой, чего я достигла с большим трудом из-за того, что родилась подданной Англии и, следовательно, была там иностранкой: мое допущение, однако, я получила в конце концов благодаря милости, покровительству и особой рекомендации его королевского высочества герцога Орлеанского. Теперь я осмелюсь утверждать, что за все время до и после того, как я была принята туда, я лишь однажды видела, как вызывали хирурга-майора г-на Буду, который не сделал ничего больше, как заставил нас, одну за другой, провести акушерское исследование пациентки, о которой мы были в замешательстве; и по мере того, как он допрашивал, он заставил нас обнаружить матку, полную скиррозных уплотнений, которые, в сочетании с ее отклонениями, препятствовали правильной пальпации рукой, так как к зеву было очень трудно подобраться. Все, однако, было сделано без его помощи и очень успешно. И мы, безусловно, избавили бы его от хлопот приходить вообще в нашу палату, если бы главная акушерка, которая была немного капризна в своем нраве, не вздумала держать нас в нашем недоумении, что побудило нас послать за г-ном Буду без ее ведома, за что она была впоследствии сильно сердита на нас.

Я ни разу не видела случая, в котором была бы какая-либо необходимость в использовании инструментов, хотя в мое время у нас было, по крайней мере, пять или шестьсот рожениц в месяц.

Очень далеки, таким образом, акушерки от того, чтобы часто иметь повод прибегать к помощи мужчин в трудных случаях; и действительно, для тех, кто предубежден в пользу мужчин-практиков, может, хотя это и правда, показаться странным, что в месте, где каждый год принимают роды у стольких тысяч женщин, и, следовательно, среди них много трудных родов и даже случаев рождения монстров, нет обращения к хирургу-майору, кроме как в крайнем случае, что случается очень редко.

Около восемнадцати или двадцати лет назад мадам Пур, главная акушерка этой больницы, приняла роды у женщины, родившей монстра с двумя головами, без какой-либо помощи, кроме только ее пальцев и молодой ученицы. Ни один инструмент не был использован: ни один мужчина не помогал ей. Ребенок был крещен и умер вскоре после этого. Мать оставалась несколько месяцев на выздоровлении и чувствовала себя прекрасно. Этот факт не требует доказательств, будучи общеизвестным. Монстр был доставлен в больницу Св. Космы, где любой хирург может его увидеть. Я отслужила свой срок у этой же наставницы через несколько лет после того, как произошел этот вид чудовища.

Что касается того, что я выдвинула относительно процедуры в палатах рожениц, если мое свидетельство покажется хоть сколько-нибудь подозрительным, я апеллирую к справедливости и правдивости всех докторов Англии, которые были в Отель-Дьё в Париже, которые не могут не подтвердить то, что я сказала. Тем временем г-н Де ла Мотт, который слывет автором с авторитетом, может подтвердить то же самое. Вот что он говорит в своем предисловии к своим наблюдениям, стр. 2.

«Можно подумать (говорит этот автор), читая книги господ Морисо и Пе, что невозможно преуспеть в акушерской практике, не поработав в Париже в палате рожениц Отель-Дьё. Правда, что эта больница — лучшая школа в Европе, и что я горячо желал быть допущенным к акушерским операциям в течение пяти лет, что я пробыл в этой больнице: но поскольку есть только один хирург, который отвечает за то, чтобы присутствовать, когда его зовут на консультацию с акушерками, и что это место, которое достается только по блату, я был вынужден довольствоваться тем, что следовал в качестве местного хирурга за врачами, которые совершали там свои обходы. Так что я следовал лишь в течение шести месяцев за тремя врачами в их обходах там, в течение которого я посвятил себя изучению поведения, соблюдаемого этими господами, чтобы сохранить женщин после их родов от несчастных случаев, которые следуют за этим. Таким образом я восполнил свое отсутствие рекомендации; но я могу смело сказать, что в течение шести месяцев, что я был допущен в вышеупомянутом качестве, не было более одного необычного случая родов, а именно ребенка, застрявшего в проходе, где требовалось присутствие хирурга, и который, однако, был завершен без какой-либо другой помощи, кроме терпения. И все же там было (еще тогда) от трехсот пятидесяти до четырехсот беременных женщин, которые все были приняты ученицами и редко дамой Де ла Марш, в то время главной акушеркой больницы: так что я убежден, что те, кто хвастается тем, что приняли там много женщин, яростно преувеличивают».

Что касается меня, я осмелюсь пойти еще дальше и буду утверждать, что эти люди обманывают публику в таких хвастовствах: поскольку натурализованные хирурги, те, что из нации, те, что из самого Парижа, не имеют права входить в нашу палату. Никто не допущен, кроме хирурга-майора, чье место — место по блату, и скорее формальность, чем что-либо еще. Тем более исключены чужестранцы, и правда в том, что они никогда не оперировали и никогда не оперируют там.

Что касается упрека, который г-н Смелли делает нам в заинтересованности, я могу за себя доказать, что приняла роды безвозмездно и в чистой благотворительности у более чем девятисот женщин. Я сомневаюсь, может ли наш критик сказать то же самое, если только он не считает за благотворительность то, что он упражнял на своем автомате или машине, которая служила ему моделью обучения для его учеников. Это была деревянная статуя, изображающая беременную женщину, чей живот был из кожи, в котором мочевой пузырь, полный, возможно, мелкого пива, представлял матку. Этот пузырь был заткнут пробкой, к которой была привязана бечевка, чтобы спускать его при случае и демонстрировать осязаемым образом течение красных вод. Короче говоря, в середине пузыря была восковая кукла, которой придавались различные положения.

С помощью этого удивительно остроумного механизма были сформированы и выпущены бесчисленный и грозный рой мужчин-акушеров, распространившихся по городу и деревне. По его собственному признанию, он сделал менее чем за десять лет девятьсот учеников, не считая числа акушерок, которых он обучил и сформировал столь чудесным образом. См. предисловие этого автора. Он говорит о своей машине на первой странице, а на стр. 5 — о числе своих учеников.

Теперь, что касается этих достойных учеников, разве не должны они быть прекрасно способны судить о положении беременных женщин и их плода? Разве не должны они быть глубоко сведущи в этой отрасли анатомии? Разве не должны они приобрести привычку к осязанию, изысканно тонкую, изысканно точную, для различения пропорции и аналогии между простой деревянной машиной и телом, чувствительным, деликатным, одушевленным и хорошо организованным?

Я надеюсь также, что это несправедливость, нанесенная тому доктору теми, кто говорит, что его ученики слишком часто имеют привычку поспешно выпускать воды, что может только послужить тому, чтобы сделать роды более сухими, следовательно, более мучительными, и тем самым дать повод для пускания в ход своих инструментов. Если бы это было так, как я еще раз надеюсь, что это не так, не могла ли плохая привычка, которую они приобрели во время своего ученичества, вытягивая мелкое пиво из своей деревянной женщины, способствовать этому методу практики?

Тем временем, подобает ли доктору называть нас заинтересованными, который сам за три гинеи за девять уроков сделал вас мужчиной-акушером или женщиной-акушеркой с помощью этой любопытнейшей машины, этой ложной женщины?

Возражение восьмое.

Но вы, кто приходите так поздно (скажут), какие новые открытия вы приносите нам? Можете ли вы вообразить, что одним росчерком пера отмените впечатление от стольких отличных работ, которые появились до вас? Верите ли вы, что женщина может иметь больше способностей, чем столько людей литературы, которые трудились всю свою жизнь над совершенствованием искусства и которые так настоятельно рекомендуют использование инструментов как самый быстрый метод выпутаться во всех случаях, которые они указывают, и где есть необходимость прибегнуть к крайностям? Можете ли вы думать, что эти персоны все потратили свое время впустую?

ОТВЕТ.

Почти все науки и искусства достигают совершенства с течением времени благодаря опыту и усердному вниманию тех, кто их культивирует. Мы обязаны большинством наших редких и драгоценных изобретений векам варварства, в которых еще царили та жестокость и невежество, которые нашествие северных орд распространило по всей Европе. Это изобретение и совершенствование искусств не может быть приписано лишь человеческой индустрии; но, с большей вероятностью, особому всемогущему провидению, которое, обычно скрываясь под тем, что кажется нам самым слабым, и под событиями, которые кажутся нам эффектом случая, направляло людей к чудесным открытиям. Разве мы не обязаны прекрасной черкешенке искусством прививания детей? И, конечно, акушерское искусство, возможно, больше, чем любое другое, имеет больше шансов быть улучшенным женщинами.

Что касается меня, я осмелюсь утверждать, что хирурги в образе мужчин-акушеров были причиной смерти большего числа детей своими «speculum matricis», своими крючками, своими экстракторами или щипцами, своими «tire-têtes» и т. д., чем они сохранили. Если, убивая детей, они спасли жизни некоторых матерей, они повредили и нанесли ущерб, если не сказать убили, множество других. Их ошибки должны побудить нас к поиску лучшего способа работы; более легкого, более безопасного. Эту фатальную операцию инструментами можно было бы даже объявить абсолютно бесполезной в профессии. Нет возможности достаточно сурово порицать столь опасную доктрину, как та, что рекомендует их. Даже обычная человечность требует попытки открыть глаза тем, кто воображает, что не может сделать ничего лучше, чем слепо соглашаться во всем с авторами, достойными, правда, по ряду хороших вещей, но чья аутентичность в этих пунктах лишь опаснее обеспечивает им кредит в ошибочных. Здравый смысл не диктует без разбора принимать все, что выдвигается даже лучшими авторами. Поскольку они могли быть сами обмануты, они могут также обмануть нас. Жертва нашего разума — это то, что мы обязаны ничему, кроме откровения. Книги, написанные мужчинами, не имеют на это права. Поскольку их понимание не выше навязываний других или ошибок собственных, они могут принять ложь по невежеству, по предрассудкам, из-за отсутствия проверки или правильного рассуждения. Их сердце также могло быть предвзятым или испорченным взглядами интереса или амбиций. Я могу поэтому без чрезмерной самонадеянности утверждать, что в отношении инструментов неправильно делать какой-либо упор на авторитет других. Ибо при всем уважении, причитающемся некоторым прославленным писателям в эти современные времена, которые защищают сторону, противоположную нашей, можно уверенно сказать, что либо они не знали акушерского искусства, либо они сформировали свое суждение о нем ничем иным, как злоупотреблениями древних, которые практиковали его, не зная его. Разве не вопиющий позор, что операторы, которые при жизни истребили такое количество человеческих существ, должны все еще сохранять после смерти кредит, достаточный для того, чтобы убивать здравый смысл? Вера оказывается неискусным авторам, которые обманули своих современников, потомство и, возможно, самих себя: невежество восхищается, энтузиазм защищает их. Но какая жестокая и подлая политика должна быть в том, чтобы предполагать, что знание истины не должно иметь более ясного права на господство, чем иллюзии обмана? Я надеюсь, однако, что когда глаза публики в этом пункте откроются, а открыты они будут, если истинные врачи возьмут на себя труд просветить ее, эта публика в конце концов увидит, что одобрение, не предваренное должной проверкой, делает ей так же мало чести, как и пользы.

Роженицы главным образом требуют ранней помощи. Ибо если они не беременны монстром с двумя головами (случай столь редкий, что в практике тысячи хирургов за всю их жизнь он может не встретиться дважды, а может, и ни разу), никогда не должно быть повода прибегать к хирургу: ибо в этом случае, случае монстра, это должно быть делом наиболее глубоко искусного оператора, а не просто обычного мужчины-акушера.

Просмотрите всех авторов, которые писали об этом предмете, и вы обнаружите, что мужчины-акушеры из-за отсутствия правильного и истинного знания профессии внедрились силой и насилием, можно сказать, с мечом в руке, с этими убийственными инструментами: прочтите древних, окажется, что они прокладывали себе путь железом и сталью, предвестниками убийств. Наши современники, чтобы оправдать эти насилия и несправедливости, соглашаются, с одной стороны, что обычные и самые мягкие методы предпочтительнее: но, с другой стороны, когда вы говорите им, что обычные и самые мягкие методы — это руки женщин, которые поэтому должны быть предпочтены мужчинам и восстановлены в своем древнем и законном владении; тогда вы увидите, как вся стая открывается в полном крике: к оружию! к оружию! — вот слово: и что это за оружие, которым они поддерживают себя, как не те инструменты, те орудия смерти! разве не вообразил бы кто, что акушерское искусство — это военное искусство?

Что касается нас, женщин, мы можем только в своей слабости стонать под этим тиранством. Наш протест, соединенный с протестом разума и опыта, мало помогает. У наших мудрых новаторов гораздо больше остроумия, чем у нас; но это не то остроумие, к которому мы стремились бы: ибо оно служит им не лучше, чем под предлогом спасения получать плату за разрушение: по крайней мере, это случается не так уж редко.

Возражение девятое.

Мнение часто производит на нас более сильное впечатление, чем истина. Что бы вы ни говорили в противовес, воображение будет преобладать в том, что жизнь безопаснее в руках мужчины, чем женщины. Ибо, короче говоря, какое значение может иметь женщина, которая, в конце концов, всего лишь женщина? Это так верно, что большинство наших женщин в наши дни хотят мужчину-акушера, некоторые из-за предрассудков, другие из-за хорошей экономии, потому что если есть какие-либо рецепты, необходимые для пациентки, мужчина-акушер, который также называется доктором, выпишет их; тогда как если есть акушерка, может потребоваться еще и врач: это дополнительные расходы.

ОТВЕТ.

Счастье, основанное только на мнении, основано слишком слабо, особенно в пункте, где на кону не меньше, чем жизнь. Я знаю, что есть женщины, настолько упрямо привязанные к своему мнению о некоторых мнимых докторах, что они не сочли бы за добрую услугу, оказанную им, хотя, безусловно, это была бы таковая, разубедить их. Я также знаю, что титул доктора настолько распространен в этой стране, что он должен быть очень дешев.

Большинство женщин в родах (говорите вы) хотят, чтобы мужчины помогали им, думая, что их жизнь в большей безопасности с ними, чем в руках женщин. Может быть. Но что это доказывает, кроме плачевной слепоты, слабости человеческого понимания и глупых предрассудков в пользу новизны? Разве инструменты этих мужчин-акушеров дают эту уверенность или эту безопасность? Как будто король, королева или принцесса, опасно больные, могли быть защищены от смерти удвоением их охраны.

Женщины имеют в этом случае деликатность не позволять даже своему мужу присутствовать при их родах, и это из приличия. Это очень хорошо для тех, кто довольствуется акушерками; но что касается тех, кто хочет, чтобы их посещали мужчины для принятия родов, очень неправильно с их стороны не настаивать даже на том, чтобы их муж оставался с ними. Ибо это предпочтение мужчин для принятия родов происходит либо от большей склонности к мужчинам, либо от большего доверия к ним, чем к женщинам, или, короче говоря, от чистой необходимости, в которой они воображают себя, чтобы нанять мужчину. Если это от склонности или от необходимости, всегда будет уместно, чтобы муж оставался, чтобы удерживать мужчину-акушера, насколько возможно, в рамках скромности. Если мужчина-практик предпочтен ими из-за большого доверия, которое они питают к мужчинам: в какого мужчину они могут питать больше доверия, чем в нежного мужа: кто больше, чем он, может интересоваться тем, чтобы мужчина-акушер должным образом выполнял свою должность?

Я удивляюсь, что это большое доверие, которое возлагается на мужской пол, должно ограничиваться только мужчиной-акушером. Я обещаю женщинам, что они могут с равной справедливостью вообразить большую ловкость в мужчинах-помощниках, чем в женщинах; они могут точно так же иметь мужчин-сиделок, как и мужчин-акушеров: удобство будет настолько же больше в одном, насколько безопасность будет в другом. Прочь тогда со всеми женщинами, которые толпятся вокруг, чтобы утешить и облегчить женщину в родах: прочь с вашими матерями, сестрами, тетями или знакомыми женщинами: в следствие предпочтения, должного мужскому полу, пусть роды пациентки посещаются отцами, братьями, дядями или знакомыми мужчинами.

Но пусть общее мнение принижает женщин, как хочет, так совершенно и экспериментально верно, что, несмотря на предрассудки и превосходство мужчин, суждения и решения женщин часто более проницательны, более точны, чем их. Женщины имеют определенную деликатность ума, которая, не будучи испорченной непереваренными исследованиями, делает их вкус гораздо более быстрым и более надежным, чем у полуобразованных.

Распределение заслуг и талантов полностью в руках божественного провидения, которое дает что и кому хочет, без уважения к качеству лиц; формируя из собрания наук всех видов своего рода империю, которая, говоря в общем, охватывает все века и все страны, без различия возраста, пола, состояния или климата. Законное право на твердую похвалу в этой империи — для каждого быть довольным своим местом, не завидуя славе других. На них он должен смотреть как на своих коллег, предназначенных, как и он сам, обогащать общество и становиться его благодетелями. Поскольку это провидение помещает королей на трон ни для чего иного, как для блага народа, оно не распределяет различные таланты мужчинам иначе, как для общественной пользы. Но, как в государствах было замечено, что тираны и узурпаторы иногда брали верх, так и среди людей талантов может, если я осмелюсь так выразиться, закрасться своего рода тирания, которая, в настоящем случае, например, состоит в том, чтобы смотреть на женщин ревнивым глазом, особенно на тех, кто из-за возвышенности талантов мог бы оспаривать первенство с ними. Отсюда то, что они, как бы, уязвлены их успехами и их репутацией, и что они стремятся обесценить их заслуги, чтобы установить единоличное господство в себе. Ненавистный дефект это, и полностью противоречащий благу общества.

Это, тем не менее, дефект большинства наших молодых мужчин-акушеров. Но когда я рассматриваю корыстный интерес, которым они руководствуются, я далека от удивления их закоренелости против тех акушерок, особенно кто отличается своими заслугами и наукой. Объекты этой их злобы — главным образом те, кто имеет репутацию, которая, как они боятся, может позволить им быть их конкурентами в практике. Из этой подлой ревности профессии они горячо выступают против того, чтобы доверять ее нашему полу. Это доктрина, которую они распространяют везде, и заезженное бремя их злоупотреблений всегда: «Что такое женщина? Какую эффективную услугу можно ожидать от женщины?» И таким образом, силой этого повторения и шума они приходят в конце концов к тому, чтобы убедить чрезмерно доверчивую публику. Простой народ во все века был легко соблазняем, открыт для навязывания, и когда ошибка однажды полностью овладела ими, это чудо, если она не поддерживает себя в нем. Они любят новизну, легко увлекаются поразительными объектами и останавливаются на поверхности вещей, которые они жадно хватают. Сингулярность особенно движет ими. Разум один, и лишенный химер, кажется слишком нагим для них. Им нужно что-то, что граничит с чудесным. Не отсюда ли сны поэтов нашли веру среди язычников, или что басни Корана проходят за столько истин среди магометан? Той же слабости в пользу всего, что заставит смотреть, обязана та глупая доверчивость, которая так часто ведет людей к проглатыванию грубейших абсурдов. Можно подумать, что фикции имеют особые чары для них.

Ничто, однако, не может быть более жалким, чем несправедливость очернения пола, который, в этом самом деле акушерства, служил всему земному шару во все века, до самого настоящего, что малая часть мира становится в воображении, внезапно, землей Гесем, или единственным просвещенным пятном, и принимает блуждающий огонек корыстной претензии за солнечный свет здравого смысла. Но после этой несправедливости, где остановятся мужчины? Какую профессию они оставят женщинам? В конце концов будет обнаружено, что мужчины могут прясть, поднимать тесто, кроить чепцы, солить и консервировать лучше, чем мы. В конце концов, разве не смешно видеть обычай, установленный более пяти тысяч лет, повсеместно одобренный великими и малыми, впадающим в немилость, я не скажу по мнению, но по прихоти горстки людей, большинство из которых тоже, весьма вероятно, прекрасно осознают бессмысленность и абсурдность этой прихоти, но защищают ее духом, который едва ли не может не подозреваться в заинтересованности, которая, действительно, заставит людей защищать что угодно?

И в конце концов, даже элементарная порядочность и обычная благодарность могли бы побудить мужчин-акушеров менее пренебрежительно отзываться о женщинах этой профессии; ведь у кого, как не у женщин, учились своему ремеслу самые прославленные из нынешних лондонских мэтров-акушеров? Разве не ставят себе в заслугу даже самые главные из них то, что они прошли своего рода ученичество у тех акушерок, которые, в свою очередь, обучались в парижском Отель-Дьё?

Но, безусловно, читатель не сочтет неуместным заметить здесь, что мудрые администраторы этой знаменитой больницы вряд ли упустили бы возможность привлечь мужчин-акушеров, если бы безопасности пациентов что-либо угрожало в руках женщин. Однако там при всех родах, какими бы необычными или тяжелыми они ни были, председательствуют исключительно женщины. Мужчины-акушеры до сих пор не смогли закрепиться в этом заведении. Их ставленники не могут туда проникнуть, и там не готовят никого, кроме женщин. Несмотря на это, всем роженицам там оказывается квалифицированная и успешная помощь. Досадные происшествия случаются там реже, в пропорции к числу родов, чем в других местах под присмотром и при вмешательстве мужчин-акушеров. Мать и дитя находятся в большей безопасности в руках этих ловких матрон, чем в руках самых прославленных врачей-мужчин.

Поэтому тем, кто с презрительным тоном спрашивает: «Что такое женщина, как не просто женщина?», я с такой же скромностью и правдивостью отвечу, что, вообще говоря, женщины уступают мужчинам в большинстве общественных служб. Они едва ли столь же пригодны для командования армиями, управления кораблями, объездки лошадей или подобных мужских занятий, но, безусловно, существуют сферы домашнего обихода, в которых они выглядят гораздо лучше мужчин. Акушерство кажется их естественным уделом, скорее даром, чем приобретенным навыком. В этом деле они от самой природы наделены определенной сноровкой и ловкостью, к которым не может привести мужчин никакое самое изощренное утончение искусства. И никакое действие железных и стальных хирургических инструментов никогда не сравнится с гибкостью, безопасностью и эффективным содействием пальцев опытной акушерки, знающей свое дело.

Позвольте же мне в свою очередь задать встречный вопрос: что такое, в конечном счете, мужчина-акушер? Не является ли он представителем новой категории операторов, неизвестной нашим предкам? Существом, короче говоря, которое трудно определить? Ни в одном из первоначальных или древних языков нет даже слова для обозначения представителя этой профессии. Обычное слово для него в английском языке — это противоречие в терминах, чудовищная нелепость: МУЖЧИНА-акушерка. Осознавая нелепость звучания этого выражения, едва ли не меньшую, чем «женщина-кучер», они в качестве средства исправления заимствовали термин «акушер» (accoucheur) из той нации, откуда была, к несчастью, заимствована эта мода, наряду со многими другими, большинство из которых, однако, скорее смешны, чем, подобно этой, чреваты опасностью, добавленной к ее нелепости. Но даже это вычурное французское слово «акушер» появилось во Франции совсем недавно. Ни один французский автор не использует его, если он сам не моложе, чем само это слово, которому едва ли насчитывается век. Название и призвание акушерки встречаются в самых древних языках, будучи, по сути, ровесниками самого человечества.

Что касается тех, кто из соображений экономии предпочитает мужчину-акушера акушерке для ведения родов, включая необходимые в этих случаях средства и предписания, то экономия, несомненно, является похвальным соображением, но я очень боюсь, что те, кто делает это причиной своего выбора, сильно просчитываются. Этот мужчина-акушер, которого вы предпочитаете, — либо выдающийся, либо обычный. Если он выдающийся, вы не всегда уверены, что он будет рядом в самый нужный момент; ибо, помимо того, что они редки, они не могут быть везде одновременно. Но допустим, вам посчастливилось попасть в руки мужчины-акушера с самым громким именем в профессии, можете ли вы представить, что он обойдется вам очень дешево? Эти господа ожидают немалых гонораров и не придут без них. К тому же вам было бы стыдно не оказать почестей тому статусу, который они себе приписывают. В то время как та же благодарность не всегда оказывается акушерке, какой бы искусной она ни была в своей профессии и сколько бы хлопот она ни брала на себя как до, так и после родов своих пациенток; несмотря на усердное посещение и заботу, которые она проявляет до тех пор, пока они не окажутся вне опасности; несмотря на те нежные чувства, которые она питает к детям, что так редко принимается во внимание мужчинами-акушерами; есть люди, которые полагают, что они не могут заплатить акушерке слишком мало, и только по той единственной причине, что она не мужчина.

Если же, напротив, что случается чаще всего, вы попадаете в руки одного из обычных мужчин-акушеров, либо из того множества учеников доктора Смелли, обученных у ног его искусственной куклы, либо, короче говоря, из тех самозваных мужчин-акушеров, вышедших из разорившихся цирюльников, портных или даже свинорезов (я сама знаю одного из этой последней профессии, который, проведя полжизни за набивкой колбас, стал бесстрашным врачом и мужчиной-акушером), — разве, скажу я, практики такого толка могут быть идеально приспособлены как для ручных операций, так и для выписывания рецептов? Если же их нанимают из бережливости, чтобы сэкономить на гонорарах настоящему врачу, признаюсь, я считаю, что это чрезмерная скупость; так как я боялась бы рецептов этих псевдоврачей почти так же, как и их операций. Я бы больше доверяла совету благоразумной матроны или искусной акушерки, которая по привычке и долгому опыту наблюдения за дамами во время родов, когда их посещали лучшие врачи, в самых обычных случаях родовых схваток способна посоветовать больной безобидные средства, если нет осложнений, чем этим полуобразованным или невежественным претендентам: но если есть осложнение, то абсолютно необходимо вызвать хорошего врача, расходы на которого не должны вызывать сожаления, поскольку на кону жизнь.

В таких случаях акушерка, какой бы искусной она ни была, не постесняется и не замедлит потребовать такой помощи: тогда как мужчина-акушер, чем он невежественнее, тем тщательнее будет скрывать это невежество, и из самого ложного предубеждения, что и медицина, и хирургия являются неотъемлемыми частями профессии акушерства для мужчины, скорее позволит матери и ребенку погибнуть, чем призовет ту помощь, в которой ему будет стыдно признаться. Он будет опрометчиво делать все, что сможет, для своей пациентки: но что, скорее всего, будет этим «лучшим»? Пытки и смерть; и притом с полной безнаказанностью. Я говорю «скорее всего», ибо даже самый доверчивый или самый ярый сторонник закрепления этой профессии за мужским полом едва ли может довести слепоту доверчивости и упрямства до того, чтобы всерьез согласиться, что в лице обычных практикующих мужчин вы найдете одновременно мужчину-акушера, врача и хирурга. В то время как женщины, вполне достаточные для всех случаев, кроме самых экстраординарных, всегда готовы позвать на помощь при первом же сигнале опасности, к которому их чутье гораздо острее и точнее, чем у мужчин.

Возражение десятое.

Невежество женщин является причиной того, что к ним питают мало доверия.

ОТВЕТ.

Если бы это возражение было сформулировано честно, следовало бы сказать, что невежество женщин в искусстве уничтожения матери и ребенка является причиной того, что им не доверяют в такой степени, как они того заслуживают, в деле спасения обоих. В том искусстве, действительно, совершения двойного убийства с полной безнаказанностью, под санкцией общественного доверия, введенного в заблуждение тщеславным парадом учености, я охотно признаю мужчин превосходящими женщин. Я делаю больше, чем признаю это, я докажу это; и как? Даже из их собственных сочинений и признаний, не вырванных у них духом откровенности, а продиктованных корыстным желанием очернить или вытеснить друг друга ради саморекламы.

На самом деле, любой, кто обладает достаточным знанием предмета и должной беспристрастностью, изучит практические трактаты по акушерству, написанные самыми знаменитыми практиками, некоторые из которых так тщетно претендовали на тройное сочетание характеров мужчины-акушера, хирурга и врача в одном лице, обнаружит, что вся их хваленая эрудиция лишь привела их к большим ошибкам в практике и самым варварским насилиям над природой.

Но, возможно, я преувеличиваю. Пусть читатель судит сам и выносит решение, как продиктует ему его собственный разум. Пусть он, если сможет, прочтет без содрогания следующую цитату из одного из самых знаменитых мужчин-акушеров века, Левре, стр. 199: «Морисо изобрел новый экстрактор головки (tire-tête), который должен был вводиться в эту часть (матку). Пё или Пью, как и многие другие, использовали различные крючки (crochets), а Де ла Мотт, вскрывая голову ножницами, вычерпывал мозг и т. д. Мы с ужасом читаем у всех этих авторов, что они извлекали детей, которые, будучи сильно искалеченными или изувеченными, все же жили несколько часов».

На этот счет естественно возникнет множество размышлений. Эти дети, таким образом уничтоженные, обязаны своей смертью, скорее всего, ни природе, ни трудностям пути, через который совершается выход в наш мир, а преждевременным форсированием родов и извлечением, осуществленным с помощью тех мучительных инструментов, которые одновременно убивают ребенка и нередко непоправимо ранят мать в нежных тканях этих частей. Акушерка, с меньшей ученостью и большим терпением, чем у этих господ, и хорошо знакомая с силой и обычаем Природы действовать в некоторых случаях медленнее, а во всех — всегда безопаснее и мягче, чем искусство, оставила бы природе, не без ее нежнейшего содействия, изгнание плода. Надлежащая подготовка родовых путей и направление позы, при неустанном внимании к использованию пальцев, чтобы не упустить критический момент операции, который часто невозможно восстановить с безопасностью для матери и ребенка, — я повторяю это и взываю к здравому смыслу относительно вероятности этого, — спасли бы жизни тех невинных, которые таким образом пали жертвами этих ученых экспериментов с инструментами, которые, кстати, заметим, никто не стремится использовать так охотно, как те, кто громче всех выступает против их применения. И резон велик: если они выступают против них, то, очевидно, для того, чтобы прикрыть ими свою практику, против которой умы их пациенток должны так естественно восставать. Но это выступление явно не мешает их использованию, когда правда в том, что если бы о пациентках заранее должным образом заботились, эти отвратительные заменители пальцев вообще никогда не понадобились бы.

Но если бы этих инструменталистов призвали к ответу за их столь справедливо предполагаемые массовые убийства, какой была бы их защита? Конечно, не правда. Один не признался бы, что ради того, чтобы уделить время более богатой пациентке или, возможно, вернуться к своей бутылке, он прибег к своим фатальным инструментам, чтобы быстрее отделаться или совершить эффективную расправу; другой не признался бы, что использовал их исключительно потому, что его запас терпения иссяк; некоторые не захотели бы признать, что использовали их исключительно из желания ставить эксперименты; и никто из них, можете быть уверены, не признал бы себя виновным в незнании лучших и более спасительных методов. Нет! Свою преднамеренную ошибку или недостаток мастерства они непременно скрыли бы за облаком громких слов и научного жаргона, в которые они облекли бы свои соответствующие случаи, и оскорбили бы невежество тех глупых добрых женщин, которые не знают ничего лучшего, чем принимать роды у своего пола с помощью своих пальцев и рук, и которые настолько неловки, что не имеют понятия о том, чтобы подвергать их таким ненужным пыткам и рискам, которые неотделимы от использования этих железных и стальных инструментов. Инструментов, которые редко не уничтожают ребенка или, по крайней мере, жестоко ранят его, и всегда травмируют мать, не только в тех изысканно нежных частях, куда они так слепо и неуправляемо вводятся; но и в часто невосполнимых разрывах внешнего отверстия, влагалища и особенно уздечки половых губ (fourchette), все из которых они, как правило, значительно повреждают: и всегда изначально без необходимости. Ибо если из-за небрежности, если из-за нетерпения, столь более естественного для мужчин, чем для женщин, в случае и положении такого рода; если из-за незнания критической минуты извлечения момент для операции пальцами не был упущен, любое прибегание к инструментам совершенно излишне, и они вряд ли когда-либо преуспеют там, где субъект недоступен для пальцев, не имея при этом худших последствий для обоих, матери и ребенка. Ничто, следовательно, не может быть хуже для мужчины-акушера, чем искушение к любой небрежности, к любой поспешности, к любой демонстрации, короче говоря, быстроты или превосходства мастерства над мастерством женщин, имея под рукой эти инструменты, обходиться без которых одновременно так намного лучше и безопаснее, даже по признанию тех, кто тем не менее их использует.

Насколько же тогда невежество акушерок предпочтительнее такого использования, которое практикующие мужчины обычно делают из той своей глубокой учености, которая лишь вводит их в заблуждение ценой человечности! Насколько компенсируется тот недостаток теоретических знаний, в котором так несправедливо упрекают женщин, поскольку они заявляют о достаточности даже этих знаний; насколько компенсируется, говорю я, этот предполагаемый недостаток той инстинктивной остротой восприятия и готовностью ловкости в ручных операциях, которые у них являются чистым даром природы, и к которым никакие усилия искусства или опыта никогда не могут привести мужчин, по причинам, которые будут ясно показаны в двух следующих соображениях.

Во-первых, вряд ли можно отрицать, что искусство акушерства требует регулярной подготовки или образования. Временем этого образования может быть только молодость. И, безусловно, именно в этот период сама природа обучения исключает лиц мужского пола, в то время как в нем нет ничего непристойного или неподобающего для женщин, предназначенных для этой профессии. Это положение будет более ясно проиллюстрировано обращением к собственному здравому смыслу и разуму читателя относительно того, что происходит и должно неизбежно происходить в тех больницах для приема рожениц, где лицам мужского пола разрешено присутствовать ради изучения профессии.

Эта благотворительность действительно основана на благовидных мотивах, но ведение ее заставило бы человечество содрогнуться, даже там, где не предполагается прямого насилия над человечностью; и без малейшего натянутого или немилосердного вывода может служить доказательством неуместности попыток передать практическую часть акушерства в руки практикующих мужчин, неявным следствием чего должно стать исключение акушерок, без какого-либо прямого и формального их исключения, а чисто из-за обескураживания, которое помешает формированию хороших и способных акушерок в будущем. И что никакие полноценные мужчины-акушеры, за исключением, возможно, двух или трех необыкновенных людей на целую нацию, никогда не могут быть сформированы, процедура в родильных больницах, открытых для учеников-мужчин, какой она должна быть по необходимости из самой природы вещей, без малейшего упрека в адрес достойных управляющих, убедит всех, кто будет беспристрастно использовать свое суждение.

Мы предположим тогда родильную больницу, в которой ради обучения мужчин профессии акушеров допускаются молодые ученики мужского пола для присутствия и изучения практической и ручной части дела. Чтобы достичь этой цели, мы не будем говорить, что женщины добродетели и характера подвергаются осмотру и пальпации группой юношей, которые, возможно, дорого платят за свою привилегию присутствия; но мы допустим, что объектами этой благотворительности являются исключительно женщины, которые, хотя они, возможно, к несчастью, утратили свое право на добродетель, не могут, однако, потерять свое право на защиту той человечности, которая, помимо большого и самого политического внимания, должного населению, уделяет особое нежное внимание невинному бремени, пусть даже у виновной матери. И все же среди этих несчастных жертв могут быть немало тех, кто, если бы они даже не заслуживали большего сострадания, чем порицания, за особые обстоятельства их падения, в которых злодейство мужчин часто имеет гораздо большую долю, чем сама женская слабость, не могут, конечно, заслуживать того, чтобы все следы скромности или естественные остатки уважения к ней были полностью искоренены той их жесткой необходимостью принять благотворительность, посредством которой они должны быть отданы на исследования группе молодых людей, к чьим подходам их возраст и пол должны сами по себе придавать оттенок дерзости и распущенности, который не может быть объяснен к удовлетворению бедной пассивной страдалицы благостью намерения. Каждый должен осознавать ужасные последствия, которые такое обращение должно иметь для ума бедного существа в таком состоянии, когда воображение, как известно, является наиболее слабым и восприимчивым к самым опасным впечатлениям. В это критическое время, среди всех ужасов и опасений, неотделимых от ее ситуации, она, кроме того, подвергается величайшему унижению, которое только можно вообразить, — служению в качестве опоры для обучения молодых людей упражнениям в этой самой немужественной профессии. Более того, само обстоятельство использования, которому она подвергается, которое она, по сути, должна рассматривать как своего рода ценное вознаграждение, ею уплаченное за оказанную ей помощь, и которое в этом свете едва ли можно назвать благотворительностью; само это обстоятельство, говорю я, ее подчинения, по всем вызовам и под всеми предлогами учеников, будучи оправданным для нее благостью намерения, все же едва ли пройдет для несчастной, напуганной, измученной женщины, которая, что бы ни говорилось для получения ее кроткого согласия, едва ли может, если в ней осталась хоть искра женской скромности, примириться с грубостью такого обращения, рассматривает ли она себя как мишень для распущенности, или жертву экспериментов, или, возможно, того и другого вместе. Хорошо, если она защищена своим невежеством от любого представления об этих ужасных инструментах, о проведении над ней практик, обстоятельства которых могли бы лишь слишком обоснованно вызвать у нее опасения, поскольку ненужное прибегание к ним может слишком часто предполагаться в ходе практики, где мужчинам даже платят за их помощь. Этих мужчин-акушеров они, возможно, действительно могут скрыть от глаз своих пациенток, но я бросаю вызов тому, чтобы скрыть их от их раненого воображения, если они не являются полностью невежественными или вообще способны хоть немного мыслить.

И все же, в чистой справедливости ко всем сторонам, следует заметить, что, помимо многих других моментов, которые можно изучить только путем визуального осмотра и ручной пальпации, о которых никакая теория по книге или наставлениям не может дать удовлетворительных или адекватных представлений, тот великий и существенный момент в нашей профессии, навык в том, что мы называем акушерским исследованием (Touching), не может быть приобретен без частой привычки прибегать к половым частям, откуда берутся показания. И в этом ничто, кроме личного опыта, не может усовершенствовать практика. Но это, будучи допущенным, лишь более ясно доказывает полную неуместность того, чтобы мужчины предавались этому занятию. Ибо, еще раз, безусловно, время приобретения тонкости этого навыка исследования, помимо других необходимых качеств в искусстве, по очевидным причинам является временем молодости. Теперь пусть каждый представит себе мальчиков или молодых людей, бегающих каждый час и упражняющихся в своего рода жестоком нападении на те тела несчастных женщин, на которых они должны учиться своей практике. Но научатся ли они этому таким образом? Это весьма сомнительно. Можно, возможно, допустить, что мужчины определенного возраста, мужчины, миновавшие скользкое время молодости, могут претендовать на преимущество освобождения от впечатлений чувственности объектами, к которым их приучил обычай. Но, честно говоря, можно ли на это надеяться или ожидать этого в неуправляемом пылу молодости? Можно ли вообразить такую стоическую бесчувственность у мальчика или молодого человека, чтобы он мог направлять такие свои исследования путем ощупывания и хватания только ради обучения? Разве не должны эти исследования, по-человечески говоря, совершаться в таком расстройстве чувств, чтобы исключить хладнокровный дух обучения и совершенствования? Не может ли он потерять себя и при этом не найти того, что было поводом для потери себя? Короче говоря, допустим, хотя это, конечно, трудно допустить, что несчастные женщины, допущенные к этой столь ложно называемой Благотворительности, могут не заслуживать большого нежного внимания; но в чем могут бедные молодые ученики так провиниться перед своими родителями или опекунами, чтобы быть так подвергнутыми искушениям, столь шокирующе непристойным? Какой отец, какая мать, какой рассудительный родственник может представить себе ребенка или своего подопечного в возрасте, столь неспособном сопротивляться силе чувственных объектов, как возраст молодости, занятым исследованием таких тайн, и притом исследованием их впустую? Безусловно, легче угадать естественные последствия, чем защитить либо подвергание юношей им, либо надежду на какое-либо благо от подвергания их им. Короче говоря, даже кукла доктора Смелли — более похвальный метод обучения.

Но помимо этой причины, взятой из моральной невозможности заложить своевременный фундамент практических знаний у мужского пола, для предпочтения женщин под ложным обвинением в невежестве столь непоследовательно хваленой учености мужчин, остается еще более сильный аргумент против практикующих мужчин: аргумент, предоставленный самой природой, и судьей которого, конечно, станут чувства каждого беспристрастного читателя.

Природа всем животным, от человека до низшего насекомого, всем растениям, от кедра до иссопа, всем сотворенным существам, короче говоря, дает то, что уважительно необходимо для них. И нельзя без грубейшего абсурда вообразить, что этот нежный всеобщий родитель, или назовите ее еще более священным именем, божественное провидение, подвела бы женщин в пункте столь большого значения для них, как способность помогать друг другу при родах, в то же время, когда она дала им столь сильную и столь разумную симпатию к тем своего пола в таком состоянии? Можно ли подумать, что природа, столь бдительная, столь внимательная к производству свежих поколений через все существа, должна была быть неполноценной или безразличной к женщинам, ее любимому творению, другу, украшению человеческого рода? И такой она должна была быть, если бы оставила ее в необходимости прибегать к другим, нежели к тем своего пола, в ком существует столь ощутимо превосходящая склонность к уходу, нянчанию, утешению и облегчению страданий больных, что даже сами мужчины в своих нуждах немощей едва ли могут обойтись без них. Но по правде говоря, и как я уже отмечала ранее, природа была даже щедра в своих наделениях тех женского пола для этой должности. Не довольствуясь тем, что дала им сердце, сильно запечатленное особой симпатией к своему полу по этому случаю, симпатией, которая по своей нежности имеет некоторое сходство или близость к инстинктивной любви или storge, которую родители имеют к своим детям; она также наделила их особым талантом, как для ручной функции при принятии родов у женщин, так и для всех сопутствующих требований их помощи во время их родов: талантом, короче говоря, который может быть даже почувствован, без необходимости определения или доказательства, как превосходящий любое возможное достижение мужчин в этом искусстве, хотя бы они принесли в жертву гекатомбы беременных крольчих или высиживали тысячи выводков яиц в своем поиске совершенства в нем. Не говоря уже об определенной мягкости, гибкости и ловкости рук, ощутимо отказанных мужчинам, существует, как в управлении ручной операцией, так и в уходе, должном по этим случаям, качество, в котором женщины, вообще говоря, превосходят мужчин, и это — терпение, качество более существенное, более необходимое, чем можно хорошо вообразить. Ибо от терпения зависит спасение как матери, так и ребенка; рассматривается ли это терпение в столь необходимом пункте подготовки путей или ожидания, без, однако, переожидания, критических усилий природы в изгнании ее бремени. Теперь ничто не является более верным, чем то, что природа, которая женщине в целом дала всю ту живость и быстроту духа, которая кажется несовместимой с флегматичным качеством терпения, как если бы она намеренно имела в виду исключение, благоприятное для ее заветной цели, размножения существ, особенно человеческого, наделила женский пол такой замечательной усидчивостью и прилежанием в помощь родам женщин, которые редко можно увидеть у мужчин, и когда они видны, кажутся скорее вынужденными, чем естественно конституциональными для них. Женщины в этих случаях имеют больше сострадания к женщинам: они чувствуют за тех своего пола так сильно, что это чувство действует в них как непреодолимый инстинкт, как в пользу беременной матери, так и ребенка. Отсюда то, что женщина-практик будет использовать, без ограничения или ослабления, все, что необходимо для подготовки путей, для наименьшей боли и большей безопасности; она будет терпеливо, даже до шестнадцати, до восемнадцати часов, где экстраординарный случай требует столь экстраординарной продолжительности времени, держать свои руки фиксированно занятыми в приведении и сохранении матки в должном положении, так чтобы она не упустила критический благоприятный момент извлечения или содействия изгоняющему усилию природы: и какой мужчина, можно ли вообразить, имел бы выносливость оставаться так долго в позе, сам образ которой у одного из его пола столь тошнотворен и столь отвратителен, не говоря уже об отсутствии той податливости и ловкости управления пальцами по этим случаям, столь необходимой и столь необычной у мужчин, особенно в том самом возрасте, когда их практика должна предполагаться наибольшей.

Именно в тех случаях, когда природа медленна, как она иногда бывает в своей операции, и часто так, ради большего блага пациентки, так сообразуясь, возможно, что более быстрое изгнание только уничтожило бы ее, акушерка не только использует все терпение, совместимое с безопасностью жизни матери особенно, но и внушает терпение своей страдающей подопечной. В то время как мужчины, из-за своего естественного нетерпения или из-за любых других мотивов, из которых может возникать их поспешность, имея под рукой те адские железные и стальные инструменты, слишком часто искушаются использовать их, не только без необходимости, но и против всех показаний природы, взывающей к справедливому снисхождению к ней в ее собственное время в ее собственной работе. Тщетно тогда слишком многие из них декламируют так громко, как можно пожелать, или как того заслуживает вещь, против всякого прибегания к инструментам, но в крайностях, которые, как они притворяются, оправдывают их. Во-первых, эти крайности часто являются виной недостаточной и неискусной практики. Драгоценные моменты помощи, должной природе, были упущены, или был какой-то провал предварительного лечения; или, что еще хуже, крайности опрометчиво принимаются как должное, когда они не существуют.

Здесь, в истории одной единственной женщины, я даю историю, вероятно, тысяч.

Здоровая женщина, около двадцати пяти лет, и удивительно крепкая, была в родах своим вторым ребенком. Ее первый пришел тем естественным гладким путем, как дал тому же мужчине-акушеру, который должен был принимать ее снова, не малейшего хлопота, как часто случается. В этих вторых родах, однако, голова ребенка застряла в пути; и была так далеко продвинута, что Доктор сказал ей, в шутку или всерьез, я не могу сказать, что он мог различить цвет его волос. Ее боль, хотя чрезвычайно большая, не помешала ей, однако, наблюдать за Доктором, роющимся в поисках своих инструментов; ее ужасное опасение, которого, у нее были все основания вообразить, не мало способствовало замедлению ее потуг. Она обвинила его в его намерении использовать их, и он не отрицал этого. После этого она использовала самые трогательные пылкие мольбы об отсрочке исполнения; но все тщетно; он сказал ей, решительным тоном, что он знает, безусловно, лучше, что для ее блага, чем она, что он даже уже ждал дольше, чем мог оправдать; и что ее жизнь была абсолютно безнадежна, если ребенок не был мгновенно извлечен, о котором, будучи мертвым, он был уверен из многих неоспоримых симптомов. Ее полное доверие к мужчине, которого она часто слышала декламирующим яростно против использования инструментов, если не в крайностях, и которое она понимала в самом буквальном смысле, не рассматривая, или, возможно, не зная, что, по слишком многим случаям, ничто не является столь различным, как слова и действия; ее полное доверие к нему, говорю я, соединенное с естественной любовью к жизни, и к ее нынешним чувствам изысканной боли, определило ее к согласию. Фатальный инструмент был вонзен в черепную коробку ребенка, который в тот же миг дал ложь первой части утверждения Доктора относительно его смерти, таким сильным пинком внутрь, что почти убил ее, и убедил ее не только в его живости, но и живости. Это не добавило, вы можете быть уверены, к ее вере во вторую часть его утверждения, что ожидание еще дольше операции природы, безошибочно было бы ее смертью. Это могло быть так: но, безусловно, есть сильные причины для заключения, что немного больше терпения могло бы спасти прекрасного мальчика, и все же не уничтожить, или даже подвергнуть риску уничтожения мать, чья жизнь, безусловно, является предпочтительным объектом. Но как жестоко ставить ужасную альтернативу там, где она не существует! И как легко, в презумпции этой альтернативы, вырвать ужасное согласие у слабой женщины, еще более ослабленной ее состоянием, и естественно определенной ее нынешними чувствами, принять видимость немедленного облегчения, представленного ей в форме спасения жизни! Однако сцены, подобные или близкие к этой, могут, без нарушения милосердия, предполагаться слишком частыми, особенно под теми поверхностными мужчинами-акушерами, которых легкость формирования, в манере, в которой они обычно формируются, делает столь подозрительными относительно их способности, и которые по столь многим причинам, как природы, так и интереса, слишком подвержены убийственной нехватке того терпения, за которое женщины более замечательны в этом случае, за их неспособность, возможно, к нему в любом другом. Но здесь их долг — даже их природа; как если бы в столь капитальном пункте, она доверила бы его ничему, кроме самой себя.

Если здесь на это возразить, что женщины могут, через тот самый дух терпения, ждать слишком долго, или переждать время спасения жизни пациентов, из-за отсутствия вызова надлежащей помощи; я уже неявно предотвратила это возражение, заметив ранее, что истинная доскональная акушерка, из-за своей быстроты восприятия и знания опасности, всегда будет более готова вызвать помощь и совет врача, чем обычные мужчины-акушеры, которые всегда в пропорции к своему невежеству тем более опрометчивы, тем более бесстрашны, и, следовательно, противны вызову той помощи, в которой им будет стыдно признаться в своей нужде, и таким образом жестоко, хотя и с безнаказанностью, упускают возможность других попытаться, по крайней мере, исправить те повреждения, авторами которых они чаще всего являются сами. Теперь у акушерки нет такого стыда; она не претендует на экстраординарное мастерство в медицине или хирургии; она знает свое искусство и не будет претендовать на нарушение его границ; она считала бы себя ответственной, если бы сделала это: и даже та самая нежность и чувствительность, на которой природа основала ее терпение, сделает ее осторожной, как она толкает это терпение слишком далеко. Она может легко видеть, чувствовать и различать те случаи, в которых природа призывает врача на помощь акушерке; природа, которая, кажется, поместила такие границы между этими профессиями, как ничто, кроме интереса, самомнения или незнания природы, никогда не могло бы сделать их союз в одном лице мыслимым: хотя качество врача может, действительно, не исключать качество хирурга, но скорее подразумевает, по крайней мере, теорию хирургии. Ибо я полагаю, анатомия является великим базисом истинной рациональной медицины, хотя она может очень мало помочь практическому акушерству, которое зависит так много от чисто ручной операции, и нуждается только в достаточном общем представлении о структуре половых частей у женщины, вместилище и путях извлечения.

Это настолько верно, что любой беспристрастный наблюдатель практикующих мужчин и женщин в акушерстве легко различит характерную разницу полов в их соответствующей манере операции.

У мужчин, со всей их хваленой эрудицией, вы не можете не различить определенную, неуклюжую нескладную жесткость, нелюбовный поверхностный вид, неуклюжее управление, которые ясно доказывают, что это приобретение искусства, или скорее рахитичное произведение интереса, порожденного искусством.

У женщин, со всем их предполагаемым невежеством, вы можете наблюдать определенную проницательную живость, грацию легкости, сподручность исполнения, и особенно своего рода умиление сердца, которые все очевидно демонстрируют этот талант в них как подлинный дар природы, который более чем компенсирует то, что она, как предполагается, отказала им, в глубине изучения, хотя даже в этом они не столь невосприимчивы, как некоторые мужчины пренебрежительно думают; и в акушерстве, безусловно, они достигают всего, что им нужно из обучения, чтобы усовершенствовать их, с легкостью, тем большей для природы, имея коллатерально наделила их организацией головы, сердца и руки, очевидно адаптируя их к этой ее самой капитальной тайне. Это будет отрицаться никем, кто имеет какое-либо уважение к истине, и кто отдает им должное, относительно остроты их восприятия, относительно той сочувствующей чувствительности, которая снабжает их необходимым фондом терпения и нежного внимания; и относительно той особой податливости пальцев, а также ловкости рук, в функции, которая скорее требует своего рода сноровки или ловкости, чем просто силы, которой они также имеют компетенцию. Не может быть совсем без веса, что акушерки, помимо своего личного опыта, будучи иногда сами матерями детей, имеют своего рода интуитивного проводника внутри себя, сам оригинальный орган зачатия, сам беременный, в более случаях, чем тот, сильным инстинктивным влиянием на ум и действия пола; влияние не менее определенно существующее, для его неопределимости и необъяснимости, даже для величайших анатомов.

