Электронная версия подготовлена Клэр Бутби, Джереми Уэзерфордом и командой онлайн-корректоров Project Gutenberg (https://www.pgdp.net)

 

 

АМЕРИКАНСКИЕ ЛЕКЦИИ,

С ПРИЛОЖЕНИЕМ ЛЕКЦИИ ОБ ИЗУЧЕНИИ БИОЛОГИИ.

ТОМАС Г. ГЕКСЛИ.

 

"Naturæ leges et regulæ, secundum quas omnia fiunt et ex unis formis in alias mutantur, sunt ubique et semper eadem." Б. де Спиноза, Этика, часть третья, Предисловие.

 

 

Лондон: MACMILLAN AND CO. 1877

 

ЛОНДОН: R. CLAY, SONS, AND TAYLOR, ПЕЧАТНИКИ, БРЕД-СТРИТ-ХИЛЛ, КВИН-ВИКТОРИЯ-СТРИТ.

СОДЕРЖАНИЕ.

I. ТРИ ЛЕКЦИИ ОБ ЭВОЛЮЦИИ. (Нью-Йорк, 18, 20, 22 сентября 1876 г.).

ЛЕКЦИЯ I. Три гипотезы относительно истории природы

ЛЕКЦИЯ II. Гипотеза эволюции. Нейтральные и благоприятные доказательства

ЛЕКЦИЯ III. Доказательства эволюции

II. РЕЧЬ ПО СЛУЧАЮ ОТКРЫТИЯ УНИВЕРСИТЕТА ДЖОНСА ХОПКИНСА (Балтимор, 12 сентября 1876 г.)

III. ЛЕКЦИЯ ОБ ИЗУЧЕНИИ БИОЛОГИИ В СВЯЗИ С ВРЕМЕННОЙ ВЫСТАВКОЙ НАУЧНЫХ ПРИБОРОВ. (Музей Южного Кенсингтона, 16 декабря 1876 г.)

НЬЮ-ЙОРК.

ЛЕКЦИИ ОБ ЭВОЛЮЦИИ.

ЛЕКЦИЯ I.

ТРИ ГИПОТЕЗЫ ОТНОСИТЕЛЬНО ИСТОРИИ ПРИРОДЫ.

Мы живем в системе вещей огромного разнообразия и сложности, которую называем Природой, и являемся ее частью; и для всех нас представляет глубочайший интерес формирование верных представлений об устройстве этой системы и ее прошлой истории. По отношению к этой вселенной человек по своим масштабам немногим больше математической точки, по длительности существования — лишь мимолетная тень; он — всего лишь тростник, колеблемый ветрами сил. Но, как давно заметил Паскаль, хотя он и является лишь тростником, это — мыслящий тростник; и в силу этой удивительной способности мыслить он обладает силой создавать для себя символическое представление о вселенной, которое, будучи, несомненно, весьма несовершенным и неадекватным в качестве картины великого целого, тем не менее достаточно, чтобы служить ему картой для руководства в практических делах. Потребовались долгие века утомительного и часто бесплодного труда, чтобы дать человеку возможность пристально вглядеться в сменяющиеся сцены фантасмагории Природы, заметить, что является неизменным среди ее колебаний, и что — закономерным среди ее кажущихся беспорядков; и лишь сравнительно недавно, в течение последних нескольких столетий, возникло представление об универсальном порядке и определенном ходе вещей, который мы называем ходом Природы.

Но, однажды возникнув, концепция постоянства порядка Природы стала доминирующей идеей современной мысли. Для любого человека, знакомого с фактами, на которых основана эта концепция, и компетентного в оценке их значимости, стало немыслимым, чтобы случай мог иметь место во вселенной или чтобы события зависели от чего-либо, кроме естественной последовательности причины и следствия. Мы стали рассматривать настоящее как дитя прошлого и родителя будущего; и, исключив случай из вселенной, мы игнорируем, даже как возможность, понятие о каком-либо вмешательстве в порядок Природы. Какими бы ни были умозрительные доктрины людей, совершенно очевидно, что каждый разумный человек строит свою жизнь и рискует своим состоянием, веря в то, что порядок Природы постоянен и что цепь естественной причинности никогда не прерывается.