Мужчины, будет сказано, имеют многие или все из этих квалификаций, кроме, действительно, последней. Допустим, что они имеют: но как очень немногие есть из мужчин, которые обладают самыми существенными в степени, сравнимой с таковой женщин: или скорее не столь несовершенно, как то, что все их хваленое мастерство в литературной теории и анатомии, не может дополнить или искупить дефицит? Ни теория, ни все книги, которые когда-либо были написаны на этот предмет от божественного Гиппократа, который понимал так много медицины, и так мало акушерства, вниз до доктора Смелли, который столь великий человек в обоих, никогда не будут равняться столь многому, как практический опыт регулярно обученной акушерки.

Что касается того превосходящего мастерства мужчин в анатомии, которое звучит так высоко, против женщин, я не буду имитировать мужчин в их недостатке откровенности к женскому полу в их использовании ложных аргументов. Я не буду тогда брать преимущество легкого мнения, которое Цельс и Гален имели о глубинах анатомии; они, которые довольствовались грубым поверхностным понятием главных внутренностей. Я не буду даже желать поддерживать это презрение примером того великого философа мистера Лока, близкого друга, и даже советника британского Эскулапа Сиденгама, который платил большое уважение его физическому знанию; и все же этот самый мистер Лок написал остроумный трактат (хотя не опубликованный им) о незначительности утончений анатомии в практике медицины. Ни я не буду здесь настаивать на абсурдностях, в которые даже величайшие анатомы впали; как например, Пекке, знаменитый открыватель грудного протока в человеческом теле, который тем не менее принял столь экстравагантное понятие, как то, что пищеварение пищи не должно поощряться упражнением, но питьем спиртных напитков, практика, к которой он сам пал жертвой, умирая внезапно в анатомическом театре. Это только для тех, кто имеет ложное дело защищать, закрывать глаза против тех истин, которые кажутся против них. Те, напротив, кто защищает чисто истину, знают, что одна истина не может повредить или исключить другую истину, и что все истины могут очень хорошо сосуществовать. Может быть правдой, что анатомия, хотя она не дает природу элементарного состава частей внутренних и слишком мелких для человеческого чувства, поскольку новый разрез только представляет новую поверхность, много способствует однако заземлить студента в механических принципах большой помощи ему в практике, из которых они, несомненно, самый твердый фундамент: все же та истина не несовместима с другой вполне столь же истиной, что акушерство не может иметь никакого случая, кроме общего понятия конфигурации тех частей, на которых оно упражняется. Акушерка, например, может быть очень безопасной и очень хорошей, не зная, является ли матка полой мышцей, или чисто тканью мембран, артерий и вен: но если это установление необходимо, она должна ждать его, пока анатомы не уладили среди них тот пункт, который, как многие другие капитальные пункты анатомии, не является однако еще сделанным. Короче говоря, еще раз, женщина в родах требует акушерку, чтобы принять ее, не анатома, чтобы вскрыть ее, или читать лекции над трупом, он будет наиболее вероятно сделать из нее, если он зависит больше от утончений анатомии, чем от ловкости руки, и предложений практического опыта и здравого смысла.

Если тогда, есть те, кто может исследовать вещи честно и с искренним желанием определения согласно преобладанию разума, они не могут не на своем собственном чувстве природы, на своих собственных чувствах, короче говоря, различить, что никакое невежество, в котором женщины неразличимо облагаются, не может быть аргументом для вытеснения их мужчинами в практике акушерства, на силе того превосходства их обучения, столь редко не совершенно излишнего, и часто опасного, если не даже разрушительного как для матери, так и ребенка. Консультируйтесь с природой, и ее но слишком много презираемым оракулом здравым смыслом; консультируйтесь даже с сочинениями самих мужчин-акушеров, и результирующее решение будет, что великая причина есть верить, что операция практикующих мужчин и инструменталистов ставит больше женщин и младенцев к жестоким и мучительным смертям, в немногих странах, где они приняты, чем невежество акушерок во всех тех странах вместе взятых, где практикующие мужчины еще не допущены, и где, для блага человечества, есть надежда, они никогда не будут.

Я здесь сказала, немногие страны до сих пор поддерживали мужчин-акушеров. Это, я полагаю, слишком печально известно, чтобы требовать доказательства: ибо даже те сарацинские или арабские врачи, Авиценна, Разес, и т. д., которые, кстати, немногим больше, чем рабские переводчики или копиисты греческих, писали только теоретически в качестве врачей; ибо не кажется, что они когда-либо практиковали акушерство сами, ни когда-либо получили практику его мужчинами, введенную в их страны. Среди восточных нет такого существа, известного как мужчина-акушер; это утончение реального варварства, под благовидным предлогом человечности, счастливо неизвестно им. Но если должно быть сказано, что ревность, столь конституциональная для жителей более теплых климатов, имеет долю в исключении практикующих мужчин; женщины имеют, по крайней мере в том пункте, слабость, чтобы благодарить за ее производство им столь большого блага, как большая безопасность их лиц и детей, в той капитальной чрезвычайной ситуации их родов. Ибо, в конце концов, искусство акушерства есть, в руках мужчин, как определенные растения, которые, силой форсирующей культуры, выставляют больше цветения, или более широкое расширение; но помимо того, что всегда сохраняют определенный экзотический вид, они никогда не доходят до добродетели тех, спонтанно растущих в полной силе почвы собственного выбора природы для них. Искусство может часто действительно улучшить природу, но никогда не может быть дополнением к ней, где она существенно отсутствует. Глубокое обучение может, в очень экстраординарных случаях возможно, исправить ошибки, или помочь дефицитам ручной функции, но глубочайшее обучение никогда не дарует ручную функцию, ни действительно может в том же лице существовать, но ценой ручной функции, которая должна была быть в некоторой мере пренебрежена для него. И все же величайшее практическое мастерство, которое любой мужчина может с предельным трудом и опытом приобрести, едва ли когда-либо будет равняться совершенству в нем женщин, избранных инструментов Великой Природы для этой работы: совершенство ими достигнутое с едва ли каким-либо обучением вообще, или по крайней мере того абстрактного теоретического сорта, на котором мужчины делают свое превосходство главным образом зависящим.

Но чтобы я не была здесь обвинена в поддержании чего-либо, что имеет только воздух парадокса, или в предвосхищении вопроса, я буду неявно, в ходе моего ответа на следующее возражение, стараться удалить любое оставшееся сомнение по этому пункту.

Возражение одиннадцатое.

Подобным образом, как есть особые части человеческого тела, которые имеют своих соответствующих подрядчиков или защитников под своими надлежащими отличительными именами, как окулисты, дантисты и специалисты по удалению мозолей, которые, делая соответственно одну часть своей особой заботой и изучением, достигают большего совершенства, по крайней мере в практических операциях на ней, чем регулярные врачи или хирурги, чей объект — вся ткань; Почему, по равенству рассуждения, не должны практикующие мужчины в акушерстве быть предпочтительнее акушерок, поскольку мужчина имеет к своей ручной функции добавленную теорию, превосходящую таковую женщин, которые, признано, стоят иногда в необходимости вызова врача к их помощи? Как мужчина тогда будет заложил запас медицинского знания, особенно адаптированного к нуждам и расстройствам, свойственным женщинам во время их беременности и родов, он должен следовательно превосходить акушерку, или врача отдельно рассмотренного; он, который с столь большим удобством объединит в одном лице обе их способности, помимо таковой хирурга.

ОТВЕТ.

Признаю, что определенные части человеческого тела пользуются покровительством практикующих врачей, которые посвящают себя исключительно служению им. Подобное разделение сфер может быть полезным, по крайней мере, для самих практикующих. Я могу даже допустить, что профессиональный стоматолог почистит, удалит зубной камень и вырвет зубы, или окулист прооперирует катаракту лучше, чем врач-терапевт или хирург. В своей узкой области эти специалисты могут превосходить врачей общей практики. Но я сильно сомневаюсь, даже в отношении этих специалистов, не приносит ли их чрезмерное доверие к своей узкой специализации иногда больше вреда, чем пользы, из-за нежелания должным образом учитывать связь таких частей с организмом в целом, в чем врачи и хирурги должны разбираться гораздо лучше. Гален, по-видимому, не противоречит здравому смыслу, когда отмечает, что для исправления расстройства глаза необходимо исправить голову, что невозможно сделать, не исправив весь организм. В подтверждение этого я сама знала одного джентльмена, которому профессиональный окулист в Париже гарантировал неизбежную потерю зрения; однако, когда этот человек в отчаянии обратился к обычному врачу, тот с такой же уверенностью заверил его, что эти самые «приговоренные» глаза можно спасти с помощью правильного режима. Джентльмен к счастью поверил ему, и его зрение было не только спасено, но и полностью восстановлено.

Мне приходит на ум еще один пример подобного рода, который кажется применимым к стоматологу, и который я привожу здесь из перевода наблюдений ученого и изобретательного доктора Хаксема о состоянии воздуха.

«Много лет назад я знал джентльмена крепкого, здорового телосложения, который из-за чрезмерного пристрастия к употреблению бренди впал в сильную желтуху, от которой, впрочем, он мог бы вполне успешно оправиться, если бы следовал советам своих врачей: но он, напротив, поскольку его десны были очень склонны к кровоточивости, а от зубов исходил дурной запах из-за цинготного налета, отдал себя в руки невежественного шарлатана от медицины для лечения этих неудобств. Этот субъект немедленно принялся за чистку его зубов и натирание десен своим знаменитым зубным порошком, пока, наконец, постоянным раздражением и повреждением рыхлых тканей не вызвал такое кровотечение, которое не смогли остановить все кровоостанавливающие средства, придуманные самыми опытными хирургами; кровь продолжала бить мелкими струйками из маленьких артерий десен, которые теперь были везде повреждены: в течение шестнадцати часов бедняга скончался от простой потери крови».

Эти примеры, однако, приведены лишь для того, чтобы оправдать сомнение, которое я выразила относительно того, всегда ли полезно обращаться к этим узким специалистам при тех местных заболеваниях, к которым, как предполагается, исключительно приложим их талант.

«Corn-cutter» (мастер по удалению мозолей) — это, конечно, простой и понятный английский термин, но если зубы дают от латинского языка название «стоматолог», а глаз — «окулист», то какое название, взятое от соответствующей части тела, останется для этого языка, чтобы дать мужчинам-практикам акушерства, в качестве замены этому гермафродитному наименованию, этому абсурдному противоречию в терминах — «мужчина-акушер» (man-midwife), или этому новомодному слову «акушер» (accoucheur), которое является столь грубым и неприкрытым галлицизмом? Но какое бы имя им ни дали, оно вряд ли может быть слишком насмешливым, учитывая грубую, отталкивающую неуместность мужчин, посвящающих себя профессии, которая по своей природе так мало для них подходит.

Представьте себе одного из этих мудрых, глубокоученых «акушеров», одетого для того, чтобы приступить к исполнению обязанностей, и появляющегося в своем ночном халате или свободном домашнем балахоне, жилете без рукавов, с рукавами рубашки, приколотыми к груди жилета; добавьте к этому пальцы, жесткость и неуклюжесть которых не исправит даже самая тщательная стрижка ногтей; и вы вряд ли станете отрицать, что дать имя такой странной фигуре — задача довольно запутанная? Или, скорее, можно ли подобрать для нее слишком нелепое название?

Те, однако, кто рассмотрит этого важного доктора в его акушерской полевой униформе, в этом нелепом маскараде, с серьезной точки зрения, которой этот вопрос, возможно, более справедливо заслуживает, особенно если соединить со всем остальным представление о его акушерских крючках, щипцах и остальном наборе хирургических инструментов, могут подумать, что он меньше напоминает жрицу Луцины, чем жреца в стихаре с ножом для забоя скота, служащего одному из тех языческих божеств, чей ужасный культ требовал человеческих жертв, на которых несчастные роженицы похожи слишком сильно.

Но независимо от того, получает ли он, по примеру стоматолога или окулиста, свой титул от той конкретной части тела, которую взял под свою защиту, несомненно одно: те же аргументы, которые оправдывают притязания этих узких специалистов на соответствующие отделы человеческого тела, не помогут мужчине-акушеру. Окулист, стоматолог, мастер по удалению мозолей не выполняют никаких операций, кроме тех, объектом которых являются расстройства, в равной степени свойственные обоим полам. В их практике нет ничего, что противоречило бы природе мужского пола или тому разумному приличию, которое требует лишь того, чтобы ради него не приносились напрасные жертвы, или, по крайней мере, жертвы, не имеющие иной цели, кроме как одновременно увеличить опасность и боль как для матери, так и для ребенка, в пользу которых она приносится, что, как можно ясно доказать, случается чаще всего. Но о хирургической части притязаний мужчины-акушера я приберегу разговор на потом, после рассмотрения его в качестве врача; в этой роли мужчина действительно может быть нужен, но в качестве хирурга — никогда, или, по крайней мере, так редко, что это не искупает опасностей, связанных с тем, что мужчины объединяются в группу под названием «мужчины-акушеры».

Там, где нет осложнений в виде каких-либо сопутствующих заболеваний при беременности и родах у женщин, просто смешно, когда мужчины претендуют на необходимость какого-либо обучения или практики, которых женщины не могут достичь и в которых даже могут значительно превзойти их.

Но там, где существует случай особого телосложения или симптомы, свидетельствующие о необходимости иной помощи, чем просто обычная, та быстрота проницательности, та особая чуткость женщин в различении того, что относится к их искусству, от того, что является чуждым ему, вовремя подает им сигнал тревоги, и если они обладают здравым смыслом или хотя бы чувством долга, они должны знать, что такие расстройства не могут быть частичными и, следовательно, не могут рассматриваться так, как это делает мужчина-акушер, как подчиненные его особой сфере, поскольку они связаны со всем организмом или системой в целом. Таким образом, любая «частичная» практика здесь абсолютно неуместна, и какая помощь может быть ожидаема со здравым смыслом от мужчины-акушера, который при естественной невозможности когда-либо приобрести женскую ловкость в ручных операциях, не может, однако, как предполагается, достичь даже той несовершенной степени мастерства, не жертвуя ради попыток овладеть ею временем и усилиями в учебе и практике, которые необходимы для формирования способного врача?

Но, по сути, мужчины, то есть те представители этого пола, которые лучше всех понимали все тонкости анатомии, все разнообразие женских недугов, насколько мне известно, никогда не пытались вторгнуться в практическую сферу акушерства. Бессмертный Гарвей, Сиденхем, великий Бургаве, Галлер и множество других, кто так полезно писал обо всех объектах акушерства, никогда не претендовали и не намекали на целесообразность замены женщин-акушерок мужчинами-акушерами. Они довольствовались тем, что сетовали на невежество некоторых акушерок, из чего был сделан вполне справедливый вывод о необходимости их лучшего обучения; но даже эти великие люди сами никогда не выбирали роль практикующих врачей и, вероятно, не сочли бы за умаление своих заслуг, если бы сказали, что они могли бы плохо выглядеть в функции принятия родов у женщины.

Кто бы ни задумался о том, как на самом деле формируются и должны формироваться обычные мужчины-акушеры — а количество исключений из общей недостаточности, безусловно, не может опровергнуть этот вывод, — должен признать, что если у женщины есть заболевания, сопутствующие беременности, с которыми они также должны стать опасно осложненными, она подвергает себя крайнему риску, доверяясь мужчине-акушеру.

Правда заключается в том, что большинство опасных родов не только не получают облегчения от мужчины-акушера, но часто именно благодаря доверию к его медицинскому суждению, и особенно к его ручному мастерству, они таковыми становятся. Но здесь мы говорим только о первом.

Женщины, очарованные тем усердием мужчин-акушеров, в котором те отказывают лишь тогда, когда им не платят или вряд ли заплатят в той или иной форме сумму, соответствующую той ценности, которую они сами себе приписывают, легко принимают на веру, что, будучи мужчинами, они также являются способными врачами. Короче говоря, этим практикующим достаточно не быть женщинами, чтобы женщины думали, что они могут назначать им лечение от всех болезней. Это заблуждение, часто чреватое величайшей опасностью для них.

Мужчины-акушеры в целом никогда, в лучшем случае, не выходили в своих исследованиях за рамки расстройств, обычно свойственных беременным женщинам: знание всех других, возможно, сопутствующих заболеваний — это то, на что даже наименее скромные из них вряд ли будут претендовать, разве что перед глубоко невежественными людьми, и, по сути, это почти невозможно для того, кто посвятил себя исключительно ручной функции. В таких случаях невежество акушерки вряд ли может быть больше, чем у мужчин-практиков, и оно должно быть менее опасным из-за ее меньших притязаний. Осознание ею собственной нехватки достаточных знаний побудит ее охотно изложить необходимость ситуации какому-нибудь способному и опытному врачу, которого она должна признать в таких случаях своим высшим судьей: в то время как другой, мужчина-акушер, не признает никакой власти, кроме той, которой он сам себя наделяет. В силу отдельного занятия, занятия, для которого он никогда не был создан, он внезапно становится самопровозглашенным суверенным диктатором и генеральным инспектором всех женских расстройств вообще, когда женщина беременна, то есть когда случай только этим становится гораздо более тонким и сложным, и нередко он продолжает под тем же предлогом распространять свою практику туда, где никакой беременности вообще нет. И все же спросите его о его титулах — все они неявно зависят от того же акушерства или подчинены ему, для которого он так естественно неквалифицирован, даже если бы надлежащее изучение и практика позволили ему отвлечься на то, что способствовало бы его совершенствованию в столь необходимых общих знаниях медицины. Но, право, зачем ему их приобретать, если так часто принимается на веру или если ему верят на слово, особенно если он для вида подкреплен дипломом, который мог стоить ему мало или ничего в плане медицинского изучения, или, по сути, чего-либо, кроме суммы гонораров за него?

И все же, как серьезно, как важно для женщин, если они дорожат своей жизнью и жизнью драгоценного бремени, депозитариями которого они являются, провести то различие между врачом и акушеркой, которое они, по-видимому, так редко проводят! Как мало они задумываются о том, что, тем не менее, является строгой истиной: мужчина в лучшем случае может быть лишь посредственным практиком акушерства, хотя он может быть отличным врачом; но каким бы плохим акушером он ни был, он должен быть еще худшим врачом, если пытается объединить обе профессии в одну и практиковать их совместно! Они несовместимы из-за справедливо предполагаемой невозможности для одного человека делать успехи в практике одной, если только не за счет изучения другой: под которой, чтобы избежать придирок, я повторяю, я имею в виду общую практику медицины, которая включает в себя спекулятивную часть акушерства, а также все другие отрасли, понимаемые как сфера деятельности врача. Это различие я провожу потому, что в отношении болезней, чисто свойственных беременным женщинам, экспериментальная практика скорее поможет их медицинскому изучению: и только в этой части мужчины-акушеры могут хоть как-то проявить себя, и то не лучше, чем акушерки, которые получили регулярное образование и которые имеют в своем активе, помимо прочего, превосходство в ручной функции.

Еще раз повторю: в сложных случаях следует опасаться самых ужасных ошибок со стороны тех обычных мужчин-акушеров, которые так безосновательно возводят себя в ранг врачей в подобных ситуациях. Слабительное, кровопускание или любой другой рецепт, назначенный без должного суждения, может стать непосредственной или отдаленной причиной смерти как матери, так и ребенка; однако женщина, по крайней мере, не должна ожидать лучшего от одного из этих практиков, который по большей части не имеет ни образования, ни опыта в общей медицине; не более чем поверхностные знания анатомии, соединенные с изучением указателей в аптекарских справочниках. Такой мужчина-акушер никогда не мог досконально овладеть курсом жидкостей, ни порядком их циркуляции. Их отношение к твердым телам и эффективность лекарств на то и другое вряд ли могут быть достаточно известны человеку, который должен был быть слишком занят попытками сформировать руку, которую невозможно сформировать, и посещениями практики своего акушерства, чтобы приобрести те сопутствующие требования для эффективного умножения своих профессий.

И все же этот человек, лишенный знаний, опыта, наблюдений и, как следствие, физических способностей, будет смело решать вопрос о целесообразности внутреннего средства, силу или действие которого он не знает; о кровопускании, о последствиях которого он может только догадываться; и о наркотике, об опасности которого он не подозревает. Во всем этом, заметьте, он, возможно, иногда может быть довольно прав в случаях, когда нет осложнений; то есть в случаях, когда акушерка, должным образом обученная, так же компетентна, как и лучший мужчина-практик. Но тогда она, кроме того, не только быстрее схватывает опасность, когда случай кажется сложным, но и скорее призовет надлежащую помощь, когда увидит, что он выше ее возможностей, а следовательно, и выше возможностей мужчины-акушера, который должен быть в равной или даже большей растерянности, потому что его хваленая теория послужит лишь для того, чтобы запутать его, или, что еще хуже, поскольку нужно сделать вид, что что-то делается, он, скорее всего, решится на неуместные, если не фатальные, случайные рецепты в вопросах, выходящих за пределы его сферы знаний или рутины практики.

Многие мужчины, которые сегодня берутся назначать лечение от лихорадки, от припадка, от судорог у роженицы только потому, что они выступают в роли мужчины-акушера, постеснялись бы за день до того, как занялись этим делом, выдавать себя за врача. Они побоялись бы назначать что-либо для нее, если бы она не была их пациенткой в плане родов, и, возможно, даже после принятия профессии акушера не стали бы назначать ничего для той же женщины вне времени, в которое предполагается необходимость их присутствия. Это ясно доказывает, что многие из этих джентльменов достаточно слабы, чтобы вообразить, будто «мужчина-акушер» подразумевает врача, хотя величайшие врачи, которые когда-либо были, никогда не мечтали о таком абсурде, как то, что врач подразумевает акушера, чьим хозяином и наставником он скорее является в вопросах, весьма полезных временами для ее профессии, но в которых эта профессия не состоит.

Я, однако, не обвиняю всех мужчин-акушеров в такой скромности, чтобы ограничивать их выход из акушерства в медицину только женщинами, рожающими или находящимися в процессе родов, поскольку не было недостатка в тех, кто с равным невежеством, но превосходящей наглостью бесстрашно поднимал знамя общего знания медицины и, первоначально внедрившись в семьи в качестве мужчин-акушеров, легко удерживал свои позиции в них впоследствии на правах врачей. Обстоятельство, которому не стоит удивляться, учитывая близость такой должности, как должность мужчины-акушера, и то влияние, которое она должна служить для того, чтобы дать им над главами семей, даже в вопросах, где акушерка не может иметь и тени притязаний на вмешательство. Тем временем, пусть любой человек со здравым смыслом или обычной человечностью рассмотрит последствия этого опасного признания достаточности мужчины-акушера в тех сложных случаях, которые требуют консультации обычного врача; не говоря уже, на данный момент, о других возражениях, уже упомянутых, или которые я буду обсуждать далее более подробно, и результат должен состоять в том, чтобы признать, что медицинские притязания, или, действительно, любые притязания этих мужчин-практиков, не могут быть слишком сильно обескуражены, и доверие не может быть более неуместным, чем в них. Ибо один раз, когда они могут попасть в цель случайно, они часто будут принимать сторону болезни, а не пациента; они будут делать то, что они лишь грубо догадываются как правильное, а не то, что они знают как таковое: и медицина, в лучшем случае, но конъектурная наука, должна в них нуждаться даже в общих основаниях для предположений.

Вместо опасной самоуверенности этих сложных полузнаек, у вас есть простая акушерка, при условии, что она регулярно обучена и должным образом квалифицирована для своей профессии (ибо я не более сторонник невежества у женщин, чем у мужчин), та, которая, будучи вызванной вовремя, должным образом рассмотрит и пронаблюдает конституцию человека, нуждающегося в ее помощи. Если в конституции и телосложении ее пациентки не обнаруживается ничего необычного или выходящего за рамки обычных правил, ей нужно только определить для нее предварительный курс ведения и по мере приближения часа родов должным образом подготовить ее: момент, в котором мужчины должны быть грубо некомпетентны из-за отсутствия того навыка прогноза, присущего женщинам, благодаря их особой деликатности и проницательности в искусстве акушерского исследования; от которого зависит больше, чем можно себе представить. Всякий раз, когда у акушерки возникает случай, настолько сложный, что он выше ее возможностей, ее интерес, ее репутация, ее долг — все сговариваются предписать ей своевременное обращение к обычному врачу. Она сообщает ему свои сомнения или трудности, и он, в то же время получая от нее верную информацию о положении вещей, сочетает ее со своим собственным знанием человеческой конституции. Он не смешивает, как это делает мужчина-акушер, идеи, столь различные, как идеи ручной операции и медицинского предписания. Объект врача, будучи тем же, что и у акушерки, — предотвращение или облегчение боли у матери и наибольшая безопасность для матери и ребенка, но предпочтительно для матери; есть то преимущество для обоих, что всякая жесткость практики, все более насильственные средства будут настолько исправлены, насколько это возможно, в соответствии с безопасностью матери и ребенка, нежностью акушерки, благодаря которой врач в то же время будет выше того, чтобы быть введенным в заблуждение упущениями чего-либо абсолютно необходимого. Короче говоря, в таких случаях они служат для того, чтобы смягчать друг друга. Поистине великий врач не погнушается светом, предоставленным ему ее практическим опытом, и она знает границы своего механического долга и профессии слишком хорошо, чтобы вмешиваться в его высшую интеллектуальную сферу в тех пунктах, которые ей подчинены. Прагматичный мужчина-акушер, опираясь на свое жалкое полузнание, счел бы за умаление своего характера призвать врача в дополнение к своей недостаточности, которой он всегда стыдится, хотя, действительно, у него иногда есть оправдание того, что он сам ее не знает. Затем, когда под его руками произошел фатальный несчастный случай, от которого с большими знаниями он мог бы уберечься, или который с меньшим самомнением или зависимостью от себя он мог бы предотвратить, обеспечив предварительный или сопутствующий совет; он считает себя полностью оправданным, возлагая вину на «оккультные причины». Даже великий мужчина-акушер, Морисо сам, использовал это избитое, опровергнутое оправдание: где он прямо говорит, «что внезапная неожиданная смерть его пациентки была одной из тех ФАТАЛЬНОСТЕЙ, которые не может предотвратить вся человеческая благоразумие».

Но чтобы я не навлекла на себя здесь ни малейшего обвинения в несправедливости, как будто я имела в виду под этой цитатой что-то столь абсурдное или несправедливое, как то, что в родах беременных женщин, а также при других заболеваниях, не связанных с ними, не могут иногда случаться несчастные случаи, невозможные для предвидения, как под присмотром лучшего врача, вызванного самой лучшей акушеркой, так и под самым невежественным самоуверенным мужчиной-акушером, я здесь введу другую цитату из того же Левре, которая особенно покажет дамам и всем заинтересованным сторонам, какой воображаемой безопасности, столь много, и даже самый момент, который ищется, приносится в жертву, как приносится в жертву, при предпочтении мужчин-практиков акушеркам. «М. де ла Мотт говорит, что в пятый раз он принимал роды у жены перчаточника из Валони, 16 марта 1704 года; что женщина была всего час в родовых схватках, и что он принял ее со всей мыслимой легкостью; что он оставил ее на кушетке, пока не дал ей немного бульона, после чего рекомендовал ее заботам сиделки и отправился туда, куда звали его дела. Он добавляет, что у него было времени только на то, чтобы пустить кровь двум лицам по соседству, прежде чем его поспешно вызвали обратно к пациентке, которую он только что принял, и которую он нашел мертвой на кровати. Причина этой смерти была мгновенно ясна ему из потока крови, который бежал по полу и даже проник в квартиру этажом ниже, после того как пропитал саму кровать, в которой оставались сгустки крови необычайного размера».

«Этот автор добавляет в размышлениях в конце этого наблюдения, что эти роды были как более легкими, так и более быстрыми, чем любые, которые эта женщина имела ранее: и он отмечает, что эти меланхолические несчастные случаи не без примера, поскольку такие дамы, как принцесса... и мадам ла Президент де... с множеством других, по такому же случаю претерпели ту же судьбу, что и та, о которой он здесь повествует. Это, по его словам, доказательства того, что вся человеческая наука и ловкость часто не могут предотвратить подобные несчастья, поскольку эти великие дамы были приняты самыми знаменитыми мужчинами-акушерами».

Теперь я могла бы здесь, без большой вероятности быть опровергнутой, утверждать, что если бы такие несчастные случаи, как говорят, случающиеся так часто и неизбежно, должны были произойти под руками акушерок, то среди мужчин-практиков и их доверчивых приверженцев был бы только один голос, чтобы приписать их невежеству и недобросовестной практике женщин. Оправдание «оккультными причинами» было бы осмеяно в них, хотя оно, по-видимому, приемлемо от мужчин.

Однако, чтобы не подражать тому, что я осуждаю в них, грубому отсутствию откровенности по отношению к женщинам, у которых, кстати, самые лучшие из мужчин-практиков научились всей похвальной части практики, я допущу, что среди тех частых примеров внезапных смертей при родах некоторые немногие могли, возможно, быть теми необъяснимыми сюрпризами, которыми природа насмехается над человеческим невежеством; но тогда должно быть допущено также, что не все из них допускают такое благоприятное решение. Правда в том, что природа, для тех, кто изучил ее ход и наблюдал за ее движениями с должным духом практического наблюдения, едва ли когда-либо не дает достаточно предупреждения, чтобы подготовить надлежащие превентивные методы. Здесь не место входить в обсуждение тех смертей от внезапного кровотечения при родах, о которых я попытаюсь дать более удовлетворительный отчет в дальнейшем, а также о мерах профилактики, чем Левре. Моя цель в предыдущей цитате — показать;

Во-первых, что по признанию самих мужчин-акушеров, самые фатальные несчастные случаи часто и неизбежно случаются под их руками, несмотря на всю их науку и ловкость!

Во-вторых, предложить читателю размышление, чтобы он сам судил о его обоснованности, а именно, что не только в случаях кровотечения, но и во многих других, где есть осложнение расстройств с состоянием беременности и родов, многое из безопасности матери и ребенка должно зависеть от того общего медицинского знания, на которое у мужчин-акушеров так мало оснований для притязаний. И действительно, для симптомов необходимости прибегать к медицинской помощи у них нет того же проницательного прогноза или острого чувства, как у опытных женщин, которые гораздо раньше замечают опасность, прежде чем становится слишком поздно, и не удерживаются ни ложным стыдом, ни преступным или бессмысленным самомнением от вызова надлежащей помощи. Такова, по крайней мере, была и остается их практика во все времена и во всех странах, где дела беременности и родов вверены им. Великая цель мужчины-акушера — навязать своей пациентке столь ложное представление, будто его частичного знания достаточно для всего. Следствием чего является то, что если он не слишком навязчив, не слишком прагматичен, ради демонстрации своего искусства, в обычных случаях, то есть там, где нет осложнения расстройств, все может пройти довольно сносно до кризиса родовых схваток. И в этом кризисе я бросаю ему вызов, со всей его ученостью, сравняться с женским мастерством и ловкостью, не только для уменьшения страданий пациентки, но и для облегчения счастливого исхода ее бремени.

Но там, где есть сложный случай, зависящий от искусства врача, тогда доверие к этим мужчинам-дилетантам в акушерстве — это глупость, которая может быть фатальной как для матери, так и для ребенка, или, в лучшем случае, роды будут сделаны более болезненными, более тяжелыми, более чреватыми опасностью из-за того, что были проигнорированы те меры предосторожности, которые так мало могут, как предполагается, прийти в голову обычным мужчинам-акушерам в случаях, чуждых их рутине практики. И все же именно в тех расстройствах, сопутствующих беременности, а никакое расстройство это состояние не исключает, требуются величайшее мастерство и знание медицины. Тогда именно не только сохранение матери требует внимания, и, безусловно, предпочтительного, но даже сохранение ребенка не является безразличным моментом. И чтобы спасти обоих, состояние конституции матери должно быть тщательно рассмотрено. Таким образом, сочетание болезни с беременностью, должное внимание к матери, а также к ребенку, образуют тройной объект, который охватывает такой объем понимания, на который ни одна акушерка не будет претендовать, и который невозможно представить существующим у простого мужчины-практика акушерства. Такая тонкость наблюдения не кажется сферой деятельности ручного оператора, и, действительно, бесполезна для него в этом качестве. И поскольку он будет более склонен доверять догадкам, которые никакие достаточные основания изучения не оправдали бы его самоуверенность доверять, он должен чаще принимать сторону болезни, чем пациента. Хорошо, если иногда, сбитый с толку избытком опасности, происхождение или природу которой он не понимает, он не применяет, за неимением головы, руку и не вовлекает мать в преждевременные или форсированные роды ребенка, к неминуемой угрозе жизням обоих. Теперь в игру вступает хирургическая операция; и мы теперь увидим, что прививка хирурга на акушерку заслуживает в равной степени, по крайней мере, порицания, как и прививка врача.

Но прежде чем я приступлю к этому исследованию, я должна заметить, что это возражение против того, чтобы хирург начинал быть акушером, ни в малейшей степени не атакует заслуги этого уважаемого корпуса людей — хирургов. Никто не может чтить их профессию больше, чем я: я даже охотно признаю, что их навык в анатомии полезен самому акушерству, на которое он проливает большой свет. Мне было бы легко назвать, если потребуется, нескольких хирургов, которые являются не только честью своей страны, благодаря своему мастерству в искусстве, столь полезном для человечества, но и украшением общества, благодаря своей обширной человечности и милосердию. Я настолько далека от мысли, что они сочтут себя почтенными тем, что мужчины-акушеры пытаются делать общее дело с ними, что я скорее полагаюсь на то, что они засвидетельствуют от имени женщин в этом деле, которое, действительно, является делом Природы, той Природы, которую они изучают так практически, следовательно, так полезно, и с которой они так хорошо знакомы. Я убеждена, что они могут даже предоставить мне аргументы из своего превосходящего запаса знаний в дополнение к моим недостаткам. Хирурги должны смотреть на этих профессоров акушерства как на своего рода амфибийных существ, трудных для определения, чье притязание демонстрирует скорее деформацию сверхъестественного нароста или опухоли, растущей из хирургического искусства, чем пристойность естественного члена его. Большинство первых основателей этой новой секты инструменталистов в этой стране были, или я сильно дезинформирована, пренебрегаемыми врачами или хирургами без практики, которые в дополнение к своим соответствующим недостаткам жадно ухватились за случай в то время преобладающей прихоти во Франции, нанимать мужчин-акушеров, с такой же яростью моды, как некоторые дамы там предпочитают камердинеров горничным. Эта новизна тогда показалась практикам, отчаявшимся в достаточном количестве дел на своем собственном поприще, отличной схемой для удлинения своей скудной ткани этим кусочком каймы, из которой они постепенно сделали себе целый плащ. Короче говоря, новизна, соединенная с сильно преувеличенными возражениями, возможно, к нескольким недостаточным акушеркам, привнесла и установила средство еще худшее, чем болезнь. Их успех поощрил других; и теперь смотрите на рои учеников, почкующихся и формирующихся по моделям, упомянутым ранее. Таким образом, два или три червя произвели тысячи. Железо и сталь не нежны: и все же именно предполагаемой необходимостью прибегать к инструментам, сделанным из этих металлов, эти изгои обеих профессий осуществили свое введение в дело, столь мало созданное для них. Тогда это было, не с малейшим косым взглядом на грязную наживу, а чисто из чистой любви и доброты к женщинам, что эти исправители ошибок, вооруженные своими крючками и другим оружием смерти, вышли в поле на смелое приключение спасения прекрасного пола из ужасных рук невежественных акушерок. Но что касается обоснованности этого их оправдания необходимости использования инструментов, я приберегу разговор о нем подробно на своем месте во второй части.

Здесь я только попрошу читателя вспомнить, что было сказано о неприличном, поверхностном и даже жестоком методе обучения учеников в этой выскочке-профессии. Но если бы я должна была добавить здесь то, что я была достоверно информирована, что есть новички, которые наблюдают за страданиями бедных беременных женщин, даже в частных квартирах, где под понятием обучения делу они заставляют этих бедных несчастных, нанятых для их цели, подвергаться самому бесчеловечному мучению, в состоянии, столь подходящем для вдохновения сострадания, и где эти сцены должны быть скорее школой жестокости, чем искусства: если бы я должна была настаивать, что из большой вероятности этого дела я твердо верю, что более чем одно несчастное создание пало жертвой основ этих новичков; что особенно не так давно один из них в спешке и путанице самомнения и невежества, вместо последа от женщины, вырвал по ошибке саму ее матку, что вызвало, по всей необходимости, смерть бедного создания в невыразимых агониях пытки: если бы я должна была пойти еще дальше и утверждать, что даже не один из наименее выдающихся мужчин-акушеров оторвал руки ребенка в своей попытке извлечь его и очень важно положил их на стол; что было бы отвечено мне? Было бы сказано, что я изобрела эти ужасы или подделала такие истории о пугалах и кровавых костях, чисто в пользу своего собственного дела. И на это возражение, пока я не представляю доказательств, а для моего непредставления доказательств другие причины могут быть очевидно назначены, помимо того, что эти случаи несуществующие, некоторые из которых я очень уверена, что истинны, и твердо верю, что все остальные; на это возражение тогда я говорю, я не делаю ответа. Читатель, который рассмотрит это дело, может легко решить внутри себя степень вероятности в таких утверждениях. Но какое возражение устоит против авторитетов рассуждений и фактов, произведенных из сочинений самих мужчин-акушеров? Будут ли они подозреваться в пристрастности или преувеличении вещей против самих себя?

Я здесь выберу один из, возможно, самых извинительных примеров из обстоятельств, сопровождающих его, иначе он, вероятно, не был бы произведен автором — мужчиной-акушером, чтобы показать, по признанию самих мужчин-акушеров, недостаточность их проницательности, мертв ребенок или нет.

«Режущие инструменты и крючки естественно внушают ужас, и хотя они не должны применяться, если только на мертвом ребенке, хорошо известно, что мать не всегда в безопасности от их воздействия. Кроме того, нет никаких признаков смерти ребенка, хотя бы он застрял в проходе на несколько дней... достаточно верных, чтобы санкционировать прибегание к методу, который безошибочно убивает его, если он не мертв до того. Это настолько верно, что кто бы ни перелистывал авторов древних и современных по этому предмету, нет ни одного из них, который дает нам удовлетворение по этому пункту. Напротив, они все кажутся согласными в недостаточности этих признаков, и есть даже немногие из них, кто не приводит примеры для поддержки этой неопределенности».

«Вот следует один, взятый из наблюдений Савиара, стр. 367. Этот автор говорит, что хирургический оператор, чье имя он благоразумно скрывает, будучи вызванным в помощь акушерке, чтобы извлечь ребенка, который застрял шесть дней в проходе, и которого он считал мертвым, из нескольких признаков, наиболее существенных для убеждения, случилось, однако, что вскрыв своим бистури покровы и мембраны, которые занимают еще не окостеневшее пространство, на комиссуре теменных костей с родничком, случилось (сказал он), что при вскрытии этого места своим бистури, введении своего крючка в это отверстие, и закрепив его в одном из теменных, он вытащил ребенка, который начал кричать пронзительно, весь раненый, как он был, столь большой раной, что из нее вышло более чем яйцо полное его мозгов, что сделало жестокое зрелище в глазах присутствующих и очень унизительное для оператора».

«Хотелось бы, чтобы это был единственный пример: но я не буду рассказывать больше; легко думать, что нельзя быть слишком осмотрительным в деле таких отношений. Левре, стр. 77».

Теперь я, у которой нет той же причины для осмотрительности в этом случае, как у месье Левре, со строгим вниманием как к факту, так и к откровенности, соглашаюсь с ним, утверждая, что это не единственный пример, возможно, из тысяч, безрассудного прибегания к средству вскрытия головы и извлечения ребенка крючком; средство, которое, как отмечает доктор Смелли, (стр. 248.) «произвело ОБЩИЙ КРИК среди женщин, которые заметили, что когда прибегали к помощи мужчины-акушера, либо мать, либо ребенок, или оба были потеряны». Теперь в том, чтобы не заполнять крик этих женщин, я должна признаться, что мне было бы очень стыдно. Особенно когда добрый доктор, чтобы вылечить наши страхи и слабые опасения и показать бессмысленность их, сначала очень важно говорит вам о недостаточности всех до сих пор изобретенных инструментов и только скромно заключает, что щипцы его собственного изобретательного устройства действительно лучшие, но все же несовершенные. Его дань истине, однако, не была бы столь несовершенной, как она есть, если бы он сказал, что инструменты могут быть полностью исключены из хорошей практики и что никакие «искусственные руки», как он их называет, не могут ни в каком случае составить достойное дополнение к естественным; нет, даже к его собственным, предполагая, что железо и сталь хоть немного менее нежны, чем его пальцы. Но почему же тогда эти господа так настаивают на абсолютной необходимости иногда прибегать к инструментам? — Почему? Мотив для этого настаивания настолько прозрачен, что не видеть его насквозь было бы действительно слепотой. Это главный и, возможно, единственный довод, который имеет хоть тень правдоподобия для мужчин, чтобы вторгнуться в женское дело акушерства. Женщины не претендуют на искусство обращения с этими инструментами и были бы очень огорчены претендовать на него. И те акушерки, которые достаточно искусны в своем деле, никогда не нуждаются в дополнительной помощи от них: все, что делается с ними, так же хорошо и бесконечно более безопасно делается без них: так что единственные основания для введения мужчин в эту женскую практику по существу ложны. Делать тогда искусство хирургов сводником для грязного интереса, путем включения акушерства в него, есть, по сути, прививка на благородный ствол отпрыска другого, оба из которых очень хорошо плодоносили бы отдельно, но, таким образом соединенные, могут произвести ничего, кроме подлого ядовитого плода.

Если бы могла существовать такая вещь, как смех в деле столь общего значения для человеческого рода, как установление этого пункта, едва ли можно было бы воздержаться от него в отношении поведения мужчин-акушеров, особенно в Париже. Там новички из них, осознавая естественный дефект, который должен быть у мужчин-практиков, обращаются за улучшением к регулярным акушеркам. Там есть, в частности, среди других, одна мадам Клавье, которая, когда я знала ее, жила на улице Сен-Андре, которая давала уроки, по столько-то с головы, мужчинам-студентам акушерства. И все же эти самые мужчины, как только получили поверхностные знания обо всем, что ценно в профессии, ибо дальше практического поверхностного знания в большинстве случаев природа отказывает им в дальнейшем прогрессе; они, я говорю, как только приобрели немного полезного понимания от этих похвально коммуникабельных акушерок, но они первые, кто раздувает крик против них: «о, эти невежественные акушерки!» — или «чего можно ожидать от женщины?». И что еще больше, среди женщин именно, что они могут заставить этот одинаково неблагодарный и ложный крик преобладать. И женщины, в пункте величайшей важности для самих себя, доказывают, что мужчины, по сути, имеют не совсем неверную идею об их слабости, поскольку они достаточно слабы, чтобы потворствовать понятию, которое так несправедливо бесчестит их во всех смыслах. Но этого недостаточно. Что, можно было бы представить, женщины особенно рассмотрели бы, так это то, что это понятие, принятое с его последовательным исключением тех своего собственного пола, имеет тенденцию к тому, чтобы их собственные боли были усугублены, а безопасность не только их самих, но и их столь естественно дорогих детей, еще более поставлена под угрозу.

Что касается правдивости этого увеличения боли и опасности от практики инструменталистов, я апеллирую не к каким-либо представлениям только от меня, кто может быть сочтена слишком заинтересованной стороной, но к разуму, и даже к лучшей наставнице разума, самой Природе. Я апеллирую даже к самим сочинениям самых знаменитых мужчин-акушеров, к которым я хотела бы отослать всех, кто достаточно искренен с самим собой, чтобы быть решившим принять истину, когда она открыта им. Это тогда даже в сочинениях этих мужчин-практиков, что любитель истины мог бы найти достаточно, чтобы удовлетворить себя, что все могучие притязания мужчин-акушеров на превосходство мастерства и практики над женщинами ложны и абсурдны. Загляните в Девентера, Пе, Ла Мотт, Морисо, Левре, Смелли и т.д., и вы обнаружите, что, за исключением их отчетов о невинной ручной функции, в которой акушерки должны так сильно превосходить их; за исключением их пагубной практической части, на которой они так утомительно настаивают, путем рекомендации каждому какого-то конкретного инструмента, который должен ввести его в занятие и увеличить его прибыль, в каком благородном виде он заботится о том, чтобы очернить инструменты всех других, или, по крайней мере, предпочесть свои собственные; за исключением научного жаргона твердых латинских и греческих слов, столь подходящих, чтобы бросить пыль в глаза невежественным и придать их работе вид глубокой учености; за исключением того, что они разграбили у регулярных врачей и хирургов, которые лечили по этим вопросам: за исключением, короче говоря, всей шарлатанской многословности различных историй их подвигов и избавления женщин, находящихся в бедственном положении, и вы обнаружите, что заслуга всех их работ сжимается до малого или ничего, под оценкой здравого смысла и истинного практического знания. Большее, что вы найдете в них, это тяжелые или затяжные роды, чаще всего ускоренные фатально для матери, или, по крайней мере, для ребенка; они едва ли, вы можете быть уверены, доводят свою откровенность до того, чтобы всегда упоминать, когда это оказалось таковым для обоих; о чем, однако, содержание их практики с инструментами дает вам слишком много места для предположения вероятности. Короче говоря, те случаи, из которых их работы в основном сшиты, немногим лучше, чем так много шарлатанских объявлений; и их лучшие подвиги, рассказанные в них, ни на йоту не предпочтительнее; и, действительно, не столь практически справедливы, как то, что появилось бы в обычной ежедневной практике регулярной хорошо обученной акушерки, которая вела бы реестр своих родов. Там, возможно, не появилось бы так много анатомии в ее описаниях, но, я очень уверена, там было бы заложено гораздо более солидное наставление. Не то чтобы я поэтому не имела высочайшего почтения к истинным врачам, истинным хирургам. Но насколько я могу судить, не в работах мужчин-акушеров следует искать лучшие знания в акушерстве. Они сами за все, что стоит читать в их сочинениях, обязаны как врачам, так и хирургам, чьи искусства они презирали достаточно, чтобы думать, что они могут быть достаточно хорошо изучены сопутствующе и подчиненно механической операции акушерства, а также обязаны акушеркам, к которым они должны, по крайней мере, ходить в школу, хотя и уверены, что будут ругать их невежество через минуту после того, как были обучены ими. Короче говоря, самые ценные знания, внесенные в этот предмет, несомненно, предоставлены теми великими людьми Бургаве, Галлером, Гейстером, великим Гарвеем и другими подобными отличными врачами и хирургами, ни один из которых, однако, я полагаю, в плане делания из этого торговли, никогда не принимал роды у женщины в своей жизни.

Более того! Если бы с беременной женщиной случился какой-либо несчастный случай, требующий хирургического вмешательства, я полагаю, было бы гораздо безопаснее обратиться к опытному хирургу, чем к кому-либо из обычных мужчин-акушеров; а исключений так мало, что о них едва ли стоит упоминать. Причина такого предпочтения также очевидна и естественна. Обычный хирург, вероятно, был бы не только более искусен и сведущ в своих общих представлениях, как теоретических, так и практических, в той мере, в какой это касается хирургии, но и, не будучи ограниченным лишь частностями своей профессии, не имел бы того же искушения пустить в ход ужасающий арсенал убийственных хирургических инструментов, чтобы показать важность и полезность этого своего анатомического акушерства, всё искусство которого заключается в насилии, чинимом Природе. Что бы ни потребовалось сделать, настоящий хирург вряд ли справится хуже, чем прагматичный мужчина-акушер, и, скорее всего, выполнит это гораздо более профессионально, за исключением, пожалуй, единственного момента — вонзания акушерского крючка в череп живого ребенка или без необходимости разрывания железом и сталью частей столь нежных и деликатных, что они едва ли выносят прикосновение даже самой мягкой руки, действующей со всей осторожностью. Короче говоря, он не был бы столь склонен использовать средства, разрушительно опасные как для матери, так и для ребенка, и в лучшем случае часто обрекающие женщину на то, чтобы навсегда перестать быть матерью.

В целом же, если кто-либо осмелится дать волю собственному разуму, противопоставив его силе предрассудков и корыстного навязывания, то при беспристрастном рассмотрении он неизбежно убедится, что это странное, аномальное, сложносоставное существо, сочетающее в себе три искусства — медицину, хирургию и акушерство, — скорее всего, не преуспеет ни в одном из них. По великой случайности оно может оказаться посредственным врачом; в этом отношении оно непременно будет опасным хирургом, но оно никогда не сможет быть никем иным, кроме как презренной акушеркой; или же, если столь любимое им название «акушер» (accoucheur) покажется недостаточно популярным из-за своего галлицизма, пусть оно сменит его на латинское «пудендист»: слово, которое ничуть не более педантично, чем «дантист» или «окулист», но при этом благозвучие которого может отчасти искупить жалкую игру слов, содержащуюся в нем, которая, впрочем, едва ли может быть более жалкой, чем объект его применения.

Двенадцатое возражение.

Маловероятно, что мужчины-практики вошли бы в ту моду, в которой мы их видим, если бы нельзя было привести множество примеров в их пользу, когда они благополучно завершили многие роды, на которых их предпочли пригласить, исключив тем самым акушерок.

ОТВЕТ.

Это лишь доказывает то, что никто в здравом уме не станет отрицать: большая часть родов протекает настолько легко, что даже та ущербность мужчин-практиков, которая явно проистекает из неизлечимого несовершенства Природы, короче говоря, вся их неумелость или недостатки в предварительной подготовке и ручных манипуляциях, не могут абсолютно воспрепятствовать доброте той самой Природы, честь которой эти незваные гости не стесняются присваивать себе. Но этот вывод, который мужчины делают в свою пользу, столь же нелеп, сколь и ложен. В тех случаях родов, которые встречаются гораздо реже и не требуют никакой экстраординарной помощи, предел реальных заслуг этих неумех носит лишь негативный характер: то есть они не погубили ни мать, ни ребенка; и, действительно, если принять всё во внимание, велика их заслуга в этом. Не всегда, даже при естественных легких родах, женщины, нанимающие мужчин для принятия родов, не остаются в проигрыше.

Но даже при этих благоприятных родах вред, причиняемый роженице приглашением мужчины вместо акушерки, немал, если боль — это зло, а уменьшение этого зла — желаемое благо. Ибо, безусловно, вряд ли можно представить случай родов, при котором не ощущались бы родовые схватки. Рождение детей в муках до сих пор остается необратимым указом природы, от которого немногие женщины могут ожидать полного освобождения. Но эти боли, если их нельзя полностью избавить роженицу, всегда допускают фактическое или профилактическое облегчение. Такое облегчение может быть немаловажным для женщин, которые по своей природе столь нежны и нетерпеливы к боли. Даже тогда, в ожидании и при наличии самых легких родов, есть два естественных момента, требующих соответствующего внимания. Первый — это предрасположенность всего согласно искусству, чтобы сделать ожидаемые родовые боли как можно более умеренными. Второй — это ручная функция в самый критический момент родов. Теперь, в обоих этих пунктах, по причинам, изложенным выше относительно превосходной способности у женщин, дарованной им самой Природой, женщина может разумно рассчитывать не только на более сочувственную заботу, но и на более эффективную помощь со стороны лиц своего собственного пола. Существует тысяча маленьких нежных знаков внимания, подсказанных природой и улучшенных опытом, которые акушерка может применить как профилактически, так и фактически для облегчения боли своей подопечной; знаки внимания, которые, если бы даже когда-либо пришли в голову мужчине-акушеру, не могли бы быть приняты иначе как с отвращением, я не скажу только скромной женщиной, но любой женщиной вообще. И правда в том, что в мире найдется мало мужчин, которые, будучи более нежными любовниками женщин, не испытывали бы лишь большего отвращения, большего нетерпения к подготовительной части обязанностей акушерки, которая, однако, является самой важной как для предотвращения боли, так и для безопасности родов.

Но даже там, где эти подготовительные обязанности были опущены или, в лучшем случае, выполнены формально мужчиной-акушером, и где фактическая функция в кризис родов была недостаточной или, в лучшем случае, посредственной, роды все же могли продолжаться, и пациентка могла быть доставлена с большей болью, чем она, вероятно, перенесла бы под руками хорошей акушерки. Что же тогда следует? А вот что: пациентка в порыве радости от избавления от болей, которые почти всегда велики, даже если они были гораздо меньше, чем она преувеличивала их в своем страхе, вместо благодарности той Природе, которая может представлять для нее лишь смутный объект разума, ее слабое воображение приписывает помощнику-мужчине-акушеру, как существу из плоти и крови, заслугу избавления, в котором он, скорее всего, не имел иного участия, кроме того, что по его вине оно было не столь менее болезненным, как она обнаружила. Но это еще не все. Что звучит парадоксально, и все же является строго истинным, так это то, что чем больше боли перенесла пациентка по вине мужчины-акушера, тем больше будет ее благодарность к нему. Причина столь же очевидна, сколь и естественна. Сама не зная, или, возможно, не имея никакого представления о том, что должно было быть сделано для ее более совершенного облегчения, она не будет иметь представления о том, что мужчина что-то упустил: она припишет ему то, что он, по-видимому, сделал для нее; и измерит свое чувство признательности болью, от которой, как она будет полагать, он помог ей избавиться; и в своей радости от родов она сочла бы даже неблагодарностью прислушиваться к предположениям других или даже своим собственным, которые могли бы уменьшить, объяснить или свести к нулю пользу, которую она так тщетно воображает его работой.

И все же нет ничего более истинного, и, действительно, более вероятного, чем то, что помимо естественных болей родов, не предотвращенных должным профилактическим методом облегчения; помимо того, что они были неумело обслужены в статье родов из-за естественной неловкости мужчин-акушеров, нередко случается, что их дефектная практика не только причиняет женщинам гораздо большие боли, но даже гораздо большую опасность, чем это, вероятно, было бы в случае, я не скажу, если бы была акушерка, но даже если бы Природа была предоставлена самой себе, то есть, если бы природа не была ни повреждена неуклюжей неловкой попыткой помочь ей, ни неразумно прервана, ни преждевременно форсирована или жестоко ускорена. Пациентка, однако, доставлена, и доставлена так, что, если бы она была лучше информирована или менее ослеплена радостью, вместо того чтобы благодарить оператора, которому она приписывает свое избавление, ей пришлось бы вменить ему в вину все увеличение боли, которую она излишне перенесла, все увеличение опасности, автором которой был этот человек, которого так благодарят. Тогда-то даже в столь серьезном предмете рассудительный наблюдатель мог бы позволить себе комедию наблюдения за важным видом, который принимает оператор, когда женщина под его присмотром не теряет жизнь, в которой, если бы не он, она, скорее всего, не была бы ни в малейшей опасности. Таким образом, человеку, чья вся заслуга, хорошо взвешенная, заключается лишь в том, что он не смог завершить уничтожение матери и ребенка, вопреки доброте природы, за эту негативную заслугу будет позволено приписать позитивную — совершение чудес искусства. Тогда-то мать, естественно, в восторге от своего избавления, о котором она никогда не вспоминает иначе как с благодарностью, в которой она лишь ошибается объектом, воздавая оператору то, что на самом деле причиталось природе; тогда-то, я говорю, мать, отец или заинтересованные стороны, из-за отсутствия должных скидок на пункт, который они так извинительно не понимают, сердечно присоединяются к самовосхвалению мужчины-акушера. И нередко случается, что один из этих инструментариев после операции, за которую он заслуживает самого сурового порицания и необходимость которой, какую бы он ни имел оправдать, изначально была обязана его собственной неумелости или упущению, будет расхаживать по комнате и, размахивая своей мясницкой сталью, петь себе «Io Paean», «за то, что его победоносное искусство спасло природу, как будто по волшебству» [11]. Тогда-то хором обманутые стороны, в невинности своих голов и сердец, воздевают руки к небу и благочестиво восклицают: «какое узкое спасение была у пациентки, спасибо ученому доктору, и какая милость, что ее не доверили такому невежественному существу, как акушерка».

Это безумие иногда заходило даже так далеко, что когда женщина, из-за неправильной практики мужчины-акушера, страдала, возможно, от вреда, столь глубокого, что навсегда лишалась возможности быть матерью, или имела прекрасного ребенка, буквально говоря, убитого (secundum artem, конечно), он, то научным жаргоном, сквозь облако которого лицам, не сведущим в деле, невозможно было разглядеть истину, то видом важности, и то, особенно, ее собственной слабой предрасположенностью в пользу превосходства мужчин над женщинами-практиками, знал, как навязать ей самое ужасное увечье за столь великую услугу, как спасение жизни, которая всегда считается таковой. Обманутая пациентка тогда думает, что не может отблагодарить его слишком сильно, ни вознаградить его достаточно за то, за что его едва ли можно было наказать достаточно, если соразмерно вреду, который он причинил; и в чем его искажения, возможно, даже сделали ее саму невинно соучастницей.

Это, действительно, легко объяснимо. Беременная женщина должна, особенно в момент своих родовых болей, считать себя слишком зависимой от оператора, которому она доверилась, чтобы оспаривать его суждение. Она может даже, и это, вероятно, чаще всего, иметь слишком хорошее мнение о нем, чтобы оспаривать его. Ее роды тяжелы, и, как было замечено ранее, тяжелы, или, по крайней мере, тем более, очень вероятно, из-за какой-то его вины. Ее избавление затягивается; Природа, из-за какого-то порока телосложения или дефекта искусства у ее помощника, кажется слабой, вялой, недостаточной, короче говоря, в своих выталкивающих усилиях; в то же время боли пациентки становятся все более интенсивными и невыносимыми: мужчина-акушер, либо озадаченный, либо нетерпеливый, либо не зная, что лучше сделать, прибегает к тем фатальным инструментам, с которыми шансы так велики, что он натрет, ушибет или непоправимо ранит ребенка или мать [12]. В некоторых случаях, действительно, он может воспользоваться ужасным преимуществом агонии боли матери, чтобы использовать эти инструменты и причинить ей вред, который она, возможно, не почувствует именно тогда, от боли операции, поглощенной в большей; использовать их, я говорю, незамеченными ею [13].

Но там, где необходимость кажется еще большей, где, короче говоря, оператор воображает, как он слишком часто воображает такую крайность там, где ее не существует, что либо мать, либо ребенок должны погибнуть, его максима, и, безусловно, очень справедливая, — считать безопасность матери предпочтительным объектом. Из этого предпочтения тогда он делает заслугу, тем более приемлемую для матери, поскольку ее собственное самосохранение так явно затронуто, и тем менее спорную, поскольку она не знает, может ли он быть прав относительно реальности фатальной дилеммы. В таком сомнении, если природа принимает сторону жизни ребенка, которая стоит на кону в решении, она также гораздо сильнее и разумнее принимает сторону собственного существования матери в собственной груди матери. Она не может тогда отрицать предпосылки, в которых она не судья, когда вывод не только в пользу ее жизни, но даже очень справедливый при допущении этих предпосылок. Искушение также быстрого избавления от насильственного состояния боли — слишком большое искушение для слабой женщины, подавленной своими фактическими чувствами в этой пытке природы, чтобы сопротивляться: она соглашается тогда, или, возможно, ее муж, ее друзья, столь же невежественные, как она сама, в истине вещей, и должным образом сочувствующие ей в ее нетерпении ее более долгого страдания, даже добродетельно, даже благочестиво соглашаются на прибегание к этим инструментам, которые так уверены в уничтожении ребенка, и едва ли когда-либо не причиняют матери большой и иногда непоправимый вред.

Когда тогда ребенок был уничтожен, мать повреждена; в удовлетворение за всю эту трагическую работу, что у вас есть, кроме, возможно, утверждения ученого доктора, «[14] что если бы эта сила не была использована, мать должна была бы быть потеряна, так же как и ребенок».

Теперь, допуская то, что является пределом того, что можно ожидать от искренности, что только в сомнении жизни матери правильно принести в жертву жизнь ребенка этому сомнению, и гораздо больше уверенности жизни матери, которая не может быть спасена иначе, чем этими фатальными инструментами, я прошу и умоляю всех отцов и матерей, или тех, кто, вероятно, будет таковыми, рассмотреть с самими собой, является ли:

Во-первых, опытная акушерка не более вероятно предотвратит такую крайность предыдущим управлением, надлежащими предвосхищениями и фактической ловкостью во время родовых болей, чем неуклюжий мужчина-практик (как большинство из них очевидно являются), который должен, естественно говоря, быть настолько ее ниже в тех пунктах ее искусства, которые способствуют существенно сглаживанию пути для, и осуществлению родов; и из дефекта которых пунктов та необходимость, которая, оправдывается прибеганием к инструментам, изначально берет свое начало. Так что, фактически, те, кто являются авторами опасности, притворяются, что устраняют ее, и как? злом, лишь уступающим самой смерти, от которой, однако, те не всегда в безопасности, ради чьей безопасности так много приносится в жертву напрасно.

Во-вторых, может быть хорошо рекомендовано к рассмотрению, является ли, так как общие методы [15], признанно допускаемые мужчинами-акушерами как предпочтительные, так как прибегание к инструментам не даже ими допускается, пока общие методы не исчерпаны, нет ли большой причины, без нарушения милосердия, вообразить, что естественная непригодность мужчин для общих методов не определяет особенно обычных мужчин-акушеров к чрезмерно поспешному прибеганию к экстраординарным, и заставляет их видеть очень опасные симптомы, где они не лучше, чем фантомы их собственного создания; так что своей жадностью принять их за оправдание, они теряют для пациентки ту выгоду терпения в целом, которую доктор Смелли сам допускает в частном случае [16]. К которому терпению акушерки настолько более склонны, чем мужчины, как, действительно, они могут хорошо быть, так как, если бы даже оно было исчерпано, у них нет инструментов, к которым можно прибегнуть для сокращения родов: и где они понимают свое дело, не только все лучше делается без них, но и нужда в них предотвращается.

Но помимо общего мотива нетерпения у мужчин-практиков для прибегания к тому опасному средству совершения короткой работы, к которому женщины, к несчастью, неспособны [17], или, по крайней мере, которое хорошие художники среди них держат в презрении и ненависти, которых оно заслуживает; нет ли других мотивов, из которых прибегание может быть сделано к инструментам? Я намекнула на некоторые: но так как дело имеет бесконечную важность, от использования, сделанного из этих инструментов, во введении мужчин в практику искусства, столь присвоенного женщинам, это не может не быть полезным даже для публики, обсудить справедливость, по крайней мере, некоторых из этих намеков, и исследовать, есть ли какое-либо дальнейшее основание для моих страхов, что поспешность мужчин в их прибегании к инструментам, или к преждевременному форсированию родов, к предельной опасности как матери, так и ребенка, является ли, короче говоря, притворство крайностей, может ли, в некоторых случаях, иметь даже другие причины, чем естественная неспособность для общего метода, невежество лучшей практики, или их нетерпение.

Я ранее заметила то, что я здесь повторяю, и повторяю это без малейшего опасения быть справедливо обвиненной в нарушении милосердия, что простой грязный взгляд на наживу, на дополнение, короче говоря, дефицитов успеха в других профессиях, был изначально фундаментом в этой стране той новой секты мужчин-акушеров, которую мы в наши дни видели столь умноженной. Если кто может вообразить, что инструментарии, с их крючками, их щипцами и остальным их железным или стальным аппаратом, имели больше в виду облегчение страдающих женщин, от опасностей для них в невежестве акушерок, чем они имели свой собственный интерес, в шагании на место тех, кого они так вредно осуждали; если кто, я говорю, может верить, что чистая человечность, а не грязная нажива, была их видом, я могу только пожалеть о доверчивости, которая должна происходить больше от доброты сердца, чем головы. Но кто бы ни соблаговолил проконсультироваться со своим собственным разумом, упражняемым на фактах и природе вещей, может легко удовлетворить себя, что интерес, и только интерес, вдохновлял и приводил в действие этих вторженцев в провинцию, столь мало созданную для них, о чем едва ли может быть более сильное предположение, чем сама рекомендация инструментов, о которых ни один из них не может не знать пагубности, хотя они делают это капитальной ручкой введения самих себя. Ни один из них не ругает их, и использует их. Теперь, так как я могу безопасно принять как должное, что интерес находится в основе этого нововведения, где тот же интерес является принципом, едва ли будет отрицаться мне, что он, вообще говоря, является ведущим или управляющим. Он редко довольствуется действием второй части. Он часто требует жертв, но редко сам является одной. Все действия и процедуры его приверженцев принимают настойку его. Человечность и все добродетельные или нежные страсти либо полностью исключены, либо существуют с малой или никакой эффективностью в сердце, порабощенном интересом.

В силу этого рассуждения, и я была бы гораздо более рада найти себя ошибающейся (сознательно я уверена, что я не таковая), чем то, что оно должно быть лишь слишком подтверждено фактом, я здесь представлю случай читателю для его собственного решения о вероятности, и я смею поклясться, что среди женщин-читательниц особенно, я могу иметь шанс иметь, будет более чем одна, кто, на своем собственном личном опыте, могла бы засвидетельствовать существование такого случая, или, по крайней мере, имеет самые сильные основания предположения его.

Женщина тогда, задерживающаяся в тяжелых родах, и побуждаемая своими болями естественно желать скорейшего конца их, все же другим высшим побуждением природы желает заслужить сладкое имя матери, и склонна сама не думать, что оно перекуплено немного большим терпением. В этом кризисе многое должно зависеть от суждения, и, следовательно, от совета помощника-практика, мужского или женского. Если акушерка, помимо нежности, конституциональной для ее пола, ее естественных страхов за мать особенно, не без должной доли заботы о ребенке, где есть возможность спасти его без слишком большого риска для родителя, помимо превосходного исполнения ее искусства в пунктах ручной функции, она, более того, обязана по всей обязанности видеть, как одни роды приходят к своему исходу, прежде чем она предпринимает другие; ради чего она не может хорошо, если бы хотела, без инструментов, преждевременно форсировать роды такими насильственными, опасными и столь часто разрушительными средствами. Она будет тогда в курсе поощрять и вдохновлять свою подопечную терпением, и использовать все ласки, успокаивающие методы, вообразимые, чтобы утешить, облегчить и укрепить решимость и дух роженицы. Теперь, мужчина-акушер, хорошо оплачиваемый, будет, возможно, в той холодной неаффективной манере, с которой обязанность, не имеющая основания, кроме интереса, всегда выполняется, призывать к выносливости ту пациентку, чья ловкость недостаточна, чтобы облегчить, ту пациентку, чьи боли, возможно, по большей части его собственная вина. Но если бы он, во время каких-то затяжных родов, был вызван в другое место, к более богатому работодателю, или если бы кто-то, от кого он имеет большие ожидания, потребовал присутствия от него, несовместимого с его обязанностью к его предыдущему работодателю, нет ли здесь искушения сделать быстрое отправление своими инструментами? Искушение, которому, по крайней мере, сомнительно, не может ли человек, движимый интересом, быть чрезмерно склонным уступить. Это может даже склонить его, без того, чтобы он сам это осознавал. Определяющий мотив человека, когда он не очень оправданного характера, часто скрыт даже от него самого более благовидным. Таковым, в настоящем случае, является спасение матери, чаще всего путем уничтожения, а иногда путем только натирания, ушиба или увечья ребенка, когда мать редко избегает своей доли страдания. Сколько матерей патетически ходатайствовали, и ходатайствовали напрасно, об отсрочке исполнения, когда оператор в категорическом тоне прервал их просьбы, говоря им в магистерском стиле, что он лучше знает, что делать, и не может отвечать за жизнь пациентки, если операция будет дольше отложена! Какой ответ имеет бедная женщина, слабая по природе, угнетенная болью и покоренная своей предрасположенностью, чтобы противопоставить такому аргументу необходимости, объектом которого является ее собственная жизнь? Какой муж, какие друзья, но должны без колебаний подписаться под столь справедливым предпочтением, как предпочтение матери и ребенка? Не то чтобы я хотела намекнуть здесь, что такая дилемма не существует иногда, хотя, конечно, очень редко: но не следует ли опасаться, что слишком часто скорее легко принимается как должное, что она существует? Не может ли быть предположено, что инструменты приносятся чаще в использование, чем это необходимо, ради отправления, жертвой которого почти всегда является ребенок, и не нечасто сама мать, которая всегда ранена, а иногда непоправимо повреждена? Не может ли быть справедливо заподозрено, что злоупотребления Искусства вызвали у многих женщин видимость бесплодия, от реальности которого более добрая Природа на самом деле освободила их?

Но как будто невежество, неспособность, нетерпение, заинтересованность не были все достаточными мотивами для принудительного использования этих инструментов, доктор Смелли бессмысленно добавил еще один, который один должен, для наибольшего числа мужчин-практиков, доказать большее возбуждение, чем все остальные вместе взятые, если это правда, что Тщеславие имеет столь большое преобладание над человеческим сердцем, как это обычно воображается. Но давайте сначала процитируем его: вывод последует.

«(Стр. 265.) во всяком случае, так как женщины обычно напуганы самим именем инструмента, желательно скрывать их как можно больше, пока (пожалуйста, заметьте, что ПОКА) характер оператора не установлен».

(Стр. 273.) «Хотя щипцы покрыты кожей и кажутся столь простыми и невинными, я дал указания для скрытия их, чтобы молодые практики ДО того, как их характеры полностью установлены, могли избежать клеветы и искажений тех людей, которые склонны предубеждать невежественных и слабоумных против использования любого инструмента, хотя бы самого необходимого, в этой профессии; и которые, пользуясь преимуществом непредвиденных несчастных случаев, которые могут впоследствии случиться с пациенткой, возлагают всю неудачу на НЕВИННОГО ОПЕРАТОРА».

Здесь я обращаюсь к каждому читателю здравого смысла, к каждому читателю, который знает что-либо о человеческом сердце, можно ли вообразить, что какой-либо мужчина-акушер, который вызван на помощь роженице, выберет появиться в характере молодого практика, или такого, чей характер недостаточно установлен, чтобы осмелиться использовать инструменты, из страха последующих рефлексий. Нет ли здесь, если только в этом уроке доктора, скрытого сильного искушения для мужчины-практика не то чтобы производить открыто и бесстыдно свой аппарат инструментов, но быть очень неосторожным в скрытии их? Так как причина для скрытия их, то, что женщины склонны пугаться их, стоит в паре с другой причиной, самой подходящей в мире, чтобы произвести противоположный эффект на обоих; пикируя тщеславие оператора позволить им быть увиденными, и что еще хуже, к использованию их только чтобы они могли быть увиденными, особенно если к этому мотиву остекления вы добавите, что если эти инструменты являются самым грандиозным и капитальным пунктом их воображаемого превосходства над женщинами-практиками; над которыми каждый случай использования их кажется мужчинам своего рода триумфом.

Но в то время как именно новичкам в искусстве доктор Смелли рекомендует более всего скрытие этих самых ужасающих инструментов, добрый доктор, кажется, не осознает, что совет гораздо более честный и гуманный мог быть дан женщинам, для чьей пользы инструменты, как предполагается, изобретены, который есть, не нанимать молодых практиков или новичков, короче говоря, не нанимать тех, чей характер не был полностью установлен, так как они могли бы, чтобы сойти за адептов, или, по крайней мере, за не новичков, быть слишком склонными принимать случаи размахивания теми же инструментами с меньшей необходимостью, если возможно, чем сами великие люди профессии.

В то же время, это любопытное предписание молодым практикам, в то время как старым по этому различию неявно позволена большая открытость в использовании инструментов, напоминает мне предостережение регента-герцога Орлеанского, который, призывая к ответу господина де Сент-Альбена [18], своего внебрачного сына, который был в священническом сане, за некоторые нарушения, на которые жаловались определенные епископы, сказал ему в их присутствии: «Бездельник, не мог бы ты подождать, пока не станешь епископом?»

Но каковы бы ни были мотивы прибегания к инструментам, и есть другие возможные, которые я опустила, несомненно, что в этой нации они чаще используются, чем даже во Франции, где эта пагубная мода впервые родилась. И все же именно в этой нации мужчины-практики сами признают, что чем меньше они используются, тем лучше. Теперь будут ли они, чтобы разрешить это противоречие своей практики своей доктрине, умолять, что роды женщин здесь, в общем, более трудны, чем они во Франции? Здравый смысл и истина, однако, предоставят более справедливое решение: мужчины-акушеры более используются здесь, чем во Франции, где женщины-практики все еще уважаемы и менее вытеснены из практики, следовательно, инструменты реже используются. Ибо я не сделаю мужчинам-операторам этой страны столь плохого комплимента, как оправдывать их, говоря, что они менее ловки в ручной функции, чем те во Франции, и поэтому более обязаны прибегать к тем инструментам, о которых они сами имеют столь плохое мнение, хотя, действительно, не столь полностью плохое, как они заслуживают.

В то же время они могут хорошо продолжать торжествовать в своей карьере, несмотря на все фатальные ошибки, которые они делают в ней, в то время как, если бы они даже не бежали в темноте, у них так много ученой пыли, готовой бросить в глаза людей, которых в их интересах ослепить. Неудивительно тогда, что так как, в более тяжелых случаях, в неестественных родах, они так часто получают от благонамеренных работодателей как плату, так и благодарность за величайшие вреды, обязанные их ошибкам как упущения, так и совершения, они должны, в менее трудных, и которые являются по большей части самыми частыми, где не случилось трагических несчастных случаев, иметь кредит, данный им за заслугу, к которой их претензии так мало исследованы. За это они обязаны избытку благодарности, теряющейся в поисках живого объекта, и из нетерпения сомнения, ошибочно принимая этот объект столь грубо, так же как и тому же продолжению предрасположенности, из которой они были предпочтительно наняты. Отсюда то, что можно часто слышать женщин, которые даже не страдали немного от их практики, из-за отсутствия знания, что по их практике это они не страдали меньше, очень искренне сказать: «Доктор такой-то посещал меня в моих родах —— Он доставил меня очень хорошо.» —— Или, «Я была доставлена для четырех или более детей мужчиной-акушером, и никогда не имела повода жаловаться.» Все, что доказывает не более, чем то, что могло очень хорошо случиться, что Природа была слишком благоприятна к ним, чтобы даже неумелая помощь мужчины, в должности акушерки, полностью расстроить ее благодеяние. Я не добавляю здесь вес, который мода бросает на чашу весов предрассудка, резервируя для обработки этого отдельно.

Но к тому заключению в пользу мужчин-акушеров, из предполагаемого превосходства их успеха над успехом женщин-практиков, содержащемуся в возражении, на которое я сейчас отвечаю, я имею далее противопоставить аргумент, извлеченный из факта, на который я должна вообразить трудным найти удовлетворительный ответ. Этот аргумент тогда состоит в честном призыве к самому Опыту.

Я ранее заметила, что в Отель-Дьё в Париже нет мужчин-практиков, терпимых, ибо я не включаю хирурга-майора, который абсолютно не более чем офицер для формы. Следовательно, нет инструментов, когда-либо используемых при доставке женщин, допущенных в ту больницу. Это правда, что о них чрезвычайно хорошо заботятся; все необходимое найдено им той благородной благотворительностью; но все же нельзя думать, что то же изобилие легкости и удобств может быть предоставлено, как теми лицами, вообще говоря, которые нанимают мужчин-акушеров. Это различие я упоминаю ради скидки, справедливо делаемой в расчете, который я собираюсь предложить. Несмотря, однако, на превосходство в этом пункте на стороне практики мужчин-акушеров, несмотря на горе ума от различных причин, так же как плохое телосложение тел многих из тех нищих несчастных, до приема в ту больницу, несмотря на другие легко вообразимые недостатки; несмотря на все эти, я говорю, возьмите любое данное число пациенток, доставленных чисто акушерками той больницы, без вмешательства одного мужчины-практика, и особенно без инструментов, и к тому данному числу, противопоставьте равное число женщин, обслуживаемых с первых их родов до их доставки мужчинами-акушерами, и посмотрите на стороне какого пола, в операторах, будет найдено большее число тех, кто сделал хорошо, или пострадал меньше.

Я более осмелена предложить такой эксперимент из моего собственного верного знания. Я видела более двух тысяч женщин, доставленных под моими глазами, в Отель-Дьё в Париже, некоторые из чьих случаев должны быть легко вообразимы как тяжелые или неестественные. И все же все они были доставлены нашими акушерками и ученицами без помощи мужчины-практика; ни инструмент даже не был подумал о. И во всем этом числе я могу безопасно утверждать, было только четыре, кто умер при своих родах; и это не от какой-либо вины искусства акушерки; но одна от осложнения водянки, другие три, которые были дочерьми честных торговцев, утонули под шоком горя и стыда от того, что были покинуты мужчинами, которые привели их в то состояние. Они умерли, короче говоря, от своего желания умереть. И все же дети все сделали хорошо.

Это факт, который не требует быть поверенным на мое слово. Известная практика в той больнице, и регистры, регулярно ведомые, засвидетельствуют истину этого вычисления. И здесь, я призываю к собственному смыслу каждого интеллигентного читателя, к его собственному знанию вещей, справедливо ли предполагается, что в том же числе двух тысяч женщин, доставленных мужчинами-практиками, они могли бы показать список столь невинный, столь свободный от фатального вреда или ущерба их пациенткам, матери и ребенку. Пусть любые родители, или кто может надеяться быть родителями, или обеспокоены только интересом человечества в популяции, взвесят только силу этого аргумента, чисто извлеченного из факта, о котором может быть так мало тех, кто не, в некоторых мерах, судьи достаточно, чтобы решить по своему собственному знанию, или, по крайней мере, на сильных основаниях веры или предположения. В таком числе, как две тысячи женщин, доставленных мужчинами-операторами, сколько, по тому, что я знаю, и по тому, что многие другие должны знать так же, как я, должны были погибнуть, или быть разорваны, разорваны, тяжко ранены, или непоправимо повреждены! Сколько невинных младенцев должны были потерять свои маленькие жизни, в доказательство того превосходства практики у мужчин над женщинами! Или скорее, в доказательство той одурманенной доверчивости, которая преобладала в пользу нововведения, столь неавторизованного природой, здравым смыслом или опытом!

Тринадцатое возражение.

Говорите что хотите, мода будет преобладать. Сейчас мода предпочитать мужчин-практиков акушерства акушеркам. Вы будете противостоять потоку напрасно.

ОТВЕТ.

Заключение против меня, что я буду противостоять потоку напрасно, является очень справедливым. Что касается меня, я должна ожидать, что я буду противостоять ему напрасно, если решение публики должно было повернуться на чем-либо столь малой авторитетности, как мое частное мнение, особенно в пункте, где оно столь справедливо подвержено подозрению в том, что оно склонено, как частным интересом, так и пристрастием к моему собственному полу. Я охотно тогда допускаю, что мое собственное мнение должно идти ни за что. Но что должно идти за многое, так это собственное суждение моего читателя, сформированное на его собственном разуме и знании. Но это не все. Я имею некоторую зависимость от Природы и здравого смысла, восстанавливающих свои права, от этого предпочтения мужчин-акушеров, которое шокирует обоих, будучи, по правде, ничем иным, как модой, даже не роста этой страны, но пересаженной из соседней, чьи безумия, к несчастью, столь заразительны, хотя по большей части столь презренны. Как несколько заинтересованных мужчин, из-за нехватки дела в своих собственных профессиях, пересадили эту пагубную экзотику сюда, где она встретила столь недолжное лелеяние, уже было затронуто.

Но тогда, так как это неестественное предпочтение имеет все безумие и прихоть моды в нем, можно надеяться, что оно также будет иметь всю нестабильность и преходящесть одной. Время, которое подтверждает диктаты Природы, разрушает фикции мнения. Но в пунктах, где Природа сама атакована или повреждена, неудобства и ущербы никогда не перестают следовать за этим, достаточно, чтобы противостоять длительности их. Числа рожениц (спасибо благодетельной Природе) скорее не уничтожены, чем должным образом обслужены мужчинами-операторами, не могут ни искупить тех, кто погибает, иногда мать, иногда ребенок, иногда оба, в то время как никто из них не является, кроме страдальцев в некоторой степени; ни долго ослеплять публику, которая имеет так много интереса не быть обманутой в деле, столь существенном для нее, ложными притворствами, или вредным и заинтересованным унижением акушерок, которые в худшем случае едва ли могут быть столь плохи, как самые лучшие из мужчин, в капитальном пункте их дела, ручной функции. Чаще большая опасность, и всегда большая боль, под руками мужчин-операторов, чем под руками акушерок, рано или поздно определит заинтересованные стороны открыть свои глаза на их величайший интерес, в пункте столь бесконечной важности для них.

Допуская тогда Моде всю силу, которую она действительно имеет, и большую она есть, чем ради чести человеческого рода, можно хорошо вообразить, все же, она не только имеет свои пределы расширения, но длительности. Это только для истины Природы быть универсальной и вечной.

Мода, это правда, может не только управлять людьми в безразличных делах, таких как одежда, мебель, экипаж, или так далее, но даже в существенных, даже в капитальных, таких, например, как этот пункт выбора между мужчинами-операторами и акушерками: она может, короче говоря, проявлять свою тиранию во многих вещах, которые, можно было бы скорее думать, лучше оставить определению Разума. Но тогда эта тирания не может хорошо быть долгоживущей. Зла, которые такая мода порождает, разрушают в конце концов своего собственного родителя. Никакое мнение тогда, как я ранее заметила, не может быть постоянным, которое не основано на истине Природы: но где последствия такого мнения вредны для блага общества, которое является любимым объектом Природы; тот дух самосохранения, который она так явно распространила через человеческий род, едва ли позволит ошибкам, пагубным для него, долго существовать. Нет моды, которая может, при таких возражениях, долго устоять против победоносной Природы, которая уверена отомстить за насилия, предложенные ей.

И здесь я даже услужливо хватаюсь за случай, который возникает мне из самых недр, я могу сказать, моего предмета, выбора для одного доказательства опасности принятия нововведений, оскорбительных для Природы, пункта столь близкой аналогии к акушерству, как та ухода за детьми, забота о которых, рядом с заботой о матерях, является нежной провинцией истинной акушерки.

Я желаю тогда, чтобы те, кто слишком охотно допускает, что эта столь недавняя мода использования мужчин-акушеров предпочтительнее женских, является улучшением, приемлемым на ноге ее предполагаемого преимущества для человеческого рода, рассмотрели немного фактические последствия того, что летели в лицо Природы в отношении воспитания маленьких детей, способом едва ли более чуждым от ее диктатов, чем тот мужчин, доставляющих женщин. Что женщины по самой Природе сформированы для должности помощи женщинам в их родах; что они также сформированы воспитывать детей грудью, являются двумя частями их назначения Природой, которые во все века, и во всех странах, кажется, несли мало или никакого противоречия. Интерес недавно вторгся в обе эти провинции. С этой разницей, что относительно первой, той женщин, вытесненных в их деле доставки женщин, активный интерес преобладал; как в той отрицания женской груди детям, это чисто пассивный [19]; и мы скоро увидим, какой ужасный эффект эта жертва Природы интересу произвела.

Что касается вреда, произведенного другим, неявного исключения женщин из акушерства, силой предрассудка и моды, это не, пока что, Природы для очевидных причин вполне столь восприимчивой к доказательству, хотя, безусловно, не менее поэтому существующей. И этот вред явно обязан выгоде, которую мужчины-акушеры находят или предполагают в упражнении той профессии. Это активный интерес: тот конец, к которому средства дают столь справедливо конструкцию низкого и грязного. Богатые являются объектом этого жалкого навязывания, которое, вероятно, продлится тем дольше, ради интереса, который можно найти в навязывании им.

Но для отрицания женской груди детям; это не, действительно, перешло до сих пор в догмат, что дети могут так же хорошо быть выращены ложкой, как грудью, потому что нет той перспективы места сухой няни быть столь прибыльной, как место мужчины-акушера. Если бы это было так, я не отчаялась бы видеть большого мужчину, размахивающего ложкой для каши так же хорошо, как щипцами, или публики, просвещаемой учеными трактатами и диспутами, набитыми греческими и латинскими техническими терминами, чтобы доказать, что овсяная каша или шотландская каша была гораздо более здоровым питанием для новорожденных младенцев, чем молоко женской груди, и что было безопаснее для мужчины нянчить ребенка, чем для незначительной женщины.

Так как это неестественное обращение тогда с детьми почти полностью пока что ограничено очень бедными, то есть, новорожденными младенцами, брошенными на общественную БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ для их ПРОПИТАНИЯ, выращивание ложкой еще не регулярно установлено как общая доктрина, оно только допущено в Практике! Так как надлежащие кормилицы, из-за трудности в их добывании, могли бы быть дороже, чем сухие; самый дешевый метод предпочтителен, и формирует своего рода пассивный интерес или сберегающую экономию.

Но каковы последствия этого нарушения Природы, в скупости ее особенно назначенного питания этим бедным маленьким кандидатам на жизнь? Что следует за замещением, ради дешевизны, такой пищи, как та, что предназначена быть предоставленной им, и, возможно, иногда даже не дается им? Смерть. Смерть со всей той жестокостью пытки, которая сопровождает атрофию или истощение. Так погибают эти жалкие жертвы ложного мнения, что курс Природы может быть изменен безнаказанно. Я сказала здесь ложное мнение только, потому что, со всей черствостью сердца, которую дух интереса столь общеизвестно создает, со всеми преступлениями, которые он столь часто производит, я не могу думать, что такой ужас, как убийство столь многих невинных, может быть полностью вменен интересу без невежества, приходящего в свою долю, хотя интерес, несомненно, способствовал столь долгому продолжению его.

Если не ложно то изречение, что тот, кто сознательно позволяет невинному человеку погибнуть, имея возможность предотвратить это, фактически виновен в убийстве — причем я предпочитаю здесь термин «виновный» термину «соучастник», поскольку мне говорили, что перед лицом справедливости и закона все причастные к убийству являются главными виновниками, — то невежество относительно верной гибели этих невинных существ вследствие применяемого к ним метода обращения может быть единственным оправданием для тех, кому национальная благотворительность вверила заботу о них. Я также полагаю, что сама согрешила бы против милосердия, если бы не верила, что среди этих попечителей бедных детей нет ни одного, кто не содрогнулся бы при мысли о том, чтобы самому взять младенца за ногу и размозжить ему голову о стену. И все же, если учесть быстроту такой расправы, это было бы милосердием по сравнению с теми затяжными мучениями, в которых эти бедные маленькие создания должны испустить дух при обычном способе приходского призрения. Однако несомненно то, что смерть была бы едва ли более верным следствием размозжения головы ребенка, чем следствием той ненадлежащей пищи, которая, в самом мягком истолковании, проистекает из ошибочного мнения или убеждения, будто любую пищу можно с пользой заменить той, что продиктована самой Природой.

Я упомянула здесь лишь ненадлежащую пищу или иногда ее отсутствие, не принимая во внимание другие причины гибели этих младенцев, такие как холод, дурной воздух, нечистоплотность, отсутствие должного ухода или, короче говоря, нехватка необходимого, чего нельзя ожидать от самых бедных слоев населения, которым обычно поручается воспитание этих детей. Но это мое упущение не является ни непреднамеренным, ни несправедливым. Полагаю, величайшие врачи будут на моей стороне, если я заявлю, что даже новорожденные младенцы наделены удивительной выносливостью. Их маленькие, на вид столь хрупкие тельца переносят холод в степени, едва ли правдоподобной, если бы не повсеместность как наблюдений, так и практики, показывающих, что они лишь крепнут от погружений в холодную воду. Чистота, хороший воздух и уход, несомненно, имеют некоторое значение для благополучия детей этого возраста, но все они вместе взятые не идут ни в какое сравнение с важностью обеспечения детей их надлежащей пищей. Физические исследования причин этого здесь не входят в мою задачу, равно как и несколько случаев выхаживания младенцев с ложечки не являются веским оправданием для нарушения общего правила Природы, отводящей женской груди роль источника питания для детей. У этого правила есть и такое благотворное следствие, что в самом акте кормления грудью Природой порождается такая привязанность кормилицы к вскармливаемому ребенку, что та, кто начала это дело, быть может, лишь ради платы, обнаруживает, что растет в ней чувство, побуждающее ее в некоторой мере заменить мать сироте или брошенному младенцу. Вскармливание с ложечки настолько далеко от того, чтобы внушать подобную нежность, что невинный младенец рассматривается лишь как обуза, от которой тем лучше, чем скорее избавишься через смерть этого отродья.

Однако мнение, будто этим одним из величайших установлений Природы для сохранения вида, для чего она столь восхитительно организовала женскую грудь, можно пренебречь в угоду самой гнусной скупости, принесло в жертву этому черному Демону Корысти больше человеческих жизней, чем, вероятно, когда-либо было принесено «мрачному идолу» Молоху в долине Енномовой, в то время как крики бедных детей не могли быть услышаны ушами, плотно заткнутыми в честь этого адского духа.

Но если какой-либо читатель вообразит, что я здесь что-то выдумываю или что в пользу моего вывода об опасности, проистекающей из восстания против неизменных установлений Природы, я преувеличила факты, то нет ничего проще, и, вероятно, в то же время нет ничего более шокирующего, чем самому добыть себе доказательство тех едва ли не свершившихся убийств, о которых я упомянула.

Приходские книги этого великого мегаполиса, полагаю, открыты для проверки. Стоит лишь изучить их, чтобы обнаружить кровавый список армий невинных, которые были преданы смерти под управлением благотворительности, призванной сохранить их жизнь. Там найдется не один, а множество, даже самых густонаселенных приходов, где за четырнадцать, двадцать или более лет ни один бедный младенец из тысяч принятых не избежал всеобщего уничтожения и принесения в жертву тому бесчеловечному исчадию ада — Корысти. Здесь с какой уместностью Природа могла бы позаимствовать у одного из своих самых послушных и любимых детей следующее восклицание:

—— —— ALL my pretty ones?

Did you say ALL! what ALL?

I cannot but remember such things were,

That were most PRECIOUS to me: did Heav’n look on,

And would not take their part? Accursed Interest,

They were all STRUCK for thee!

Это настолько сурово верно в отношении некоторых приходов, что, если я не дезинформирована, не так давно перед судом было подтверждено, что в одном из них за четырнадцать лет не было выращено ни одного младенца. И я могла бы назвать другой, в котором на протяжении более двадцати лет ВСЕ, ВСЕ новорожденные дети, попавшие под опеку Приходской Благотворительности, погибли, за исключением одного мальчика, о котором записано как о чуде, что он дожил до пяти лет, когда он восполнил число и умер, как и остальные. Станет ли кто-нибудь здесь утверждать, что эта ТОТАЛЬНАЯ смертность была чисто случайной?

Но это не может быть чудом для тех, кто знает, что существует такое выражение, даже ставшее пословицей, как «дети — обуза для прихода». Выражение, о котором трудно сказать, является ли оно более гнусным или более глупым. Но что может быть столь же непоследовательным, как дух, или, вернее, бездушие корысти? Дети, конечно, могут быть обузой для частных семей, и все же, ради сладости этого бремени, как охотно оно чаще всего переносится, за очень немногими исключениями из общего правила? Но для нации, или, что то же самое, для законного представителя нации — прихода, что на земле может быть более ложным взглядом на детей, чем взгляд на них как на обузу? Что могло бы быть столь невыносимым в сумме, которую нужно добавить к той, что уже выплачивается за то, чтобы их хуже, чем просто убили, лишь бы спасти их маленькие жизни и вырастить до того возраста, в котором национальная мудрость должна была бы установить для них средства к заработку на жизнь, и к заработку с такой благотворной отдачей для их истинной матери-родины, которая с лихвой вознаградила бы ее за то, что она не пренебрегла обязанностями человечности по отношению к ним? Все добрые, все здравомыслящие люди признают, что истинное богатство государства — в многочисленности его подданных. Торговля, искусства, флот, ополчение, наши колонии — все открывают неисчерпаемые каналы для занятости и обеспечения. И все же есть те, кто может называть детей, да еще детей общественных, не в насмешливом, а в самом дорогом, самом нежном смысле, поскольку в обществе они должны находить ту родительскую заботу, которой их могли лишить вина, неспособность, отсутствие естественных чувств у их природных родственников или их смерть; есть, говорю я, те, кто может называть таких детей обузой! Мы жалуемся на нехватку населения, и все же видели, как корысть, порождающая черствость и увековечивающая невежество и заблуждения, явно прореживает вид, срывая эти нежные цветы человеческого рода.

Здесь, если это замечание об обращении с детьми покажется даже отступлением, я надеюсь на снисхождение гуманного читателя. Он вряд ли поставит мне в вину как предмет для критики то, что я пожертвовала уместностью ради введения вопроса, столь важного для человечества. Но правда в том, что ни как отступление, ни как ложный или натянутый аргумент, ни как неуместное применение это не может быть рассмотрено никем, кто при этом учтет его строгую близость во многих пунктах к предмету, о котором я веду речь.

Легко заметить, что оба этих насилия, совершаемых над Природой — замена акушерок мужчинами-акушерами и кормилиц сухими няньками, — признают в точности одного и того же общего родителя, корысть, и имеют в точности один и тот же общий эффект: уничтожение младенцев. Возможно ли тогда быть слишком осторожным в отношении тех столь вопиющих навязываний, которые являются порождением этой огрубевшей страсти? Есть ли что-то священное от нее, раз жизни невинных явно не были таковыми в одной области практики, и, весьма вероятно, ни на йоту больше не уважаются в другой? Правда, практика найма сухих нянек еще не сильно распространилась среди великих и богатых; во-первых, потому что мода редко поднимается из низших классов жизни, а во-вторых, потому что нет такого искушения реальной наживы, чтобы защищать или распространять ее. Но что касается предпочтения мужчин-акушеров, ничто так не вероятно, как ее нисхождение, поскольку в природе моды — спускаться вниз, и ничто так охотно не перенимается низшими слоями населения у высших, как те моды, которые являются наиболее глупыми и наиболее пагубными. И, безусловно, это не та мода, которая меньше всего заслуживает этих эпитетов.

Если бы не это влияние моды, заставляющее самые неразумные, а также самые опасные вещи переходить в практику от высшей жизни к низшей, многие честные люди могли бы избежать дурных последствий следования примеру тех, кто более всех подвержен обману в таких делах — великих и богатых. Они делают стоящим для заинтересованных лиц обманывать их, и таким образом часто за то, что их обманывают, платят своими деньгами, своим здоровьем и даже своими жизнями. Тем временем многие, соблазненные модой, в которой они видят мужчин-акушеров, нанимают их из принципа, который нельзя не похвалить — их естественной привязанности к своим женам и детям. Рассуждение, которое приходит в голову мужу в среднем или низком положении по этому поводу, вероятно, таково: «Мои жена и ребенок так же дороги мне, как те величайшего человека в королевстве — ему, и стану ли я жалеть немного больше расходов на обеспечение их большей безопасности?» До сих пор он рассуждает правильно: вся его ошибка заключается в том, что он слишком охотно принимает на веру, что та самая большая безопасность на стороне мужчин-практиков в предпочтение акушеркам, потому что первых нанимают великие, которые, кстати, меньше всех классов жизни советуются с Природой, даже в вопросах собственного здоровья. И, безусловно, во многих отношениях к этому sine-quo-non человеческого счастья великим лучше было бы следовать примеру даже бедных, чем бедным — их примеру. Извлеките же максимум из вашего рассуждения о распространенности моды: подагра и мужчины-акушеры, если хорошо подумать, не являются очень завидными придатками высшего света.

Если у некоторых та похвальная нежность к матери и ребенку является определяющим соображением для найма мужчины-акушера, которым Природа, если бы с ней посоветовались, заверила бы всех заинтересованных, что безопасность обоих скорее подвергнется опасности, чем нет, то есть другие, для которых призыв к помощи мужчины-акушера является скорее делом роскоши, парада или хвастовства, чем мнением о превосходной безопасности. Это те подражательные существа, для которых предпочтение мужчины-практика для ведения родов его жены вращается не вокруг иного мотива, чем тот, который заставил бы их в равной степени подарить ей шелковое платье новой моды или кружевной чепец; из духа соперничества с каким-нибудь соседом или вышестоящим лицом.

Но что еще более удивительно, так это то, что, несмотря на своего рода отвращение и неприязнь, с которыми Природа внушает женщинам принимать такую услугу от мужчины, как принятие родов — неприязнь, к которой им было бы гораздо лучше прислушаться, поскольку она имеет все признаки спасительного инстинкта, — есть женщины настолько слабые, что не только не указывают своим мужьям на целесообразность хотя бы проверки уместности такой моды, прежде чем они слепо примут ее на веру либо других, подверженных обману, либо тех, кто заинтересован в их обмане; но которые даже в нелепом угождении этой моде, жертвами которой они сами и их дети, весьма вероятно, станут, будут настаивать на том, чтобы их обслуживал мужчина-акушер, ради престижа.

Я сама знала женщин, настолько зараженных этим глупым тщеславием, что, принимая визиты от своих подруг после родов, принятых женщиной с величайшей безопасностью и удовлетворением для них, стыдились того, что проявили больше здравого смысла и заботы о себе, наняв акушерку вопреки моде, и говорили своим подругам, что, правда, госпожа —— принимала у них роды, но что в соседней комнате был наготове Доктор. Это, кстати, было ложью, ибо такой «приведенный Доктор» ни нужен, ни нанимается, когда вызвана акушерка, знающая свое дело. Если из-за осложнения случая возникает какая-либо необходимость в медицинской или даже хирургической помощи, всегда есть время получить совет обычного врача или обычного хирурга, потому что это осложнение никогда не ускользнет от своевременного внимания. Только ради его железных и стальных инструментов мужчина-акушер может иметь хоть какой-то предлог быть необходимым, и я надеюсь доказать, что все необходимое можно гораздо лучше сделать без них. Да, я повторяю это, лучше сделать без них.

Ибо здесь и повсюду читатель, пожалуйста, заметьте, что именно из-за превосходства безопасности при найме акушерок я оспариваю растущую моду на прибегание к мужчинам-практикам. Я принимаю сторону Природы против группы подлых наемников, которые совершают жесточайшие насилия над ней под самым ложным из всех предлогов с их стороны — предлогом помощи ей. Я не была бы настолько преступна, чтобы желать выгоды от ложного аргумента в вопросе жизни и смерти тех матерей и детей, моей нежной заботы, даже если бы я могла быть настолько глупа, чтобы вообразить, что смогу подсунуть такой аргумент своему читателю. Поэтому я отбрасываю всякое оправдание новизной этой выскочки-профессии мужчин-акушеров. Такое оправдание, охотно признаю, неприемлемо. Если бы это было так, сколько ценных открытий или улучшений было бы задушено при рождении, если бы возражение против того, что они являются новинками, было веским? Все, на чем я настаиваю, это то, что инновация не должна быть допущена только потому, что она является инновацией; и что решение вопроса такой капитальной важности лучше оставить Разуму, всегда покорному Природе, чем отдать на откуп Моде, которая так часто не признает никакой иной юрисдикции, кроме прихоти или настроения.

Нет рецепта от ошибки, нет санкции в обычае против улучшений. Но, безусловно, в таком капитальном вопросе, как жизнь стольких человеческих существ, короче говоря, в одном из самых священных объектов управления — населении, такая новизна, как введение мужчин-акушеров в общую практику, требует скорее большей власти, чем власть Моды, пока существует такой стандарт проверки, как Разум.

Инокуляция не так давно была новинкой в этой нации. Леди, которая ввела ее, насколько мне известно, до сих пор живет, чтобы наслаждаться честью того, что доставила столь великое благо человечеству. Но тогда это благо выдержало бы самую честную из всех проверок — проверку расчетом: ибо что есть сам разум, как не другое слово для расчета? Получение же оспы путем инокуляции в должным образом подготовленном теле, и особенно в подходящем возрасте, дает, согласно доктрине шансов, гораздо более честную перспективу безопасности, чем в случае спонтанного или случайного заражения, так что едва ли можно было бы вообразить что-то более дружественное к Природе, чем такое рациональное предотвращение ее опасности от болезни, которой слишком редко удается избежать, чтобы возможность этого избегания могла быть использована как аргумент против такого метода предотвращения. Здесь, таким образом, кажущееся насилие, совершаемое над Природой, взывает к своему оправданию к Природе, Разуму и Опыту.

Посоветуйтесь с Природой относительно этой инновации в найме мужчин-практиков в предпочтение акушеркам, которые веками и столь повсеместно считались наиболее подходящими для этой функции. Природа скажет вам, что это оскорбление ее — подозревать ее в том, что она настолько жестокая мачеха, что отказывает своему нежнейшему произведению, женскому полу, в достаточной помощи внутри самой себя, или оставляет женщин в необходимости прибегать к мужчинам за помощью в их величайшей нужде в ней, во время тех страданий, которым великому мастеру Природы было угодно подвергнуть исключительно женщин. Если Природа — лишь другое имя для его Fiat во всех его делах, то никогда его воля не была более ясно выражена, чем ее голосом в этом пункте: неприязнь у обоих полов к тому, чтобы эта обязанность исполнялась мужчиной. Неприязнь, которая даже не является одним из наименее примечательных знаков отвращения Природы к этой инновации, и может быть преодолена у мужчин только корыстью, а у женщин — их ложным страхом, или, что еще слабее, их яростью в следовании за этой вожаком Модой, хотя бы она вела их, как овец, на убой. Неуклюжесть и непригодность мужчин, столь плохо компенсируемые их жалкими изобретениями железных и стальных инструментов, образуют еще один громкий протест Природы против того, чтобы эта важная функция была поручена мужчинам-операторам.

Посоветуйтесь с разумом, и разум, основанный на тех диктатах Природы, которым время только придает больше силы, скажет вам, в презрении к моде, что мужчины-акушеры никогда не сделают ничего в деле, которое слишком универсально для того, чтобы какое-либо превосходство в нем зависело от греческого, латыни или арабского; что они, короче говоря, только высиживают пустые яйца в изучении искусства, которое никакое высиживание никогда не сделает для них достаточно естественным.

Если вы апеллируете к опыту, я уже предоставила неопровержимые аргументы того, что он против мужчин-акушеров. Но пусть они помнят мое признание, что число, которое я привела, женщин, счастливо разрешившихся от бремени, взято из практики хороших акушерок. Я здесь не адвокат плохих, и я не хотела бы уполномочивать их, если бы могла. Все, что я скажу и осмелюсь утверждать, это то, что самые худшие из них, если только их руки не отрезаны или, по крайней мере, не заслуживают того, чтобы быть отрезанными, едва ли могут быть хуже, чем лучшие из мужчин-операторов.

Но в то время как именно к трибуналу Природы, Разума и Опыта я осмеливаюсь желать, чтобы эта самая Мода была приведена, я охотно признаю ее силу, хотя и не ее справедливость. Я чувствую ее власть с болью ради человечества! Мое противостояние этой моде основано скорее на долге, чем на надежде. Слабость этого противостояния, вероятно, доставит моде лишь новый повод для триумфа, не над мной, конечно, ибо я слишком ничтожна для этого, а над благополучием человечества, которое она часто, во многих пунктах, помимо этого, имеет удовольствие видеть принесенным ей в жертву, хотя, возможно, ни в одном не более ощутимо, чем в этом.