На самом деле, ни одно из наших убеждений не имеет столь полного логического обоснования, как то, о котором я только что упомянул. Оно молчаливо лежит в основе любого процесса рассуждения; оно является фундаментом каждого акта воли. Оно основано на широчайшей индукции и подтверждается самыми постоянными, регулярными и универсальными дедуктивными процессами. Но мы должны помнить, что любое человеческое убеждение, какой бы широкой ни была его основа, какой бы защитимой оно ни казалось, является, в конечном счете, лишь вероятным убеждением, и что наши самые широкие и надежные обобщения — это просто утверждения высочайшей степени вероятности. Хотя мы совершенно уверены в постоянстве порядка Природы в настоящее время и в нынешнем состоянии вещей, из этого вовсе не обязательно следует, что мы вправе распространять это обобщение на бесконечное прошлое и абсолютно отрицать, что могло существовать время, когда Природа не следовала фиксированному порядку, когда отношения причины и следствия не были определенными, и когда сверхъестественные силы вмешивались в общий ход Природы. Осторожные люди допустят, что вселенная, столь отличная от той, которую мы знаем, могла существовать; точно так же, как очень откровенный мыслитель может признать, что мир, в котором дважды два не четыре и в котором две параллельные прямые могут пересекаться, может существовать. Но та же осторожность, которая вынуждает признать такие возможности, требует большого количества доказательств, прежде чем признать их чем-то более существенным. И когда утверждается, что много тысяч лет назад события происходили способом, совершенно чуждым и несовместимым с существующими законами Природы, люди, которые, не будучи особенно осторожными, являются просто честными мыслителями, не желающими обманывать себя или вводить в заблуждение других, требуют достоверных доказательств этого факта.

Происходили ли события таким образом или нет? Это исторический вопрос, и ответ на него должен быть найден тем же способом, что и решение любой другой исторической проблемы.

Насколько мне известно, существуют только три гипотезы, которые когда-либо рассматривались или могут быть рассмотрены относительно прошлой истории Природы. Я сначала изложу эти гипотезы, а затем рассмотрю, какими доказательствами в их пользу мы располагаем и в каком свете критики эти доказательства следует интерпретировать.

Согласно первой гипотезе, предполагается, что явления Природы, подобные тем, что демонстрирует нынешний мир, существовали всегда; иными словами, что вселенная существовала от вечности в том, что можно в широком смысле назвать ее нынешним состоянием.

Вторая гипотеза заключается в том, что нынешнее состояние вещей имело лишь ограниченную продолжительность; и что в какой-то период прошлого возникло состояние мира, по существу сходное с тем, которое мы знаем сейчас, без какого-либо предшествующего состояния, из которого оно могло бы естественно произойти. Предположение о том, что последовательные состояния Природы возникали каждое без какой-либо связи естественной причинности с предшествующим состоянием, является лишь модификацией этой второй гипотезы.

Третья гипотеза также предполагает, что нынешнее состояние вещей имело лишь ограниченную продолжительность; но она предполагает, что это состояние развилось естественным путем из предшествующего состояния, а то — из другого, и так далее; и в рамках этой гипотезы попытка установить какой-либо предел ряду прошлых изменений обычно отбрасывается.