Тем временем, возможно, стоило бы даже тем, кто, не будучи сами мужчинами-акушерами и не имея личного интереса в их покровительстве, обязаны своим благоприятным мнением о них собственному честному суждению; стоило бы, говорю я, даже им подумать о том, что, возможно, настанет время, когда они сами увидят причину изменить это свое суждение. Они могут, возможно, обнаружить иллюзии корысти под старой, заезженной маской служения обществу. Они могут обнаружить глупость моды. Но не будет ли слишком поздно, когда эта ярость моды, подобно чуме, либо сметет хороших акушерок, либо, по крайней мере, настолько проредит их ряды, что не оставит достаточно для удовлетворения спроса на услуги? Они должны со временем стать, во всех смыслах и целях, подобно старому устаревшему закону, столь же эффективно отмененному неиспользованием, как если бы он был аннулирован формальной отменой. «Дело было бы невелико, если бы они стали», — вероятно, скажет инструментарийщик, но я сильно сомневаюсь, что бы он ни выиграл от этого, выиграло бы человечество или население от этого истребления, даже если бы мужчины-акушеры со своими экстракторами головки, крючками и щипцами унаследовали их дело.

И то, что такое истребление далеко не невероятно, покажется не натянутым выводом тем, кто учитывает силу Моды, которая устанавливает свою тиранию, во многом так же, как первые римские императоры установили свою над тем государством, оставляя видимость свободы без ее сути; откуда пагубные последствия следуют не менее, или, скорее, более верно. Таким образом, действительно, пока нет акта парламента за предпочтение мужчин-практиков или исчезновение акушерок, но статуты моды не только более сильны, чем любой акт человеческого законодателя, но в этом деле даже более сильны, чем законы самой Природы, хотя и внушающие их соблюдение под страхом смерти или, по крайней мере, сурового телесного наказания; такого как разрывание холодными щипцами, или порезы или проколы инструментами, или причинение большей боли, чем необходимо.

Уже мода лишила многих женщин средств к существованию, чтобы освободить место для посягательств мужчин на женские сферы деятельности, хотя никогда не было времени, когда не было бы справедливой жалобы на то, что существует слишком мало средств занятости для женщин. Мода решила иначе, и многие профессии, ранее отведенные женщинам, теперь осуществляются мужчинами.

Но что касается этой профессии акушерства, даже полное исчезновение настоящих акушерок было бы, возможно, не так плохо, как присвоение этого имени тем бедным созданиям, обучающимся у мужчин-практиков, которые, независимо от их собственной неспособности к практике, а следовательно, и к формированию хороших практиков, имеют явный интерес не позволять своим ученицам-женщинам достичь какого-либо превосходства в профессии, которое могло бы вызвать неудовольствие у них самих. Акушерки, которым эти мужчины-практики, возможно, милостиво позволили бы существовать, могли бы к своей собственной недостаточности добавить опасное обстоятельство создания, или, по крайней мере, не предотвращения, путем должного усердия в предрасполагающей части, необходимости вызова своих защитников, особенно там, где они ими рекомендованы. Не то чтобы я воображала, что даже эти ложные акушерки намеренно были бы виновны в таком лукавстве в своем долге. Чтобы они не заслуживали такого подозрения, достаточно того, что они женщины, а следовательно, нежносердечны. Но это не исключает идеи слабости. Но там, где такая прекрасная добродетель, как благодарность, может скрыть даже от них самих более грязный мотив корысти, скрывающийся в основе, если эта нежность даже не разрушена, она, возможно, может быть сделана инструментом и присоединиться к убеждению их, что дела действительно лучше оставить мужчинам-практикам, чьими созданиями и преданными они являются. Отсюда небрежность, добавленная к их недостатку навыков. Такие субалтерны тогда, по крайней мере, не были бы не склонны к тому, чтобы «ОБНАРУЖИТЬ» себя «В ЗАТРУДНЕНИИ», или, что еще хуже для пациента, своими упущениями, если не действиями, породить повод «обнаружить» себя «в этом затруднении», даже механически, и без прямого замысла угодить своему рекомендующему «акушеру, их человеку чести и настоящему другу», в откровенном прибегании к нему. Жаль было бы, действительно, чтобы такая очаровательная гармония не существовала между акушерами и такими акушерками, для «ВЗАИМНОЙ ВЫГОДЫ» обоих! Гармония, которая, однако, едва ли могла быть установлена иначе, как ценой принесенных в жертву пациентов.

И здесь я взываю к собственному честному суждению читателя, не преувеличиваю ли я последствия против таких жалких созданий, какими они не могут не быть, кто должен, ради хлеба, быть столь услужливыми перед мужчинами-акушерами и быть тем, что французы называют их âmes damnées (проданными душами). Может ли что-то быть более вероятным, чем то, что эти «добрые женщины», удостоенные мужчинами-практиками, по их особой милости и благосклонности, титулом акушерок, будут при всяком случае консультироваться о «выгоде» своих добрых покровителей и «настоящих друзей». И как эта выгода может быть лучше соблюдена, чем неумелой работой так, чтобы сделать необходимым «откровенное прибегание» к «доброму Доктору», который рекомендовал и поручился за них? Может ли, короче говоря, воображаться, что они будут менее простыми машинами, чем Куклы доктора Смелли, или, действительно, дадут меньше повода, чем образование под этими Куклами, для «железных и стальных инструментов», которые по большей части понимаются как безусловно необходимые, когда акушерка потерпела неудачу. А что касается таких акушерок, которые были сформированы или рекомендованы мужчинами-практиками, их «неудача» была бы действительно чудом!

Таким образом, имя акушерки может существовать после того, как реальность погибнет, и мир, столь часто обманываемый простыми именами, может, возможно, не обнаружить это уничтожение до тех пор, пока оно не будет осуществлено, или пока не станет слишком поздно исправлять ущерб, который едва ли не обнаружит его им. Хороших акушерок никогда не было слишком много; но их сейчас слишком мало; хотя все еще не более редкие в пропорции, чем те из мужчин-акушеров, которых можно назвать хорошими, сравнительно со столь многими из них, которые опасно поверхностны. Обескураживание уже сильно помешало тому, чтобы места хороших женщин-практиков, которые ушли со сцены, были должным образом восполнены. Подходящие субъекты отказываются браться за профессию, в которой они должны опасаться распространенности столь ложного предубеждения против них, как то, которое определяет предпочтение мужчин-операторов. Легче разрушить, чем создать заново; и, возможно, когда потребность в хороших акушерках будет наибольшей, трудность нахождения таковых сделает наем мужчин-практиков, со всеми столь справедливыми возражениями против них, даже необходимостью. Вещи в настоящее время, возможно, недалеко от этой точки, и тревожное соображение, которое было бы для всех женщин, если бы они только задумались об увеличении боли и опасности для самих себя в часы, уже слишком полные обоими, их увеличения, говорю я, самой неуклюжей и насильственной помощью мужчин, по сравнению со столь более эффективными и нежными методами, столь естественными для женщин-помощниц.

Если бы стороны, тогда принципиально заинтересованные в решении этого вопроса, и особенно женщины, которые являются пациентами, и их нежные родственники мужа, отца или брата и т. д., только посоветовались со своими собственными чувствами, своим разумом и даже тем инстинктом, который в этом пункте сам по себе является столь сильным доводом из-за того, что он является голосом Природы, никогда не игнорируемым безнаказанно, они скоро, к вашему возражению, взятому из моды, едва ли менее нелепой, чем пагубной, не придали бы большего веса, чем, по факту, оно заслуживает.

Возражение четырнадцатое.

Вы должны признать, однако, что это должна быть ложная скромность, та, что у женщин, которая может противостоять предпочтению мужчин-практиков женщинам.

ОТВЕТ.

Я знаю, действительно, что доктор Смелли (страница 2 его введения) приписывает оппозицию, оказанную афинскими женщинами запрету акушерок и принятию мужчин-практиков на их место, «ошибочной скромности». Можно, однако, с большим основанием и правдой утверждать, что допущение мужчин к этой функции женщинами было бы у женщин самой вопиюще ОШИБОЧНОЙ БЕССТЫДНОСТЬЮ. Поскольку, конечно, добродетель или благодать женской скромности — это не объект, который нужно ценить так дешево, чтобы быть принесенным в жертву ради худшего, чем ничего, ради ничего лучшего, короче говоря, чем покупка с ней опасности или гибели как для матери, так и для ребенка. После столь ценной жертвы, как сама скромность, может, возможно, звучать подло добавлять что-либо сравнительно столь тривиальное, как наем, не отданный лицу, которое проституирует себя в некотором роде в столь ошибочной надежде, но самому лицу, которому она проституируется в этой надежде на превосходную безопасность.

Я не здесь, чтобы принимать характер, который подошел бы мне так плохо, казуиста или божественного, притворяясь, что фиксирую степень моральной низости в подчинении скромных женщин практике, которую, я даже допущу, можно было бы оправдать высшим соображением безопасности для двух жизней, если бы это соображение не было вопросом, самым нагло выпрошенным, с таким малым основанием, что сама противоположность этого есть истина.

Также я не хотела бы здесь навлечь на себя справедливое обвинение в дерзости, давая свое частное и незначительное мнение о непристойности, столь не оправданной никакой необходимостью. Это выглядело бы слишком похоже на диктовку другим, что они должны думать о практике, о которой каждый, несомненно, будет судить сам. Границы женской скромности столь хорошо известны и столь установлены общим согласием, что, конечно, мне мало принадлежит предлагать новые взгляды на этот предмет.

Что я имею тогда сказать, по этому поводу, чисто в оправдание той скромности, которую мужчины-акушеры по очевидным причинам рады называть ложной, хотя, поскольку она взывает к исключению их, это неблагодарность к той Природе, которой это является особым даром женскому полу, чтобы не называть это даже мудрой добродетелью.

Общество особенно остается в долгу перед Природой за ее внушение скромности в этом пункте. Если во все века, во всех цивилизованных странах жена считается особой собственностью мужа, настолько, что все законы человеческие и божественные освящают, если я могу использовать выражение, ему одному, исключая всех других мужчин, доступ к зарезервированным частям тела жены, конечно, такая привилегия едва ли может считаться легко передаваемой. И что может быть более таковым, чем позволение мужчине, наемно или похотливо, или, возможно, и то и другое, вторгаться в ту столь священную собственность под маской услуги, для которой он по Природе столь очевидно дисквалифицирован? В то время как Природа также сделала столь обильное обеспечение для этой самой услуги, приспособив женщин для нее, с гораздо большей уместностью и безопасностью, как для заботы общества о благополучии населения, так и для домашней чести семей, которая не без некоторой опасности, по крайней мере, от практики акушерства, находящейся в руках мужчин.

Что касается этого моего последнего утверждения, правда его столь вопиюща, что она даже не нуждается в собственном неявном признании доктора Смелли в его инструкциях мужчинам-практикам в целом, или, если угодно, его более чем девятистам ученикам.

«Он (Акушер) должен ДЕЙСТВОВАТЬ и ГОВОРИТЬ с величайшей ДЕЛИКАТНОСТЬЮ ПРИЛИЧИЯ и НИКОГДА НЕ НАРУШАТЬ ДОВЕРИЯ, возложенного на него, так чтобы питать малейший АМОРАЛЬНЫЙ или НЕПРИСТОЙНЫЙ замысел; но вести себя во всех отношениях подобающе ДОСТОИНСТВУ своей ПРОФЕССИИ», стр. 447.

Здесь я признаю себя столь пораженной уместностью и святостью предписания доброго Доктора, и особенно его необходимостью, что я посоветовала бы каждому мужчине-практику акушерства определенного возраста, который мог бы потребовать этого, иметь упомянутую заповедь, написанную золотыми буквами, и носить ее на своей руке, особенно приступая к исполнению обязанностей, в качестве амулета, филактерии или предохранительного средства против любого случайного искушения нарушить свое доверие или отступить от высокого достоинства своей профессии. Все, чего я боюсь, это то, что его добродетель не всегда может быть надежной против энергии, заложенной природой в различии полов. Никто не был бы дальше меня от жестокой несправедливости делать выводы, неблагоприятные для любой группы мужчин, из проступка любого конкретного индивида в ней. Ошибки чисто личные. Если я тогда хотя бы упоминаю случай мужчины-акушера, осужденного за то, что он развратил жену джентльмена, вследствие его допуска к практике своей профессии акушерства над ней, это отнюдь не с замыслом оскорбить несчастных преступников, ни делать отсюда вывод в немилость мужчин-практиков в этом пункте, сверх того, на что я уполномочена постоянством искушения от Природы, всем, да, всем, кто по своему возрасту в одном поле не вышел из него: я говорю в одном поле, потому что в другом, женском, сами обстоятельства того, что женщине нужна акушерка, показывают, что она не вышла из возраста, по крайней мере, вызывающего искушение. Далее, это было бы даже предметом аргумента на стороне мужчин-акушеров, что столь немногие случаи доходят до сведения публики о дурных последствиях практики, которая разрушает капитальные барьеры скромности; если бы эти дурные последствия не были по природе своей не только секретом, но и легкими для сохранения в секрете. Кто бы жаловался, кроме мужа или родственников, на сделки между мужчиной-акушером и его пациентом? Но тогда как редко нужно, чтобы третье лицо было посвящено в такой секрет?

Я не хотела бы тогда, чтобы мужчины-акушеры были слишком поспешны в том, чтобы относиться к скромности женщин по этому поводу как к ложной, или их сомнения как к слабости. Скромность в этом случае является не только защитой жизней их самих и детей, но и их собственной чести, которая, если она не получает фактического падения в таком подчинении мужчине-акушеру, возможно, лучше не рисковать столь ненужно так близко к краю пропасти.

Я не пишу здесь для итальянцев или испанцев, или любых жителей тех стран, которые столь склонны к ревности, возможно, потому что они знают своих женщин. Я сейчас обращаюсь к англичанам, не ревнивым, потому что, если они знают своих, они должны знать, что в пропорции к числу ни у каких женщин на земле нет больше реальности добродетели и скромности. Я не буду предполагать тогда ничего столь оскорбительного, как то, что целомудрие большинства из них не бесконечно превосходит преимущества или предложения для замысла, предоставляемые мужчинам, допущенным к такой приватности, как посещение их во время родов и принятие их родов. Но подумала бы самая честная женщина, или та, однако, уверенная в себе или своей добродетели, приемлемым, без полного удовлетворительного доказательства той превосходной безопасности, которая является ее целью в предпочтении мужчин-акушеров, самой быть поводом искушения для этих людей? Как она может ответить, что она не будет им? В той столь грозной армии наемников, фактически продолжающей формироваться под знаменами Моды и возглавляемой Корыстью, может ли она ответить, что бесчувственные стоики ее выпадут на ее долю? Стала бы женщина, я не скажу строгих принципов чести, но просто не самых заброшенных, подчинять себя таким образом, как она должна, мужчине-акушеру, при найме его, если бы она только удовлетворила себя, как она легко может, что его помощь не может быть более эффективной, чем помощь женщины? Но что! если это, несомненно, менее безопасная?

Но это далеко не все, что можно возразить по поводу скромности к этой практике. Возможности, если не искушения, если не соблазнения ею, по крайней мере оскорбительности для женской сдержанности таковы, что сделали бы даже мужа, наименее восприимчивого к ревности, столь беспокойным из-за насилий, которым наем мужчины-акушера в ходе беременности и родов его жены мог бы подвергнуть ее, что заставило бы его думать, что это не безразличный пункт для его суждения — решить, не лучше ли было бы избавить ее от таких насилий. Не будет, полагаю, отрицаться, что вся женская скромность — это цветок, деликатность которого нельзя слишком сильно охранять от любой тенденции погубить его, и что ничто не может угрожать этому эффекту больше, чем такие нарушения единства привилегии мужа в исключительном непередаваемом владении телом его жены, как те, что подразумеваются в ходе посещения мужчины-акушера. Единство привилегии, которое, будучи нарушенным в одном пункте, не всегда останавливается на этом, но может перейти к дальнейшему нарушению, где есть искусство с одной стороны и слабость с другой. Многие женщины, несомненно, защищены от скользкости такого предложения: но не все имеют одинаковую силу ума.

Но чтобы меня здесь не обвинили в ковке призраков просто ради чести борьбы с ними, я лишь попрошу все заинтересованные стороны рассмотреть следующее столь вероятное обстоятельство, и тогда пусть они решат, как направит их собственное суждение: обстоятельство, взятое (может ли что-то быть честнее?) даже из собственного изложения мужчины-акушера, а также из природы вещей, о которых никто не должен быть невежественным, кто будет хоть немного думать о них.

Тогда следует заметить, что во время беременности женщины, и до того, как начнутся родовые схватки, одним из главных пунктов акушерства является то, что называется искусством Акушерского исследования. Отсюда выводятся самые верные прогнозы для подготовки, и особенно из знаков, которые оно дает о прямоте или наклоне Матки. Я уже предложила причины, не нуждающиеся в повторении, почему мужчины никогда не могут достичь превосходства навыка у женщин в этом пункте. Но что касается важности этой способности Акушерского исследования, послушайте, что говорит сам доктор Смелли.

Стр. 180. «Цель акушерского исследования — быть информированным, беременна женщина или нет; знать, насколько она продвинулась в своей беременности; находится ли она в опасности выкидыша; расширен ли os uteri; и во время родов сформировать правильное суждение о случае, исходя из открытия os internum и давления вниз мембран с их водами, и, наконец, различить, какая часть ребенка представлена».

Снова, стр. 448, говоря об акушерке, он говорит: «она должна быть хорошо обучена искусству акушерского исследования беременных женщин и знать, каким образом растягивается утроба, вместе с положением всех брюшных ОРГАНОВ: она должна быть идеально хозяйкой ИСКУССТВА ОБСЛЕДОВАНИЯ во время родов».

Здесь вы имеете от несомненного авторитета, безусловно, не переоцененную важность целесообразности предварительного АКУШЕРСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ. Теперь, допуская, только ради аргумента, что, безусловно, ложно, что мужчина-практик может быть равен (превосходным он бы не имел наглости притворяться в этом пункте, по крайней мере) акушерке; пусть муж, пусть жена только поразмышляют о разнице, при прочих равных условиях, которая должна быть в отношении скромности между функцией акушерского исследования, выполняемой мужчиной или женщиной. Пусть муж, говорю я, на мгновение представит себе, какую фигуру он должен сделать, какую фигуру его жена должна сделать, под такой церемонией, выполняемой похотливым МУЖЧИНОЙ-АКУШЕРОМ, исследующим те тайны женского строения, и особенно с такой малой целью, с его естественными дисквалификациями даже для того, чтобы знать, что он делает. Будет ли муж присутствовать? Каково должно быть замешательство жены во время столь тошнотворной и столь грубой сцены? Будет ли он скромно удаляться, пока его жену так обслуживают? Какова должна быть опасность его жены от одного из этих рыщущих, если она будет достаточно красива, чтобы заслужить его внимание, или комплимент от него при таком посещении ее тайных прелестей, тем более лестный от него, не только потому, что он должен считаться столь хорошим судьей из-за частоты его случаев сравнения, но и потому, что это должно подразумевать превосходное телесное достоинство в женщине, столь посещенной, которое могло бы преодолеть то пресыщение, которое привередливое изобилие пациентов могло бы столь естественно вообразить создать у мужчины-акушера? Скажет ли кто-нибудь, что эти предположения натянуты или вне Природы? Я полагаю, что если бы тайные истории многих семей были перерыты, практики, на которой мужчины-акушеры были во владении, не всегда бы обнаружилось, что те предварительные визиты не были обращены на какой-то счет корысти или соблазнения. И все же упущение этого акушерского исследования могло бы быть опасным. Как любезно тогда со стороны Природы, что она сама столь далеко посоветовалась о благе и спокойствии общества, ощутимо даровав женщинам способность, которую она столь же ощутимо отказала мужчинам, у которых осуществление ее было бы по очевидным причинам полно столь многих неудобств? Есть ли какое-либо нарушение милосердия в принятии как должное существования таких неудобств, если только, внезапно, в пользу этой порожденной наживой секты, мужчины не перестали быть мужчинами, а женщины — женщинами?

Но допуская, что ничего не должно было происходить между мужчиной-акушером и его пациентом в этом акте акушерского исследования, сверх необходимости практики, или в чисто техническом смысле, что, короче говоря, никакое такое либертинское впечатление не должно было заставить себя почувствовать в ходе таких прикосновений, как то, что должно было бы расстроить ДОСТОИНСТВО доброго Доктора и подвергнуть опасности честь пациента, нынешними или будущими попытками, происходящими из такой странной близости; не следует ли опасаться, что проектирующее или заинтересованное лицо может взять другие преимущества, помимо удовлетворения чувственности? Не может ли женщина, чем больше она привязана к своей скромности, тем большую жертву она принесла ей, в своей невинности намерения, только вообразить себя тем более подчиненной мужчине, которому она подчинилась таким образом, как она должна мужчине-акушеру, и позволить ему взять верх над ней и ее семьей, о чем акушерка не стала бы даже мечтать, из-за того, что ее офис был столь в порядке вещей, и слишком мало экстраординарным для нее, чтобы иметь какие-либо экстраординарные претензии или замыслы? Напротив, мужчина-акушер едва ли должен устанавливать какие-либо границы своим. В любых разногласиях в семье, особенно между мужем и женой, не должен ли мужчина-практик, из-за такой близости с личностью жены, иметь такую опору в доверии жены, как может позволить ему распоряжаться ее волей почти во всем? Он может быть ее аптекарем, врачом, хирургом, тайным советником, чем нет? Что может женщина отказать мужчине, которому она столь обманута, чтобы думать, что она обязана своей собственной жизнью, или жизнью дорогого ребенка, всем его достоинством, в котором я ранее объяснила? Что может женщина, короче говоря, отказать мужчине, которому ничего из того не было отказано, в чем состоят все прелюдии предоставления всего? Она может, действительно, отказать ему в жертве своей добродетели, если он должен думать, что стоит проектировать на нее, но как мало вещей еще могла бы она отказать ему? Еще раз, чем большую ценность она придавала жертве столь многого из своей скромности, тем меньше она была бы способна отказать ему в чем-либо другом, так как любая другая вещь должна сравнительно казаться столь незначительной.

Но до сих пор я говорила лишь о тех посягательствах на скромность и опасностях, связанных с предварительным присутствием мужчины-акушера, которое может потребоваться во время беременности. Однако что касается его участия в самый ответственный момент родовых схваток и самих родов, здесь следует учесть два крайне важных обстоятельства.

Первое. Скромность женщин, не привыкших к прикосновениям никого, кроме мужа, должна подвергаться тяжким испытаниям в моменты родовых схваток. Вся природа страдает в них. Они одновременно ослаблены и телесно, и духовно. Одно лишь присутствие мужчины, призванного исполнять обязанности в такое время, может вызвать в них потрясение, способное остановить родовые схватки, вызванные изгоняющими усилиями при родах, что, таким образом, опасно замедляет процесс и может настолько подавить их, что поставит под величайшую угрозу их жизни. Это случалось нередко. Вы можете увидеть частые примеры этого бунта природы против вмешательства мужчин-акушеров у самого доктора Де ла Мотта, который и сам был мужчиной-акушером. Если природа так сильно страдает в женщинах в этот момент, когда помощь предлагает человек, пусть даже того же пола, в определенных неизбежных случаях, которым подвержено человечество, то насколько же сильнее присутствие мужчины должно усиливать их скованность и смущение, лишая их той столь необходимой свободы в отправлении естественных функций! Но как сильно должны женщины благодарить свою инстинктивную природную неприязнь к подобной проституции их тел, если они задумаются о тех мучениях, которых, прислушавшись к этой самой неприязни, можно избежать, сохранив свою скромность и личное достоинство. Пусть они представят себе следующую позу, предписанную мужчиной-акушером: «Пациентка должна быть удобно расположена, то есть на краю кровати, ее бедра приподняты и разведены, ступни подтянуты к ягодицам и удерживаются в этом положении надежными помощниками» (Левре, стр. 161. Об использовании новых изогнутых акушерских щипцов). Здесь могут сказать: «почему же, в этой позе, какой бы шокирующе непристойной она ни была, нет ничего, что не могло бы быть освящено крайней необходимостью». Очень хорошо. Но что должны думать муж и жена о том, что она распростерта таким образом под руками и глазами мужчины-практика с его помощниками, возможно, его доверенными учениками, только ради эксперимента с акушерскими щипцами новой конструкции, достоинство которых настолько оспаривается, что сам Левре вынужден признать, что «эти самые щипцы были бы инструментом чистой спекуляции, а не практики, ЕСЛИ (заметьте, это ЕСЛИ) некое общее правило было бы верным», которое, кстати, безусловно верно! Таким образом, в данном случае, например, вы видите, как могут обращаться с женщиной только ради того, чтобы установить достоинство какой-нибудь новомодной безделушки-инструмента. Но скольким поводам, имеющим столь же малую или даже меньшую необходимость, чем эта, для придания женщине подобных поз, могли бы дать начало распутство, корысть или иные мотивы? Или же у злоумышленников могут возникнуть трудности с поиском предлогов для подобных оскорблений скромности?

Второе соображение заключается в следующем. Те моменты душевной слабости и немощи, которым подвергаются женщины во время родовых схваток, могут у некоторых из них, наиболее слабых от природы, оставить впечатления в пользу мужчины-акушера, менее подозрительные в плане вреда и, следовательно, более опасные, поскольку они внушены благодарностью за его воображаемый вклад в их избавление, что само по себе является добродетелью, хотя объект ее ими прискорбно ошибочно выбран. Пусть каждый представит себе, что часто происходит в природе: женщина, изнемогающая от боли, чей разум смягчен и подавлен текущими ощущениями, ищет облегчения у мужчины, нанятого, как она воображает, чтобы его ей доставить, хотя на самом деле чаще всего он не предотвратил ее боль в достаточной мере, а возможно, значительно способствовал ее усилению. Однако, ничего об этом не зная, она видит его в привлекательном свете своего избавителя от нынешнего невыносимого состояния боли. Тем временем его неловкие, грубые попытки облегчить ее состояние и принять роды, даже если они усиливают ее мучения, выдаются за шедевры искусства или мастерства. «Кто бы мог обойтись без мужчины-акушера?» Наконец, природа иногда, даже вопреки всем его упущениям или неумелым действиям, продолжает свою любимую задачу — деторождение, то есть если он не поторопил ее и не превратил все в трагедию своей неправильной практикой или инструментами. Пациентка избавляется от своего бремени, и каковы же тогда ее чувства? Чувства изысканного наслаждения по сравнению с тем, что она испытывала еще мгновение назад. Это восторг, не лишенный благодарности к человеку, которому она воображает себя в какой-то мере обязанной этим. Самый уродливый негодяй на свете, если бы его можно было вообразить причиной таких родов, в эти мгновения принял бы в ее глазах облик самой прелести. Даже с величайшей чистотой сердца она могла бы обнять, могла бы поцеловать его в порыве своей радости и благодарности. Пусть никто не думает, что эти выражения преувеличены. Такой восторг счастья в случае внезапного избавления, словно снятие с дыбы, не такого свойства, чтобы знать какие-либо границы умеренности, и не может быть понят никем, кроме тех, кто его испытал. Ее благодарность распространилась бы даже на неодушевленные предметы, тем более на дорогого доктора, которому, как она полагает, она так многим обязана. Она смотрит на него со всей той напряженной жадностью благодарности, столь нежной, что ее переход в страсть иного рода не показался бы таким чудом тем, кто учитывает, как склонны страсти нежности смешивать мотивы и перетекать одна в другую. Тающая мягкость этих моментов немощи и душевной слабости обеспечивает восприимчивость к впечатлениям, которые впоследствии могут не так скоро изгладиться и в которых обычная привязанность из-за разницы полов у сторон может рано или поздно сыграть свою роль. Доктор Смелли, как я уже отмечала, косвенно признал возможность искушения для мужчин, и разве я не должна последовать его похвальному примеру откровенности и признать, что могут быть и слабые женщины?

Действительно, верно, что в крайних случаях, которые, безусловно, не являются самыми частыми, любая мысль о нескромности может быть полностью исключена. Печальное и страдальческое состояние женщины, мучающейся от боли, можно сказать, у врат смерти, оставляет мало места для распутных искушений. Но, повторюсь, такие случаи — большая редкость: и даже в них, чем больше была опасность, тем сильнее должна быть последующая благодарность за воображаемую услугу, которая, как предполагается, совершила избавление. Если бы акушерка действительно оказала эту услугу, благодарность вряд ли была бы такой быстрой, такой живой или такой долгой, только потому, что она не мужчина.

Если здесь возразят, что мужчины-акушеры должны быть выше любых подозрений или скандалов такого рода, я скажу лишь, что, по крайней мере, в их интересах казаться таковыми. Но они сами не станут претендовать на освобождение от искушения и не могут поручиться за себя, что такое искушение не возникнет, и что вся их добродетель, подкрепленная божественным наставлением, процитированным ранее доктором Смелли, может не защитить их от того, чтобы поддаться ему. Они не являются, или, по крайней мере, не должны быть пожилыми людьми по очевидным причинам, касающимся той мануальной практики, которая в лучшем случае столь посредственна. Пусть тогда каждый задумается о последствиях этого более чем ненужного помещения молодых женщин таким образом в руки мужчин в расцвете сил. Пусть любой беспристрастный человек поразмыслит, какие барьеры разрушаются, какая дверь открывается для распущенности допущением этого совершенно ненужного нововведения. Подумайте об армии, пусть даже из одних только девятисот учеников доктора Смелли, постоянно пополняемой учениками этих учеников, выпущенной против женского пола, и о том, какой хаос они могут учинить как с ее безопасностью, так и со скромностью, не говоря уже об ущербе для народонаселения в результате уничтожения младенцев, и я полагаю, мне не покажется полностью продиктованным личным интересом желание, чтобы в этом вопросе все вернулось к старому курсу практики этого акушерского искусства женщинами. Курсу, который природа так самоочевидно установила в своей нежной заботе о женском поле и его дорогом потомстве, и в котором она не в меньшей степени учитывала одну из своих первостепенных целей — благо общества, в большей безопасности супружеского союза и собственности, которые должны быть столь священными, и особенно таковыми, ради чести человеческого разума, от вторжения выскочек-профессий, низких в своих мотивах, позорно лживых в своих притязаниях, постыдно смехотворных в своей практике и все же ужасающе серьезных во всех своих последствиях.

Заключение первой части.

В предыдущей части этой работы я ограничилась тем, что заявила в целом о полной бесполезности тех инструментов, об опасности которых признаются сами мужчины-практики, и используют их ничуть не меньше из-за этого признания. Именно для следующей, второй части я приберегла более подробное их обсуждение. В ней станет ясно, на сколь ложном и шатком основании мужчины-акушеры втерлись в дело, столь мало предназначенное для них. Истина заключается в том, что пагубное шарлатанство с этими самыми инструментами было искусно сделано предлогом и стало санкцией нововведения, начатого корыстью, принятого легковерием и, наконец, взлелеянного модой. Использование акушерок, несомненно, еще недавно было в этой стране общим правилом. Приглашение мужчин-практиков в самых чрезвычайных случаях было исключением, и очень редким, из этого общего правила. Но в результате фатальной инверсии естественного порядка вещей исключение недавно прокралось на место общего правила. Суть в том, чтобы рассмотреть, является ли это явное насилие над природой тем благом для общества, за которое его выдают.

Я уже рассмотрела некоторые аргументы в пользу мужчин-практиков. Но главный из них, выведенный из неспособности или, скорее, обоснованной неприязни акушерок к использованию инструментов, заслуживает более тщательного изучения. В доказательство своей беспристрастности в этом вопросе я возьму большинство своих замечаний об этих инструментах из того, что говорят и признают о них сами мужчины-практики. Это, полагаю, нельзя счесть несправедливым.

В целом, те стороны, которых может касаться это решение, пусть решат, на чьей стороне сила разума и истины кажется наибольшей; и, решая таким образом, они, по сути, в свою пользу и в одном из своих самых главных интересов будут решать.

Короче говоря, они решат, является ли в целом довод мужчин-практиков, основанный на невежестве нескольких акушерок, которое, как бы плохо оно ни было, более чем уравновешивается их некомпетентностью в мануальной функции, и для которого легко можно было бы найти средство, веским основанием для изгнания из акушерской практики пола, которому способность к ней самоочевидно является подлинным даром самой природы, только для того, чтобы расчистить путь для группы корыстных мужчин-практиков, чье столь расхваленное искусство чаще всего отмечено самыми варварскими и ужасными посягательствами на природу, с тем отягчающим обстоятельством, что они совершаются без необходимости под благовидным и правдоподобным предлогом спешки ей на помощь.

The End of the First Part.

Трактат об акушерстве. Часть вторая.

Содержащая различные наблюдения о родах и родоразрешении рожениц, включая обсуждение мнимой необходимости использования инструментов.

Введение.

Несмотря на многочисленные труды авторов по искусству помощи женщинам в родах, все, что до сих пор появлялось на эту тему, все еще оставляет ум неудовлетворенным; не потому, что он настолько несправедлив, чтобы ожидать совершенства в любом человеческом искусстве, а из-за ощущения, что в этом конкретном искусстве слишком много отдается теории и слишком мало практической части или мануальной функции.

В то время как причины трудных родов далеко не солидно или недостаточно объяснены и скорее затуманены облаком научного жаргона, чем практически проиллюстрированы, они не дают нам сколько-нибудь верного метода предотвращения или устранения этих трудностей. Напротив, все хваленое улучшение искусства сводится к пагубному прибеганию к инструментам, которые сразу разрубают узел, который они не могут развязать.

Неудивительно, что во всех книгах и наблюдениях, до сих пор представленных по этому вопросу, все еще существует прискорбно незаполненная пустота; и поскольку эта пустота очевидно состоит меньше в теории, чем в практике, превосходные качества и природные дарования женщин для мануальной операции указывают на целесообразность большей зависимости от них для заполнения того, что, говоря по-человечески, может быть заполнено из этой пустоты.

Пусть врачи, хирурги обучают акушерок анатомии в той мере, в какой это необходимо для их функции; пусть они предоставляют им, письменно или устно, свое руководство и направление в последствиях или, при необходимости, в предварительном ведении родов; все это правильно, полезно и идет своим чередом: но чтобы мужчины претендовали на мануальную операцию в этих случаях — это, безусловно, не является и не может быть их делом. И это отрицание уместности не является упреком им. Разве кто-нибудь сочтет за унижение, если ему скажут, что он не может накрахмалить, подшить оборку или застелить кровать так же ловко, как женщина? Исключения — это позор; и в этом отделе искусства было бы вернее сказать, что исключений нет, чем то, что их лишь несколько.

Но можем ли мы удивляться недостаточности света, проливаемого на искусство акушерства тем облаком писателей, которые трактовали о нем, когда так мало из них, имея иную цель, кроме саморекламы, и будучи неспособными сказать что-либо по существу об искусстве принятия родов у женщин, заполнили свои книги незначительными отступлениями или вещами, совершенно чуждыми предмету?

В некоторых вы видите все болезни женщин, сопутствующие их беременности, что, безусловно, является очень необходимым и бесконечно обширным предметом, в то время как по практической статье родоразрешения они не дают вам ничего, кроме того, что является бесплодным, сухим или даже ложным. Другие, ради заполнения объема, пускаются в отступления в обсуждение методов лечения младенцев. Третьи, опять же, писали только для того, чтобы порекомендовать некоторые мнимые секреты, такие как порошки, препараты и т. д. Некоторые раздули свои тома более или менее удобным устройством кушетки, или механизмом судна, или изготовлением различных видов шприцев для обезболивающих инъекций. В других вы встречаете средства от деформаций человеческого тела, от контрактур или тугоподвижности мышц плеч, рук, кистей, ног, ступней, бедер, таза и т. д., чтобы выпрямить кривое, и даже, в трактате по акушерству, чтобы удалить полип из носа. Другие, со всем парадом справедливых восклицаний против торговцев патентованными средствами, правдоподобное писание против которых служит одновременно для заполнения объема и придания им вида превосходства над такой чепухой, не заменяют, однако, ничего лучшего своим собственным, кроме рекомендации какого-нибудь инструмента, который они выдают вам за шедевр изобретения; и чтобы утвердить его, они поносят каждый инструмент других практиков, хотя ни на йоту не уступающий ему ни в чем, кроме того, что он не самый новый. Таким образом, после прочтения такого множества авторов невероятно сказать, как мало истинного или практически полезного знания можно извлечь из всей их массы. Вы находите в них почти все, кроме того, что ищете.

Тем временем поверхностный исследователь вещей, который видит такое количество томов, предоставленных этими претендентами на искусство акушерства, не может представить, что они содержат так мало существенного. Научный вид, разлитый по ним, немало украшенный красивыми гравюрами машин, таких как щипцы с окнами, стул или беременная матка, — все это способствует тому, чтобы бросить пыль эрудиции в глаза тем, кто не проникает дальше поверхности вещей. И таким образом, вспомогательные средства и придатки искусства, или, что еще хуже, даже злоупотребления им, проходят за само искусство, основная часть которого, поскольку она, несомненно, состоит в экспертности или ловкости мануальной практики, может быть так мало и так несовершенно передана описанием. Я, однако, далека от отрицания пользы, которая может проистекать для акушерок от изучения всего, что было написано на эту тему. Я далека от поощрения невежества у женщин этой профессии. Их мастерство в мануальной функции не может не улучшиться от добавления здравой и компетентной теории. Но всегда следует помнить, что самой основой или главным пунктом искусства является мануальная ловкость; и в этом пункте самый ученый из мужчин должен уступить самой невежественной из женщин. Пункт, который мужчины, превосходящие женщин во всем остальном, никогда не смогут компенсировать: нет, даже со всеми теми ужасными «искусственными руками», в изобретении которых они так хвастаются, вместо бесконечно предпочтительных естественных, использование которых в этой должности так же мало подходит мужчинам, как их руки кажутся созданными для нее; и я могла бы добавить, их головы, если они сами могут думать иначе. В таком мнении невежество — их.

Что касается трактата, предлагаемого здесь по искусству акушерства, поскольку его цель — главным образом атаковать конкретные злоупотребления и опасные нововведения в нем, не следует ожидать, что он предоставит полный общий курс практики. Но я осмелюсь утверждать, что если бы я была побуждена попытаться создать такую работу, она не будет хуже от того, что я буду больше консультироваться с опытом, который у меня есть в отношении природы в ее операциях в этом одном из ее столь важных дел, чем с авторитетами мужчин, которые, кажется, или притворяются, что знают о ней так мало, что думают о помощи ей инструментами, созданными только для ее разрушения, или, по крайней мере, для причинения ей большего ущерба своим насилием, чем любая причина надеяться на добро от них может оправдать.

Здесь я не буду предлагать никаких отступлений по физике, анатомии, химии или фармации; я ограничусь полностью пунктами моего дела мануальной операции. Пусть врач прописывает, хирург пускает кровь, химик вносит лекарства, аптекарь их готовит; ни в одну из этих профессий я не претендую вмешиваться. Но что касается мужчины-акушера, который не только так часто претендует в некоторой мере представлять их всех, но и присоединять к ним упражнение искусства, столь неестественного для его пола, я сочла бы себя не выполнившей свой долг в моей профессии, если бы не указала на вред, который, как я опасаюсь, проистекает от особенно того метода практики, на котором он основывает притязание на необходимость для него практиковать его вообще; и это главным образом формирует объект этой второй части, в дополнение к моей первой.

О родах.

Мы понимаем под родами, в общем, выход плода из утробы матери.

Они делятся на два вида: одни естественные, другие неестественные.

Естественные — это те, при которых плод выходит самым обычным путем, когда он предлежит головой вперед.

Они считаются неестественными, когда плод предлежит в проходе любой другой частью, кроме головы.

Эти два вида, в свою очередь, подразделяются на два различия родов: легкие или трудные, потому что как естественный, так и неестественный способ родов может быть легким или трудным.

Роды называются легкими, когда плод выходит легко и без помощи искусства.

Они называются трудными, когда процесс их тяжел, и плод не прокладывает себе путь наружу иначе, как с болью и с помощью и вспомогательным усердием акушерки.

В случаях естественных и легких родов почти нет или совсем нет фактической необходимости в присутствии акушерки, кроме как принять плод, перевязать пуповину, дать ребенка, чтобы его держали в тепле, а затем избавить мать от последа. Дух пациентки должен быть затем восстановлен, ее волнение успокоено, теплая и мягкая льняная ткань приложена к животу; надета теплая сорочка и ночная кофта; льняная ткань должна быть положена в четыре слоя на живот; двойная салфетка вокруг нее, и она должна быть помещена в хорошо прогретую постель. Таково резюме процесса, который следует соблюдать в этих обычных случаях.

При родах, при неестественных родах, когда они легкие, применяется тот же метод: нет никакой разницы, кроме того, что в одном случае ребенок был принят головой, в другом — ногами.

Эти виды родов настолько легки, что нет необходимости доказывать, что они должны быть завершены без помощи инструментов. Когда плод предлежит многообещающе, лучше всего оставить природу ее собственному действию, и ничего не следует ускорять в мануальной функции, если только не возникнет какой-либо неожиданный несчастный случай и не потребует вмешательства, такой как сильное кровотечение или другая крайность.

Что касается неестественных родов, лучшая практика — не задерживать извлечение плода после отхождения вод; и не ждать, пока ее силы будут истощены. При представлении хорошего захвата и достаточного отверстия не следует делать затруднений из извлечения.

Все, что тогда следует соблюдать, — это не ускорять это извлечение: короче говоря, не действовать, как те неумелые или необдуманные практики, которые, едва войдя в комнату пациентки, хотят, чтобы их операция была закончена немедленно. Ничто не может быть более важным для благополучия пациентки, чем то, чтобы не применялось насилие к природе, которая любит идти своим полным сроком, без беспокойства или помех. В этом пункте тогда требуются большая осторожность и осмотрительность.

Следует также отметить, что акушерке неправильно оставлять женщину, недавно родившую, как бы счастливо она ни родила. Необходимо оставаться с ней в течение нескольких часов после этого, пока она не придет в такое состояние спокойствия и легкости, которое не оставит опасений по поводу тех последующих бедствий, которые слишком часто случаются.

Некоторые знаменитые практики и авторы по акушерству были удивлены, видя женщин, после того как они выносили свой срок без происшествий и после того, как были легко и счастливо разрешены от бремени, внезапно умирающими. Слишком много как женщин, так и мужчин-акушеров, которые не имеют представления об этом несчастье, пока не становится слишком поздно его предотвратить. Причина этого меланхолического несчастного случая неизвестна многим практикам искусства. Некоторые признались в своем невежестве относительно него: другие ошибочно, другие недостаточно объяснили его. Но все удивлены, когда пациентка становится его жертвой: особенно потому, что это следует в некоторых случаях, которые дают самые обоснованные надежды.

Месье Морисо и Де ла Мотт приводят нам примеры этих неожиданных смертей. Первый, в своем 230-м наблюдении, говорит:

«Я принимал роды у женщины очень тучного телосложения, в возрасте около тридцати пяти лет, ее первого ребенка, который был здоровой девочкой, живой, и которая появилась естественно. Эта женщина была около двух дней в родах, с небольшими медленными схватками или потугами, после чего воды излились с сильной потугой, у нее впоследствии были благоприятные, которые заставили ее родить так счастливо, как только можно пожелать. Я немедленно принял ее: но к моему великому удивлению, едва прошло четверть часа после родов, как она внезапно впала в сильные обмороки, с угнетением в груди и сильным волнением всего тела, за чем мгновенно последовала конвульсия, вызванная потерей крови, от которой она умерла четверть часа спустя».

«Это (добавляет г-н Морисо) был один из тех видов фатальностей, которые никакая человеческая благоразумие не может избежать или парировать».

У Ла Мотта был тот же случай, произошедший под его руками, который мне не нужно повторять здесь, будучи вставленным в первую часть этой работы, где, стр. 131, я рискнула пообещать эссе мое, чтобы дать менее неудовлетворительную причину таких смертей, чем та, что можно найти даже у тех двух знаменитых авторов, которых наши современники считают своими учителями в искусстве акушерства. Эти приписывают такие непредвиденные смерти оккультным и неизбежным причинам. Признаюсь, я не совсем считаю их либо оккультными, либо неизбежными. Я, несомненно, могу ошибаться, но в этом я уверена, я не выдвину ничего, кроме того, что аутентифицировано мне моим собственным наблюдением и опытом.

Переполнение кровью и дефект в сокращении матки, из которой все сосуды, будучи открытыми, слишком медленно восстанавливают свою окклюзию, являются, вообще говоря, причинами этих болезней. Я могла бы поддержать это мнение некоторыми хирургическими аксиомами, но я полагаю, что оно будет считаться более удовлетворительно доказанным успехом метода практики, который я бы рекомендовала для предотвращения или излечения этих опасных или, скорее, фатальных причин.

Поскольку знать, что женщина может таким образом погибнуть неожиданно через четверть часа после родов, достаточно, чтобы потребовать быть начеку для использования спасительной профилактики; я бы посоветовала внимание, особенно к ее конституции.

Поэтому всякий раз, когда наблюдается, что беременная женщина заметно тучная и полна крови, с хорошей конституцией, ей следует посоветовать потерять немного крови, один или два раза во время беременности, в качестве предосторожности. Это очень полезно для разжижения крови и предотвращения тех чрезмерных кровотечений, которых следует опасаться при их родах. Тогда ничего не следует ускорять во время их родов, чтобы природа имела полное время предрасположить матку к вступлению в сокращение должными степенями, то есть ни слишком быстро, ни слишком медленно. Но если, несмотря на эти предосторожности, после родов возникнет какая-либо значительная потеря крови, сопровождающаяся обмороками или угнетениями, пациентку следует пошевелить, побудить к кашлю и чиханию, способствующим эвакуации крови, которая в противном случае склонна сворачиваться в матке и задушила бы ее, если бы не была изгнана.

Если этим средством эвакуация не происходит естественным образом, что можно заметить по обморокам пациентки, акушерка должна, не теряя времени, положить руку в проход и извлечь все сгустки крови, которые она не преминет найти там, и присутствие которых, как постороннего вещества, обязательно противостоит сокращению этого органа и быстро душит женщину, если ей не помочь вовремя.

Эти кровотечения, к сожалению, слишком часты, особенно у тех женщин, которые пренебрегают предохранительным кровопусканием; и такая внезапная смерть слишком часто является следствием пренебрежения или незнания того, что самая спасительная практика в этих случаях — хорошо эвакуировать матку операцией руки, где природа кажется хоть немного медлительной или недостаточной.

Долгий опыт, который я имею в этой мануальной помощи, которая никогда не подводила меня, гарантирует мое утверждение, что в этих случаях для женщин мало или нет опасности, при условии, что акушерка ловко применяет себя, чтобы очистить их, пока есть время. Их облегчение мгновенно. Они приходят в себя немедленно: они восстанавливаются к свободе дыхания: и они не будут даже чувствительны к этой операции руки, которая тем не менее спасет их жизни.

Были мужчины-акушеры, которые проходят даже за ученых, но которые из-за своего невежества в этом столь простом и легком методе облегчения были в неприятном обстоятельстве видеть многих женщин погибающими под их руками, хотя они, по-видимому, были очень счастливо разрешены от бремени.

Что касается беременных женщин, есть еще один пункт большого значения для установления. Большую осторожность следует соблюдать, чтобы не ошибиться в признаках родов. Это очень существенное дело. Ничто едва ли может быть более опасным, чем возбуждать женщину к последним родовым схваткам, которые не преминут истощить ее силы, напрасно, которые гораздо лучше было бы сохранить для поддержки ее в то время, когда она действительно будет нуждаться в них. Так что акушерка должна сделать своим делом ясно различать ложные схватки от истинных. Где женщина близ своего срока чувствует боли в животе, пояснице или даже половых органах; они не всегда должны приниматься за истинные родовые схватки. В этом пункте акушерское исследование будет большим руководством.

Если плод все еще высоко в матке, и положение его не указывает на готовность к выходу; если воды недостаточно подготовлены, или их давление вниз не в должной готовности, боли должны быть успокоены некоторыми успокаивающими обезболивающими средствами: пациентка должна быть оставлена в покое, пока вещи не проявят себя более открыто; и тогда, так как она не будет бесплодно утомлена и измучена, роды могут пройти счастливо.

Были мужчины-практики настолько очень неумелые, или в затруднении для принятия родов у женщин операцией своих рук, что они мучили свои головы, чтобы обнаружить лекарства, чтобы спасти себя от утомительности того, что природа берет свое время, как если бы она должна была делать свою работу лучше от их подгоняния ее. К достижению этой цели они пустили в ход некоторые лекарства, которым они дали название истерических, и возлагали или притворялись, что возлагают большое доверие в них.

Даже некоторые из наших современных практиков доказывают, по крайней мере, своей практикой, что они имеют веру в добродетель таких лекарств, так как они продолжают использовать их. Им все еще позволяют делать фигуру во многих фармакопеях, хотя никакой верный опыт до сих пор не подтвердил их эффективность. Напротив, тысяча и тысяча примеров могли бы быть процитированы в демонстрацию их недостаточности и опасности. Я ограничусь тем, что представлю здесь свидетельство г-на Де ла Мотта, во второй книге его наблюдений, и он не единственный мужчина-акушер, который делает таким лекарствам справедливость, не одобряя их.

Наблюдение 174.

«Знаменитый мужчина-акушер этого города (говорит г-н де ла Мотт) претендовал иметь чудесный порошок, чтобы провоцировать родовые схватки и ускорять роды. Этот порошок был составлен из гальбанума, мирры, савины, руты и других лекарств, из которых он заставлял пациентку принимать дозу, чтобы ускорить роды, когда роды были затяжными, от половины драхмы до драхмы, и после эффекта этого лекарства, который заканчивался обычно оставлением пациентки в худшем состоянии, чем до принятия его, он заменял использование акушерского крючка, который был действительно безошибочным методом положить быстрый конец родам; и которому он, как и его коллеги-практики, делал такое убийственное использование, помощь руки, хорошо проведенная, будучи неизвестной им».

«Тот же оператор (говорит г-н де ла Мотт) был послан за помощью к леди, которая продолжала быть в родах в течение трех дней, которой он предложил дозу своих порошков, на что она охотно согласилась в надеждах на быстрые роды. К несчастью, не наиболее определенно для леди, но для чести порошков, оператор, не имея предусмотрительности иметь их при себе, был вынужден пойти домой за ними. Леди, тем временем, была разрешена очень счастливо от бремени, как раз когда он снова входил в комнату со своей дозой для нее. Какая жалость это была! Чем бы не хвастались добродетелью тех драгоценных порошков, если бы роды подождали их хотя бы полчетверти часа, хотя они не имели бы ни малейшей доли в этом, так как это была бы чисто работа природы и времени».

«Этот знаменитый мужчина-акушер был вызван к двум другим женщинам моего знакомства, у которых роды несколько напоминали роды этой леди, но у которых последствия были очень разные: он заставил их принять свои порошки без всякой цели, когда, видя, что день прошел без их производства ожидаемого эффекта, он прибег к своему крючку, с которым он быстро закончил оба родоразрешения».

Наблюдение 174, того же г-на Де ла Мотта.

«Джентльмен, который жил на свое состояние, не практикуя хирургию, хотя он отслужил свой срок в ней, и даже ранее упражнял ее, не только во Франции, но и в Италии, и в других иностранных странах, сказал мне в разговоре, что он имел безошибочное средство заставить женщину родить мгновенно, как бы затяжными и трудными ее роды ни были естественно. Об этом, сказал он, он сделал несомненные эксперименты, и что он получил этот секрет от итальянца, под клятвой не раскрывать его никому. Он был более чем немного удивлен, найдя меня без любопытства узнать от него этот мнимый секрет, который, он воображал, должен касаться меня так много, как того, кто делал открытую профессию акушерского искусства; и еще большим было его удивление, видя меня меняющим предмет, без всякого знака внимания к тому, что он говорил по этому поводу».

«С течением времени он женился, и его жена, будучи беременной, вошла в время своих родовых схваток к родам. Стало теперь целесообразным для него объявить этот знаменитый секрет мне, который был не чем иным, как половиной драхмы буры в стакане любой невинной жидкости, приятной для вкуса пациентки. Но так как эта доза случилась быть введенной тем, кто не имел никакой веры в нее, она не имела эффекта: его жена лежала четыре дня и четыре ночи в родах; ребенок умер в момент после того, как он родился, и мать едва избежала следования за ним».

Наблюдение 176, (г-на Де ла Мотта)

«Когда я был в Кане, городе Нормандии, посещая роды леди там, старый практик того места, и человек хороших способностей, сказал мне, что он был недавно послан к женщине, которая продолжала несколько дней в родах, с медленными и умеренными болями. Так как он нашел плод хорошо расположенным, он заставил пациентку принять настой трех драхм сенны в соке севильского апельсина, чтобы ускорить потуги и продвинуть роды, которые действительно наступили десять или двенадцать часов спустя, но женщина умерла, можно сказать, немедленно после этого».

«На этот отчет (продолжает М. Де ла Мотт) я противопоставил, в ответ, что будучи в Байе, по подобному случаю, старый практик в хирургии того места, в соединении с которым я был вызван посетить пациентку, сказал мне в разговоре, что он понимал акушерство очень хорошо, что он даже, недолго до этого закончил роды, от которых отказался другой хирург; что ребенок, одна рука которого свисала, был мертв, прежде чем он приложил свою руку к нему, и что мать, хотя хорошо разрешенная, умерла вскоре после».

Эти примеры могут быть достаточны, чтобы доказать, что понятие давания истерических лекарств, за которые изобретатели не забыли заставить себя быть хорошо оплаченными, существовало во время М. Де ла Мотта, который не является, но современным автором: ни они даже до этого часа абсолютно не взорваны, хотя некоторые из мужчин-акушеров сами присоединились к крику г-на де ла Мотта против них. Это дает, однако, тем мужчинам-практикам, которые восклицают против шарлатанства у других, которыми сами ничего не получают, хороший вид; это служит даже сделать то более пагубное шарлатанство их инструментов менее подверженным подозрению. Ничто не легче отдать, чем то, чем ничего не получено. Если бы инструменты не были доводом для самой сущности такой вещи, как мужчина-акушер, они тоже были бы отданы. Однако, едва ли будет отрицаться, что те самые помпезные истерические лекарства были изобретением ученых мужчин-практиков, а не тех бедных невежественных акушерок, которые, в отношении женщин в родах, придерживаются мнения, что не может быть ничего более эффективного для их благополучия, чем в первую очередь давание природе честной игры, и, когда необходимо, помогать ей управлением естественных рук, искусно проведенных: всегда соблюдая ни опаздывать, ни ускорять критическое время такой помощи. Тем временем, пусть гуманный читатель поразмыслит, сколько матерей и детей должны были быть, и, возможно, все еще продолжают быть жертвами доверия в такие лекарства, и он позволит, что такие ошибки практики, хотя не капитальные в намерении, слишком часто прискорбно таковы в эффекте. Разве не верно сказать, учитывая хаос человеческого вида, так предположительно сделанный шарлатанством и эмпиризмом в общем, что жизни субъекта менее священны, чем их собственность? Конечно, они менее охраняются, либо законами, либо здравым смыслом.

Что касается плода, который представляет руку, или любую другую часть, кроме головы или ног, редко есть что делать, кроме как скользить рукой вдоль той руки, или другой части, которую он может представить, чтобы найти ноги, и закончить роды; без того, чтобы было необходимо пытаться уменьшение любой части или члена.

Большинство писателей по акушерству часто начинают трудности, где их на самом деле нет. Они часто дают нам эмфатические отчеты о голове слишком большой, и проходе слишком узком, в которых они заявляют их как трудности, которые непобедимы, когда случай далек от того, чтобы быть таковым. Когда плод представляет честно, и находится в хорошей позе, наш метод практики — советовать пациентке оставаться как можно тише в постели, избегая всего, что может стремиться утомить ее тело, или поторопить ее дух, чтобы сохранить, короче говоря, ее силы как можно больше. Со временем и терпением голова плода едва ли когда-либо не удается формовать себя к проходу, через особое провидение природы, которая так упорядочила это, что теменные кости головы плода, столь гибкие, чтобы ехать одна над другой, формируют вид овальной фигуры, которая облегчает выход, и располагает его для прокладывания пути для себя, через экструзивное давление родовых потуг. Тем временем ничего не должно быть сделано, чтобы раздражать боли; мембраны не должны быть ненужно или несвоевременно разорваны, что теряет выгоду вод. Вы едва ли можете, в этом случае, полагаться слишком много на благожелательные усилия природы: она постоянно в работе для родов пациентки. Прерывания иногда только служат, чтобы испортить или замедлить благоприятный кризис: но всякая резкая сила или насилие должны быть тщательно избегаемы. Что касается плохих поз детей, я буду трактовать о них в продолжении, и о средствах исправить их.

О трудных и тяжелых случаях.

Если легкие роды не требуют ничего чрезвычайной помощи; это не так с трудными. Все знание, опыт, ловкость, сила, благоразумие, нежность, милосердие и присутствие духа, на которые способна женщина, требуются, чтобы выполнить некоторые трудоемкие роды.

Было, во все времена, очень хорошо известно, что самая естественная ситуация для плода, приходящего в мир, — это та, в которой голова представляет первой, будучи той, которая обычно прокладывает путь для остальной части тела. Однако эти роды могут стать трудными, в пропорции к препятствиям, инцидентным к ним: препятствия не всегда преодолимы, без большого мастерства и усердия, примененного в помощь природе.

С другой стороны, когда чувствуется, что плод представляет любую другую часть, кроме головы, эта позиция, называемая неестественной, чаще всего вызывает роды быть более трудоемкими и трудными для выполнения, в пропорции к более или менее труду, который может быть, чтобы искать и прийти правильно к ногам.

Многие английские и французские авторы дали нам длинное перечисление причин, которые могут сделать роды трудными и трудоемкими. Любопытные могут иметь прибежище к ним; как для меня, кто не предложила себе здесь трактат полный по всем пунктам, я ограничусь тем, что выставлю только то, что стремится выполнить мою предложенную цель, то есть сказать, заметить те главные пункты, которые впервые двинули недостаточных акушерок вызвать хирургию на их помощь, чтобы исправить их ошибки, чтобы извлечь их вред, или чтобы исправить их упущения. Я рассмотрю виды крайностей, которые мужчины-операторы схватили для предлога использования своих железных и стальных инструментов, использование естественной руки, будучи еще более неизвестным им, чем самой ничтожной акушерке, и этим средством, для излечения признанно большого зла, навязали бесконечно большее, и более обширное, во всяком смысле, и во всяком пункте света, то мужчин, берущих практическую часть акушерства в свои собственные руки, или скорее в свои искусственные руки из железа и стали, из которых они извлекают всю власть своего введения в характере мужчин-акушеров.

Роды тогда, которые вообще говоря смотрятся самыми тонкими, и трудными, могут быть включены под следующими заголовками.

1-е. Обликвитет матки или утробы.

2-е. Извлечение головы плода, отделенной от тела, и которая осталась в матке.

3-е. Те роды, в которых голова плода остается зацепленной в проходе, тело будучи полностью вышедшим из матки.

4-е. Когда голова плода представляет себя первой, но застревает в проходе.

К ним я добавлю случай отвислого живота, который также сопряжен с определенными трудностями.

Обо всех этих видах родов я буду говорить отдельно. Но прежде чем перейти к ним, полагаю, будет нелишним предварительно подкрепить сказанное мною о вторжении мужчин в профессию, в существенной части которой они были столь невежественны и некомпетентны, свидетельством, в котором один из лучших мужчин-акушеров Европы не отказал истине.

Это м-р Де ла Мотт, один из самых способных и проницательных современных авторов по акушерству, что его труды доказывают неоспоримо. Изобретательность и прямота, с которыми он писал, делают его менее подозрительным, чем любого другого. Он не акушерка. Он мужчина, и его почитают способным практиком, который усвоил принципы этого искусства у мадам Ла Марш, старшей акушерки Отель-Дьё в Париже. Он извлек пользу из трудов своих предшественников Морисо, Пё и всех лучших авторов по этому предмету. Все ценное, что было в них, он перенес в свои сочинения, причем весьма ясным образом. Он собрал все полезное, что лучшие врачи говорили о болезнях матери и ребенка: словом, он добавил множество собственных наблюдений и размышлений в журналы своей практической деятельности; чтение его трудов, впрочем, с некоторой осторожностью, не может не быть полезным для изучающих это искусство.

Я воздаю этому автору должное с тем большей готовностью и удовольствием, что, хотя он сам практиковал как мужчина-акушер и, следовательно, в угоду собственной практике и ученикам, которых он воспитывал, не избежал несправедливости, слишком неразборчиво перенимая предрассудки своих современников против акушерок, он не скрывает никакой истины, касающейся самого искусства. Но даже в отношении акушерок истина ускользает от него без какого-либо умысла с его стороны. Такова сила истины. И вот как это проявляется. М-р Де ла Мотт писал в маленьком жалком провинциальном городке, вдали от столицы, на самом краю королевства Франция, на морском побережье, где не было других акушерок, кроме бедных деревенских женщин, без знаний, без навыков, без каких-либо иных качеств, кроме некоторой привычки помогать женщинам при родах. И все же, при всех этих недостатках, станет очевидно, что мужчин-практиков следовало опасаться гораздо больше, чем этих бедных невежественных созданий, у которых в качестве руководства была почти одна лишь Природа.

Здесь я приведу суть того, что он говорит в своем предисловии, а также несколько примеров неумелости, или, скорее, глубочайшего невежества самых способных мужчин-акушеров его времени в радиусе сорока лье от места его проживания в провинции.

«Удивительно (говорит м-р Де ла Мотт), что акушерское искусство до начала прошлого века оставалось либо в руках невежественных женщин, либо хирургов, у которых (как и у слишком многих по сей день) не было иного средства при трудных родах, кроме какого-нибудь инструмента, направляемого неумелыми руками, что всегда гарантированно убивало ребенка и подвергало опасности мать. Разве эти бедные невинные существа не заслуживают сострадания, подвергаясь хирургическим операциям, в которых, как можно разумно предположить, они не нуждались бы, если бы провидение хотя бы позволило им появиться на свет?»

Здесь следует заметить, что под словом «невежественные» м-р Де ла Мотт не должен был подразумевать акушерок Отель-Дьё в Париже, поскольку, по его собственному признанию, это лучшая школа акушерства в Европе. И он, безусловно, не ошибается. Да будет мне позволено во имя истины сказать, что я знаю женщин, прошедших обучение в этой больнице, которые сочли бы себя в проигрыше, если бы променяли методы работы, которым они там научились, на всю латынь, греческий, арабский языки или на железные и стальные инструменты лучшего мужчины-практика в Европе, даже если бы его мастерство в ручных манипуляциях было добавлено на чашу весов для веса. Постоянный успех оправдывает их практику. В каком бы положении ни находился плод, я видела, как они, не прибегая к помощи мужчины-акушера, а следовательно, и к инструментам, обеспечивали благополучные роды в самых трудных случаях. Я сама видела, как одна из них приняла ребенка, который был мертв в утробе матери почти шесть недель, не расчленяя его; и хотя он был наполовину разложившимся, а головка настолько гнилой и мягкой, что не имела твердой консистенции, я осмеливаюсь утверждать это, не боясь быть уличенной во лжи, поскольку могу назвать имя матери, ныне живущей в Лондоне, свидетелей, место и год.

У таких настоящих акушерок, которых я здесь описываю — ибо я не имею в виду мнимых, годящихся лишь на то, чтобы создавать работу для инструментальщиков, или тех, чей интерес заключается в этом, — нет причин опасаться, что среди множества женщин, у которых они принимали роды, найдется хоть одна, которая могла бы пожаловаться на то, что пострадала или испытывает какие-либо повреждения или неудобства после родов, которые можно было бы приписать невежеству или неправильной практике.

Напротив, я осмелюсь утверждать, что такие подлинные акушерки вылечили многих женщин, которые получили значительный вред, прежде чем попали в их руки, пройдя через руки мужчин-практиков. Нет ничего более соответствующего Природе, Разуму и Опыту, чем то, что метод работы искусной акушерки не только самый легкий и мягкий, наименее болезненный, но, безусловно, самый безопасный как для матери, так и для ребенка. Это то, что самое строгое обследование установит для тех, кто возьмет на себя труд его провести, вопреки той моде, благодаря которой столь пагубная ошибка, как предпочтение мужчин-практиков, приобрела больше доверия и влияния, чем столь спасительная и доказуемая истина, за которую я ратую. Тем временем давайте послушаем, что сам м-р Де ла Мотт, мужчина-акушер, говорит о своих собратьях, которых, дай Бог, чтобы по сей день не существовало в таком избытке!

«К стыду (говорит м-р Де ла Мотт) профессии, которую они практикуют, у них нет иного руководства, кроме алчности, в то время как их удел — грубейшее невежество в самом акушерском искусстве. Таких следует опасаться женщинам при трудных родах; ибо (добавляет он), не имея никакой помощи, кроме своих инструментов, они применяют их без разбора во всех положениях, в которых находится плод. Более того, даже руки некоторых, кто пользуется руками, не менее опасны, если ими неправильно управляют. Поэтому невеждам никогда не следует вмешиваться в роды. Это избавило бы их от упрека в убийстве, который они могут навлечь на себя, берясь за то, чего не могут выполнить и что превосходит их умение. Они не создавали бы сцен, от которых бросает в дрожь от ужаса».

«Я говорю здесь о столь многих бедных женщинах, чьи силы были истощены большой потерей крови, вызванной насилием, которое заставил их претерпеть невежественный мужчина-акушер; я говорю о женщинах, чьи органы были все избиты и так гнусно обработаны и разорваны, что у некоторых задний проход и влагалище слились в одно, не говоря уже о том, что их дети были расчленены, у одних оторваны руки или ноги, у других — все тело, а головка оставалась в матке».

Таков язык самого мужчины-акушера, который чистосердечно обличает ошибки своих коллег, несомненно, не желая, чтобы эти их ошибки были истолкованы как возражение против того, чтобы акушерское искусство было доверено мужчинам. Такой вывод с моей стороны был бы несправедливым и тщетной попыткой навязать читателю похвальное осуждение злоупотребления как беспорядочный упрек всему сословию мужчин-акушеров. Это, однако, было бы лишь своего рода ответной мерой против тех, кто, исходя из дефектной практики невежественных и неумелых акушерок — которых, если бы в мире была хотя бы одна, и то было бы слишком много, — берет несправедливый повод для нападок на акушерок в целом.

Даже сам Де ла Мотт, который, как я уже с удовольствием отметила, был действительно столь способным человеком в акушерской профессии, насколько мужчина может быть таковым, по крайней мере, судя по его сочинениям, использовал любую возможность, чтобы похвастаться превосходством мужчин над женщинами в акушерской практике. Но в то время как он обвиняет мужчин в сценах, от которых бросает в дрожь от ужаса, ошибки, которые он приписывает женщинам, хотя и достаточно плохи, по совести говоря, все же не носят столь чудовищного характера, как те, что он рассказывает о мужчинах. Более того, при всем своем желании принизить женщин, он впадает в жалкие противоречия. Пусть читатель сам решит по поводу следующего.

По поводу одного пункта практики, за который м-р Де ла Мотт порицает акушерок — и что за пункт? не такой, в каком он упрекает мужчин-практиков: убийство, увечье женщин или разрывание их детей на части, а чисто за то, что они накладывают определенные повязки на живот женщин после родов, чтобы сохранить эту часть тела гладкой, без морщин; этот самый автор, я говорю, который признавал Отель-Дьё в Париже, где ручные манипуляции полностью ограничены женщинами, лучшей школой акушерства в Европе, где он сам желал, и тщетно, быть допущенным к практике, и, короче говоря, у старшей акушерки которой, мадам де ла Марш, он сам, вероятно, научился всему, что было хоть чего-то стоящего в его практике, вот что говорит об акушерках, воспитанных в этой больнице.

«Эта привилегия — пройти обучение в Отель-Дьё в Париже — для этих женщин не является безразличным делом, ибо даже если бы у них была лишь тень здравого смысла, они убеждены, что, выставляя себя напоказ с титулом, который не делает их более способными, они должны быть почитаемы и уважаемы превыше всех остальных, чего они не преминули бы добиться, если бы дали хоть какие-то признаки компетентности сверх того, что могут дать другие».

Бессмысленность этого возражения м-ра Де ла Мотта слишком очевидна, чтобы нуждаться в комментарии. Если образование в лучшей школе акушерства в Европе не дает женщине права ссылаться на него как на основание для доверия к ее превосходной компетентности, без всяких на то причин обвинять ее в тщеславии, то что может дать ей такое право?

Но возвращаясь к мнениям м-ра Де ла Мотта о практике мужчин-акушеров; легко увидеть, что ужасы, которые он ставит в вину их практике и которых он сам, несомненно, старался избегать, насколько мог, были такого рода, что без малейшего нарушения прямоты можно предположить, что они склонны к повторению везде, где преобладает столь ложное учение и практика, как замена естественных рук стальными и железными инструментами или «искусственными руками».

Давайте теперь посмотрим, что м-р Де ла Мотт думает об использовании АКУШЕРСКОГО КРЮЧКА.

«Когда я обосновался в своей провинции (говорит этот автор), я обнаружил нескольких старых хирургов-мастеров, которые претендовали на то, чтобы помогать женщинам в их трудных или неестественных родах исключительно с помощью крючка; никогда в жизни не совершив ни одних родов иначе, как таким образом, и как только они извлекали плод своим крючком, они оставляли остальное, или послед, на откуп женщине, чтобы та его извлекла, так как сами ничего в этом не смыслили. Когда их вызывали помочь женщине в родах, они брали свой крючок, шли к женщине, которую укладывали в позу, и независимо от того, представлялся ли ребенок головкой, ягодицами, рукой или ногой, был ли он мертв или жив, того, что женщина провела в родах полтора дня, было для них более чем достаточным поводом, чтобы взяться за работу своим крючком».

Следующие отрывки из того же м-ра Де ла Мотта могут послужить подтверждением вышеприведенного наблюдения.

«Наблюдение 187. Меня вызвали принять роды у мадам де... примерно в пятнадцати лье от Валоня, места моего жительства, и в то же время там был хирург из города, где я тогда находился, которого вызвали принять роды у женщины, находившейся в схватках со вчерашнего дня, чей ребенок представлялся теменем: он, без дальнейшего осмотра, уложил ее в удобную позу и своим крючком извлек ребенка несколькими рывками, с большой болью и трудом, и бросил его под кровать вместе с последом в самое суровое время года: после чего оператор невероятно гордился собой за то, что так счастливо завершил столь трудные роды. Отдохнув немного, и как раз когда он собирался уходить, одна любопытная женщина решила посмотреть, мальчик это или девочка: она обнаружила, что бедный ребенок еще жив, хотя и так изувечен крючком, и что после того, как он оставался в таком состоянии полтора часа, ни столь насильственная операция, ни суровость погоды не смогли прервать жизнь, которая, казалось, сопротивлялась стольким варварствам только для того, чтобы упрекнуть отвратительного оператора в чудовищности его преступления. Ребенка окрестили, и вскоре после этого он умер».

«Размышление. Это то, что можно назвать жестоким невежеством и т. д.» — К чему я добавлю, что если бы у этого несчастного оператора хватило терпения подождать некоторое время, ребенок, по всей вероятности, появился бы естественным путем при малейшей помощи руки при каждой потуге матери: ибо она не переходила срок родов, и головка, по-видимому, не застряла в родовых путях.

«Наблюдение 196, стр. 274. Меня попросили поехать в Шербур, чтобы принять роды у бедной женщины, от которой отказались хирург и мужчина-акушер по профессии, принадлежащие к этому месту... Я нашел женщину в состоянии, которое трудно описать, с оторванными рукой и ногой ребенка, а остальная часть тела осталась в утробе матери. Я уложил ее в позу и мгновенно извлек одного ребенка (по-видимому, она была беременна двойней), у которого была оторвана только рука: затем я стал искать другого, у которого была оторвана нога. Странное и роковое зрелище, которое видели более двадцати присутствовавших женщин, готовых поклясться в истинности этого! Я оставил женщину на их попечение после того, как извлек послед. Она пострадала не меньше, чем дети, от которых в матке ничего не осталось, благодаря заботе, которую я проявил, чтобы опорожнить ее. Я оставил мать в сносном состоянии, учитывая ее положение».

Размышление. Это было тем более удивительно, что первый оператор был старым практиком, который был внештатным хирургом в Отель-Дьё более восьми лет, прежде чем м-р Де ла Мотт стал там учеником. И все же этот человек не почувствовал, что в данном случае была двойня, и не обладал достаточной ловкостью в ручных манипуляциях. Здесь я спрашиваю: могла ли самая невежественная акушерка справиться хуже, чем этот мужчина?

«Наблюдение 185. У жены торговца из Валоня начались роды, она послала за акушеркой. Вскоре после ее прихода плодный пузырь лопнул, воды отошли, и ребенок представился рукой. Акушерка потребовала помощи. (Вероятно, она могла быть одной из невежественных и неумелых), и были вызваны два хирурга, которые слыли самыми опытными в городе. Они начали с того, что оторвали руку, которая представлялась, хотя ребенок был жив. Другая рука, как только они до нее добрались, постигла та же участь. После чего они вонзили крючок в ребро, которое извлекли, затем два, затем три, и, наконец, вонзили крючок в позвоночник и потянули так ловко вместе, что извлекли ребенка в сложенном виде. Акушерка извлекла послед, и, несмотря на все это дурное обращение, женщина поправилась; но это произошло спустя долгое время».

Размышление. (Собственное м-ра Де ла Мотта) «Видели ли когда-нибудь более жестокую операцию как для матери, так и для ребенка; первая ужасно разорвана, другой варварски расчленен?»

«Наблюдение 186. У жены сального торговца из этого города начались роды: воды отошли, после чего представилась рука ребенка. Послали за помощью; один из двух операторов (упомянутых в предыдущем наблюдении) пришел со своим слугой и крючком. Он начал свою операцию с того, что оторвал руку этого, безусловно, живого ребенка, затем, без дальнейшего осмотра, вонзает крючок в его тело и тянет, не будучи в состоянии что-либо извлечь. Мастер, чьи силы были истощены, заставил своего ученика помочь ему, и они оба тянули изо всех сил: все еще ничего не выходило, и я искренне верю, что мастер позвал бы кого-нибудь еще на помощь, если бы рукоятка крючка была достаточно длинной или если бы бедная женщина не испустила дух под жестокими муками, которые они заставили ее претерпеть, до такой степени, что они вынудили ее расстаться с жизнью раньше, чем с ребенком».

«Размышление. Здесь были роды по намерению, но исполнение имело в себе нечто ужасное и совершенно отвратительное. Я никогда не мог себе представить, что двое мужчин могли тянуть таким образом, не вывихнув костей женщины, в которую был вонзен крючок: ибо так оно и оказалось, при вскрытии тела, в котором был найден ребенок с оторванной рукой, запутавшейся в пуповине вокруг шеи, без малейшего следа крючка на его теле: слишком явное доказательство того, что крючок был вонзен в мать, а не в ребенка, и, следовательно, того малого осмотрительного внимания, если не сказать ярости, с которой хирург действовал на теле этого несчастного создания: ибо, несомненно, должно быть признано, что никакая часть ребенка не могла бы противостоять ужасным усилиям, предпринятым как мастером, так и его помощником, чтобы извлечь его; и все же это был один из ЛУЧШИХ операторов в округе для ПОМОЩИ женщинам в родах».

«Я мог бы составить ТОМ из этих историй, если бы они годились на что-то иное, кроме как вызывать ужас». Таково свидетельство, принесенное м-ром Де ла Моттом относительно самых способных мужчин-акушеров его времени во всей его провинции. Теперь, чтобы опровергнуть вывод, столь естественный для того, чтобы быть сделанным из столь безупречного свидетельства, против превосходства практики мужчин над практикой женщин, будет ли сказано, что мужчины-практики в этой стране в целом лучше образованы, чем такие операторы, как те, что были показаны выше? Если будет выдвинута столь великая ложь, пусть читатель сам поразмыслит над тем, что он может легко найти в качестве обычного метода обучения учеников-мужчин в этом искусстве. Я в первой части этой работы изложила некоторые причины их недостаточности как в учебе, так и в практике; и чем больше этот вопрос исследуется, тем яснее будет видна та несомненная истина, что если невежественные акушерки являются, как они несомненно являются, большим злом, то они — даже благословение по сравнению с большинством мужчин-практиков, воспитанных с помощью искусственных кукол, красивых гравюр или даже их личного посещения тех несчастных созданий, которые наняты или под маской благотворительности вынуждены претерпевать от учеников столько бесчеловечных пыток и надругательств впустую.

Также, возможно, будет сказано, в отношении примеров, которые я только что привела из м-ра Де ла Мотта, что с его времени, то есть примерно с начала этого века, акушерское искусство получило столь значительное улучшение, что стерло все впечатления страха от таких примеров. Да! Оно получило улучшение с лихвой. Если тщетная попытка усовершенствовать инструменты, которые невозможно усовершенствовать, или, вопреки здравому смыслу, предполагать, что они даже в усовершенствованном виде превосходят искусные руки, является улучшением, тогда искусство можно назвать улучшенным. Тем временем бесконечен вред, причиняемый столь многими претендующими на звание операторами, каждый со своей сумкой скобяных изделий под рукой, его единственным доказательством превосходства над женщиной в практике, полагающейся на эти инструменты. Их негативный ущерб почти так же велик, как и их фактический. Ибо, заставляя мужчин и даже невежественных акушерок полагаться на вызов их помощи, методы предрасположения женщин к родам, надлежащие меры предосторожности и собственно ручные манипуляции при родовых схватках, что является моментом величайшей важности, в лучшем случае выполняются лишь поверхностно и формально, следовательно, недостаточно, или, возможно, полностью игнорируются. И почему? потому что инструменты, акушерский крючок, экстрактор головки, акушерские щипцы рассматриваются как верные резервы для исправления таких недостатков. Это, помимо многих других причин, поощряет лень, небрежность и невнимательность мужчин-практиков и даже акушерок, особенно тех бедных подкупленных созданий, рекомендованных мужчинами-практиками, оплачиваемых, можно сказать, в некотором смысле, за то, чтобы не делать свою работу настолько хорошо, чтобы ничего не осталось для их почетных покровителей. Отсюда и случилось, что там, где невежественная акушерка из-за своей неумелости или по какой-либо другой причине не смогла подготовить родовые пути или упустила критические моменты ручной помощи, так что она действительно находится или притворяется, что находится не в своей тарелке, из-за того, что потребность превышает ее способности; вызывают мужчину-акушера, который своими инструментами форсирует те роды, которые могли бы, если бы с пациенткой поступили справедливо, пройти естественным путем, с гораздо меньшей болью и опасностью. Пусть это будет отмечено, без того, чтобы я говорила здесь о чрезвычайных пытках и надругательствах, подобных тем, что описал сам м-р Де ла Мотт. Женщина тогда, с помощью инструментов, извлекается вызванным мужчиной-акушером. «Если бы он подождал еще несколько минут, и мать, и ребенок должны были бы погибнуть». Так верит отец ребенка, так верит мать, так верят большинство заинтересованных сторон, и, что более важно, иногда так верит сам мужчина-акушер. Хотя строгая правда заключалась в том, что большая часть боли, которую претерпела мать, и всякое проявление опасности как для нее, так и для ее ребенка, были положительно обязаны ничему иному, как небрежности и неправильной практике, примененной либо мужчиной, либо женщиной-практиком, в надежде, если дела пойдут к худшему, на дополнительную помощь или исправление ошибок с помощью тех жалких инструментов, которые составляют все хваленые улучшения искусства, истинная тонкость и требуемая точность которого гораздо больше рассчитаны на то, чтобы быть изгнанными или уничтоженными ими.

Я, однако, процитировала вышеприведенные примеры из м-ра Де ла Мотта.

Во-первых, потому что, будучи сам мужчиной-акушером и сильно предвзятым в пользу того, что практика лучше в руках мужчин, его свидетельство должно быть менее подозрительным: но особенно потому, что он был явным врагом инструментов и придерживался, насколько позволяла Природа, подражания тем акушеркам, от которых он получил все свои знания, и злоупотреблял ими впоследствии за их невежество, как если бы их передача ему своих знаний не могла произойти без того, чтобы они сами не остались полностью лишенными их, чтобы обогатить его.

Во-вторых, потому что истории, которые он рассказывает на основе собственного знания, оставляя мне самое широкое поле для вывода о неизбежном повторении подобных трагических событий везде, где допускаются инструменты, стало менее предосудительным указывать их, чем инциденты подобного рода здесь: особенно, я говорю здесь, в Лондоне или в Англии, где использование этих инструментов становится с каждым днем все более распространенным и, следовательно, должно давать больше примеров боли, разрушения и опасности, причиняемых ими женщинам, достаточно слабым или подверженным предрассудкам, чтобы предпочесть мужчин женщинам-практикам.

И Милосердие, и Благоразумие предписывают мне не указывать на конкретных лиц, которым я могла бы приписать неправильную практику. Если кто-то захочет сделать вид, что это умалчивание происходит не из-за этого, а чисто из невозможности указать случаи такого рода и доказать их; я взываю к беспристрастному читателю, можно ли ожидать от меня такой спецификации, учитывая характер обвинения, поскольку из приведенных мною примеров я не претендую на то, чтобы вывести что-либо, кроме вероятности, основания которой я представляю ему самому, повторения подобных актов со стороны той же или даже от расширения той же практики.

Возможно, было бы не совсем невозможно привести некоторые примеры. Например, я могла бы развить намек, сделанный ранее, о мужчине-акушере этого города, который слывет выдающимся в своей профессии и который не более пяти лет назад был вызван принять роды у женщины, чей ребенок представлялся рукой. Этот практик, вместо того чтобы искать ножки, чтобы извлечь этот плод, который был совершенно жив, сначала отрывает одну руку, затем другую, затем, наконец, бросает работу и оставляет бедную мать в этом состоянии, которая была вынуждена прибегнуть к помощи акушерки, чтобы завершить роды.

Более чем один оператор, как я уже отмечала ранее, при вполне естественных родах, вместо того чтобы извлечь послед, вырывал тело матки; несмотря на всю их хваленую анатомию.

Другой джентльмен-акушер принял у женщины прекрасного ребенка, или, скорее, получил его, ибо он появился естественно и легко. После чего ему пришло в голову, что он не будет извлекать у нее послед, предлагая отложить эту работу до следующего дня. И так бы он и сделал, если бы случайно не встретил менее бессмысленного практика, который указал ему на опасность, которой он, поступая так, подвергал бедную пациентку, которую он оставил, и посоветовал ему вернуться как можно скорее, чтобы извлечь его.

Я сама была немало удивлена, услышав недавно, как некоторые дамы упоминают с большим одобрением неподражаемую любезность определенных джентльменов-акушеров, у которых хватает терпения, как они это называют, ждать пять, шесть, семь часов по часам, прежде чем они извлекут послед после выхода ребенка, и это из нежности к пациенткам, которые, как они говорят, были бы в плачевном состоянии, если бы попали в руки более быстрые и расторопные.

Но в то время как я таким образом обращаю внимание на ошибки практики у мужчин-практиков, мне могут возразить, что я несправедливо поступаю со своим читателем.

Во-первых, не предоставляя примеров мужской практики акушерок.

Во-вторых, что, хотя я признала неспособность некоторых акушерок, не допуская выводов из них против всех профессоров искусства, которые принадлежат к женскому полу, я должна сделать такое же справедливое допущение в отношении мужчин-практиков и не осуждать всех ради тех недостаточных, которых сами способные чистосердечно осуждают, свидетель тому, среди прочих, м-р Де ла Мотт.

Теперь, что касается моего упущения такой спецификации примеров неправильной практики у моего собственного пола, это происходит не из пристрастности и не из жеманства. Ибо если бы кто-то был настолько слаб, чтобы в ответ приводить случаи, подобно тому как я это сделала, неправильной практики некоторых акушерок; ничто не могло бы быть более излишним и менее уместным. Мое признание, мое сетование о том, что существует лишь слишком много невежественных акушерок, очевидно устраняет необходимость доказывать то, что признано. Общество мало выиграло бы от истины, с которой оно не может не быть слишком хорошо знакомо, что существуют невежественные акушерки и недостаточно компетентные мужчины-практики. Истина, за которую я ратую, заключается в том, что ошибки акушерок, как бы ни хотелось, чтобы их можно было предотвратить, сравнительно говоря, ни менее вероятны в Природе, ни того ужасного, чудовищного рода, которые можно найти в практике мужчин-практиков или инструментальщиков. Среди акушерок нет ничего от прокалывания, разрывания холодными щипцами, нанесения увечий, расчленения, вырывания конечностей, лишения дееспособности, что должно быть неотделимо в большей или меньшей степени от использования тех железных и стальных инструментов, которые так часто и так излишне применяются.

Что касается второго возражения, о том, что я не делаю никакого различия между способными и неспособными мужчинами-практиками. Причина этого очевидна. Она вытекает из самого справедливого сравнения двух полов в отношении акушерства, независимо от любых таких примеров, которые были приведены против любых конкретных лиц этой профессии среди мужчин. Природа настолько благоволила к акушеркам, что среди них плохие являются очевидным исключением из общего правила пригодности этого пола к искусству: тогда как среди мужчин плохие практики являются и всегда должны быть общим правилом, а хорошие — исключением, если это так, что в Природе может быть такое исключение: тот, кто делает практику использования инструментов, вряд ли может быть таковым.

Ничто, однако, не будет способствовать установлению естественной непригодности мужчин к этому искусству больше, чем справедливое рассмотрение той капитально важной его ветви, ИСКУССТВА АКУШЕРСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ, чтобы установить состояние беременных женщин и трудности, которые так необходимо знать заранее, чтобы их уменьшить или избежать. От должного предотвращения часто зависит спасение жизни как матери, так и ребенка; поэтому нельзя считать отступлением от темы, что я мимоходом даю краткий отчет об этом великом свете или руководстве к такому предотвращению, даже если эта работа вовсе не является регулярным трактатом по искусству.

Об акушерском исследовании.

Для правильного представления об акушерском исследовании должен быть заложен справедливый фундамент компетентного знания строения половых органов, конформации таза и костей, которые его составляют. Не требуется глубоких анатомических знаний, чтобы знать в общих чертах, что таз состоит из той части позвоночника, которая называется крестцом, заканчивающейся внизу копчиком, подвздошных костей и лобковой кости. В полости, образованной совокупностью этих костей, находится матка, подвешенная между мочевым пузырем и прямой кишкой на четырех связках, называемых широкими и круглыми. Две широкие являются производными брюшины со стороны позвонков и заканчиваются с каждой стороны матки возле фаллопиевых труб. Круглые выходят со стороны дна матки, непосредственно под трубами, и оттуда, проходя через брюшину и пересекая мышцы нижней части живота, вставляются в лобок и общую мембрану или покров передней части бедер. Я не претендую здесь ни на что большее, чем дать краткий очерк этих частей, более подробный здесь излишен. Достаточно заметить, что ни одна хорошая акушерка не может обойтись без правильного и отчетливого представления об их положении и конформации, не только для исследования, но и для успешной работы.

Акушерское исследование, в терминах искусства, состоит во введении одного или двух пальцев во влагалище и тем самым в отверстие матки лица, чье состояние или ситуация требуют быть известными. Едва ли нужно напоминать по этому случаю акушерке о должной заботе о своих руках, будучи должным образом подготовленной и защищенной от малейшей опасности причинения вреда. Такая мера предосторожности рекомендует себя сама.

Исследование — это самый тонкий и существенный момент акушерского искусства. И чтобы приобрести достаточную степень точности в нем, нельзя приложить слишком много усилий, учитывая, как много от него зависит. Только акушерки с большой практикой или из родильных больниц, где есть полная свобода для молодых женщин-практиков делать наблюдения, могут сделать его привычным для ученика. Полагаю, я могу принять как должное, что такое практическое изучение не является чрезвычайно приличным и подходящим для молодых парней. И все же именно в их возрасте следует начинать это изучение, хотя бы для того, чтобы дать экспертности необходимое время для достижения, через привычку, своего полного роста к возрасту осуществления ручной функции. Должно быть, уже слишком поздно для мужчины начинать свой курс исследования в возрасте практики; как должно быть слишком рано в возрасте, когда его главной целью исследования, вероятно, не будет приобретение науки. За чей же счет тогда должны быть основы изучения мужчиной этой ветви искусства? конечно, за счет несчастных женщин, подвергаемых раздражению такого тошнотворного и бесполезного посещения. Короче говоря, это ОДИН из моментов искусства, из природы которого можно справедливо и без намека на противоречие провозгласить, что величайший анатом в Европе может тем не менее быть очень посредственным, если не сказать жалким мужчиной-акушером: или даже что очень посредственный анатом может, несмотря на это, быть отличным практиком ручных манипуляций.

Акушерка, должным образом квалифицированная Природой и искусством, с проницательностью и деликатностью прикосновения, способна, когда это необходимо, дать, в силу этого, справедливый отчет о состоянии женщины. Она способна делать верные доклады врачу и информировать его о необходимом относительно состояния его пациентки, где любое совпадение беременности требует его внимания. Тем же средством она может отличить истинные родовые схватки от ложных; и когда срок родов близок, можно, путем исследования, различить, будут ли роды легкими или тяжелыми, хорошо или плохо расположен плод. С другими предзнаниями, весьма необходимыми для принятия нами надлежащих мер, как предотвращающих, так и фактических.

Я говорю необходимые, потому что именно из этой практики исследования мы черпаем наши прогнозы, как для предрасположения родовых путей, чтобы сэкономить боль путем надлежащего предвосхищения, так и чтобы сгладить или облегчить благополучные роды. Именно исследование служит нам руководством и удостоверяет нас в положении матки, ее прямоте или ее отклонении, а также в том, какая часть плода представляется.

Именно благодаря информации, которую мы получаем от исследования, мы способны вовремя исправить или, по крайней мере, уменьшить все препятствия: так что тем же самым средством, которым мы предотвращаем любую необходимость прибегать к инструментам, мы в то же время облегчаем боли и страдания стороны: что, как можно подумать, является немалым преимуществом женской практики над мужской, последняя из которых конституционально более груба и более насильственна.

Такова капитальная важность ИССЛЕДОВАНИЯ, неоспоримая, полагаю, даже мужчинами-практиками. Но будут ли тогда какие-либо из мужчин-акушеров, с этими их особыми деликатными мягкими руками и их длинными тонкими красивыми пальцами, претендовать на то, чтобы соперничать с женщинами в изысканном чувстве или способности исследования, которыми сама Природа так явно наделила и квалифицировала их для необходимой проницательности суждения, что в них это едва ли можно считать приобретением искусства? Если, однако, посягательства мужчин-практиков будут продолжаться под предлогом их огромного превосходства, я не удивлюсь, если вскоре увижу серьезный набор седобородых джентльменов-акушеров, присягающих вместо жюри матрон над осужденной женщиной, ссылающейся на свою беременность. Что может помешать исправлению такого ущемления, как закон, который разрешал это в течение стольких веков, кроме того, что объект не является достаточно денежным интересом, чтобы соблазнить мужчин вмешаться в него? они были бы неправы, однако, не подав заявку на эту должность, поскольку это был бы не один из наименее невинных случаев для них улучшить свою руку в таинстве исследования.

Но пусть они претендуют на что хотят, настолько велико преимущество, настолько щедра была Природа к женщинам в той их способности, которую можно назвать сноровкой исследования, что рука настоящей акушерки, при извлечении показаний из отчета ее исследования, побьет самую научную голову мужчины-практика, хотя бы она была набита греческим и латынью. Да, невежественная акушерка, возможно, без достаточного количества анатомии, чтобы знать, где находится шишковидная железа, или даже не слышав названия безымянных костей, и чисто своей экспертностью, и тем родом знаний, которые у нее на кончиках пальцев, даст вам более полезный и практический отчет о делах, как они идут, где иногда так бесконечно важно знать, как они идут, чем самый ученый анатом, который когда-либо препарировал труп, размахивал щипцами, вонзал крючок в мозг ребенка или разрывал живую женщину.

По этому пункту исследования возникает соображение, которого я ранее мимоходом коснулась, и прошу позволения, ради его важности, дать ему некоторое расширение.

В моем возражении против практики мужчины в этой ветви искусства, ИССЛЕДОВАНИИ, я опускаю здесь естественное отвращение, которое все стороны должны иметь к нему, даже сам мужчина-акушер, на любой основе, кроме интереса, допуская исключение любого либертинского замысла, я опускаю особенно аргумент против него, исходящий из того, что это своего рода вторжение в некоммуникабельную прерогативу мужа; я даже опускаю нарушение скромности, я предполагаю, что на все это отвечено оправданием превосходной безопасности, как бы ложно и воображаемо ни было это оправдание. Но, конечно, мне будет позволено пожалеть несчастное состояние женщины, подвергнутой столь неприятному посещению; посещению, которое, вместо того чтобы быть выполненным в мягкой, родственной и особенно, что касается цели, удовлетворительной манере, на которую способны только женщины, должно создать сцену, не только бесполезную, отвратительно грубую и даже смешную, но также, скорее всего, очень болезненную. Представьте себе эту почтенную фигуру мужчины-акушера, столь же серьезного и торжественного, как вам угодно, с видом, составленным для всей той «ДЕЛИКАТНОСТИ ДЕКОРА», рекомендованной д-ром Смелли, и столь подходящей к высокому ДОСТОИНСТВУ должности, которую он берет на себя, исследуя несчастную женщину, подвергнутую его претензиям на полезное открытие с помощью этого. Что должны претерпеть органы, которые оспаривают изысканность чувствительности с самим глазом, от рук, естественно, не самых мягких, и, возможно, мозолистых от обращения с железными и стальными инструментами, от некоторых рук, короче говоря, едва ли менее твердых, чем сами инструменты, буйно хватающих и роющихся в поисках столь тонких показаний, как их недостаток тонкости в исследовании должен навсегда отказать им? что, если они могут, возможно, путем такого грубого исследования найти некоторые общие, очевидные признаки, представляющиеся сами собой, так что грубейшее исследование не может избежать их различения; следует ли из этого, что более тонкие моменты, от которых так много может зависеть для подготовительного распоряжения, не ускользнут от рук, едва ли менее непригодных для необходимого различения, чем у акушерки, если бы она была в перчатках? тем временем, какую пытку должна претерпеть бедная женщина, во всех смыслах, от ран скромности и даже своего тела? и для чего? чтобы доктор мог, со значительным кивком или молчаливым пожатием плеч, придать себе ложный вид удовлетворенности тем, что он притворялся, что ищет; или, если он говорит, отделаться каким-то жаргоном, который пациентка воспринимает тем более уважительно, что он не является ни здравым смыслом, ни понятным ей; или, возможно, если у него есть какие-то побочные цели или он человек галантный, здесь прекрасный случай для него сделать комплимент. Но на какое-либо существенное преимущество для нее от такого шарлатанства болезненного дознания она не должна рассчитывать. Бесконечно важная услуга предрасположения родовых путей и предотвращения трудностей, которые могут быть установлены только этой способностью исследования, явно и исключительно присвоена Природой только женщинам; и именно от них женщина должна, естественно и истинно говоря, быть наименее шокирована при получении такой услуги. В то время как при исследовании мужчиной, кроме того, я еще раз говорю, кроме отвратительности Природы и протеста женской скромности против этого, кроме боли, неотделимой от этого, кроме даже его недостаточности; безопасность женщины разрушается до самых оснований, путем отрицания должного предзнания и надлежащего распоряжения, против фактического кризиса опасности или реальных родовых схваток, смягчение которых и облегчение родов зависят так сильно от точности исследования.

Кто бы тогда ни рассмотрел ту большую способность организации у женщин к тонкости этого чувства исследования, согласится, что я не прошу вопроса, когда я утверждаю, пословично, но истинно говоря, что если бы сто пунктов квалификации требовались, чтобы составить эту капитальную способность ИССЛЕДОВАНИЯ, акушерка уже обладает, в том, что она женщина, девяноста девятью из них, верным и несомненным даром Природы: и оставшийся один от Искусства может с большой легкостью, с небольшим наставлением и опытом, быть приобретен. В то время как мужчина-акушер, не только, как не будучи женщиной, нуждается во всех девяноста девяти, но никогда не может получить сотый из рук Искусства, но в столь несовершенной степени, что его доверие к нему сделает его хуже для несчастной женщины, которая доверится ему, чем если бы он был полностью лишен его. Я могла бы, возможно, не без причины, распространить это утверждение превосходства женского пола над мужским в этом пункте, и в той же пропорции, на все ручные манипуляции, если бы я не боялась преувеличивать, чем даже не дотягивать до истины.

Конечно, тогда можно было бы представить, что стороны, главным образом заинтересованные в ликвидации этой разницы для управления своим решением, по пункту столь капитальной важности, не сделали бы плохо, рассмотрев это, прежде чем позволить себе быть обманутыми в манере, в которой они обмануты мужчинами-претендентами на чисто женскую должность. Обман столь грубый, что вместо того, чтобы отвечать цели тех, на кого он проходит, цели большей безопасности, только увеличивает внушаемую опасность. И совершенно точно, женщины, которые подвергают себя этому, делают это, если не со скандалом для своей скромности, то по крайней мере для своего понимания; ибо будучи опущенными до столь низкой степени дешевизны, как даже покупать, своего рода проституцией, невинной пусть она будет, это все еще проституция, после которой деньги являются соображением ниже упоминания, и покупать что? опасность для их собственной жизни, опасность для жизни драгоценного бремени внутри них, и, по крайней мере, увеличение телесной боли для них самих.

Г-н Де ла Мотт в своем 188-м НАБЛЮДЕНИИ на стр. 265 (Лейденское изд.) делает замечание по поводу акушерского исследования пациентки акушеркой, которое, если только он не был побуждаем к этому духом несправедливости по отношению к акушеркам в целом — несправедливости, перед которой даже вся его обычная беспристрастность иногда оказывается бессильна, — убедило бы меня в том, что он был более невежественен в отношении природы и целей акушерского исследования, чем это показывают его труды в других областях профессии.

В этом НАБЛЮДЕНИИ он приводит случай с роженицей, к которой его вызвали, чьи плодные оболочки акушерка вскрыла преждевременно, которую она фактически изнурила, заставляя слишком часто менять положение, а также непрестанными и повторяющимися АКУШЕРСКИМИ ИССЛЕДОВАНИЯМИ (attouchemens qu’elle reïteroit sans relâche), и все это из алчности, чтобы поскорее отделаться от нее ради другой, более богатой пациентки, от которой она ожидала большей выгоды; «как если бы (говорит г-н Де ла Мотт словами, которые должны быть выгравированы в сердце каждого практикующего врача), бедная женщина заслуживала меньшего внимания, чем богатая, в присутствии Бога, который судит все наши деяния».

Моя причина для цитирования этого случая, особенно в том, что касается обсуждаемого сейчас вопроса об АКУШЕРСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ, вероятно, покажется читателю столь убедительной, исходя из соображений, которые она вызовет в его собственном уме, что он легко освободит меня от любого обвинения в отступлении от темы.

Что касается преждевременного отхождения вод по вине акушерки, если этот факт имел место: это была весьма предосудительная практика. Это практика, которую все способные акушерки осуждают и запрещают, поскольку она лишает родовые пути наиболее естественной и необходимой смазки для облегчения своевременного появления плода. Меня уверяли — не могу поручиться, насколько правдиво, — что мужчины-практики обычно гораздо более поспешны во вскрытии плодных оболочек. Будь то практикующий врач любого пола, такая практика порочна.

Но что касается мотива алчности, который г-н Де ла Мотт приписывает акушерке в такой процедуре, я бы от всей души присоединилась к нему в ее осуждении, если бы упоминание им ПОВТОРЯЮЩИХСЯ АКУШЕРСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ не заставило меня усомниться не в его искренности, а в его знаниях. Если бы эта бедная акушерка сама описывала случай, у меня хватает милосердия думать, что она могла бы по правде привести более вескую причину для своих действий, чем подозрение в алчности. В худшем случае, однако, столь преступный побудительный мотив в такой ситуации мог быть лишь личным качеством самой акушерки, а не относиться к акушеркам в целом. Сам г-н Де ла Мотт признал бы это, ибо, как читатель может видеть на стр. 286, он не щадит мужчин-практиков в этом отношении, не имея в виду, что он или его братство должны быть вовлечены в какие-либо зловещие выводы из этого. И, право, я имела бы право посмеяться над мужчинами-практиками, упрекающими акушерок в корыстолюбии. Полагаю, у меня найдется немного читателей, настолько невежественных, чтобы не знать, от какого из двух полов ожидаются большие гонорары; какой пол, короче говоря, выглядит наиболее недовольным, когда эти самые гонорары не соответствуют представлению практикующего врача о ДЕКОРУМЕ его «ДОСТОИНСТВА».

Но оставим это. Я перехожу теперь к главному пункту об АКУШЕРСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ, на которые жалуется г-н Де ла Мотт, и я искренне верю, что жалуется несправедливо. Моя причина для такой веры такова: я твердо обоснована в своем утверждении, что во многих родах многое зависит от исправления положения вещей (это будет в дальнейшем объяснено более подробно) посредством акта исследования, не только повторяющегося, но иногда даже не подлежащего прекращению в течение многих часов подряд. И эти исследования настолько далеки от того, чтобы утомлять или беспокоить пациентку, что они часто оказываются ее величайшим облегчением от боли и даже спасением от опасности, благодаря облегчению, которое они обеспечивают для выхода плода, то есть, если они выполняются умело.

Я сама знала женщин, испытывавших боль, и даже до того, как начинались родовые схватки, находивших или воображавших, что находят облегчение своих жалоб от простого прикосновения руки акушерки, мягко поглаживающей или растирающей их: облегчение, о котором, я полагаю, они постеснялись бы просить, если бы были достаточно слабы, чтобы ожидать его от нежного кулака великого-здоровяка-мужчины-акушера, как бы ни смягчался его облик его домашним халатом из набивного ситца или его служебным чепцом, завязанным розовыми и серебряными лентами; ибо я полагаю, что он вряд ли, вопреки прямому авторитету д-ра Смелли, стал бы заниматься функцией такого рода в полном костюме и напудренном парике.

Я также более склонна верить, что эти самые исследования, которые г-н Де ла Мотт находит ошибочными, в данном случае были действительно полезны, поскольку он признается, что нашел ребенка «хорошо расположенным и ДАЛЕКО ПРОДВИНУВШИМСЯ в проходе»; и при этом не предлагает никаких оснований думать, что он продвинулся так далеко вопреки исследованиям, а не благодаря им.

Теперь мы увидим, что последовало далее. Г-н Де ла Мотт, этот презиратель акушерок; г-н Де ла Мотт, который так последовательно сожалел о том, что его не допустили в Отель-Дьё в Париже, и обвинял женщин, обученных в этой больнице, в тщеславии за то, что они гордятся этим образованием, вел себя в этом случае, как, впрочем, его заслуга была в том, что в большинстве случаев он поступал так, как истинная хорошая акушерка: он нашел, что дело продвинулось достаточно далеко, чтобы очень мудро оставить остальное Природе, что он и сделал. Следствием чего стало то, что пациентка вскоре родила прекрасного мальчика, и и мать, и ребенок чувствовали себя хорошо.

Таков был результат истинно акушерского действия г-на Де ла Мотта. Но что, вероятно, сделал бы сторонник хирургических инструментов? Один из тех, я говорю, кто, вопреки всем хвастливым улучшениям акушерского искусства, производит ошеломляющие изобретения этих, безусловно, скорее орудий смерти, чем жизни, которые д-р Смелли называет своими ПОДКРЕПЛЕНИЯМИ и так любезен, что «главным образом» рекомендует, «а именно: малые акушерские щипцы, тупой крючок, ножницы и изогнутые акушерские крючки», — незавидная привилегия использования которых, этих благословенных заменителей мягких пальцев женщин, будучи якобы присущей мужчинам по праву превосходства мастерства, так сильно УЛУЧШИЛА искусство акушерства и проредила число хороших акушерок, вытеснив их гораздо менее болезненный и, безусловно, более безопасный метод практики, как для матери, так и для ребенка? Ибо, в конце концов, чего можно ожидать от таких инструментов, как не того, что они, вместо улучшения искусства, будут умножать убийства? Если это покажется слишком суровым, послушайте, что сам г-н Де ла Мотт говорит по этому самому случаю: по этому самому случаю, в котором он сам, повторяю, не сделал ничего, кроме как сыграл роль хорошей акушерки, и был лишь более достоин похвалы за то, что сделал это.

«Если бы был вызван местный оператор, он НЕСОМНЕННО завершил бы эти роды так же, как он сделал это в другом (см. стр. 292), то есть он быстро расправился бы с ними с помощью своего акушерского крючка: но, напротив, если бы он имел хоть какой-то опыт, он провел бы другие роды так же, как я провел эти, и тем самым избавил бы себя от упрека, который он должен был сделать самому себе за то, что убил бедную женщину самым жестоким образом».

Счастливы! Трижды счастливы акушерки тем, что, по крайней мере, если алчность и искусит кого-либо из них на несправедливость поспешного родоразрешения бедной пациентки ради обслуживания богатой — обстоятельство, которое, впрочем, я полагаю, случается не чаще у женщин, чем у мужчин-практиков, — женщина, по крайней мере, не может использовать для ускорения таких родов средства столь насильственные, как мужчины. Они появляются лишь в обличье мирных, простых помощников Природы: мужчины выходят в поле, вооруженные как борцы против нее. Женщины могут лишь ускорить вещи возбуждением руки; они могут быть виновны в предосудительной небрежности, они могут быть чрезмерно любопытны в своих повязках, разглаживая морщины после родов; короче говоря, они могут совершить много ошибок, которые я отнюдь не оправдываю и даже не смягчаю; но в самом худшем случае я бросаю им вызов сравняться с инструментариями в причинении вреда; и их практика не может изобиловать теми ужасами, о которых мужчина-акушер говорит нам, что мог бы составить ТОМА (стр. 298) — ужасами, которые должны были так сильно умножиться со времени его жизни, поскольку прибегание к инструментам преследуется в практике больше, чем когда-либо, хотя так лживо отрицается в теории; под этим отрицанием джентльмены-акушеры фигурально скрывают свой мешок с железными изделиями, точно так же, как д-р Смелли направляет их буквально делать это при посещении пациентов.

Но чтобы вернуться к теме АКУШЕРСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ, я должна заметить, что среди его существенных услуг во многих случаях, как во время беременности, так и при самих родовых схватках, есть один случай, который по своей частоте и важности заслуживает отдельного рассмотрения: это случай косого положения матки, о котором исследование не только служит для информирования, но и для его исправления. Поэтому я посвящу раздел его рассмотрению.

О КОСОМ ПОЛОЖЕНИИ матки.

Под косым положением матки я подразумеваю ее неблагоприятное расположение. Ибо либо матка сохраняет свое естественное направление, либо не сохраняет его. Когда матка сохраняет его, я называю ее хорошо расположенной: ее верхушка обращена прямо к полости таза, а дно матки подвешено в пространстве между пупочной областью и позвонками: если матка не сохраняет свое естественное направление, если она наклоняется слишком сильно вперед, назад или в сторону, либо вправо, либо влево, я называю ее косой или неблагоприятно расположенной. Все остальные положения матки сводимы к этим четырем, от которых они отличаются не иначе, как тем, что ее линия, которая должна быть естественно перпендикулярна линии влагалища, отклоняется более или менее от нее в сторону любого из них. Именно из этой косости, большей или меньшей, происходит, чаще всего, большая или меньшая трудность родов.

Было бы излишним здесь анализировать все причины такой косости, потому что, будучи по большей части естественными, их невозможно предотвратить. Но есть некоторые причины этого, или, по крайней мере, те, которые кажутся мне иногда причинами этого, что мне не будет неуместным предварить здесь для предосторожности.

У меня есть некоторые основания думать, что как здесь, так и в Голландии корсеты вносят большой вклад в косое положение матки. Ибо хотя женщины во время беременности, возможно, и носят их свободнее, чем в другое время; все же их естественная твердость, давящая на живот, вместе с жесткими китовыми усами, которых всегда слишком много, если они вообще есть, стесняют плод и утробу, которым корсеты слишком часто придают плохое положение, в зависимости от их движения или провисания больше в одну сторону, чем в другую, в их состоянии свободы; а если бы они были зашнурованы туже, это было бы еще опаснее.

Я хотела бы тогда, чтобы беременные женщины либо довольствовались ношением только лифа, либо корсетов без китового уса, кроме как на спине, чтобы поддерживать поясницу, и даже те не должны спускаться так низко, как я видела у некоторых. Косое положение матки встречается гораздо реже во Франции, чем здесь, что я не могу объяснить иначе, как тем, что женщины там избегают любого вреда от своих корсетов во время беременности. Есть еще одна причина, как я полагаю, бокового смещения, а именно — слишком постоянное лежание на одном боку, откуда матка приобретает привычку наклона в эту сторону. Вероятность такого эффекта я оставляю на усмотрение анатомов, так как говорю здесь только предположительно, а не с претензией на уверенность.

Косое положение матки можно распознать по трудности, которая возникнет при исследовании, чтобы добраться до ее зева. И только посредством исследования можно надеяться обнаружить, в какую сторону направлено ее отклонение, расположено ли оно слишком высоко к лобковой кости, слишком сильно повернуто к изгибу позвонков или в боковом направлении, к правой или левой подвздошной кости. Но в какую бы сторону ни указывало это неправильное направление, трудность родов пропорциональна степени этого отклонения: и мастерство и знания акушерки не только в исправлении, но и в удержании матки в надлежащем положении до завершения родов составляют одну из тех главных отраслей искусства, для которой джентльмены-акушеры должны быть естественно столь непригодны.

Очень мало авторов, которые рассматривали это косое положение матки. Некоторые не упоминают его вовсе, другие говорят о нем, но так мимоходом, что это ускользает от внимания.

Д-р Смелли в своем перечислении случаев, вызывающих тяжелые роды, которые он распределяет по семи пунктам, полностью опустил этот случай косости. Он действительно посвятил целую главу деформации таза, случай, который я считаю сравнительно бесконечно более редким, чем косое положение матки. Он мог бы с таким же успехом предположить частую порочную конфигурацию скуловых костей, как и тех, что образуют таз: что, если бы это было так, должно было бы неизбежно означать постоянное повторение тяжелых родов у одной и той же женщины, что случается нечасто. В то время как подверженность матки косости от различных случайностей в основном объясняет легкость одних родов у женщины, не являясь аргументом для того, чтобы у нее не было тяжелых в будущем, или наоборот. Я осмеливаюсь утверждать тогда, что в ходе моей практики, которая не является наименее обширной, этот самый случай косости встречался мне чаще, чем все остальные вместе взятые, и, действительно, доставил мне больше всего хлопот, чтобы исправить или преодолеть его. Почему же такое упущение этими писателями? Я не могу понять, если только они не осознавали следствие, очевидное для вывода отсюда, что женщины, благодаря превосходной пригодности своих рук, должны быть наиболее подходящими для применения местного средства; и что их железные и стальные инструменты не могли быть так хорошо пущены в ход в таком случае, по крайней мере, в должное время. Это абсолютно так верно, что в случае этой самой косости, которая вызывает большинство очень затяжных родов, для которых у акушерок, которые не приложили профилактических усилий, чтобы уменьшить ее и тем самым расчистить путь для плода, нет иного средства, кроме терпения; те самые затяжные роды, говорю я, которые возникли таким образом из-за недостатка мастерства или профилактики, дают мужчинам-практикам предлог расправиться с ними с помощью своих инструментов. Таким образом, они, часто убийственно для ребенка и вредно для матери, завершают многие роды, которые мягкое и постоянное исправление матки совершило бы гораздо более безопасно и менее болезненно. И как совершило бы? Очевидно, не каким-либо насилием над Природой, а чисто исправлением той ошибки, в которой она находится, чаще всего не по своей вине, а по какой-то привходящей причине, в которой она была скорее пассивным страдальцем, чем изначально сама была несостоятельна. Справедливость этого различения слишком часто отказывается ей, и из-за этого возникает слишком много ошибок практики, возможно, в большем количестве случаев, чем этот.

Однако это верно, что этот случай косого положения матки заслуживает гораздо большего внимания и заботы, чем ему было уделено. Это одна из самых важных трудностей искусства.

Тот, кто наиболее подробно рассматривает этот вопрос, — это Давентер, который, у меня есть веские причины полагать, впервые взял подсказку от какой-то акушерки: но подсказку, которую обычное несовершенство ручной функции у мужчин помешало ему должным образом улучшить. Ибо в том, как он излагает различные наклоны матки и методы их исправления, вместо того чтобы пролить практический свет на предмет, он затемнил его ошибками, абсурдами и повторениями без числа и оправдания.

Но чтобы я не казалась догматичной в отношении этого автора, и особенно поскольку он предоставляет мне повод для дальнейшего разъяснения пункта столь большой важности для искусства, о котором я пишу, я должна здесь просить внимания тех читателей, особенно тех, кто снисходит до чтения меня скорее в поисках полезной истины, чем развлечения, к которому, действительно, столь серьезный предмет столь мало восприимчив.

Давайте тогда рассмотрим некоторые методы практики Давентера, столь непоследовательные такой справедливой теории, как теория неправильного направления, свойственного матке.

Давентер, гл. xlvi, стр. 288, французское издание, рассматривая исправление косости матки, наклоненной вперед, продолжает так: «Когда оболочка вскрыта, и верхушка головы частично вышла, больше нет нужды поддерживать, как прежде, зев матки. Его следует оставить опуститься вместе с головой за кривизну крестцовой кости. Голова проложит себе путь гораздо легче, чем если бы она все еще была завернута в матку (действительно!). Теперь, чтобы заставить плод выйти, акушерка должна, как она делала в начале, использовать обе свои руки: одну внутренне приложенную, другую внешне; но позаботьтесь делать это рассудительно. Также она не должна ждать, пока родовые схватки закончатся, прежде чем пустит свои руки в дело, как я только что заметил выше. Напротив, именно во время потуг она должна действовать, а когда они идут на спад, завершить роды. Акушерка, следовательно, не должна просто довольствоваться наблюдением за временем схваток, но должна также увещевать при каждой из них свою пациентку помогать им изо всех сил, чтобы ребенок мог продвигаться больше под их более сильным выталкиванием. Во время чего акушерка, имея руку во влагалище, тыльной стороной обращенную к прямой кишке, должна продвинуть кончики своих пальцев, насколько может, под голову ребенка, заботясь, однако, не перенапрягать их; и в этом положении она должна держать свои руки неподвижными, пока не почувствует, что начинаются родовые схватки. Другую руку она должна положить на подчревье, почти над местом, соответствующим дну матки; и когда схватки начнутся, она должна придать своим рукам такое действие, чтобы та, что во влагалище, отталкивала копчик, а другая, приложенная внешне, мягко подталкивала дно матки и в то же время направляла ее зев к тазу. Я говорю мягко. Но это следует понимать в отношении начала потуг, ибо по мере того, как они усиливаются, акушерка должна давить сильнее».

«Следует, между тем, позаботиться, чтобы давление, оказываемое на живот, не было слишком сильным, но очень умеренным: тогда как то, что оказывается на копчик, должно быть со всей силой акушерки, с этим вниманием, однако, во-первых, что это большое усилие должно быть сделано только тогда, когда сила потуг заставляет женщину сильно сокращать мышцы подчревья, и должно прекращаться с этими потугами. Во-вторых, что рука должна быть положена плашмя на копчик, а не полусогнутыми пальцами, чтобы суставы не причинили вреда женщине. В-третьих, что рука должна быть максимально расправлена, чтобы давление было равным на все части. Соблюдая эти три условия, акушерка может использовать всю свою силу, не боясь причинить какой-либо вред женщине. Напротив, она значительно облегчит ее».

На что я должна сказать, что я очень пожалела бы женщину, которая попала бы в руки акушерки, которая получила бы такие указания от Monsieur l’Accoucheur, и еще больше, если бы она должна была быть под его собственными. Акушерка должна действовать так! одной рукой внутри, а другой снаружи, над нижней частью живота, «мягко», говорит Давентер, и все же сильнее по мере того, как потуги усиливаются: и чуть позже он говорит, это давление на живот не должно быть слишком сильным, но очень умеренным. Признаюсь, я не понимаю, но это может быть моей виной, как давление может быть все сильнее и сильнее по мере того, как боли усиливаются, не переставая быть мягким или очень умеренным.

Кроме того, что касается давления руки акушерки на копчик пациентки, столь сильного, как он советует, со всей силой акушерки, может ли это быть выполнено без причинения влагалищу или прямой кишке контузии, весьма способной вызвать гангрену, вызвать омертвение или, короче говоря, разрыв уздечки половых губ, что бы он ни говорил в противоположность этому?

Я замечаю, кстати, что в этой самой главе Давентер предполагает, что головы детей ломаются иногда о лобковую кость или позвонки, как если бы это были голые кости, по крайней мере, он для меня в этих пунктах непонятен.

Он продолжает возражать, что если по невежеству Природа была настолько предоставлена сама себе, что верхушка матки упала в таз, что ее зев и голова ребенка упали в нижний изгиб крестцовой кости, что оболочка вскрылась и голова ребенка немного обнаружилась, и при этом силы женщины сильно истощены,

«Чтобы изменить (говорит Давентер) это положение, вот как вы должны действовать. Женщина должна опираться на колени и локти, с опущенной головой. И что (добавляет он) определяет помещение женщины в эту позу, это то, что вес матки может побудить ее к стороне диафрагмы и, следовательно, удалить ее от извилистости копчика».

Мне кажется невозможным, чтобы женщина, чьи силы были истощены или хотя бы сильно уменьшены, могла принять такую позу, которая могла бы лишь послужить тому, чтобы она потеряла те немногие силы, которые у нее могли остаться.

В конце упомянутой гл. xlvi Давентер заключает в следующих выражениях.

«Однако, по правде говоря, какого бы рода ни была косость матки, я считаю, что самый безопасный, самый легкий и наименее болезненный способ — это извлечение ребенка за ножки с самого начала родов, до или сразу после отхождения вод, как только можно быть уверенным, что боли, которые чувствует женщина, — это родовые схватки. Если бы этот метод соблюдался, что, я надеюсь (добавляет он), однажды будет, это сохранило бы невероятное число женщин и детей, несчастных жертв противоположной практики».

Здесь я должна признаться в ограниченности моего понимания. Такое рассуждение, как у Давентера в этом случае, выходит за пределы моего восприятия. Он допускает, что при всех косостях матки чрезвычайно трудно найти зев, добраться до него и ввести в него пальцы: более того, он признает, что не без большого труда можно дотронуться хотя бы до поверхности этого зева; и после этого признания он говорит вам очень серьезно, что в таких случаях вы должны извлечь ребенка за ножки в самом начале родов, еще до отхождения вод или, по крайней мере, вскоре после.

Должен ли тогда переводчик Давентера, который в то же время является его апологетом, с чистой совестью так сильно хвастаться открытиями этого автора относительно косости матки? возможно ли для здравого смысла дать одобрение, которое он дает тем самым легким, безопасным и наименее болезненным методам, которые он рекомендует для облегчения матери и ребенка в этих случаях косости?

Я тогда слишком подготовлена к тому, чтобы быть удивленной, в главе, следующей за той, из которой я цитировала, обнаружив его, где он рассматривает матку, слишком наклоненную к позвонкам, не стесняющимся рассуждать следующим образом.

«Но если ребенок слишком сжат или имеет слишком большую голову, так что не без большого труда для акушерки и боли для женщины можно надеяться ввести ребенка в таз, состояние вещей, которое случается нередко, я сужу, что для предотвращения опасности лучший метод — это извлечение за ножки. Но (добавляет наш автор в качестве размышления) эта работа больше подобает мужчине, чем женщине, если только она не обладает быстрым суждением и ловкой рукой: поэтому следует вызвать мужчину-акушера (Несомненно!) и он должен быть готов к тому, что у него будет достаточно работы, ибо не без большого труда и сложности он совершит поворот ребенка, и это по трем причинам».

«Первая. Обычно зев матки в этой ситуации открыт лишь немного: он должен быть насильственно расширен, то есть форсированием Природы или совершением насилия над ней. Однако это должно быть сделано медленно, ибо слишком большая поспешность причинила бы женщине очень острые боли. (Конечно, медленное насилие не повредило бы ей.)»

«Причина вторая. Не легче проникнуть ко дну матки, зев которой уже, узкий, как он должен быть, к тому же занят головой ребенка, чем открыть зев. Неудивительно тогда, что требуется так много труда и терпения, чтобы добраться до ножек ребенка».

«В-третьих, будет обнаружено, что расстояние, которое есть между зевом влагалища до дна матки, должно сделать работу мужчины-акушера тем более трудной из-за ее извилистости и его вынужденности действовать в части столь узкой и тесной, и в которой рука сильно стеснена в пространстве. Очевидно для чувств, что место столь косое и узкое должно отказывать в свободе прохода».

Совет, который Давентер дает здесь об извлечении ребенка за ножки в случае, который он предполагает, и для этой цели насильственно расширить зев матки, кажется моему слабому уму столь безумной, столь неистовой доктриной, что она ниже опровержения. Одно лишь перечисление его собственных причин и трудностей, которые есть, чтобы преодолеть, которые он сам признает, обильно демонстрируют невозможность и абсурдность метода, который он предлагает.

Но после того, как я взяла на себя смелость не согласиться с этим знаменитым мужчиной-акушером в случаях косости, что касается практической части, которую я считаю, действительно, его собственным открытием, справедливо, что я должна предложить то, что я считаю практикой истинной акушерки для счастливого завершения родов женщины в случае косости матки: представляя то же самое на лучший суд.

Все отклонения или смещения матки, каковы бы они ни были, должны быть известны на ощупь. Экспертная и знающая рука никогда не упустит возможности удостовериться в их обнаружении. Я говорю, экспертная и знающая рука, ибо без точного знания фигуры всего таза, положения мочевого пузыря, прямой кишки, влагалища и матки до и после беременности, положения зева по отношению к тазу, нет различения, например, слишком высоко поднятого зева от слишком низкого, ни прямого от косого. Тщетно было бы ясно представлять, что означают эти термины, или иметь некоторые знания о отличительных частях женского пола, без того, чтобы иметь в то же время достаточный опыт и тонкость чувств в части исследования. Без этих квалификаций нет продвижения, кроме как впотьмах и в опасности обмана.

Зев матки всегда диаметрально противоположен ее дну. Когда тогда вы знаете, каково положение зева матки, когда он на своем должном месте, вы можете, если хорошо разбираетесь в исследовании, рассчитать любое отклонение от прямой линии и по положению зева, дающему положение дна, знать, как расположено остальное.

Когда посредством исследования я замечаю, что в данном случае есть косость матки, в надлежащее время я прошу пациентку лечь на спину и, вводя свой палец, стараюсь добраться до зева матки. Получив его, я поддерживаю его до тех пор, пока продолжается родовая схватка, и я забочусь, чтобы ребенок не вовлекся слишком сильно.

Я обязана своей рукой постоянно повторять эту услугу; и после небольшого отдыха от усталости, всякий раз, когда я могу выкроить момент безопасно для такого расслабления, я повторно ввожу свой палец, как прежде, чтобы предотвратить боли и помешать зеву упасть, то есть опуститься так, чтобы повернуться слишком сильно назад, или подняться слишком высоко, или, короче говоря, отклониться вправо или влево, в зависимости от обстоятельств или видов наклона, которые могут представиться. Я также очень забочусь, чтобы ребенок не вовлекся слишком далеко под лобковую кость. Я не прекращаю эти заботы, эти внимания, пока, какой бы усердности, длительности времени или труда это ни стоило мне, я не приду к исправлению неправильного направления, таким образом постоянно поддерживая внутренний зев, пока, короче говоря, я не приведу его, мало-помалу, повернуться и встать прямо на линию с внешним зевом. Таким обращением руки я обеспечиваю ребенку честное открытие и его выпадение вперед, не будучи завернутым или затрудненным в матке.

И все же в определенных случаях косости я иногда нахожу столь большое нарушение порядка, столь большое запутывание, что ребенок представляется во влагалище с телом матки, покрывающим его полностью, и своим объемом полностью препятствующим доступу к зеву.

Я ранее заметила, что я требовала от моих пациенток в этих случаях лежать на спине, и это потому, что если бы они сели прямо, матка опрокинулась бы и сделала препятствие, если не непобедимым, то, по крайней мере, гораздо более трудным для устранения.

Однако, как чтобы облегчить моих пациенток, так и чтобы предотвратить вовлечение ребенка слишком далеко в таз, я заставляю их, в зависимости от обстоятельств, оставаться лежать, но поворачиваться иногда на один бок, иногда на другой, не прекращая моих вниманий, не прекращая исправлять поворот внутреннего зева с верхушки головы ребенка и поддерживать упомянутый зев, если он склонен повернуться назад, опускать его вниз, мягким давлением, если он склонен подняться к лобковой кости. Эта операция, эта поддержка, это опускание должны всегда управляться с такой же нежностью, как и мастерством, и того и другого не может быть слишком много.

Несомненно, что плохое положение матки часто вызывает тяжелые и трудные роды. Акушерка поэтому с самого начала родовых схваток не может уделить слишком много внимания оказанию такой профилактической или фактической помощи, как я предложила. Ничто в этих случаях не опаснее промедления. Драгоценные моменты операции не должны быть потеряны, чтобы ребенок, начав вовлекаться, не бросил нас в затруднение еще большее, чем первое.

В начале родов не очень большое дело знать точно, какую часть ребенок представляет к зеву косой матки. Достаточно знать, что это не голова, чтобы определить вас в должное время к извлечению за ножки. Что я имею в виду, это то, что как только хорошее положение было обеспечено для зева матки; если это какая-либо другая часть, кроме головы, которая представляется у этого зева, и что он достаточно расширен для руки, чтобы быть введенной мягкими степенями, расширен, короче говоря, примерно до диаметра монеты в крону, тогда, если оболочки не вскрываются сами собой, акушерка должна проколоть их и искать ножки ребенка, чтобы извлечь его. Но если это голова представляется у зева, нет нужды в какой-либо спешке: даже лучше подождать, пока оболочки лопнут сами собой, если только они не вышли из влагалища, в каком случае они должны быть открыты, чтобы завершить роды, не ножницами, а одними пальцами.

Читателю здесь будет угодно заметить, что в этих случаях косости почти все зависит, что касается прогноза и предотвращения трудностей, а также облегчения при самих родах, от исследования на ощупь и, следовательно, ручной функции. Последняя особенно и ощутимо незаменима. Что может заменить ее? не, конечно, те форсирующие лекарства, которые некоторые невежественные мужчины-практики навязывают несчастной пациентке и которые служат лишь для того, чтобы тщетно обострить боли, и, конечно, не для того, чтобы ускорить те роды, которые замедлены чисто местным недомоганием утробы. Препятствие, которое умелая, нежная, опытная рука не может не быть наиболее подходящей для устранения.

В этом случае, однако, Monsieur l’Accoucheur чаще всего выглядит чрезвычайно глупо и сбито с толку. Хотя потуги удваиваются, ребенок нисколько не приближается к выходу. Напротив, пока его проход не освобожден исправлением матки, он тщетно давит на любую часть, кроме того отверстия, через которое только и лежит его выход: и, фактически, чем сильнее он давит, тем больше он препятствует собственному избавлению и повреждает свою мать. Monsieur l’Accoucheur стоит рядом, ничего не делает и не может ничего сделать, или хуже, чем ничего, если бы он претендовал на это: если бы у него была голова, у него нет руки, чтобы оказать пациентке какую-либо эффективную помощь. Тогда это, когда таким образом неспособны по Природе к ручной функции, мужчины-практики злоупотребляют той превосходной, той божественной, но здесь несвоевременной и неуместной максимой оставлять вещи Природе, доверять Природе. Сила Природы как раз тогда, внезапно, признается самодостаточной, когда она действительно нуждается в человеческой помощи, чтобы исправить свою ошибку. Она тогда в своей величайшей нужде оставлена самой себе. Бесплодные муки усиливаются. Monsieur l’Accoucheur стоит рядом как праздный зритель или, возможно, идет по своим делам. Тем временем и мать, и ребенок, истощенные бесплодными усилиями, в течение, возможно, четырех, пяти или шести дней, погибают из-за отсутствия надлежащего и единственного облегчения. Таким образом, невежественные операторы воздерживаются от вмешательства, когда вмешательство, если бы они были пригодны для него, могло бы быть полезным, только потому, что они не могут так хорошо в этом случае использовать свои железные или стальные инструменты: а что касается их рук, они, скорее всего, действительно сделали бы печальную неумелую работу. Их действие, короче говоря, если это можно представить, еще хуже, чем их бездействие.

Некоторые из них в этом случае довольствуются тем, что говорят, что зев еще слишком далек и что ничто не является срочным. Они уходят тогда и оставляют пациентку в надежде на какое-то благоприятное изменение, которое никогда не произойдет. Они возвращаются и находят странный беспорядок в состоянии вещей, ребенок слишком далеко вовлечен: слишком поздно исправить ущерб, как они воображают, и я охотно верю, когда они упустили должное время операции, о котором не только вероятно, что они ничего не знали, но, если бы они знали, что делать, сделали бы это очень плохо. Тогда обширные знания и ученость этих сбитых с толку инструментариев не могут предоставить им лучшего средства, чем то, чтобы убить ребенка (как они притворяются), чтобы спасти мать, хотя не всегда мать не следует судьбе своего бедного младенца.

Я знаю по своему собственному опыту, что часто, чтобы сделать счастливый конец таких родов, требуется крайнее внимание и неутомимые труды. Но практикующие должны решить либо довести дело до конца, как оно должно быть, либо не начинать его, в таких случаях, особенно где жизни матери и ребенка зависят от выполнения ими своего долга, как они ответят за обратное перед Богом, перед человеком и перед самими собой.

Эти случаи, к сожалению, слишком часты в Англии. Я сама встречалась с несколькими из них, и иногда даже у лиц, чрезвычайно хорошо сложенных, в которых я была обязана выполнять эту ручную помощь в течение многих часов подряд, да, даже в течение половины дня и более по часам; все мои движения держали время с движениями Природы, внимательно наблюдаемыми, так чтобы исправлять и регулировать зев и матку; постоянно уменьшая любое искажение и удерживая вещи в их должном направлении, без усталости или без потери терпения.

Здесь я спрашиваю моего читателя, является ли такая работа, как эта, естественно говоря, работой мужчины, как Давентер хотел бы убедить нас?

Если Monsieur l’Accoucheur невежественный или, скорее, не очень умный, действительно, мать или ребенок, или, возможно, оба, вероятно, будут его жертвами.

Но вы говорите, если он умный, все будет в безопасности. Нет; он может, возможно, знать, что делать, но будет ли он обладать способностью женщины оправдать себя в своем долге? вся теория во вселенной не поможет здесь без практической части; и будут ли руки мужчины в этом отношении когда-либо равны гибкости, ловкости, нежности женских? еще раз, создан ли мужчина для такой работы?

Я ничего не говорю здесь о терпении, столь замечательном у истинной акушерки в таких трудных случаях. Я допущу, что Monsieur l’Accoucheur может, ввиду сорока, пятидесяти или ста гиней, возможно, иметь достаточно его, чтобы не ослаблять присутствие с его стороны, столь опасное, столь незначительное и часто столь пагубное; что было бы гораздо лучше заплатить ему за его отсутствие: я допускаю тогда, что он может использовать свои божественные гиппократовы пальцы в такой ручной работе в течение столь многих часов подряд, не выходя в соседнюю комнату для подкрепления; или, короче говоря, не подвергая опасности жизни матери и ребенка из-за ослабления фактического внимания и ручной помощи. Но допуская все это, может ли кто-либо, кто имеет уважение к истине, уважение к своему собственному знанию и чувству вещей, уважение, короче говоря, к двум столь драгоценным жизням, как жизни матери и ребенка, не, я могу сказать, интуитивно, воспринимать и чувствовать неуместность и опасность практики в таких случаях, будучи доверенной мужчине предпочтительно перед женщиной?

Но стала бы женщина, особенно та, которая любит себя, которая любит ребенка в своей утробе и которая способна хоть немного думать, жертвовать собой и ребенком столь очевидному навязыванию, как то, что претендует на превосходство мужчин над женщинами в этом пункте? Она не может даже хорошо, без отвращения, подчиниться, и не будь на то неизбежной необходимости, вероятно, не подчинилась бы получать такую услугу даже от одного из своего собственного пола, чья нежная, успокаивающая, родственная мягкость должна сделать ее более легкой и терпимой. Но чего она может ожидать от неуклюжей, неловкой, неестественной, отвратительной операции мужчины, кроме увеличения опасности или боли, возможно, того и другого; в то время как она и ее ребенок могут не без вероятности быть жертвами рудиментов в искусстве мужчины, по Природе осужденного навсегда быть только новичком, и который, возможно, за большую плату помочь ей, зарабатывает ее только, как я ранее заметила, исключая то должное облегчение, которое он сам не способен дать ей; зарабатывает ее тем, что не предотвращает достаточно ее боли и даже увеличивая ее мучения; пока, наконец, не так уж редко, не появляется какой-то адский инструмент, подобно кинжалу в пятом акте трагедии, и формирует катастрофу матери или ребенка, или обоих?

Об ИЗВЛЕЧЕНИИ головы ПЛОДА, отделенной от ТЕЛА и которая осталась в МАТКЕ.

Я согласна с нашими современными писателями, что вряд ли может существовать более досадный случай, чем случай оставания головы в матке после извлечения тела. Есть много причин этого эффекта. Смерть ребенка некоторое время назад, так что воды могли иметь время размягчить, мацерировать волокна и тем самым сделать их неспособными сопротивляться каким-либо усилиям; отсюда возникнет большая трудность в обеспечении полного выхода мертвого плода без расчленения его.

Некоторая неправильная конфигурация частей у матери может также способствовать этому или косость матки, где ребенок извлекается за ножки.

Независимо от всех этих причин, этот случай почти всегда является следствием неумелости; он, по правде, столь редок, что вряд ли когда-либо случится, где роды ведутся точным и способным практиком искусства. Если у нас есть некоторые примеры, что даже под умелыми руками этот случай имел место, тщательное исследование его показало бы, что это было только из-за жестокой необходимости, в которой мог находиться практик, будучи помогаемым лицами, не должным образом квалифицированными, чтобы оказать малейшую эффективную помощь или понять, что им было приказано делать.

Но, как бы то ни было, ущерб не абсолютно без средства. Главный пункт — без потери времени ввести руку в матку, которая не продолжает свое сокращение, но постепенно и достаточно неспешно, чтобы дать возможность для необходимой эвакуации. Правда, что эта операция требует очень тонкой умелой руки; с которой, где она найдена, конечно, никакой инструмент или другое изобретение не может вступить в соревнование.

Этот случай, казалось, вызывал столь тяжелые роды, что многие практики, и Пе, среди других (страница 308), советовали оставить изгнание Природе, вместо того чтобы утомлять пациентку бесплодными и мучительными попытками, к успеху которых представлялись такие препятствия, которые они рассматривали как непреодолимые.

Морисо (Афоризмы, 240) придерживается того же мнения, которое он выражает следующим образом: «Когда головка плода остается в матке, которая уже недостаточно открыта, чтобы пропустить ее наружу, лучше предоставить изгнание плода самой природе, чем пытаться извлечь его с чрезмерным насилием».

Эти практикующие врачи основывают свое мнение на том, что природа, всегда мудрая и стремящаяся к самосохранению, заботясь об изгнании излишнего даже больше, чем о привлечении необходимого, часто сама — и без всякого насилия, если ей оказать хоть малейшую помощь, — избавляется от всех инородных тел или иных вещей, удерживаемых в нас вопреки ее воле.

Господа Де ла Мотт, Пё и Виардель приводят примеры того, как природа спонтанно совершает то, что некоторые из наших поздних современников стремятся сделать исключительно собственными силами с помощью тех любопытных хирургических инструментов, в которых они так кичатся редкой изобретательностью своего гения, особенно при извлечении головки, оставшейся в матке после того, как она сократилась спустя несколько часов вследствие неумелой операции некоторых некомпетентных практиков. В таких случаях, повторяю, эти господа приводят примеры того, как природа изгоняет излишнее и инородное бремя лишь с помощью клизм и других средств, назначенных пациентке.

Хотя никто не может быть более глубоко убежден, чем я, в том, что природа, действующая всегда на более верных принципах, чем искусство, обладает ресурсами, которые она часто проявляет в самых отчаянных обстоятельствах, я признаю, что в данном случае я не склонна всецело полагаться на ее благодеяние. Здесь необходимо исправить зло, причиненное не ею, а неквалифицированной практикой; и это зло едва ли может быть исправлено ею одной, если только нечто из более совершенной практики не поможет ей. Однако такая практика не становится менее достойной рекомендации оттого, что она проста и очевидна. Необходимо пробовать самые мягкие, самые осторожные, но при этом самые эффективные средства, мало-помалу вводя пальцы и кисть в матку, как бы сильно она ни сократилась, ибо она поддастся; а затем захватить головку за рот, затылочную впадину или любую другую часть, обеспечивающую наименее скользкий захват, не дожидаясь целыми часами, как это делают некоторые невежественные или небрежные практики в отношении последа, давая матке время войти в слишком сильное сокращение.

Некоторые авторы и другие лица, обладающие немалой практической проницательностью, узнав исключительно из опыта ожидания отхождения последа, что оставлять таким образом головку ребенка в матке — значит одновременно подвергать мать величайшей опасности, сочли целесообразным прибегнуть к вспомогательным методам. Поэтому они применяли и предписывали для этой цели такие режущие инструменты, как хирургические инструменты и акушерские крючки различных форм: одни — чтобы рассекать и разделять кости черепа, другие — чтобы извлекать их по частям или целиком, в зависимости от того, как они сочтут операцию более легкой. Диони и Морисо придерживаются мнения, что акушерский крючок следует вводить в наиболее удобное место головки, такое как рот, одна из глазных впадин или затылочная полость; после чего следует попытаться извлечь головку повторными усилиями. Но если крючок соскальзывает, поскольку головка имеет круглую форму и может вращаться, как шар, они предписывают вводить крючок в ушное отверстие, затем, дав кому-нибудь подержать рукоятку, следует вонзить другой крючок такой же формы в другое ухо и, потянув за оба крючка сразу, извлечь головку — то есть, если это возможно.

О, это «если возможно» добавлено весьма кстати; ибо при всем моем глубочайшем почтении к этим весьма ученым господам, ничто не кажется мне более невыполнимым; и я полагаю, если бы они когда-либо провели такой эксперимент, они бы убедились в этом сами. Что за слепая операция с такими инструментами и в таком месте!

Гиймо (Трактат об акушерстве, кн. II, гл. 17) отмечает, что в таком случае следует воспользоваться моментом, когда у женщины схватка, чтобы завершить извлечение этим методом, то есть улучить момент для извлечения головки, когда вы ПОЛАГАЕТЕ, что крепко захватили ее.

Но если у женщины слишком плохое телосложение, Диони (кн. II, стр. 287) советует использовать острые крючки, чтобы разрезать головку на части и извлечь по частям то, что не удалось извлечь целиком.

Морисо (кн. II, стр. 287) настаивает на том, чтобы такой нож с изогнутым лезвием имел длинную рукоятку, и говорит, что Амбруаз Паре и Гиймо предпочитают короткую. Врачи не могут прийти к согласию. Впрочем, все они приводят свои доводы, и право, трудно сказать, чей из них хуже.

Г-н Де ла Мотт в подобных обстоятельствах использовал бистури, или хирургический нож, вставленный в ножны, открытые с обоих концов, о чем он сообщает следующее (Наблюдение 259).

«Я ввел, — сказал он, — в матку свою левую руку, поверх которой зафиксировал головку; правой же рукой я ввел ножны, открытые с обоих концов, в которых находился хирургический нож, приложил его к этой головке и сделал в ней отверстие, достаточное для введения пальцев. Впоследствии я расширил его настолько, насколько счел нужным, и вычерпал часть мозга; после чего я получил достаточный захват, чтобы извлечь головку, объем которой значительно уменьшился».

Амбруаз Паре (Книга о рождении, гл. 33) сообщает нам, что к его великому сожалению, ему пришлось столкнуться с подобным случаем: головка плода осталась в матке. Чтобы выпутаться из этого положения, он предлагает почти те же методы, что я описала вслед за Диони и Морисо; и советует в том же случае, если они не приносят успеха, прибегнуть к инструменту, называемому pied de griffon (грифонова лапа), который, по его словам, он взял из французской хирургии д’Алешампа. Он приводит две формы такого инструмента: одну с двумя ветвями, другую с четырьмя. Эти инструменты, как те, так и другие, изготовлены по принципу Speculum Matricis, использование которого одновременно столь отвратительно жестоко и столь совершенно бесполезно. Однако грифонова лапа отличается от speculum matricis тем, что у последнего ветви изогнуты под углом, а у первой ветви прямые сверху и снизу, изогнуты посередине и снабжены зазубринами, чтобы захватывать и удерживать головку.

Те, кто возьмет на себя труд посмотреть на изображение этих инструментов у данных авторов, с первого же взгляда убедятся в их бесполезности. То же самое они скажут и о другом инструменте подобного рода, изобретенном несколько лет назад и приписываемом хирургу из Руана, который состоит из двух крючков, лезвия которых изогнуты, а концы снабжены когтями.

Ужас, который естественно внушают эти средства извлечения, а также ущерб и неудобства, неотделимые от них, несмотря на все якобы сделанные усовершенствования, побудили многих авторов придумать другие, менее опасные способы. Но прежде чем я упомяну о них, я не могу не обратить внимание на предложение Цельса, хотя бы для того, чтобы предостеречь тех, кого это может касаться, не слишком увлекаться авторитетом великого имени.

В таком случае метод, который рекомендует Цельс, заключается в том, чтобы один из самых крепких мужчин, каких только можно найти, сильно надавил своими тяжелыми руками на живот пациентки, наклоняя их вниз, чтобы такое давление могло вытолкнуть головку, оставшуюся в матке. Разве это не весьма «ученый» и, особенно, очень «нежный» способ?

Морисо и Аман, дав волю своему гению, предложили менее опасные методы.

Первый говорит нам, что ему пришло в голову, что в этом случае можно сделать повязку из мягкого полотна в виде петли, чтобы накинуть ее на головку и таким образом извлечь ее.

Аман придумал шелковую сетку, чтобы обернуть ею головку. Эта сетка затягивается с помощью шнурка, который собирает четыре ленты, прикрепленные к четырем противоположным точкам окружности или отверстия этого подобия кошеля, с помощью которого головка, обернутая таким образом, должна быть извлечена.

Г-н Вальгрейв, профессор в Копенгагене, усовершенствовал первую схему с повязкой, сшив вместе два конца полотняной ленты длиной около двух ярдов и шириной четыре или пять дюймов, в которой он сделал три продольных разреза, чтобы более прочно захватить головку и помешать повязке соскользнуть с ее более округлых частей. Ее изображение можно увидеть в латинском труде под названием «Диссертация об отделенной головке ребенка и различных способах ее извлечения из материнской утробы», г-на Джона Фойгта, Гиссен, 1749 год.

Месье Грегуар, мужчина-акушер из Парижа, оспаривал у месье Амана славу изобретения этой сетки.

Но если читатель соблаговолит поразмыслить даже над этими последними, хотя и менее вредными средствами, чем инструменты из железа и стали, он, вероятно, придет к выводу, что если возможно добраться до головки, чтобы, например, накинуть на нее сетку, то та же свобода доступа послужит для того, чтобы сделать все необходимое для обеспечения достаточного захвата и опоры для обнаженной руки, чтобы извлечь ее без таких вспомогательных средств, которые обязательно предполагают свободное движение руки в матке. Признаю, это требует большой проницательности при акушерском исследовании, большого мастерства, большой ловкости рук и аккуратности, но все это — качества, к приобретению которых следует побуждать, поощрять и даже обязывать акушерок: ибо они могут их приобрести; что больше того, на что вообще способны мужчины, и поэтому они вынуждены прибегать к таким заменителям рук, как эти ужасные инструменты или их глупые изобретения, с помощью которых, даже в лучшем случае, они никогда не смогут сделать так хорошо, как могут сделать без них женщины, знающие свое дело.

Пусть здесь также будет припомнено то, что я отметила в начале этого раздела: что этот случай с отделенной головкой, я мог бы почти сказать, никогда, о нет, никогда не возникает иначе, как вследствие какого-либо предшествующего небрежения, ошибки или неудачи в практике: так что, безусловно, предотвращение этого должно быть предпочтительнее необходимости исправлять это с помощью крючков, повязок или даже одной лишь руки; доверие к любому из этих средств может сделать практиков столь часто нерадивыми там, где нерадивость едва ли может привести к чему-то, кроме плохих последствий, где, короче говоря, любая ошибка не может быть ничем иным, как большой, и за которую должна расплачиваться невинная пациентка, как в своем собственном лице, так и в лице своего ребенка.

О тех родах, при которых головка плода остается застрявшей в родовых путях, а тело полностью вышло из матки.

Здесь следует отметить, что, хотя тело может быть полностью свободно от матки, некоторые из причин, изложенных в предыдущем разделе, могут создавать препятствия или затруднения для выхода головки. Головка никогда не отделяется от тела, кроме как в тех родах, где ребенок выходит вперед ножками и их слишком сильно тянут опрометчивые или неумелые руки, короче говоря, те, кто не знает, как освободить или устранить помеху или препятствие для выхода головки одной рукой, в то время как другой они должным образом поддерживают тело ребенка. Поскольку весьма желательно, чтобы этот несчастный случай никогда не происходил, я, к уже указанным мною средствам его предотвращения или исправления, добавлю другие, соответствующие замыслу этого раздела, чтобы доказать бесполезность инструментов в случае, указанном в его заголовке. Затем я процитирую практические принципы лучших авторов по этому вопросу вместе с размышлениями, которые подсказали мне мой собственный опыт и практика.

Морисо объясняет этот случай довольно точно, когда рассматривает извлечение за ножки.

«Следует позаботиться (говорит он), чтобы лицо и живот ребенка были обращены прямо вниз; чтобы предотвратить, в случае их поворота вверх, застревание головки у подбородка о лобковую кость. Если, следовательно, он не повернут таким образом, его необходимо привести в это положение. Это будет легко сделать, если, как только вы начнете извлекать ребенка за ножки, вы будете наклонять и поворачивать его мало-помалу, по мере того как продвигается ваше извлечение, до тех пор, пока его пятки не окажутся на прямой линии с животом матери».

[Здесь я должна просить позволения прервать г-на Морисо, чтобы заметить, что недостаточно захватить ножки ребенка, чтобы начать его поворачивать: но ягодицы должны уже выйти: тогда, если он плохо повернут, поместив одну руку на живот, а другую на ягодицы ребенка, будет достаточно времени, чтобы легко повернуть его немедленно и естественно, ни с чрезмерной поспешностью, ни слишком неторопливо, не мало-помалу или медленными степенями. Эта последняя предосторожность бесполезна, кроме как для замедления операции, при которой промедление может быть фатальным для ребенка, не принося никакой пользы матери, лишь дольше удерживая ее в муках.]

«Однако бывают (продолжает он) дети с такой большой головкой, что она остается застрявшей в родовых путях после того, как тело полностью вышло, несмотря на все предосторожности, которые можно предпринять, чтобы этого избежать. В этом случае вы не должны стоять, развлекая себя попытками извлечь ребенка за плечи, ибо иногда вы скорее отделите тело от шеи, чем извлечете ребенка таким образом. Но пока кто-то другой будет тянуть его за обе ножки или под коленями», [здесь месье Морисо сильно ошибается: следует проявлять большую осторожность, чтобы его никто не тянул, а просто дать тело ребенка для поддержки какому-нибудь благоразумному человеку, пока роды продолжаются, как автор описывает далее] «оператор будет мало-помалу освобождать головку из костей родовых путей, что он может сделать, мягко введя один или два пальца левой руки в рот ребенка, чтобы в первую очередь освободить подбородок, а правой рукой он обхватит заднюю часть шеи ребенка, выше плеч, чтобы извлечь его впоследствии с помощью одного из пальцев левой руки, используемого, как я только что заметила, для освобождения подбородка. Ибо именно эта часть больше всего способствует удержанию головки в родовых путях, откуда ее нельзя извлечь, пока подбородок не будет полностью освобожден. Заметьте также, что это должно быть сделано со всей возможной поспешностью, из страха, что ребенок задохнется, что несомненно произошло бы, если бы он оставался какое-то время так удерживаемым и застрявшим: потому что пуповина, которая вышла, остыв и будучи сильно сдавленной телом или головкой ребенка, остающегося слишком долго в родовых путях, ребенок не может тогда поддерживаться в живых с помощью крови матери, чье движение останавливается в этой пуповине как из-за ее охлаждения, которое свертывает ее, так и из-за сдавления, которое препятствует ее циркуляции, из-за нехватки чего ребенку необходимо дышать, чего он не может сделать, пока его головка не выйдет полностью из матки: поэтому, как только вы начали извлечение ребенка, вы должны попытаться добиться его полного выхода как можно быстрее».

Месье Левре, который писал не для чего иного на свете, как для того, чтобы порекомендовать свой экстрактор головки, пользуется случаем, предоставленным вышеприведенным отрывком из Морисо, чтобы сказать нам на стр. 51 первой части своего труда.

«Морисо признает здесь, что бывают дети, у которых головка настолько велика, что она остается застрявшей в родовых путях после того, как тело полностью вышло, несмотря на все предосторожности, которые можно предпринять, чтобы этого избежать».

Откуда этот ревностный инструментальщик делает следующий вывод: «Вот (говорит он) один из тех случаев, в которых мой инструмент может оказать большую услугу».

Этот вывод, однако, вовсе не кажется мне справедливым.

Во-первых, потому что Морисо после тех своих строк, только что процитированных Левре, немедленно добавляет метод практики, применимый в этом случае, чтобы успешно справиться с ним без помощи инструментов.

Во-вторых, потому что мы вовсе не должны делать выводы из того, что говорит любой автор, дальше, чем подтверждает его истина вещей. Морисо мог бы объясниться лучше: он мог бы сказать, что в этом случае ребенка следует немного подтолкнуть обратно в матку, чтобы иметь больше свободы для его более легкого освобождения: он мог бы посоветовать, как я уже заметила ранее, скорее более безопасный метод действий, чем тот, который он предложил. Г-н Левре сам допускает это на стр. 56. Затем, все еще с целью порекомендовать свои акушерские щипцы, свой экстрактор головки, как абсолютно необходимые, он продолжает так (стр. 58).

«Хотя, по-видимому, было сделано все, что изложено выше, мы не всегда бываем настолько удачливы, чтобы завершить роды. Иногда случается, что мы не можем извлечь головку ребенка из матки. В трактате М. Де ла Мотта есть два примера этого, из которых, я думаю, здесь будет уместно привести выдержку».

«Г-н Де ла Мотт в своем 253-м Наблюдении (продолжает М. Левре) рассказывает, что в случае, когда он был вынужден повернуть ребенка, чтобы лучше завершить роды, он повернул его очень легко; что, извлекши его до бедер... будучи живым, он придал его телу полуповорот, чтобы повернуть лицо вниз, которое было обращено вверх, и что затем он продолжал извлекать ребенка до плеч и шеи».

«После этого (говорит М. Де ла Мотт) я слегка потряс его и даже довольно сильно потянул, и сделал несколько рывков, чтобы закончить роды, которые я так счастливо начал; но все было напрасно. Это заставило меня, согласно моему обычному методу, ввести палец ему в рот. Я ошибся: то, что я принял за рот, оказалось затылком, и что шея, не последовав за движением тела, перекрутилась, и, следовательно, лицо все еще оставалось обращенным вверх, так что именно подбородок, зацепившись за лобковую кость, был препятствием, которое нужно было преодолеть, чтобы завершить роды».

М. Левре здесь отмечает, что существует большая вероятность того, что, когда Де ла Мотт поворачивал тело ребенка, он тянул его к себе, а мать находилась в потугах: ибо хорошо известно, что тогда матка сокращается во всех направлениях вокруг тела, которое она содержит: она тогда сдавливала именно головку ребенка, что должно было сделать ее неподвижной, пока он поворачивал тело. Эти два совпадения должны были способствовать скручиванию шеи ребенка, следовательно, привести к потере им жизни. И чтобы усугубить несчастье, он дал подержать его маленькое тельце мужу матери, пока сам одной рукой отталкивал головку, а другой освобождал подбородок. Он сказал мужу в то же время тянуть мягко; «но тот потянул с такой силой, в надежде облегчить страдания своей жены, что отлетел с рывком на шесть футов от кровати вместе с телом ребенка, головка которого осталась в матке».

Перейдем ко второму примеру. Вот этот факт. М. Де ла Мотт говорит нам, что его позвали помочь бедной женщине в родах, в которых она мучилась два дня, что эта пациентка была очень маленькой женщиной и ей было около сорока пяти лет; рука очень маленького ребенка показалась накануне.

«Я проскользнул (сказал он) своей рукой вдоль этой маленькой ручки, чтобы отправиться на поиски ножек, которые я вскоре нашел, и, соединив их вместе, я извлек их из матки. Тело последовало за ними, пока не дошло до шеи. Пациентка находилась на краю кровати, которая была очень высоко от пола, и где не было достаточно места, чтобы поддерживать ребенка по мере того, как я его извлекал, я был вынужден дать его подержать женщине, пока я осторожно приступал к освобождению головки, которая застряла в родовых путях. Это было неудивительно, учитывая их узость, соответствующую ее маленькому росту; учитывая к тому же преклонный возраст пациентки, длительность времени с момента отхождения вод, в течение которого матка, будучи раздраженной затяжными родами, присутствие руки в родовых путях вызвало воспаление, следовательно, некоторое уплотнение, все это в сочетании со временем, которое плод был мертв, который, как было замечено ранее, был очень маленьким существом, были причинами более чем достаточными, чтобы обращаться с ребенком очень нежно, чтобы извлечь его целиком. Это (говорит М. Де ла Мотт) побудило меня ввести руку плашмя по направлению к уздечке половых губ и вставить свой средний палец в рот ребенка, в то время как моя другая рука была над его шеей. Мои меры были таким образом приняты, я попросил акушерку, пока я буду освобождать части, тянуть мягко, из страха перед несчастным случаем. Но она, тем не менее, бессмысленно и глупо, дернула его примерно так же, как муж женщины, о котором я упоминал ранее. Это действительно вытолкнуло тело ребенка, но отделенным от головки, которая осталась в матке».

Здесь можно заметить, что месье Левре этой преамбулой, с одной стороны, подготавливает нас к необходимости своего инструмента, постоянным допущением случаев, в которых, несмотря на все предосторожности, которые могут быть приняты, случается иногда (как он говорит), «что невозможно счастливо завершить роды, ни извлечь головку ребенка из матки»; для поддержки которого мнения он приводит два примера из Де ла Мотта, которые я только что процитировала.

С другой стороны, он признает, как бы en passant, что существуют средства, которые он даже объясняет, для успешного завершения родов в таких случаях, исключительно с помощью операции рук, избегая ошибок, совершенных М. Де ла Моттом, после чего, как если бы эти ошибки были каким-то доказательством в пользу его инструмента, он заключает, что, «если по какой-либо причине этот случай не удавалось преодолеть, ребенка следовало дать подержать кому-нибудь, с предосторожностями, изложенными ранее, и что тогда оператор должен был действовать своими инструментами».

В первом примере мы видим, что Де ла Мотт был виновен в трех тяжких ошибках. Первая — в том, что принял затылок за рот: вторая — в том, что выбрал время потуги матери, в которое матка должна была сократиться вокруг шеи во всех направлениях, чтобы повернуть тело ребенка, что способствовало скручиванию его шеи: третья — в том, что дал тело ребенка подержать мужу, с указанием тянуть его, даже хотя он предостерег его делать это мягко. Ему следовало скорее не доверять ему тело вообще или категорически запретить ему делать малейшее движение, его роль заключалась лишь в том, чтобы поддерживать его.

Во втором примере Де ла Мотт совершил не более чем последнюю ошибку, доверившись акушерке, о чьей глупости он мог не знать: но этого было достаточно, чтобы вызвать тот несчастный случай; несчастный случай, которого будет нетрудно избежать при должном обращении или умело направляемых руках.

С позволения месье Левре (которого я должна почитать, поскольку именно от него я в основном взяла то, что он сказал против всех инструментов, кроме своего собственного), я тогда скажу, что противно законам искренности или здравого смысла искать в ошибках, которые могут быть совершены в ручной практике, будь то по невежеству, невнимательности или недостатку осмотрительности, доказательство необходимости инструментов.

Вопрос, обсуждаемый здесь, касается исключительно ребенка, извлекаемого за ножки. Теперь, крайне редко бывает, чтобы в этом случае головка не следовала за телом. Но если, в исключение из этого общего правила, головка застрянет в родовых путях, приступая к ее освобождению со всеми надлежащими мерами и предосторожностями, которые я добавила к тем, что указаны выше из Морисо, одной помощи рук будет вполне достаточно, чтобы завершить роды полностью. Но если ими плохо управлять, риск отделения тела от головки будет явно велик; и это изменило бы случай с головкой, застрявшей в родовых путях, на случай с головкой, отделенной от тела, о чем я писала в предыдущем разделе. Не умножая тогда случаи без необходимости, как читатель легко увидит, что первый есть лишь следствие неправильного лечения последнего, так что, по тому же правилу, правильное ведение последнего случая есть верное предотвращение первого, я лишь замечу, что можно было бы показать, что способные, хорошо направляемые руки достаточны, чтобы уберечь от обеих опасностей, и показать, даже по собственному признанию месье Левре, которому он так непоследовательно противоречит в пользу своего собственного инструмента, не предлагая ничего похожего на причину для такого противоречия.

Но если ущерб в этих случаях, возникающий от неумелого использования рук, будет выдвинут против меня: я отвечаю, во-первых, что я не выступаю ни за что, кроме того, что должно быть осуществлено хорошей практикой: мой пункт — лишь установить превосходство умелых рук над использованием инструментов: и в этих случаях я утверждаю, что даже ущерб, нанесенный неправильной практикой дефектных рук, может быть лучше исправлен достаточными, чем прибеганием к инструментам. Как часто также инструменты используются такими мужчинами-операторами, которые настолько же непригодны для управления такими инструментами, плохими, как они есть, как некоторые женщины могут быть непригодны для использования своих рук! Но если бы я не могла привести лучшей причины для отвержения инструментов, чем злоупотребление ими, даже множеством невежественных поверхностных мужчин-практиков, которые их применяют, я бы не ожидала, что меня услышат; и все же великий аргумент против акушерок — это невежество немногих из них: хотя это их невежество никогда не могло бы произвести такого множества ужасов, убийств, увечий, пыток матерей, таких калечений и массовых убийств детей, как глубокая ученость инструментальщиков!

Мой довод тогда гораздо более справедлив. Читатель соблаговолит рассмотреть и решить на основе своих собственных размышлений, не является ли, по крайней мере, вероятным, исходя из того, что было показано в случаях наклона матки, головки, отделенной от тела плода, или даже той считающейся самой опасной крайности, головки, застрявшей в родовых путях, когда все тело уже вышло, что все может быть, по крайней мере, с такой же надеждой предпринято одними лишь руками, как и с теми инструментами, использование которых составляет единственную причину для прибегания к мужчинам-практикам; хотя, если хорошо подумать, ничто не могло бы быть более сильной причиной против такого прибегания, чем их использование. Но перейдем к следующему случаю;

Когда головка плода предлежит, но застревает в родовых путях.

Именно для этого раздела я приберегла рассмотрение попутно и более подробно возражений, которые могут быть сделаны в целом против всех инструментов, и в частности против основных.

Среди тяжелых родов, которые доставляют много хлопот и требуют много терпения от всех сторон, от пациентки, акушерки и всех помощников, этот случай может претендовать на место. Это тот случай, в котором головка ребенка, предлежащая вперед и внедрившаяся наполовину или около того в пролив костей таза и отверстие матки, родовые схватки ослабевают, угасают, и прогресс родов приостанавливается. Будь то какое-либо неправильное строение костей таза, или будь то (как угодно выражаться нашим практикам), головка плода слишком велика для родовых путей, или будь то, короче говоря, обе эти причины, действующие совместно для формирования этого препятствия, или существующие в сочетании с другими обстоятельствами; именно в этом случае мы можем сказать, что головка застряла, защемилась или внедрилась в родовые пути.

Г-н Де ла Мотт, книга 3-я, глава 20-я, описывает это состояние плода.

«Когда (говорит он) головка ударилась в пролив родовых путей, который поначалу дает гораздо меньше места, чем хотелось бы, для того чтобы пропустить ее, головка внедряется как можно дальше вперед от постоянных и сильных болей, которые испытывает женщина, которые воздействуют на ребенка, чья головка удлиняется и сплющивается таким образом, чтобы приспособиться и сформироваться по родовым путям, что волосистая часть головы становится совершенно опухшей, так что головка выглядит почти как двойная головка, которая, однако, остается застрявшей между костями, не имея возможности выйти, и только внедряется тем больше, чем больше она продвигается... но становясь больше по мере продвижения, и отверстие, которое она вынуждена пробивать, уменьшаясь все больше и больше, приводит к тому, что головка в конце концов остается настолько зажатой, что ее нельзя извлечь без уменьшения ее объема, что (как говорит этот автор) не может быть выполнено без инструментов: как я был вынужден сделать, чтобы завершить следующие роды».

Г-н Де ла Мотт затем продолжает рассказывать нам, что его позвали принять роды у жены рабочего, головка ребенка которой застряла в родовых путях. После того как он хорошо изучил состояние матери и ребенка и установил, насколько это возможно установить, смерть последнего — «Я решил, (говорит он) завершить роды, что я и сделал, вскрыв головку ребенка своим хирургическим ножом, и вычерпал им часть мозга. После чего я воспользовался своей рукой, которой захватил внутреннюю часть черепа и в одно мгновение извлек ребенка, который, по-видимому, был мертв уже давно».

Не здесь, в ответ М. Де ла Мотту, я остановлюсь, чтобы предложить более мягкий и более естественный метод успешного ведения этого случая застрявшей головки, чем жестокие и опасные способы, предложенные инструментальщиками: я приберегу представление на лучший суд своих собственных идей практики в этом пункте до тех пор, пока не процитирую представления других авторов.

Давентер, стр. 343 своих наблюдений, предполагает нам случай головки, застрявшей в родовых путях, когда трудность родов была увеличена как невежеством, так и небрежностью практика, мужчины или женщины, которые могли не оказать надлежащую помощь в должное время или не предвидеть опасность; он более того предполагает сочетание наклона, вызванного неправильным строением костей у пациентки. Если это затруднение тогда не было предвидено или предотвращено, он советует вскрытие головки ребенка.

«Для этого нет необходимости (говорит он) в каких-либо инструментах особого изготовления; обычный нож, защищенный до самого острия, пара ножниц, заостренный шпатель сделают дело. Отверстие, которое они делают, может быть расширено пальцами, и мозг извлечен; после чего вы захватываете головку рукой или полотняной тканью и пытаетесь таким образом извлечь тело. Когда я говорю, что вы можете извлечь головку полотняной тканью, я имею в виду широкую полоску или ленту, разрезанную вдоль ткани, и подшитую по краям, или любой кусок полотна, который является тонким и прочным, чтобы быть пропущенным вокруг задней части головки, и, выводя под подбородок, вы скручиваете ленту и извлекаете ребенка». — Он затем добавляет, что он очень ценит этот метод; что те, чьи руки достаточно малы, чтобы пропустить это полотно вокруг задней части головки, не вскрывая ее, не обязаны вскрывать ее, и имеют в этом большое преимущество перед другими.

Этот последний метод, предложенный Давентером, должен, несомненно, предпочтительно применяться, как менее жестокий. Но, во-первых, он совершенно невыполним. Головка, представленная как застрявшая или зажатая, не оставляет ни малейшего места, которое можно вообразить, для прохождения ленты вокруг задней части головки, чтобы вывести ее под подбородок. Но если бы это было даже выполнимо, это было бы бесполезно и опасно: бесполезно, в том, что руки одни, так введенные, могли бы сами по себе, мало-помалу, освободить эту головку; опасно, в том, что эта лента могла бы, скорее всего, произвести эффект, который ленты обычно производят, задушить ребенка.

Морисо, чтобы преодолеть это препятствие в виде так застрявшей головки, предлагает несколько видов крючков, чтобы применять их различными способами к головке ребенка после того, как вычерпал мозг с помощью отверстия, сделанного в черепе. Он приводит нам несколько примеров в своих наблюдениях, но так как они абсолютно ни на что не годны, кроме как внушать ужас, я воздержусь от их уточнения. Диони придерживается того же мнения, что и Морисо.

Те, кто возьмет на себя труд прочитать авторов, которые предшествовали таким образом, обнаружат, что их метод очень мало отличается от метода ла Мотта и Морисо, который, безусловно, убивает ребенка, если он не мертв: а установление смерти ребенка, застрявшего в родовых путях, настолько трудно, что самые способные практики не могут ручаться за то, чтобы не ошибиться в этом. Читатель соблаговолит применить здесь то, что я изложила на стр. 139 и далее, на что я прошу позволения сослаться.

Морисо, наконец, вообразил, что превзошел всех остальных в своем изобретении инструмента, который он называет экстрактором головки. Он уточняет его в своем 26-м наблюдении. Но он так же опасен, как и крючки, поскольку для того, чтобы использовать его, вы должны начать с вскрытия черепа хирургическим ножом или своего рода стальным шипом, с двойным лезвием, который он изобрел специально для использования для протыкания черепа ребенка в области родничка, чтобы допустить маленькую круглую стальную пластину другого инструмента.

Месье Сумен и другие знаменитые практики признали недостаточность этого инструмента Морисо; но если бы он был хоть на что-то годен для извлечения так застрявшей головки, он был бы навсегда фатальным для этих бедных несчастных, так как не мог бы не убить их, если бы они были еще живы.

После этого у нас есть экстрактор головки г-на Фрида, но он так же убийственен, как и экстрактор Морисо, и не отвечает намерениям, которые его автор поставил перед собой. Поэтому он сам имел искренность осудить его, как можно видеть на стр. 154 в трактате об акушерстве, опубликованном в 1746 году заботами г-на Бёмера, который добавил две диссертации к трактату об этом искусстве доктора Маннингема.

Г-н Менар в своем предисловии, стр. 24, дает изображение инструмента, идея которого, кажется, была взята от тесла с утиным клювом. Г-н Менар стремился к его совершенствованию, сделав его угловатым, укороченным и желобчатым. Он придал ему вид зубчатых щипцов с изогнутыми когтями. Он дает нам также изображение инструмента, заостренного и с лезвием, сделанного как наконечник копья, который он использует для вскрытия черепа и введения щипцов, с помощью которых он извлекает ребенка за головку, продолжая защемлять кости черепа и покровы. Из этого легко понять, что этот инструмент не имеет преимущества перед инструментом Морисо и имеет все его неудобства.

Многие другие современные практики советуют использование одного или двух крючков, мертв ребенок или жив, или экстрактора головки, сделанного в форме прямых лезвий, с ложкообразными концами, чтобы вводить их один за другим в матку; и после того как поместили их с каждой стороны головки ребенка и заставили их встретиться вместе, попытаться извлечь их с их помощью.

Это последнее приспособление, каким бы остроумным оно ни казалось, не спасает жизнь ребенка, как все эти авторы хотели бы внушить. Ибо эти инструменты, где бы они ни применялись, должны пронзить, чтобы получить твердый захват; без чего они могли бы служить ни для чего, кроме как для того, чтобы раздавить или разорвать покровы; так что их не следует использовать, когда ребенок живой: и даже когда он мертв, мать не находится в полной безопасности от ущерба, который они могут нанести, какую бы предосторожность ни принял оператор или какой бы ни была его ловкость рук. Если одно из лезвий соскользнет, что часто случается, ему будет трудно не причинить матери вреда. Ибо что касается ребенка, то очень редко бывает, чтобы крючок мгновенно не уничтожил его.

Менар снова дал нам другое изображение инструмента, на вид менее опасного; но его устройство достаточно указывает на его недостаток силы в операции, что также подтверждается свидетельством самых знаменитых практиков.

Сейчас (1760 г.) прошло около сорока лет с тех пор, как Пальфен, хирург из Гента во Фландрии и демонстратор анатомии в том же городе, отправился в Париж и там представил академии наук инструмент для извлечения за головку детей, застрявших в родовых путях. Жиль ле Ду, хирург города Ипр, заявил о своих правах на изобретение этого любопытного инструмента, который, однако, всегда считался недостаточным и имеющим слишком большое выпуклость, чтобы позволить его введение в место, уже столь трудное из-за того, что оно заблокировано телом, которое требует извлечения. После по крайней мере дюжины исправлений этого мнимого экстрактора головки или акушерских щипцов Пальфена, Жиль ле Ду сам исправил его, так же сделали впоследствии месье Пети, Грегуар, Сумен, Дюффе и я не знаю, сколько еще.

Короче говоря, можно сказать, что ни один инструмент не претерпел больше изменений, чем эти акушерские щипцы. Одним из величайших усовершенствований, согласно мнению того времени здесь в Англии, которое они получили, было то, которое дал им доктор Чемберлен. Чепмен, чей трактат об акушерстве ценится, чтобы придать этому экстрактору головки больший блеск, говорит нам, что доктор Чемберлен долго держал этот инструмент в секрете; и что отец доктора, два его брата и он сам использовали его с хорошим успехом. Г-н Бёмер, публичный профессор физики и анатомии в Галле, в Нижней Саксонии, в Королевском колледже Фридриха и общества любознательных натуралистов, у которого я цитирую это, называет этот инструмент, о котором я здесь говорю, английским экстрактором головки или акушерскими щипцами.

Вся должная честь первоначальному автору этого возвышенного изобретения акушерских щипцов, кем бы ни был этот счастливый смертный! счастливый, я говорю, согласно доктору Смелли, который называет это «удачным приспособлением»; хотя, возможно, под удачным он скорее подразумевает то, что оно было таковым для него самого. Ибо до сих пор, по правде говоря, я должна признать, что я не нахожу, даже по самым преувеличенным рассказам ученых мужчин-акушеров, что те бедные инструменты Божьего творения, пальцы женщин, не сделали бы гораздо лучше и гораздо безопаснее все, что претендует быть сделанным тем самым хваленым инструментом, или что может быть сделано любыми другими человеческими средствами.

Но давайте предположим на мгновение, что как моя любовь, так и знание истины удержали бы меня от признания, что инструменты в некоторые времена и в некотором роде необходимы: в каком случае они необходимы? это то, чего до сих пор я не знаю. И какой инструмент должен использовать мужчина-акушер? это то, что я знаю еще меньше: и я не верю, что есть какой-либо практик настолько самонадеянно глупый, чтобы признать какой-либо конкретный инструмент как единственный, повсеместно принятый и одобренный. Возможно, будет сказано, что в зависимости от обстоятельств каждый практик выберет из своей сумки с железками тот, который будет пригоден для случая. Но тогда фургон не увез бы весь их арсенал, чтобы рассчитать не только согласно различным изменениям, сделанным, если только в акушерских щипцах, по прихоти, желанию сделать себе имя или увеличить практику, но согласно различным требованиям и обстоятельствам, к которым форма инструмента должна быть специально приспособлена. И по каждому случаю нет времени для изобретения, направления или изготовления нового инструмента. Но если сказано, что из-за отсутствия такой точности общее устройство инструмента должно подходить во всех случаях: это общее устройство, по крайней мере, не следует искать ни в одном из видов, которые я уже процитировала, с помощью которых такое множество женщин и детей должно было быть замучено или принесено в жертву, прежде чем они были отвергнуты и признаны ни на что не годными или недостаточными, даже самими мужчинами-практиками, которые, однако, не заменили их никакими другими, кроме тех, которые редко были менее предосудительны. Они были только новее. Давайте тогда теперь перейдем к тому, чтобы провести краткий обзор поздних и мнимых усовершенствований этого поразительного изобретения акушерских щипцов и искренне изучить обоснованность их претензий перед женскими руками.

Г-н Ратло, знаменитый хирург из Голландии, в своей диссертации о средствах, или секрете Роджера Ронхёйзена, который был передан его наследникам для извлечения (как утверждалось) за очень короткое время ребенка, чья головка застряла в шейке матки, говорит следующее:

«Мне казалось невозможным создать такой хирургический инструмент, использование которого было бы настолько надежным, настолько универсальным, настолько необходимым, что нельзя было бы стать мужчиной-акушером, не владея знанием о нем».

Тот же г-н Ратло в том же сочинении, выступая против использования акушерских крючков, делает следующее замечание.

«Никому (говорит он) не может быть неизвестно, что во Франции или в Англии уже не принято использовать акушерские крючки или смертоносные экстракторы головки (хотелось бы, чтобы это было правдой!) при родах, разве что для чудовищной или гидроцефальной головки, когда ее объем настолько огромен, что нет никакой возможности извлечь ее целиком, и особенно если ребенок мертв... В мое время (добавляет этот автор) каждый выдающийся мужчина-акушер изобретал различные способы выпутаться из затруднительного положения в подобных случаях, и их репутация росла пропорционально их успехам. Однако до сих пор я не знаю, чтобы в Париже или Лондоне они дошли до того, чтобы взять под свою защиту какой-либо конкретный хирургический инструмент. Девять лет назад (продолжает г-н Ратло) я изготовил акушерские щипцы почти полностью по собственному изобретению для извлечения плода за головку, и они часто приносили мне успех. По своему устройству они во многом напоминали те, что описаны Баттером в Эдинбургских актах, том III, ст. 20. Но мои (продолжает он), по-видимому, обладают лучшими пропорциями и, безусловно, более удобны в использовании, чем те, что появлялись до сих пор».

Прошу заметить, что эти акушерские щипцы г-на Ратло — те же самые, что и у Пальфена, или, скорее, у Жиля ле Ду, за исключением лишь полулунных вырезов в браншах, которые придумал для них месье Дюффе, хирург из Парижа. Автор говорит, что они часто приносили ему успех: он не говорит «всегда», и почему? Скорее всего, потому, что когда он так часто находил их полезными, это было лишь тогда, когда в их использовании вообще не было никакой нужды. Пусть здесь не воображают, что я притягиваю выводы. Я привожу свои доводы. Если предположить, что такой хирургический инструмент был необходим каждому практикующему врачу, то случаи его применения не могут не быть редкими. Теперь, те редкие случаи, когда Ратло считал свои щипцы необходимыми и в которых они его подводили, по всей вероятности, были истинной проверкой их достоинств: в то время как те другие случаи, в которых он часто преуспевал, вполне могут быть приняты за такие, с которыми при помощи рук и терпения можно было бы справиться лучше, чем с глупым излишним шарлатанством применения акушерских щипцов, если только его руки не были слишком неуклюжими, чтобы попытаться это сделать. В противном случае использование хирургических инструментов там, где они иногда выполняют работу с гораздо большей болью и опасностью, в то время как голые руки при умелом обращении справились бы гораздо лучше, напоминает мне вполне естественно то, что я видел, как делает щеголеватый мастер стальным инструментом, называемым зигзагом или щипцами для фруктов, когда, чтобы похвастаться им или из баловства, он подхватывал им фрукты, которые лежали вполне в пределах досягаемости его руки. В этом ребячестве, однако, нет никакого вреда; в то время как мужчина-акушер из соображений наживы играет двумя жизнями, чтобы потянуться за фруктом, который никогда, повторяю, никогда не находится вне досягаемости руки, если этот его стальной инструмент, акушерские щипцы, может его извлечь.

Г-н Ратло также рассказывает нам о другом хирургическом инструменте, о котором он дает отчет. Он получил этот секрет от некоего Вельсена, врача из Гааги. Этот Вельсен получил его от Вандерсвама, который был учеником Ронхёйзена, изобретателя этого мнимого чудодейственного средства, с помощью которого он всегда помогал женщинам в родах, уютно устроившись под постельным бельем, чтобы лучше скрыть свой чудесный секрет. Он долго обещал своему ученику открыть его ему.

«Короче говоря (говорит г-н Ратло), однажды, когда Ронхёйзен возвращался после принятия родов у женщины, к нему пришел поговорить бургомистр Амстердама: в спешке, с которой Ронхёйзен должен был его принять, он спрятал свой инструмент-средство в какой-то комнате. Его любопытный ученик (Вандерсвам), который несколько лет с большим нетерпением выжидал такого случая, нашел его и сделал с него чертеж. Этот хирургический инструмент находился в футляре с двумя длинными стальными акушерскими крючками и куском китового уса в форме трубки для курения, только короче, и на одном из концов которого был кусок стали в форме желудя, и в этом футляре не было никакого другого инструмента».

Если верить г-ну Вельсену, то, с одной стороны, кажется, что Ронхёйзен заставлял всю науку акушерства состоять в знании и использовании этого своего инструмента, поскольку там сказано, что Ронхёйзен обещал этому своему ученику обучить его искусству акушерства, но ничему его не обучил; и действительно, не похоже, чтобы он скрывал от Вандерсвама что-либо, кроме этого чудесного инструмента, с помощью которого он имел обыкновение под постельным бельем протаскивать ребенка через трудный проход.

С другой стороны, опять же, можно судить, что этот мнимый чудесный хирургический инструмент не был достаточно эффективным для своего изобретателя, разве что в тех случаях, когда он мог бы так же хорошо обойтись и без них, поскольку этот самый Ронхёйзен, несомненно, использовал акушерские крючки, когда обнаруживал, что его инструмент подводит его. О женщины! Женщины! Вот так вашими драгоценными жизнями и жизнями ваших детей (не говоря уже о дополнительных мучениях, которым вы подвергаетесь, как будто тех, что назначены самой Природой, было недостаточно) играют, испытывая на вас практики с такими инструментами, за которые вы к тому же должны платить непомерно; и все ради чего? Чтобы увеличить практику какого-нибудь шарлатана, который возвышает свое никчемное имя или, возможно, раздувает какую-нибудь свою работу, опубликованную в качестве рекламы самого себя, редким хвастовством тем, что принял у вас роды с помощью инструмента, который лишь не убил некоторых из вас, хотя, возможно, иногда и нанес вам непоправимый ущерб, и всегда причинял вам ненужное увеличение боли и опасности. Возможно ли внушить вам эту истину слишком часто или слишком сильно?

«Есть много людей (добавляет г-н Ратло), которые сомневаются, не является ли этот хирургический инструмент тем же самым, с помощью которого три брата Чемберлен приобрели в Ирландии и других странах репутацию самых выдающихся мужчин-акушеров в мире. В тех обстоятельствах, в которых другие использовали акушерские крючки, они могли, благодаря своей ручной операции и с меньшим трудом, ускорить роды у женщин за меньшее время и без малейшей опасности для матери и ребенка».

Я не прочь поверить, что три брата Чемберлен могли сойти за самых выдающихся мужчин-акушеров в мире, особенно в Ирландии, где, насколько я понимаю, до этого никогда не видели никаких практикующих акушеров, кроме женщин. Что касается других стран, эти братья могли очень легко превзойти в мастерстве тех, кто не знал иного способа завершить роды, кроме как с помощью акушерских крючков. Поэтому наш автор и добавляет, что Чемберлены использовали только ручную операцию; он не добавляет — других инструментов. Очень жаль, однако, что хирурги всех стран до сих пор не овладели и не переняли этот чудесный секрет Ронхёйзена, который так славно выручал бы их при посещении таких трудных родов. Они тем самым значительно сократили бы свой арсенал, состоящий в настоящее время из множества акушерских крючков, экстракторов головки, акушерских щипцов, ложек, тупых крючков, щипцов, лент, петель, ножниц, ножей для разрезов и остального их грозного оборудования.

Таким образом, согласно г-ну Ратло, акушерские щипцы Ронхёйзена были теми же самыми, что и у Чемберленов. Как он получил от них секрет — неважно. Он лишь изменил форму браншей. Короче говоря, наш автор добавляет, что ему кажется вероятным, что этот хирургический инструмент был доведен до совершенства благодаря постоянному опыту мужчин-акушеров, которые последовательно использовали его. Он сам претендует на то, что внес в него некоторые улучшения, но какие именно, он не желает нам сообщать.

Прославленный Янкиус, великий практик, упоминает другие исправленные акушерские щипцы в своей диссертации об акушерских щипцах и щипцах, инструментах, изобретенных Бингиусом, хирургом из Копенгагена, и об их использовании при трудных родах, напечатанной в Лейпциге, 1750 г., стр. 211. Эти акушерские щипцы больше всего напоминают те, что знаменитый месье Грегуар-старший впервые придумал по модели экстрактора головки Пальфена.

«Янкиус в той же диссертации говорит нам, что было бы полезно иметь ложки или бранши акушерских щипцов с различными изгибами и разной длины, ибо чем короче дуга и чем кривее бранши или ложки, тем труднее и опаснее будет их применение, согласно Чепмену и Бёмеру».

Отсюда, по-видимому, можно сделать вывод, что для устранения этих трудностей и опасностей потребовалось бы иметь столько кривых ложек, сколько существует частных случаев, а также снимать мерку с застрявших головок, что все равно подразумевало бы введение руки и, следовательно, бесполезность хирургических инструментов.

Г-н Левре в своих примечаниях на стр. 377 заставляет нас заметить, что бранши акушерских щипцов Бингиуса, которые являются сплошными, будучи значительно более кривыми, чем акушерские щипцы с прорезями, должны иметь слишком широкое раскрытие средней части, чтобы не рисковать при извлечении разрывом промежности, что является не таким уж безразличным делом, чтобы его не отметить.

У этого Янкиуса, по-видимому, была та дурная привычка слишком рано использовать хирургический инструмент Бингиуса, что чрезвычайно опасно. Это, однако, нередко случается, когда месье акушер спешит.

Бёмер в диссертации на эту тему так выражается об инструменте Левре и акушерских щипцах Бингиуса.

«Я лишь замечу (говорит этот ученый врач), что г-н Левре сам очень справедливо отметил, что применение акушерских щипцов опасно, если только головка уже не опустилась достаточно низко в таз, чтобы отверстие матки сгладилось и образовало одну и ту же полость с влагалищем. Этот совет существенен по двум причинам;

«Во-первых, из опасения повредить отверстие матки, что легко могло бы произойти без этой предосторожности.

«Во-вторых, из-за самого хирургического инструмента, бранши которого не могли бы охватить более чем часть, а не всю головку, которая, оставаясь слишком высоко, не могла бы, следовательно, сжимать ее равномерно или извлекать. По тем же причинам (продолжает он) я скорее расхожусь во мнении со знаменитым Янкиусом, который, как только отходят воды и он замечает, что головка не проходит, немедленно прибегает к инструменту... Некоторое время (говорит он) следует уделить действию Природы... Часто большего успеха добиваются выжиданием, чем слишком ранним прибеганием к хирургическим инструментам».

Мало-помалу истина выйдет наружу. Мало-помалу даже сами практикующие мужчины будут вынуждены признать, что даже наименее несовершенные из хирургических инструментов вредны и опасны: хотя, возможно, они не выскажут всей правды и не признают ту полную бесполезность, которая в такой большой степени подразумевала бы их собственную. Но здравый смысл подскажет каждому, кто прислушивается к свету его внутри себя, что эти инструменты по своей природе настолько неоднородны по отношению к услуге, ожидаемой от них, настолько невозможны для адаптации к бесконечно нежной текстуре органа деторождения, что даже самые лучшие из них должны вызывать разрывы, особенно при раскрытии браншей, напряжение которых давит на тело матери и не может не вредить ребенку, раздавливая его головку; поскольку они заставляют делать это поспешно, в то время как у Природы, для того чтобы не торопиться, несомненно, есть очень веская причина, если бы не было ничего, кроме постепенного расширения прохода; но, вероятно, есть и многие другие.

Искусство должно стремиться подражать Природе: теперь же Природа действует неспешно, вместо чего акушерские щипцы работают слишком быстро. Действие их зависит от искусственного сжатия, которое начинается с формования, или, скорее, раздавливания головки ребенка, приспосабливая ее к форме таза, чтобы облегчить ее извлечение; и хотя божественное провидение в своей мудрости позаботилось о сохранении человеческого рода с помощью того, что называется твердой мозговой оболочкой, и пустоты швов в черепе детей, ручное сжатие инструментом либо слишком сильно, либо слишком слабо. Если слишком сильно, ребенок погибает; головка настолько сжимается инструментом, что мозг выходит через затылочную полость: если слишком слабо, так что головка не была достаточно сжата, ни ее объем не был должным образом уменьшен, при попытке извлечения не только матка едва может избежать ранения, но и промежность и мочевой пузырь — разрыва: и действительно, в любом случае они едва ли избегают этого, инструменты вызывают различные воспаления и ушибы, имеющие худшие последствия, как во внутренних, так и во внешних частях, помимо большой опасности соскальзывания браншей и насильственного повреждения матери, не говоря уже о болезненных раздвижениях и шокирующих позах для введения.

Хирургический инструмент, используемый г-ном Гиффардом, мужчиной-акушером, считается Левре и другими не чем иным, как акушерскими щипцами с прорезями, использование которых было известно задолго до этого. Но это кажется таким же неудовлетворительным, как и другие. Г-н Фрек тоже, по-видимому, предоставил новый вид исправленных акушерских щипцов, главным мнимым достоинством которых было то, что конечность одной из браншей была изогнута в форме акушерского крючка, и что эта конечность могла быть скрыта, когда не использовалась как крючок, и, следовательно, помогала избежать наличия множества инструментов, так как этот новомодный мог, при случае, служить либо крючком, либо щипцами. — Какое поразительное напряжение возвышенного изобретения — это смерть и раны в различных формах!

Я нахожу также, что Чепмена винят за то, что в своем эссе об искусстве акушерства он очень откровенно осуждает все экстракторы головки, которые он видел в употреблении до своего времени всеми другими практиками, но он, по-видимому, не дал описания того, который использовал сам, и, несомненно, метода его использования, так как одно обязательно зависит от другого. И там, где этот автор говорит о пропускании ленты через головку ребенка, он не настолько любезен, чтобы рассказать вам, как ему удалось накинуть ее.

Я не должен здесь упустить некоторое упоминание об акушерских щипцах, претендующих на то, чтобы быть усовершенствованными д-ром Смелли. О чем, однако, я избавлю читателя от утомительного минутного обсуждения их формы, их преимуществ и недостатков по сравнению с другими акушерскими щипцами, рассчитанными на то же использование. Левре может любопытным предоставить достаточное удовлетворение по этому поводу. Он изучил их с большой точностью и кажущейся откровенностью, даже несмотря на то, что предпочитает свои собственным. Ничто не может быть яснее, чем то, что это такая же незначительная и глупая безделушка, как и все остальные. Но есть одна особенность, которую отмечает Левре, которую я не могу не упомянуть. Доктор, по-видимому, то ли чтобы избавить женщин от шока от блеска полированного стального инструмента, то ли чтобы защитить их от вреда этого металлического холода, который не очень-то лечится нагреванием у огня, покрыл свой инструмент кожей, спирально намотанной вокруг него. Левре по этому поводу завершает свои замечания следующим. «Выступы или шероховатость, которые кожа должна, помимо увеличения объема, создавать своими спиральными витками, не могут не быть таким препятствием для введения инструмента, что он может быть полезен только в тех случаях, когда (N. B.) — можно очень хорошо обойтись и без него. Ибо хорошо известно, что в тех случаях, когда прибегание к нему необходимо, самый полированный, самый гладкий инструмент часто встречает такие большие трудности при введении, что ничто, кроме руки, в совершенстве владеющей использованием этого инструмента, не может без повреждений устранить препятствия».

Д-р Смелли, однако, сам опроверг одно из возражений Левре против своего инструмента, касающееся любого неприятного запаха или инфекции, которые могли бы быть получены при его использовании. (Трактат об акушерстве, стр. 291.) «Бранши акушерских щипцов должны быть заново покрыты полосками мытой кожи после того, как они будут использованы, особенно при родах у женщины, подозреваемой в наличии инфекционного заболевания». Конечно, конечно, не только девятьсот учеников доктора, но и все другие практикующие врачи, которые используют этот знаменитый инструмент, сделают хорошо, если будут соблюдать это предписание. Это самое лучшее, что они могут сделать, кроме того, чтобы никогда не использовать его вовсе.

Я перехожу теперь к хваленому инструменту Левре; который является последним, по крайней мере, из тех, о которых я знаю, кто изобрел новый вид экстрактора головки, или исправленных акушерских щипцов, превосходящих все, что появлялись после Пальфена. Он дает нам в книге, написанной специально для того, чтобы рекомендовать его, подробный анализ его и остроумное изображение на нескольких красивых гравюрах. Работа озаглавлена «Наблюдения о причинах и несчастных случаях при многих трудных родах».

Но чтобы использовать инструмент или инструменты, которые рекомендует Левре, требуется не только рука, в совершенстве ловкая и искусная в этом деле, но и бесконечное количество запутанных предосторожностей, как можно видеть на стр. 106 и далее его наблюдений.

Я не буду здесь предпринимать обстоятельный отчет, я ограничусь упоминанием некоторых из них.

«Здесь (говорит наш автор) есть очень важное замечание, которое нужно сделать, когда вы собираетесь использовать эти акушерские щипцы. Абсолютно необходимо, чтобы отверстие матки было, так сказать, полностью сглажено или стерто, то есть чтобы влагалище и матка, в некотором роде, больше не образовывали ничего, кроме одной и той же полости, из-за своего рода непрерывной последовательности, потому что без этого возникла бы опасность захватить отверстие матки между головкой ребенка и инструментом, что было бы чрезвычайно вредно».

«Я должен (продолжает он) добавить, что большое внимание следует уделить истончению этого отверстия, ибо до его полного исчезновения оно становится иногда настолько тонким и настолько точно пригнанным к головке ребенка, что без самого тщательного исследования можно совершить ошибку».

Помимо мер, наблюдений и замечаний, на которых настаивает этот практик в том месте, которые требуют бесконечного внимания, он добавляет к ним следующие.

«Во-первых, когда вы вводите хирургический инструмент, вы никогда не уверены, что находитесь в матке, но когда, помимо предосторожности, которую я рекомендовал выше, вы чувствуете, что ось инструмента или конечность браншей находится в своего рода вакууме. Этот признак, признаюсь, был бы очень двусмысленным для человека, который использовал бы эти акушерские щипцы, не имея практики в хирургии; но это не будет так для того, чье чувство осязания привыкло к ощущению инструментов различных видов, когда они входят в пустые полости сосудов или полых органов, или, короче говоря, в любую полость».

«Во-вторых, когда, потянув инструмент на себя, вы убеждаетесь в предыдущем признаке, вы почувствуете небольшое сопротивление до определенной степени».

«В-третьих, бранши инструмента должны позволять раскрывать себя с некоторой легкостью, и то, что раскрыто, не должно оказывать сопротивления, достаточного для того, чтобы бранши вернулись с какой-либо силой на место, откуда началось раскрытие».

«В-четвертых, бранши инструмента должны, по мере того как они раскрываются все шире и шире, скорее стремиться увеличить диаметр пустоты инструмента, чем уменьшить его».

«В-пятых, эти же бранши должны при своем расширении уходить на небольшую глубину во влагалище».

«Если мужчина-акушер (говорит Левре) заметит, что какой-либо из этих благоприятных признаков отсутствует, он должен опасаться успеха и прибегнуть к своей проницательности для исправления этого».

Столько о владении этими акушерскими щипцами Левре, которому несовершенство английских и французских акушерских щипцов внушило идею предоставить такое дополнение к ним из богатства своего собственного изобретения.

Я не удивляюсь, однако, тому, что никакой хирургический инструмент не нравится г-ну Левре так, как его собственный. Нет ничего более обычного среди инструментариев, чем их разногласия по поводу устройства их инструментов. Одни хотят, чтобы их акушерские щипцы были длинными, другие — короткими, одни — прямыми и плоскими, другие — изогнутыми: короче говоря, нет возможности приспособить механизм их к их различным прихотям, такими склонными они бывают к переменам. Левре горько жалуется на неспособность или несправедливость изготовителей инструментов; но, по моему мнению, очень несправедливо. Вина не в инструменте; она в использовании, для которого их так часто ставят, пытаясь совершить невозможное.

Но теперь давайте рассмотрим, что же думают очень компетентные судьи об этих знаменитых новых акушерских щипцах г-на Левре, которые он называет своим инструментом.

Когда книга и хирургический инструмент были представлены Королевскому обществу в Лондоне, из цитаты, вставленной самим г-ном Левре, видно, что его инструмент был признан достаточно остроумным, но что «в нем нет ничего необычного».

На 10-й странице своего предисловия он имеет откровенность признать, что не претендует абсолютно на то, что успех всегда будет сопутствовать его применению, даже в случаях, которые он указывает.

На 36-й странице и далее своих наблюдений, после того как он разгромил акушерские щипцы и другие инструменты авторов, которые предшествовали ему; и после того как описал изменения и исправления, внесенные в английские и французские экстракторы головки, он дает нам, действительно, лучшее мнение о своих, честным признанием недостаточности их всех без исключения, и даже своих собственных: под чем, однако, ясно, он не может иметь в виду ничего иного, кроме того, что, несовершенные как они есть, они все же предпочтительнее одних только рук; но вопрос об этом превосходстве так же постоянно, как и бесстыдно, предрешается им и всем его братством инструментариев.

Так, однако, он выражается о своих собственных инструментах. «Этот инструмент фактически, по всем признакам, сейчас находится на самой предельной степени совершенства, до которой возможно ему дойти, без, однако, обладания всем тем совершенством, которого можно было бы пожелать, ибо самые опытные практики в его использовании согласны во мнении».

«Во-первых, о трудности его введения в определенных случаях».

«Во-вторых, о его упрямстве в отношении скрещивания браншей».

«В-третьих, о его вкладе в разрыв уздечки, или уздечки половых губ».

[Наш автор очень зол, что Бёмер, который в своих критических возражениях противопоставляет ему те его собственные слова, не добавил последующие строки.]

«Исправление, которое я внес в этот хирургический инструмент (продолжает Левре) с помощью сдвижной оси, сделало трудность скрещивания браншей менее значительной, и два следующих размышления могут послужить значительному преодолению двух других неудобств».

Но если бы Левре было предоставлено, что сдвижная ось несколько уменьшает трудность скрещивания браншей этого инструмента, она все равно осталась бы слишком большой, несмотря на все это исправление. Размышления, которые он добавляет для преодоления двух других неудобств, не несут в себе убеждения; и действительно, он сам, кажется, так думает, добавляя впоследствии (стр. 99).

«Чтобы устранить это неудобство разрыва уздечки или промежности, я приказал изготовить изогнутые акушерские щипцы, ничем иным не отличающиеся по своим размерам от первых. Я взял идею от изогнутых щипцов, используемых при операциях литотомии. Легче будет представить, чем мне описать преимущество, которое он должен получить от этого. Это была не единственная цель, которую я предлагал этим, поскольку все хорошие практики в настоящее время согласны с малой эффективностью обычных акушерских щипцов в случае застрявшей в проходе головки, когда лицо повернуто вверх».

Именно вследствие этого мнения Левре в продолжении своих наблюдений, стр. 301, говорит нам.

«Я мог бы (говорит он) ответить г-ну Бёмеру, что все самые выдающиеся мужчины-акушеры убеждены, что когда ребенок предлежит лицом вверх или повернут вперед, то есть к лобковой кости, и что в этом положении головка застревает, акушерские щипцы, обычно используемые, не могут быть полезны: я не (добавляет он) даже исключаю те, которые я приказал сделать со сдвижной осью. Несовершенство этих инструментов в этих частных случаях достаточно доказывает, я должен думать, с одной стороны, что английские акушерские щипцы не так хороши, как г-н Бёмер, кажется, полагает; и с другой стороны, я предполагаю, он будет убежден, что я не более рабски привязан к своим собственным произведениям, чем к произведениям других».

Эта недостаточность обычных акушерских щипцов породила изогнутые акушерские щипцы нашего автора. Далее следует то, что он еще добавляет к тому, что я выше (стр. 427) процитировал со страницы 99 его работы.

«Форма, которую я придал своим акушерским щипцам, делает их очень полезными, поскольку с помощью изгиба они захватывают головку со всей эффективностью, которую можно найти при использовании обычных акушерских щипцов, применяемых в самом выгодном положении, которое только можно представить для головки... Несмотря на все исправления, внесенные в английские и французские акушерские щипцы (продолжают другие практики), если мой инструмент сравнить со всеми другими акушерскими щипцами, то окажется;

«Во-первых, что он не имеет ни одного из их недостатков».

«Во-вторых, что им очень легко извлечь головку ребенка, отделенную от тела и остающуюся в матке. Это настолько возможно, что все те, кто видел мой инструмент, единодушно придерживаются мнения, что никакие другие акушерские щипцы не могут сделать столько же».

«В-третьих, с моим инструментом мне кажется возможным мощно помочь извлечению головки ребенка, которая осталась в матке, когда тело полностью вышло, но часть которой все еще находится во влагалище».

«В-четвертых, мой инструмент имеет то общее с обычными акушерскими щипцами, что он может извлечь ребенка за головку, когда эта часть застрянет в проходе».

Здесь вполне можно сказать, что г-н Левре приписывает такие превосходные качества и чудесные свойства этим своим новым акушерским щипцам, которые должны обессмертить его память и сделать его акушерские щипцы универсальными по всей земле — если бы они были только доказаны. Ай! В этом-то и заключается трудность. Месье Ратло, Бёмер, Янкиус и самые известные практики в Англии не верят ни на йоту в это дело. Даже д-р Смелли, хотя я думаю, что он одобряет изогнутую часть акушерских щипцов, говорит о них достаточно пренебрежительно и даже осмелился фальсифицировать утверждение изобретателя о «не-плюс-ультра» их, изменив форму, как он говорит нам, стр. 370. «таким образом, который делает его более простым, более удобным и менее дорогим». Г-н Левре не может тогда ожидать, что мы примем эти преимущества как должное на основании его собственного голого утверждения, в слепом энтузиазме, который он проявляет к этому редкому произведению своего гения. Я не верю даже в то, что он сам временами был ясно убежден в его превосходстве. По крайней мере, он в нескольких местах, кажется, противоречит сам себе. Поскольку тогда очень полезно показать, в какой лабиринт ошибок способны впасть те, кто, пренебрегая руководством суждения на пути истины, блуждает в дебрях воображения, я просто укажу здесь на некоторые из противоречий Левре, по крайней мере, мне кажущихся таковыми с самим собой, но особенно с ясным разумом и здравым смыслом. Читатель найдет замечания, которые я делаю о них, далекими от отступления, служащими даже для связи, а также для усиления моих аргументов.

Г-н Левре, стр. 161, завершает первую часть своего наблюдения следующим образом.

«Nota, некоторые очень умные люди были рады обвинить меня в мнении, которого у меня никогда не было относительно ИЗОГНУТЫХ АКУШЕРСКИХ ЩИПЦОВ: они думают, что я считаю их способными входить в матку в поисках головки ребенка, когда она не вовлечена в отверстие: и все же я не советую их использование, разве что в тех случаях, когда используются другие (обычные акушерские щипцы), над которыми они имеют существенные преимущества».

Здесь читатель, пожалуйста, заметьте, что все чудеса, только что процитированные им самим, сведены только к случаям, в которых их можно выгодно заменить обычными акушерскими щипцами. Это, кстати, сводит их к меньшему, чем ничто. Но как это согласуется с теми же чудесными достоинствами, которые он демонстрировал нам немного ранее, а именно? «Ими очень легко извлечь головку ребенка, отделенную от тела и остающуюся в матке». — И снова, «с моим инструментом мне кажется возможным мощно помочь извлечению головки ребенка, которая осталась в матке, когда тело полностью вышло, но часть которой все еще находится во влагалище».

Теперь эти два случая ясно подразумевают, что изогнутые акушерские щипцы г-на Левре способны входить в матку в поисках головки ребенка, даже когда она не вовлечена в отверстие: ибо здесь имеется в виду случай либо головки, остающейся отделенной в матке после того, как она была отсечена или оторвана от тела: либо головки, не отделенной, но остающейся в матке после того, как тело вышло, и часть ее все еще находится во влагалище.

Если, следовательно, акушерские щипцы г-на Левре имели преимущество перед обычными акушерскими щипцами, признанными незначительными в этих случаях, в способности захватывать эти головки, он мог бы быть в некоторой степени прав, превознося их так, как он это сделал. Но в настоящее время он должен быть неправ, какую бы сторону он ни принял. Дилемма самоочевидна. Он неправ, отрицая то, что он определенно сказал. Он неправ, жалуясь на то, что его обвиняют в мнении, которое, как доказывают его собственные утверждения, он разделял. Поэтому я отсылаю г-на Левре от него самого к нему самому. Если он не верил, что его изогнутые акушерские щипцы имеют перед всеми остальными свойства, которые он излагает, почему он так уверенно утверждал их? И после утверждения их, почему он хотел бы помешать нам думать, что он верил в то, что утверждал?

Я должен здесь заметить, что если я использовал термины «головка, не отделенная, но остающаяся в матке после того, как тело вышло, и часть ее все еще находится во влагалище», то это чисто потому, что я не хотел ничего менять в выражении этого знаменитого инструментария. Именно эта точность цитирования заставила меня приспособиться к его манере говорить в моем ответе на эту трудность. В остальном, признаюсь, я не понимаю уместности его описания случая. Это удивило меня тем более у такого умного писателя, как г-н Левре, что он должен представить нам тело, вышедшее из матки и все же остающееся во влагалище; как если бы в таком случае влагалище можно было отличить от отверстия матки. Еще более странно для меня у г-на Левре то, что он сам в примечании на стр. 106 своих наблюдений (мною ранее процитированном) прямо говорит, что «когда вы собираетесь использовать эти акушерские щипцы, абсолютно необходимо, чтобы отверстие матки было, так сказать, полностью стерто или сглажено»; так что влагалище и отверстие должны быть объединены в одно. (См. стр. 420.)

Далее следует гораздо более существенное противоречие, скорее, однако, здравому смыслу, чем самому Левре, на которое я прошу особого внимания читателя.

Наблюдения, часть 2-я, стр. 160. Левре дает нам следующее предварительное общее предписание.

«Существует, говорит он, общее предписание, согласно которому установлено, что хирург никогда не должен вводить хирургические инструменты в глубокие места, не направляя или не проводя их рукой или конечностями пальцев той руки, которая не держит инструмент».

Именно этому общему аксиоматическому правилу, сильно продиктованному разумом, и, безусловно, ни в каком случае не более очевидно, чем там, где изысканно нежная текстура матки протестует против того, чтобы доверять свою безопасность от жесточайших травм слепому случайному действию железного или стального инструмента, столь явно неуправляемого в столь отдаленном, запутанном и скользком месте даже самой искусной рукой; именно, я говорю, в исключение из этого столь спасительного общего предписания, г-н Левре хочет, чтобы были исключения, и в пользу чего, как вы думаете, не, конечно, бедной женщины, которая должна быть субъектом, или, скорее, жертвой эксперимента, а — его самых вопиюще глупых ИЗОГНУТЫХ АКУШЕРСКИХ ЩИПЦОВ! Да; именно путем испытания практик с тем же инструментом пациентка подвергается опасности быть раздвинутой в той деликатной позе, которую я выше (стр. 237) описал по Левре, к прочтению которого, для полного убеждения в совершенной незначительности этого инструмента, или, действительно, любого инструмента такого рода, я рекомендовал бы даже самых оптимистичных в пользу инструментов, если бы они только предоставили своему собственному разуму его справедливую прерогативу предварительного приостановления предубеждения.

В этих случаях, однако, для которых, будучи исключениями из этого отличного общего правила, Левре настаивает; и, чтобы отдать ему должное, настаивает так неловко, что он скорее вызывает жалость, чем негодование, своим стремлением установить даже столь пагубную ошибку; пусть читатель рассмотрит про себя часть, в которую эти акушерские щипцы должны быть таким образом слепо введены, с риском столь многих почти неизбежных опасностей. И ради чего? — В этих случаях либо возможно, либо невозможно ввести пальцы. Там, где они абсолютно не могут быть введены, введение этих инструментов, по всей человеческой вероятности, чревато худшими из бедствий, где ни рука, ни пальцы не могут контролировать эффекты железа или стали: которые, следовательно, подвергают опасности больше, чем могут помочь, и поэтому не должны использоваться. Но если рука или пальцы могут быть введены, рука или пальцы при умелом обращении выполнят работу без помощи инструментов, которые во втором предположении становятся также бесполезными.

Это приводит меня к этому случаю в частности, название которого стоит перед этим разделом, случаю головки, застрявшей в проходе, который мужчины-акушеры могут, возможно, поддержать Левре в утверждении, что он является исключением из той замечательной аксиомы, процитированной выше, и поддерживать его чисто в уклонении от вывода против их жалких инструментов, которые, я утверждаю, никогда не должны использоваться, и никогда не используются, кроме как из-за недостатка достаточного мастерства в ручной функции, чтобы завершить такие роды без них.

Я отвечаю тогда этим инструментариям, что хирургический инструмент, даже не более опасный, чем зонд, в столь нежном месте, о котором я веду речь, возможно, не был бы достаточно свободен от возможности причинения вреда, чтобы заслужить исключение: но что касается тех инструментов, которые столь явно склонны причинять вред как матери, так и ребенку, повреждать, короче говоря, или даже уничтожать как форму, так и содержание, они все подпадают под случай исключения, или, скорее, исключения. Именно тогда в знании того, что делать, и в способности оперировать рукой в соответствии с этим знанием, заключается искусство акушерства в основном. Если инструменты считаются остроумными, то обхождение без них, безусловно, не менее остроумно.

Теперь, что касается случая, предложенного в этом разделе, случая головки ребенка, застрявшей в проходе, я утверждаю, что не абсолютно невозможно завершить эти роды рукой.

Я даже готов продемонстрировать это перед любыми компетентными судьями. Я говорю по опыту. Я до сих пор выполняла с желаемым успехом эту операцию без какой-либо помощи, кроме руки, с небольшим терпением и надлежащим усердием. Я много-много раз видела, как это практикуется в Отель-Дьё и в других местах. Я никогда за весь свой курс практики не видела достаточной причины для попытки столь опасного извлечения, как то, которое выполняется с помощью экстрактора головки. Зачем тогда эти ненужные ужасы, эти излишние мучения с хирургическими инструментами для женщин, уже находящихся в слишком большой боли и тоске? Нельзя было бы проявить достаточно заботы, чтобы избавить тех из слабонервного пола в этом состоянии от таких ужасов, сама идея которых, не говоря уже о большем, достаточна, чтобы поставить их в неминуемую опасность для жизни. Все акушерские щипцы и остальное хирургическое оборудование, особенно более сложные инструменты, очень справедливо пугают женщин, их друзей и помощников за них. Их введение требует одновременно болезненного, шокирующего и ненужного раздвижения. Пациентки ставятся в позы, способные заставить их умереть от опасения, если не от стыда, от той их врожденной скромности, которая, в этих случаях, может, однако, быть названа скорее мудрым инстинктом, чем добродетелью.

Насколько предпочтительнее практика истинной акушерки, которая чаще всего предотвращала бы своим знанием и мастерством эту самую ситуацию! То есть, если ее вызвали вовремя. Она знает, как предрасположить проходы и мягкими сокращениями вернуть Природу на ее правильный путь, где она была из-за неправильной практики сбита с него, или из-за небрежности позволено ей отклониться от него, или не наблюдалось превентивно.

Я никогда не видела, что касается матки в этом случае, что было бы невозможно ввести сначала один палец, затем другой, и мало-помалу всю руку, не, конечно, твердую руку, размером с баранью лопатку, руку какого-нибудь крепкого мужчины-акушера, а руку акушерки, такой, какой ее обычно видят.

Когда Природа не действует так, как хотелось бы, в ее родовых схватках, дело тогда в том, чтобы хорошо беречь силы пациентки, восстанавливать их там, где они подводят, давая ей хорошие бульоны и укрепляющие средства, которые не греют, или охлаждающие вещи, где согревающие были неблагоразумно назначены. Она должна тогда лежать как можно спокойнее и безмятежнее; быть обласканной, утешенной, ободренной. Нет, по-человечески говоря, страха, что ее силы вернутся; ее схватки не должны быть раздражены, ни она сама изнурена неэффективным вмешательством. Природа придет в себя снова: ситуация, благодаря ее благотворной энергии, изменится к лучшему и станет достаточно благоприятной для того, чтобы акушерка могла помочь ей в должное время ручной операцией, которая счастливо завершит ее роды. Именно с этим успехом я приняла роды у многих, кто из-за неискусности тех, кто посещал их в начале их схваток, был доведен до плачевного состояния, из-за того, что их роды затягивались у некоторых на срок более шести дней.

Короче говоря, крайне редко этот случай застрявшей в проходе головки когда-либо случается, разве что под руками неискусных практиков, или чрезмерно медлительных или небрежных акушерок, которые не уделили должного внимания прогнозам этого события; которые не наблюдали и не воспользовались благоприятным критическим моментом; которые дают головке время вовлечься или застрять, из-за того, что они не устранили препятствия для того, чтобы Природа сделала остальное, или когда помощь была вызвана или пришла слишком поздно. Это может также быть обязано тем, кто слишком спешит, кто ускоряет роды женщин форсирующими напитками, которые греют, сжигают их, истощают их силы и преждевременно вызывают родовые схватки. Некоторые практики утомляют их, заставляя ходить, или держат их слишком много на ногах.

Но когда оболочки не проколоты слишком рано и воды не выпущены, когда схватки не спровоцированы, когда дается время Природе сформировать для себя проход, не упуская предосторожностей, которые я кратко указала; когда уделяется должное внимание тому, чтобы обеспечить все возможное облегчение тела и ума пациентке; которая может менять свою позу, иногда лежа, иногда сидя, или хорошо поддерживаемая, когда она ходит: мало-помалу головка сама проложит себе проход под весом тела, действующего врожденной энергией, и с небольшой должной помощью искусства акушерки: и с этим практическим вниманием, что, в этих трудных случаях, многое может быть безопасно оставлено Природе, но не все. Бывают времена, когда она не может терпеть пренебрежения, но нет таких, в которых она может терпеть крайнее насилие.

Читатель не ожидает, что в трактате, всецело направленном на разоблачение злоупотреблений в акушерстве, я стану подробно описывать все возможные случаи или все способы действий в них. Это потребовало бы отдельного труда. Поэтому к четырем основным случаям, в которых ошибочно предполагается необходимость хирургических инструментов, я добавлю лишь краткое описание случая «отвислого живота», который также сопряжен с определенными трудностями.

Что касается «отвислого живота», то мадам Жюстин, акушерка курфюрстины Бранденбургской, в своем «Трактате об искусстве» отмечает, что по опыту знает: у женщин с большим и выступающим животом некоторые дети поворачиваются головой вверх, а ногами вниз, потому что, как она говорит, они слишком сильно смещаются в переднюю часть живота, который стал отвислым. Однако она не объясняет последствий такого положения, которое, тем не менее, неизбежно приводит к тяжелым и мучительным родам, поскольку матка опускается в полость гипогастрия, а ребенок оказывается над лобковой костью, где и застревает, и родовые схватки становятся безрезультатными, если природе не оказать должной помощи.

Практика, которую мой успех и опыт побуждают меня предложить, заключается в том, чтобы уложить пациентку на спину, а живот приподнять и зафиксировать с помощью широкой льняной повязки или валика, чтобы вернуть матку и плод в более правильное положение в полости таза; но если, несмотря на эту помощь, головка ребенка продолжает упираться в лобковую кость, необходимо ввести палец между этими костями и головкой, чтобы постепенно заставить ее сместиться назад в таз по направлению к копчику.

Таким образом, в любом случае, какой только можно вообразить, насколько позволяют мой собственный опыт и наблюдения, я уполномочена утверждать, что мягкость ручного пособия женщинам одновременно более соответствует природе и более благотворна, чем насилие инструментальной практики, которая не только несет в себе идею, но и саму реальность живодерства. В то время как прикрытие этой практики благовидным предлогом нежности и благочестивой заботы о безопасности бедных женщин и детей не может не вызывать величайшего негодования при виде того, как низменный интерес столь бесцеремонно играет их жизнями, добавляя к жестоким надругательствам над человеческой личностью величайшее оскорбление человеческого разума.

Однако нельзя было не заметить, что, хотя я с величайшим уважением к истине пытаюсь рекомендовать предпочтение рук инструментам, я меньше всего имею в виду, что некоторые роды не могут быть завершены с помощью инструментов, и особенно того божественного изобретения — акушерских щипцов. Против чего я осмеливаюсь протестовать, так это против ненужных мучений для матери, ненужного увеличения опасности, которой подвергаются она и ее ребенок ради того, чтобы на них опробовали эти инструменты, когда одни лишь руки были бы гораздо безопаснее и эффективнее. Я сама, несомненно, во многих случаях, если бы могла быть достаточно бесчеловечной и порочной, чтобы играть с чем-то столь священным, как здоровье или жизнь женщины и ребенка, в некоторой степени вверенных мне, могла бы придать себе ученый вид, принимая роды с помощью изогнутых акушерских щипцов. Но в тех же самых случаях, пусть даже рискуя прослыть невеждой за свои старания, я всегда предпочту сделать это более искусно, менее опасно, менее болезненно, используя только свои руки. Таким образом, без натяжек в сравнении, щипцы, конечно, могут помочь при родах, но как? Да точно так же, как человек может, если пожелает, ковылять вокруг Сент-Джеймсского парка на паре тех искусственных ног, называемых ходулями, когда можно было бы подумать, что мнимое возвышение от них едва ли искупает их неловкую шаткость и что ему было бы гораздо лучше использовать свои собственные естественные ноги.

В более легких случаях, то есть в тех, где смешно сомневаться в том, что руки являются предпочтительным инструментом, поскольку можно с уверенностью утверждать, что они таковы даже в самых сложных, сторонники инструментов обычно действуют только (пожалуйста, заметьте это «только») с помощью щипцов. Таким образом, именно в тех более легких случаях, когда, опять же, нет ничего более верного, чем то, что никакой инструмент вообще не нужен, они находят повод для торжества над своими предшественниками в теории и практике, над здравым смыслом и, особенно, над человечностью. И это то самое удивительное, то «счастливое усовершенствование», сверхчеловеческое изобретение щипцов, философский камень современного акушерского искусства, найденный мужчинами-практиками. И все же, в конечном счете, ясно видно, что даже они сами не полагаются на него в более сложных случаях. Тогда они вынуждены возвращаться к старому акушерскому крючку или подобным методам, которые, будучи плохими, очень плохими и значительно уступающими рукам, никогда, однако, не считаются применяемыми без видимости крайности, чтобы дать хоть какое-то оправдание, хоть какой-то довод человечности для их использования в качестве своего рода последнего средства, чтобы предотвратить большее зло меньшим. В то время как при использовании щипцов жестокость пытки, которую они неизбежно создают, должна быть значительно усугублена осознанием того, что она совершенно не нужна. Но в случае использования как крючка, так и щипцов, или вообще каких-либо инструментов, истина заключается в том, что, помимо увеличения опасности и боли, которые они приносят и без того достаточно страдающим пациенткам, они лишают их более эффективной, менее болезненной и, особенно, более безопасной помощи одних лишь рук.

Все сторонники инструментов соглашаются с недостаточностью этих драгоценных щипцов, которая время от времени вынуждает их прибегать к акушерскому крючку, столь ненавистному даже им самим. Левре, например, признается в этом на стр. 24 приложения к своим наблюдениям.

«Акушерские крючки (говорит он), как правило, являются инструментами, один вид которых шокирует и ужасает: но, несмотря на отвращение, которое все добропорядочные мужчины-акушеры должны испытывать к их использованию, существуют случаи, в которых без них не обойтись».

Теперь в этих случаях случай с монстром с двумя головами не имеется в виду, как Левре сам позже объясняет. Если же существуют такие случаи, которые требуют обращения к крючкам, то, полагаю, мне будет позволено признать, что они могут быть не чем иным, как теми, которые делают роды наиболее тяжелыми. Что это за случаи, я, следуя за самими сторонниками инструментов, свела к четырем основным, которые изложила выше, не считая отвислого живота. По крайней мере, я не знаю других ситуаций, кроме этих, которые могут вызвать очень тяжелые роды, и не верю, что сторонники инструментов знают какие-то другие, иначе они бы нам сказали. Теперь, если в более сложных из этих случаев не обойтись без крючка, то что остается от колоссальной заслуги щипцов, столь незначительных в случаях наибольшей нужды и столь излишних в тех других, где, поскольку в них нет никакой необходимости, их применение должно быть самым бесчеловечным произволом?

Можно ли с излишней настойчивостью просить вас обратить внимание на торжественную насмешку в таком деле жизни и смерти со стороны этих добрых, сердобольных современных сторонников инструментов! Они настолько охвачены чистой любовью и состраданием к бедным женщинам и детям, что не знают, что творят; они впадают в самые очевидные противоречия и хотели бы, чтобы даже Гиппократ и древние выглядели как кровожадные каннибалы по сравнению с ними. Гиппократ, по-видимому, и древние, согласно их лучшему пониманию в вопросах акушерства, предписывали крючок только в том случае, если ребенок был определенно мертв, что, кстати, почти равносильно его непредписанию вовсе, поскольку установление этой смерти едва ли не невозможно. Так что, поскольку они рекомендовали эту практику в крайней необходимости, изобретательность современных сторонников инструментов была «стимулирована к тому, чтобы придумать какой-то более мягкий метод извлечения головки» — без всякой необходимости вообще; то есть в незначительных трудностях, ибо крючок старой практики до сих пор, даже у них, остается в распоряжении для более серьезных случаев. Так были созданы щипцы, это поразительно яркое усовершенствование по сравнению с тупыми древними, и оно продолжает бесконечно совершенствоваться под мудрыми головами наших мужчин-акушеров. Но если современный гений искусств и наук не имеет лучшего усовершенствования, чем это, чтобы похвастаться перед Гиппократом и древними, пусть инстинкт самосохранения защитит матерей, а в них и их детей, от того, чтобы стать трофейными столбами их победоносных достижений! Пусть акушерки продолжают пребывать в своем счастливом неведении об их любопытных приспособлениях! Пусть они всегда сохраняют должное отвращение ко всем инструментам вообще! Ибо все они являются ненужными и пагубными заменителями рук. Пусть никто из них, особенно при любых родах, вверенных их руководству, не окажется столь преступно неверным своему священному долгу, чтобы из-за небрежности или из-за корыстного, предвзятого упования на инструменты для исправления своих неудач или неправильной практики, ослабить внимание к своим обязанностям или предоставить своим некачественным исполнением оправдание, пусть и ложное, для обращения к инструментам, когда искусные руки несравненно лучше подходят для лечения или спасения!

Я не могу не желать с величайшим пылом, чтобы женщины не были столь жестоки к себе и к своим столь естественно дорогим детям внутри них, чтобы непоследовательно позволять своему стремлению к превосходной безопасности стать той самой ловушкой, которая выдает их в руки большей опасности и часто худших последствий от тех мужчин-практиков, к которым это стремление толкает их за помощью; в то время как то исследование, которое они обязаны провести по столь важному вопросу, привело бы или заслуживало бы привести к их спасению от такого позорного подчинения тела и духа банде наемников, которые навязывают себя им под прикрытием своих крючков, ножей, ножниц, ложек, щипцов, лент, скрытых сверл, маточных зеркал, все из которых, и особенно их экстракторы головки, или щипцы, будь то фламандские, голландские, ирландские, французские или английские, голые или покрытые, длинные или короткие, прямые или изогнутые, плоские или округлые, с окнами или без, совершенно бесполезны, или, скорее, хуже, чем бесполезны, будучи всегда опасными, а часто и разрушительными.

Природа, если ее изгоняющие усилия лишь в должное время и при необходимости мягко и искусно поддерживаются одними лишь руками, сделает больше и с меньшей болью, чем все искусство сторонников инструментов с их целым арсеналом смертоносного оружия. Первоначальный и лучший инструмент, как и самый древний, — это естественная рука. До сих пор ни одно человеческое изобретение не приблизилось к ней, тем более не превзошло ее: и именно в этой части женщины несравненно и очевидно имеют преимущество перед мужчинами для акушерских операций, в которых ловкость всегда гораздо эффективнее, чем грубая сила.

И, действительно, пусть будет хорошо рассмотрена каждая необходимая способность для помощи роженицам, и итоговое решение не может быть иным, кроме того, что в обычных родах, где сами мужчины являются либо простыми наблюдателями, либо принимающими ребенка, либо действуют только рукой, они, даже лучшие из них, не идут ни в какое сравнение с обычной акушеркой, а в тех случаях, в которых они претендуют на необходимость использования инструментов, едва ли лучше худшей из них. Таким образом, не менее справедливо будет сказать, что они не приемлемы ни в качестве замены, ни даже в качестве дополнения к акушеркам.

Искусство акушерства, в его управлении женщинами, несет в себе, в рекомендации порядка, скромности, уместности, легкости, уменьшения боли и опасности, все признаки провиденциальной заботы Природы. Оно уподобляется насиживанию наседки, усердно следящей за своим выводком и нежно высиживающей его своим живительным теплом. В то время как функция этого искусства, исполняемая мужчинами, всегда имеет что-то варварски неловкое, неприличное, низкое, тошнотворное, шокирующе немужественное и неуместное: и, прежде всего, хромое или несовершенное в нем. Это сильно напоминает идею египетских инкубаторов для цыплят, содержащихся особой группой людей, которые зарабатывают на жизнь секретом, который они, по-видимому, монополизировали, этого любопытного искусства высиживания яиц с помощью принудительного искусственного тепла: практика, которая, подобно другим усовершенствованиям навозных грядок для той же цели или практике поручения выращивания или воспитания цыплят «петухам, каплунам или искусственным деревянным матерям», может звучать, конечно, чрезвычайно изобретательно; но помимо того, что многие гибнут жертвами этих экспериментов, многие из продуктов таких методов высиживания оказываются искалеченными, лишенными ноги или крыла, или каким-то образом поврежденными или дефектными. Сравнение нарушается, по крайней мере, в том, что сами взрослые куры избегают повреждений, что не часто бывает с матерями под опекой этих гетероклитных существ — мужчин-акушеров; или, если они и избегают, то это не благодаря этим операторам, а благодаря превосходству Природы над их прагматичным вмешательством, столь пригодным только для того, чтобы беспокоить, мешать или противодействовать ее эффектам, и во всех смыслах лишать несчастных женщин, которые им доверяют, ее обычного блага.

Но в то время как высшие соображения человечности столь справедливо заступаются за матерей, в то время как я решительно настаиваю на том, что предпочтение должно быть без колебаний отдано матери перед ребенком, особенно в той ужасной дилемме, где один должен быть принесен в жертву ради безопасности другого; предполагая, что такая ужасная альтернатива вообще существует, в чем я сильно сомневаюсь, или, по крайней мере, не существует так часто, как это опрометчиво принимается как должное, и даже тогда, когда последствия не всегда следуют за принятым решением, поскольку, хотя ребенок всегда определенно теряется, мать далеко не всегда спасается, когда при разумной профилактике в практике никто из них, возможно, не был бы даже в опасности; в то время, говорю я, как я выступаю за предпочтительное внимание к матерям, я надеюсь, что ни одна мать не подумает, что я хуже отношусь к ним, отдавая жизни их детей на второе место в моей нежной заботе о безопасности обоих.

И, конечно, никогда не было времени, когда дети больше нуждались в заступничестве человечности в свою пользу. Матери могут говорить сами за себя. Но бедные младенцы, столь часто лишаемые насилием способности вызывать жалость своим собственным криком, не имеют ничего, кроме крика Природы, чтобы заступиться за них. Крик, слушанию которого препятствуют те тщетные воображаемые ужасы, внушенные коварным Искусством на службе Интереса, через которые Природа соблазняется действовать против самой себя и отдавать себя в руки своих величайших врагов.

Короче говоря, можно было бы подумать, что вся ярость жестокости была спущена с цепи и направлена, особенно против тех нежных невинных существ, рожденных или нерожденных.

Среди бедных, особенно в отношении тех младенцев, которые брошены на общественную благотворительность, варварски преждевременное отлучение от груди под предлогом, который так легко предвидеть как столь же ложный, сколь и фатальный, — воспитание их вручную ради дешевизны — уничтожило невероятное количество.

Среди богатых, или тех, кто достаточно состоятелен, чтобы оплатить ученое убийство своего потомства, сколько их детей, еще даже не успев ухватиться за жизнь, в этот, буквально говоря, железный для них век, встречают свою смерть или раны, пронзенные в мозг крючком или раздавленные щипцами, не говоря уже о том, что их время от времени искусно удушают в петле ленты!

И эти ужасы продолжаются без контроля и без разоблачения, и в какой нации? Нации, которая гордится своим отличием глубокого мышления: нации, которая, помимо того интереса, который она имеет в общем со всеми другими хорошо управляемыми нациями, защищать и способствовать росту населения, стоит, пусть будет сказано, в том истинном духе справедливости, который столь же презирает льстивый комплимент, как здравый смысл всегда будет презирать его получение, более того, выдающимся образом выделяется среди них всех производством расы туземцев, о которых можно было бы подумать, что они едва ли могут быть слишком многочисленны, поскольку они являются самыми замечательными в известном мире по мужеству, по личной красоте и по многим другим щедрым дарам Природы, среди которых, конечно, не последним является тот врожденный дух свободы, которому они обязаны почетным приобретением столь многих дополнительных преимуществ.

Можно ли тогда с такой силой рекомендовать женщинам, по крайней мере, проверить, опирается ли их представление о превосходной безопасности под руками мужчины во время родов на твердом фундаменте Природы или лишь на предательски слабом фундаменте обманчивого мнения? Мнения, которое обязано своим существованием страхам, на которых жестоко играют и которые обращают в свою пользу корыстные Интересы. Если бы тогда те из них, кто находится под властью предрассудков или управляется привычкой, или тем и другим одновременно, проявили бы в вопросе, который касается их и их детей столь близко, достаточно свободы ума, чтобы сбросить опасное ярмо, они, несомненно, нашли бы, что лучше и безопаснее прислушаться к тому спасительному инстинкту Природы, столь санкционированному разумом, который внушает им отвращение подчиняться в той манере, в какой они должны подчиняться мужчинам-акушерам, у которых хватает наглости называть это отвращение «ложной скромностью»: как будто эта Скромность не могла быть истинной, глупой она, я уверена, быть не могла, которая роптала бы на то, что ее так жестоко приносят в жертву такой сделке с мыльным пузырем, как это делают те невинные, которые, будучи чрезмерно убежденными обманчивым обещанием более эффективной помощи, слишком часто принимают мучительную и позорную смерть, за которую, чтобы добавить насмешку к ужасу, от них ожидают выплаты палачам больших гонораров, чем кому-либо из своего пола за более приличные, более безопасные и всегда менее болезненные роды.

Пусть же женщины ради самих себя, ради своих детей перестанут быть дураками, будучи уверенными в том, что они в некоторой степени являются жертвами того научного жаргона, который используется, чтобы бросить свою ученую пыль им в глаза и ослепить их перед лицом опасности или гибели! Пусть они, короче говоря, увидят сквозь это облако трудных слов, используемых педантами, в интересах которых навязать себя им: облако, которое чаще является прикрытием стыда невежества, чем средством истинного знания, и, возможно, еще чаще маской наемного шарлатанства, чем доказательством медицинской способности!

Что касается сочинений мужчин-акушеров в особенности, я осмелюсь утверждать, что, хотя там и могут быть кое-где некоторые очень верные теоретические понятия, заимствованные у способных врачей и хирургов, нет ничего более презренного, чем большинство их практических правил; то, что в них терпимо, скорее всего, взято у акушерок, но настолько обезображено их собственными абсурдными софизмами, что я искренне пожалела бы любую женщину, подчиненную тому, чтобы ее роды управлялись такими, у которых нет лучшего руководства, чем их нелепые инструкции.

Именно тогда разумная женщина в защиту своей собственной жизни или любой жизни, которая ей дорога, в случае необходимости помощи акушерства, смотрела бы с равным презрением, с равным ужасом либо на грубого мужчину-акушера, который в разгар своей шумной операции, в несвоевременной варварской попытке пошутить или блеснуть остроумием, спросит женщину хриплым голосом, «не хочет ли она избавиться от своего бремени», либо на миловидного, женственного мужчину-акушера, который с чопорным формальным видом и любезной ухмылкой, поджав губы, мягким, вкрадчивым тоном уверяет ее и лжет все это время, как рвач, что его инструменты не причинят ни ей, ни ребенку ничего, кроме легкого вреда, или, возможно, вовсе никакого. (См. стр. 448.)

Этот последний персонаж, если и менее груб, чем другой, возможно, не менее опасен, поскольку практика в основе своей та же, следовательно, чревата тем же вредом, а мягкость внушения дает меньше предупреждения и прокладывает путь для принятия обращения, которое не менее грубо из-за гладкости обращения. Но существует ли такое понятие, как вежливое убийство? Является ли вред меньшим вредом от того, что он совершается с видом доброты? При хорошем рассмотрении это лишь более провокационно. Мужчины-практики, таким образом, не совсем неправы, полагаясь, как они это делают, на слабость понимания женщин, поскольку они могут столь грубо навязать им свои ненужные жестокости под столь противоречивым и ложным цветом, как цвет нежного сострадания. Таким образом, ко всему остальному стыду, которому они их подвергают, они добавляют стыд столь очевидного навязывания в этом тонком прикрытии низменного интереса, который, столь вероятно, является реальным мотивом в основе их принятия функции, к которой они никогда не были призваны Природой, ни какой-либо необходимостью, если только, возможно, своей собственной.

Тем временем, истина заключается в том, что тщетно мужчины, желая избавить женщин от ужаса их мужской фигуры в тех деликатных случаях исполнения обязанностей и чтобы казаться более естественными в этом деле, стремились бы к случайному оженствлению своей одежды, манер и вида. Они никогда не смогут в существенном искупить свое корыстное вторжение в должность, столь явно женскую, что, если бы только в отношении ручного исполнения ее, даже подготовка их для оперы, возможно, не достаточно оскопляет их.

Заключение Второй и последней части.

Здесь, признаваясь в своих справедливых опасениях по поводу невыполнения обещания моего титульного листа; я надеюсь, к этому упреку в моих недостаточных силах в исполнении не добавится незаслуженный упрек в тщеславии или несправедливости в замысле или ведении моего слабого эссе.

Ибо что касается тщеславия или какой-либо самонадеянности с моей стороны, что что-то столь слабое, столь неавторитетное, как мое представление, имеет хоть какой-то шанс устранить злоупотребления, не менее существующие, однако, от этой моей неспособности устранить их, мое знание мира защитило бы меня от столь смехотворно дикой мысли. Я слишком хорошо осведомлена о цепкости, особенно ложных предрассудков, в большинстве умов, где они однажды проникли, и для кого предубеждение всегда составляет одиннадцать пунктов из десяти в пользу правоты. Я чисто имела в виду выполнение того долга, который лежит на каждом члене человеческого общества, противостоять таким ошибкам, которые кажутся пагубными для его блага. В этом свете я рассматривала растущую практику сторонников инструментов, и в этой искренней вере я рискнула опубликовать свои чувства, не претендуя, конечно, на какой-либо авторитет над мнением других. Это я с радостью оставляю разуму каждого, кто способен к разуму. А писать для кого-то другого, кроме рациональных, было бы лишь заслуженно потерянным трудом.

Что касается несправедливости, я, по крайней мере, свободна от пристрастности к своему собственному полу. Я признаю и оплакиваю, как и любой другой, некомпетентность слишком многих акушерок. Количество таких не может быть слишком малым. Но было бы изгнание их из практики предпочтительнее того, чтобы их лучше учили, особенно поскольку нет ничего, кроме того, что гораздо хуже, чтобы поставить на их место, — мужчин и инструментов? К чему еще такая опасная крайность? Ибо, поскольку недостаток очевиден, таковы и причины: которые заключаются не только в отсутствии достаточной заботы в обучении и образовании женщин этой профессии, но и в фактическом обескураживании, которое должно расти с каждым днем все больше и больше из-за посягательств сторонников инструментов, чей довод для вытеснения их будет, следовательно, усилен той тревожной нехваткой способных акушерок, которую они сами внесут столь большой вклад в создание. Поскольку это основные причины, и хорошо известно, что это так, средства правовой защиты не являются неясными или труднодостижимыми.

Хорошее образование, особенно, имеет большое значение для достижения того, в чем Природа уже прошла столь большой путь, дав во многих отношениях женщинам столь превосходную склонность к этому делу. Способные акушерки очень помогли бы сформировать хороших учениц; и родильные дома, особенно, могли бы быть сделаны весьма полезными для столь желаемой цели. Но, конечно, что касается практической части акушерства в этих больницах, она не должна находиться под руководством мужчин, чей интерес должен заключаться только в том, чтобы формировать женщин столь неполноценно, чтобы они сами могли быть менее ненужными; чтобы формировать их, короче говоря, больше для своей собственной службы, чем для службы обществу. Это искушение будучи устраненным, женщины-практики не могли бы слишком уважительно принимать от хирургов лекции или инструкции, любые знания в анатомии, относящиеся к их теоретическому мастерству. Но ни к чему они не должны быть более постоянно и эффективно побуждаемы, чем к совершенствованию себя в ручной операции; и, действительно, в целом, так подготовить себя к своей функции, чтобы доказать и установить полную бесполезность всех инструментов вообще. И не будет трудной задачей для женщины приобрести превосходство в своих руках над самыми хвалеными из этих неестественных заменителей. Это истинный путь похвального обезоруживания сторонников инструментов и тем самым лишения их единственной тени притворства, которую они имеют для вытеснения женщин и вторжения в женскую провинцию, вторжения, мотивом которого, столь вероятно, является не довод, который они приводят, а плата, на которую они косятся.

Что касается препятствий, чинимых достойным женщинам, желающим посвятить себя этой профессии, то они могут исчезнуть лишь при условии, что те, от кого время от времени зависит выбор между представителями обоих полов, объединят свои усилия, чтобы вернуть всё в прежнее русло. Это, разумеется, произойдет само собой, ради их собственного блага, как только они перестанут поддаваться на ложные притязания мужчин-акушеров. Но это вопрос, в котором я слишком заинтересована, чтобы быть услышанной, даже если выступаю лишь в роли защитника, и уж тем более не в роли судьи. Все, что я осмелюсь сказать, — это то, что я с готовностью оставляю решение этого вопроса Разуму, этому внутреннему оракулу в груди каждого человека; оракулу, который в деле, столь важном для человеческой природы, никогда не даст ложного ответа, если к нему обращаются те, кто заслуживает найти истину, искренне стремясь к ней, с твердым намерением принести ей в жертву жалкое тщеславие защиты предрассудков или любые другие страсти. И, безусловно, вряд ли существует вопрос более первостепенной важности для общества, чем определение того — хотя, казалось бы, это не так уж трудно определить, — на чьей стороне в этой профессии акушерства следует ожидать превосходства вспомогательной силы: на той ли, где очевидно присутствует великое множество Природы, подкрепленной пусть небольшой, но достаточной долей Искусства, или на той, где то немногое, что есть от Искусства, подвергается варварскому злоупотреблению, при полном отсутствии Природы.

The END.

1. Исход, гл. VII и VIII.

2. Диодор Сицилийский, Геродот.

3. Комментатор лекций Бургаве, том V, стр. 252 или § 694, говорит: «В Париже женщин принимают в Отель-Дьё за пятнадцать дней до родов за государственный счет, так что нигде нельзя лучше обучиться акушерскому делу».

4. Очевидно, именно это всеобщее влияние матки на всю систему организма у женского пола имел в виду Платон в своем описании, которое г-н Смелли (введение, стр. 15) называет странным и романтическим, не сделав должной скидки на фигуральный стиль этого цветистого автора. Так, распространение энергии матки Платон называет ее «блужданием по всему телу». Природа вряд ли наделила бы матку такой силой активности, направленной на преодоление естественной холодности женской конституции, лишь для того, чтобы возбуждать в женщинах желание, освященное при соблюдении должных ограничений ее любимой целью — продолжением рода, если бы она в то же время не наделила эту матку инстинктом, полезным своим влиянием для сохранения плода этого желания. И истинная правда заключается в том, что есть нечто, что было бы чудовищным, если бы что-либо естественное можно было по праву назвать чудовищным, в той в высшей степени нежной чувствительности, с которой женщины в целом так сильно проникаются друг к другу в случае родов. Что только не происходит с их внутренностями в такие моменты! Возможно, здесь будет не лишним заметить, в подтверждение характерной важности матки, что в древнесаксонском языке слово «Man» или «Mon» в равной степени означало лицо мужского или женского пола, как «Homo» на латыни. Но для различия мужчину называли «Weapon-man» (однако не из-за какого-либо наступательного оружия или хирургического инструмента в акушерстве), а женщину — «Womb-man», или человек с маткой, откуда путем сокращения произошло слово «woman».

5. Смелли, «Трактат по акушерству», стр. 339, где видно, что вышеупомянутый наряд приберегается для маскарадного костюма мужчины-акушера в частной практике перед дамами, чтобы их не пугать; тогда как для бедных женщин в больницах, по-видимому, необходимо, чтобы он выглядел как мясник, с передником и юбкой; разумеется, со сталью. Но если для меня не слишком самонадеянно дать столь ученому джентльмену, как доктор, намек на улучшение туалета его мужчины-практика для таких случаев, я бы посоветовала для более молодых чепец с круглыми ушами и розово-серебряными лентами, что значительно смягчило бы все слишком мужское в их облике при выполнении функции, которая является сугубо женской. Что касается более пожилых, то двойной платок, заколотый под подбородком, не мог бы не придать им вид весьма почтенных старушек.

6. Если мужчине по великой случайности и доведется иметь длинные тонкие пальцы, то это обстоятельство столь необычно, что о нем пословично говорят: «У него редкие пальцы акушерки». Не без юмора было замечено об одном из основателей секты инструменталистов в Англии, отличавшемся костлявой, грубой и неуклюжей рукой, что, поскольку никакие акушерские щипцы, которые он мог изобрести из железа или стали, не могли быть более склонны причинить вред, чем его пальцы, у него было, по крайней мере, такое оправдание для рекомендации хирургических инструментов.

7. По правде говоря, Морисо приписывает эту внезапную смерть «скрытой причине», поскольку он прямо говорит, что «это было одно из тех несчастий судьбы, которых не может избежать вся человеческая предусмотрительность». Таково же мнение Де ла Мотт. Левре, стр. 272.

8. Левре, стр. 269.

9. Это, несомненно, будет использовано как одно из доказательств того, что акушерки в случаях, когда они оказывались в затруднении, были вынуждены прибегать к помощи мужчин-практиков: но я нигде не говорила, что не было акушерок, не справлявшихся со своим делом. Продолжение покажет, что это, скорее всего, была одна из них, и дело не сильно улучшилось от помощи, которую она вызвала. Немного больше терпения, хотя я признаю, что есть основания полагать, что в этом столь затянувшемся случае оно было извинительно истощено, предотвратило бы убийство ребенка: но поскольку сопутствующие обстоятельства не уточнены, я не могу претендовать на то, чтобы решить этот вопрос. Все, что я скажу, это то, что вряд ли найдется хоть один случай из тысячи, в котором природа не знает лучше своего собственного времени и не любит, когда ее торопят. Было известно, что иногда самые быстрые роды оказывались самыми фатальными и наиболее подверженными внезапной смерти из-за последующих кровотечений.

10. Доктор Смелли сам (стр. 403) отнес к причинам внезапной смерти женщин от сильных кровотечений после родов следующее: «если при отделении плаценты акушер поцарапал или порвал внутреннюю поверхность или оболочку матки». Но если нестриженые ногти или грубые руки мужчины могут вызвать такой ужасный несчастный случай, чего нельзя ожидать от железных и стальных хирургических инструментов, слепо вводимых в части, по текстуре едва ли менее нежные, чем яблоко глаза? Но об этом позже.

11. Слова Левре, стр. 279.

12. Среди меньших бед, причиняемых матери, я упоминаю здесь о том, что нередко видела грыжи, вызванные практикой мужчин-акушеров у пациенток в других родах, предшествовавших тем, на которых я присутствовала. Эти грыжи мне иногда удавалось вылечить при хорошем ведении родов.

13. «Пусть акушерские щипцы будут разблокированы и осторожно расположены под одеждой, чтобы их не обнаружили». Смелли, стр. 272.

14. См. Смелли, стр. 307.

15. Смелли, стр. 291. «Когда головка предлежит и не может быть извлечена родовыми схватками; когда все обычные методы были использованы без успеха, женщина истощена, и все ее усилия тщетны; и когда ребенок не может быть извлечен без такой силы, которая поставит под угрозу жизнь матери, потому что головка слишком велика или таз слишком узок: тогда становится абсолютно необходимым вскрыть головку и извлечь ее рукой, акушерскими щипцами или акушерским крючком. Действительно, этот последний метод раньше был обычной практикой, когда ребенка нельзя было легко повернуть, и до сих пор используется теми, кто не знает, как спасти ребенка путем извлечения акушерскими щипцами: по этой причине их главной заботой и изучением было различать, мертв плод или жив; и поскольку признаки были неопределенными, операцию часто откладывали до тех пор, пока женщина не оказывалась в самой неминуемой опасности; или когда ее проводили раньше, оператора часто обвиняли в опрометчивости, исходя из предположения, что ребенок мог бы со временем родиться живым благодаря родовым схваткам: возможно, он иногда осознавал справедливость этого обвинения, хотя то, что он сделал, было с честным намерением». — Это последнее, действительно, было бы слишком немилосердно, чтобы не признать.

16. Смелли, стр. 255. «В этом случае мы находим по опыту, что, если у женщины нет ОЧЕНЬ ОПАСНОГО СИМПТОМА, головка со временем постепенно соскользнет вниз в таз, даже когда она слишком велика, чтобы быть извлеченной с помощью ленты или акушерских щипцов, и ребенок будет БЕЗОПАСНО извлечен родовыми схватками, хотя и медленными и затяжными, и мать кажется слабой и истощенной, при условии, что ее поддерживают питательными и укрепляющими средствами». Теперь в этом доктор Смелли очень прав; его ошибка заключается в том, что он не делает этот вывод более обширным, как это слишком часто делают его коллеги-практики, воображая или преувеличивая опасные симптомы: тогда как на один раз, когда природа действительно их вызывает, они несравненно чаще являются следствием собственной неправильной практики оператора: это наблюдение я не могу, в силу его правдивости и важности, повторять слишком часто.

17. В честь истины следует отметить здесь, что немногие, и очень немногие акушерки, ослепленные той модой, в которую хирургические инструменты ввели мужчин, вытесняя их самих, пытались использовать их, и хотя, конечно, они могли обращаться с ними по крайней мере так же ловко, как мужчины, они вскоре обнаружили, что это были одновременно незначительные и опасные заменители их собственных рук, с помощью которых они были уверены в проведении своих операций более безопасно, более эффективно и с меньшей болью для пациентки.

18. В настоящее время архиепископ Камбре.

19. Под этим интересом, в отношении плохого управления младенцами, которые попадают на попечение прихода, я не имею в виду такой личный интерес, как если бы распорядители благотворительности клали хоть фартинг в свои собственные карманы из сбережений, полученных путем удержания или скупости в надлежащем обеспечении детей, но просто интерес прихода или общества в такой ложной и бесчеловечной статье экономии. Соображение, которое, если бы это было возможно, делает это еще более непростительным, поскольку искушение было гораздо меньше.

20. Я где-то читала, что животные не были нечувствительны к этому эффекту на вскармливаемых животных, даже столь отличного от их собственного вида, что между ними естественно существовала самая смертельная вражда: таков был случай, переданный из Пенсильвании, кошки, настолько смягчившейся по отношению к крысе, случайно покормив ее среди своих собственных котят, что она воздержалась от проявления к ней своей обычной враждебности к этому виду.

21. Беспристрастный читатель, пожалуйста, заметьте, что, уступая так много в аргументе о распространенности моды, я не уступаю мало: поскольку я могла бы справедливо противопоставить этому примеры нашей Королевской семьи, в которых мы видим так много счастливо живущих и процветающих памятников способностей акушерок. У акушеров, полагаю, не было никакой роли в принятии родов у величайшей Леди в этом королевстве. Мужчины-акушеры, возможно, отнесутся к этому как к пустяку. Но что они скажут на столь победоносное доказательство в пользу женщин-практиков, как то, что взято от них самих, которые, по большей части, были обязаны акушеркам за то, что те ввели их в тот мир, светом и украшением которого они являются; и из которого мира они скорее не столь благодарно заняты вытеснением тех, чьей функцией они были введены в него?

22. Пожалуйста, заметьте следующие указания по выбору акушерки от доктора Смелли, стр. 448.

«Она (акушерка) должна избегать ВСЕХ выпадов против мужчин-практиков, и когда она оказывается в затруднении, искренне прибегать к их помощи: с другой стороны, эта уверенность должна поощряться мужчинами, которые, когда их вызывают, вместо того чтобы открыто осуждать ее метод практики (даже если он ошибочен), должны делать скидку на слабость пола и исправлять то, что не так, не разоблачая ее ошибок. Такое поведение будет столь же эффективно способствовать благополучию пациентки и подействует как молчаливый упрек на убеждение акушерки, которая, обнаружив, что с ней обращаются так нежно, будет более склонна вызывать необходимую помощь в будущих случаях и рассматривать АКУШЕРА как ЧЕЛОВЕКА ЧЕСТИ и НАСТОЯЩЕГО ДРУГА. Эти мягкие методы предотвратят ту клевету, которая слишком часто преобладает среди практикующих мужчин и женщин; и принесут ВЫГОДУ обоим: ибо ни один АКУШЕР не является столь совершенным, чтобы не ошибаться иногда, и в таких случаях он должен ожидать ответных мер от тех акушерок, с которыми он мог грубо обращаться».

23. Как рассказывается история у Гигина, кажется, что практика акушерства в Афинах была одно время запрещена женщинам, которые, твердо решив умереть, чем подчиниться родам у мужчин, добились от Ареопага отмены этого закона и спасения от неминуемого осуждения некой Агнодики, которая оделась в мужскую одежду, чтобы избежать внимания закона. Большая практика, которую она получила таким образом, встревожила врачей, которые после этого обвинили ее как соблазнительницу женщин: против чего она легко защитилась заявлением о своем поле. Но это подвело ее под наказание закона против женщин, практикующих профессию акушерки. История, неполно изложенная у Гигина, в то же время, когда она делает честь скромности афинских женщин, то есть если скромность не является, согласно мужчинам-акушерам, ложной честью, дает повод подозревать, что сами акушерки, возможно, вызвали обнародование столь абсурдного закона. Хорошо известно, что в те древние времена существовали женщины-врачи по женским болезням в официальном порядке. Возможно, их посягательства на сферу мужчин, путем осуществления искусства медицины в целом, могли сделать необходимым ограничение, которое было ошибочным лишь настолько, насколько средство было в этом, как это часто бывает в других случаях, доведено до крайностей. Я бы не стала оправдывать женщин, выходящих за пределы своей надлежащей сферы деятельности в сферу мужчин, так же как я не стала бы оправдывать мужчин, опускающихся до сферы женщин. Они оба предосудительны, оба опасны, но, безусловно, последнее должно быть самым смешным.

24. Именно из этого принципа, имея столь благодатное поле для насмешек, часто не самых слабых аргументов, я, против тех, кто является такими сторонниками использования анатомии в акушерстве, воздержалась от придания какого-либо значения знаменитому обману Крольчихи из Годалминга, направленному против профессоров анатомии. Я настолько далека от нападок на анатомию, что утверждаю, что каждая хорошая акушерка должна знать достаточно о ней, чтобы помогать своей практике. Это, однако, не сделало бы ее анатомом, и не требуется, чтобы она им была.

25. «Сначала нужно удобно расположить больную, то есть на краю ее кровати; бедра подняты и разведены, ступни приближены к ягодицам и поддерживаются в этом положении помощниками, в которых можно быть уверенным». Левре, «Полезность новых изогнутых акушерских щипцов», стр. 161.

26. «Если остановиться на общем предписании, акушерские щипцы были бы инструментом чистого умозрения, а не практики». Лев. стр. 161.

27. Термин «воображаемый» здесь далеко не несправедлив, и почему честь избавления, осуществленного Природой, не должна быть так же отдана существу из плоти и крови, как камню? Сила орлиного камня, или этоита, обычно проходила как сокращающая муки родов и ускоряющая деторождение. Французский консул в Египте приказал привязать один из этих камней к бедру своей жены, которая была в затяжных родах. Камень в этом случае, более невинный, чем, вероятно, был бы мужчина-акушер, который использовал бы средства, чтобы поторопить роды, или, возможно, взялся бы за работу по крайней мере со своими акушерскими щипцами, позволил Природе спокойно идти своим чередом. Каков был результат? Леди вскоре после этого была счастливо разрешена от бремени, что, нет сомнений, произошло бы в равной степени, если бы кирпич был привязан к ее бедру. Но Природа потеряла благодарность, столь справедливо ей причитающуюся: камень убежал со всей ее заслугой; и этот случай был добавлен в каталог чудесных операций камня. В скольких случаях можно было бы сказать, что камень здесь представляет мужчину-акушера, если бы к камню не было так намного невиннее и менее опасно прибегать?

28. См. Ла Мотт, стр. 646, издание in-quarto, Лейден.

29. См. Ла Мотт, стр. 262, кн. V, гл. 2.

30. Если бы этих лучших операторов допросили об их мнении об акушерках, они, скорее всего, сказали бы вам, что они — кучка жалких, ничтожных, невежественных существ.

31. Доктор Смелли, кажется, поощряет эту практику, когда говорит на стр. 232: «Мы уже заметили (стр. 229), что если нет опасности от кровотечения, женщине можно позволить немного отдохнуть, чтобы оправиться от усталости, которую она перенесла, и чтобы матка при сокращении могла иметь время сжать и отделить плаценту от своей внутренней поверхности».

32. Справедливости ради следует отметить, что М. Де ла Мотт (Obs. 248) приводит примеры из Пеу, где две пациентки погибли из-за того, что акушерка доверилась чистым действиям Природы в этом самом случае.

33. Дионис в своем Трактате, книга III, гл. 12. Морисо, книга II, гл. 14.

34. Этот инструмент был когда-то в такой моде, как можно предположить о времени, когда инструменты не были так распространены, как сейчас. Но сколько напрасных мучений он должен был причинить, прежде чем было обнаружено, что «далеко не отвечая предполагаемой цели, а именно, расширить кости таза; он не может служить никакой другой цели, кроме как ушиба или воспаления частей женщины». Смелли, стр. 296.

Возможно, более современные инструменты, которые вытеснили этот ныне отвергнутый под видом улучшения, со временем окажутся подверженными столь же справедливому возражению. Но тем временем какие жизни должны быть потеряны, какие мучения перенесены в эксперименте! Сколько будет жертв, женщин и детей!

35. Даже этот самый Морисо, признанный его коллегой-практиком М. Де ла Моттом отличным мужчиной-акушером, тем не менее, очень справедливо критикуется им за свою слабость в поддаче такой чепухе, как назначение истерических лекарств для ускорения родов. Его главным рецептом был сок севильского апельсина в настое сенны. Пусть кто-нибудь представит, какой эффект такое слабительное зелье должно оказывать на женщину, которой обычно скорее требуется восстановление сил надлежащими восстанавливающими средствами, чем их уменьшение слабительными, исходя из столь бессмысленных соображений. Но сколько еще примеров можно было бы привести этих самых ученых мужчин-акушеров, выглядящих почти столь же жалко в роли врачей, как они всегда должны выглядеть в роли мануальных практиков нашего искусства! Даже работы Давентера, у которого есть такие проблески истинной теории, доказывают, что он не свободен от примеси шарлатанства. Это, вообще говоря, настолько верно в отношении мужчин-дилетантов в практическом акушерстве, что можно было бы подумать, что распространение этой их низости, заключающейся в совании своего носа в такую функцию, даже в их побочную профессию, будь то врач, хирург, химик или аптекарь, было местью Природы за оскорбления их претенциозного искусства по отношению к ней.

36. Страница 249 его трактата по акушерству.

37. То есть, если он вообще касался женщины им и не делал иногда, по крайней мере, вид, что принял роды с его помощью, хотя Природа сама должна была выполнить работу. Уверена, что эта часть шарлатанства в нем, заключающаяся в притворстве скрыть инструмент, могла бы оправдать такое подозрение, меньшей вины, однако, чем вина реального применения инструмента, бесполезного для любой цели, кроме как для напрасной пытки.

38. Как мало таких? Следовательно, насколько велика опасность таких инструментов, даже если бы они были хоть на что-то годны, быть введенными в обычную практику?

39. Поскольку практика акушерства, собственно говоря, ничем не регулируется, не может ли это быть слишком частым случаем?

40. Если кто-то сомневается в этом, ему, чтобы составить свое мнение, достаточно прочитать инструкции, данные Левре и другими инструменталистами, особенно для использования акушерских щипцов. Он найдет такую неясность, такую бесстрашность практики на плоти, не принадлежащей им, что это заставило бы содрогнуться. Сами предостережения против захвата части матки между браншами инструмента доказывают существование опасности, которую никакая осторожность вряд ли сможет гарантировать избежать. Что вы думаете о молодых или неискусных практиках, вставляющих инструменты НАУГАД в такое место? тем не менее, доктор Смелли, стр. 288, прямо говорит вам, что есть случай, в котором «Акушерские щипцы ДОЛЖНЫ быть введены наугад». Это, однако, может придать практику смелости, что, какова бы ни была его вина, именно бедная женщина обязательно пострадает за это, и как жестоко!

41. «Акушерские щипцы могут быть введены с большой легкостью и безопасностью, как пара искусственных рук, которыми головка очень мало (если вообще) помечается, и женщина очень редко рвется». Смелл. стр. 257.

42. В этом случае монстра с двумя головами, который случается так редко, что его можно было бы почти считать ничтожным или не заслуживающим внимания, еще раз, это не дело акушерки и даже не дело одного из обычных мужчин-практиков акушерства. Следует немедленно обратиться к одному из лучших и способнейших хирургов, которых можно найти, по причинам, слишком очевидным, чтобы требовать уточнения.

43. Смелли, стр. 248.

44. См. Реомюр, искусство высиживания домашних птиц и т. д.

45. Если кто-либо из моих читателей воображает, что я в своем возражении против мужчин-акушеров преувеличила факты, я умоляю их рассмотреть следующую цитату от мужчины-практика, от Давентера, который старался, насколько Природа позволяла ему, быть хорошей акушеркой, как бы он ни был далек от этого. Это его собственные слова, переведенные со стр. 11 французского издания in-quarto.

«Может ли быть что-то более шокирующее для матери и тех, кто рядом с ней, чем видеть мужчину в нетрезвом состоянии, едва знающего, что он делает, лишенного всякого сострадания, всякого чувства человечности, его руки вооружены ножом, акушерским крючком, парой щипцов или другими ужасными инструментами, приходящего на ПОМОЩЬ женщине в агонии, начинающего, как первое свидетельство мастерства, с ранения матери, затем продолжающего уничтожать ребенка, извлекая его по частям, с изысканными пытками для женщины, и, в конце концов, ворчать в убеждении, что ему не могли ЗАПЛАТИТЬ достаточно за такую прекрасную работу? не лучше ли таким сразу стать мясниками или палачами, чем так обращаться с образом Божьим и делать профессию отвратительной?»

Сказала ли я где-нибудь что-то БОЛЕЕ СИЛЬНОЕ, чем это? Давентер, однако, конечно, не имел в виду этим внушить, что все мужчины-акушеры полностью соответствуют этому описанию; нет, и я тоже. Но если оставить в стороне жестокость, вред и корыстолюбие их всех различаются, возможно, не в очень значительной степени. Пожалуйста, заметьте в следующей цитате ДОКТРИНУ и практику того знаменитого мужчины-акушера Пеу. «Он решает сам, без особых церемоний, сломать ребенку руку или бедро, когда воображает, что эта операция облегчит роды, и это на ПРИНЦИПЕ того, что легко исправить такие повреждения новорожденных младенцев. По той же причине вывих челюстной кости не вызывает у него никаких сомнений». (Переводчик предисловия Давентера.)

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕПИСЧИКА

Стр. 11, изменено «at the mercy of these excutioners» на «at the mercy of these executioners».

Стр. 19 и далее, изменено «womens» на «women’s». Использование автором было непоследовательным.

Стр. 30 и далее, изменено «it’s» на «its» там, где подразумевалась притяжательная форма. Использование автором было непоследовательным.

Стр. 156, изменено «may be reduce» на «may be reduced».

Стр. 171, изменено «during some lisgering labor» на «during some lingering labor».

Стр. 173, изменено «sometimes inseparably damaged» на «sometimes irreparably damaged».

Стр. 175, изменено «very uncautions of concealing them» на «very uncautious of concealing them».

Стр. 208, изменено «signs of abborrence» на «signs of abhorrence».

Стр. 216, изменено «ames» на «âmes».

Стр. 220, изменено «than in those antient times» на «that in those antient times».

Стр. 237, изменено «élevées et ecartées, les pieds rapprochés des fesses, et maintenus en cette situation par des aides dont on soit sur. Levret, Utilite» на «élevées et écartées, les pieds rapprochés des fesses, et maintenus en cette situation par des aides dont on soit sûr. Levret, Utilité».

Стр. 237, изменено «arrétoit au precepte general» на «arrêtoit au précepte général».

Стр. 241, изменено «inaminate things» на «inanimate things».

Стр. 246, изменено «ballanced by their incompetency» на «balanced by their incompetency».

Стр. 250, изменено «evidently consist less» на «evidently consists less».

Стр. 253, изменено «they cry down every instrumen of other practitioners» на «they cry down every instrument of other practitioners».

Стр. 347, изменено «diamatrically opposite» на «diametrically opposite».

Молчаливо исправлены опечатки и варианты написания.

Сохранены анахроничные, нестандартные и сомнительные написания, как они были напечатаны.

Сноски были переиндексированы с использованием цифр и собраны вместе в конце последней главы.