Так необходимо сформировать ясные и отчетливые понятия о том, что на самом деле подразумевается под каждой из этих гипотез, что я попрошу вас представить, что, согласно каждой из них, увидел бы наблюдатель событий, составляющих историю земли. Согласно первой гипотезе, как бы далеко в прошлое ни был помещен этот наблюдатель, он увидел бы мир, по существу, хотя, возможно, и не во всех деталях, сходный с тем, который существует сейчас. Животные, которые существовали, были бы предками тех, что живут сейчас, и были бы подобны им; растения, подобным образом, были бы такими, какими мы их знаем; а горы, равнины и воды предвосхищали бы характерные черты нашей нынешней суши и вод. Этот взгляд более или менее отчетливо поддерживался в древние времена, иногда в сочетании с понятием о повторяющихся циклах изменений, и его влияние ощущается до наших дней. Стоит отметить, что это гипотеза, которая не противоречит доктрине униформизма, с которой знакомы геологи. Эту доктрину поддерживали Геттон, а в свои ранние годы — Лайель. Геттона поразило доказательство астрономов о том, что возмущения планетных тел, какими бы великими они ни были, рано или поздно исправляются сами собой; и что солнечная система обладает способностью к саморегулированию, благодаря которой все эти отклонения возвращаются к среднему состоянию. Геттон полагал, что подобное может быть верно и для земных изменений; хотя никто не признавал яснее него тот факт, что суша постоянно размывается дождем и реками и откладывается в море; и что, таким образом, за более или менее долгое время неровности земной поверхности должны быть сглажены, а возвышенности — опущены до уровня океана. Но, принимая во внимание внутренние силы земли, которые, поднимая морское дно, дают начало новой суше, он полагал, что эти процессы разрушения и поднятия могут компенсировать друг друга; и что, таким образом, в течение любого мыслимого времени общие черты нашей планеты могут оставаться такими, какие они есть. И поскольку при этих обстоятельствах не должно быть предела размножению животных и растений, ясно, что последовательная разработка идеи униформизма может привести к концепции вечности мира. Я не хочу сказать, что Геттон или Лайель придерживались этой концепции — безусловно, нет; они были бы первыми, кто ее отверг. Тем не менее, логическое развитие их аргументов ведет прямо к этой гипотезе.

Вторая гипотеза предполагает, что нынешний порядок вещей в какое-то не очень отдаленное время имел внезапное начало, и что мир, каким он является сейчас, имел хаос в качестве своего феноменального предшественника. Это доктрина, которую вы найдете наиболее полно и ясно изложенной в бессмертной поэме Джона Мильтона — английской «Божественной комедии» — «Потерянном рае». Я полагаю, что именно влиянию этого замечательного произведения, в сочетании с ежедневными наставлениями, которые мы все слушали в детстве, эта гипотеза обязана своим широким распространением как одному из текущих убеждений англоговорящих людей. Если вы обратитесь к седьмой книге «Потерянного рая», вы найдете там изложенную гипотезу, к которой я обращаюсь, и которая вкратце такова: что эта наша видимая вселенная возникла не так давно; и что части, из которых она состоит, появились в определенном порядке в течение шести естественных дней таким образом, что в первый из этих дней появился свет; что на второй день небосвод, или небо, отделил воды, которые над небосводом, от вод, которые под небосводом; что на третий день воды отступили от суши, и на ней появилась разнообразная растительная жизнь, подобная той, что существует сейчас; что четвертый день был ознаменован появлением солнца, звезд, луны и планет; что на пятый день в водах зародились водные животные; что на шестой день земля породила наших четвероногих наземных существ и все разновидности наземных животных, кроме птиц, которые появились в предыдущий день; и, наконец, что на земле появился человек, и возникновение вселенной из хаоса было завершено. Мильтон говорит нам без малейшей двусмысленности, что увидел бы наблюдатель этих чудесных событий. Я не сомневаюсь, что его поэма знакома всем вам, но я хотел бы напомнить вам один отрывок, чтобы оправдать то, что я сказал относительно совершенно конкретной, определенной картины происхождения животного мира, которую рисует Мильтон. Он говорит:—

"The sixth, and of creation last, arose

With evening harps and matin, when God said,

'Let the earth bring forth soul living in her kind,

Cattle and creeping things, and beast of the earth,

Each in their kind!' The earth obeyed, and, straight

Opening her fertile womb, teemed at a birth

Innumerous living creatures, perfect forms,

Limbed and full-grown. Out of the ground uprose,

As from his lair, the wild beast, where he wons

In forest wild, in thicket, brake, or den;

Among the trees in pairs they rose, they walked;

The cattle in the fields and meadows green;

Those rare and solitary; these in flocks

Pasturing at once, and in broad herds upsprung.

The grassy clods now calved; now half appears

The tawny lion, pawing to get free

His hinder parts—then springs, as broke from bonds,

And rampant shakes his brinded mane; the ounce,

The libbard, and the tiger, as the mole

Rising, the crumbled earth above them threw

In hillocks; the swift stag from underground

Bore up his branching head; scarce from his mould

Behemoth, biggest born of earth, upheaved

His vastness; fleeced the flocks and bleating rose

As plants; ambiguous between sea and land,

The river-horse and scaly crocodile.

At once came forth whatever creeps the ground,

Insect or worm."

Нет никаких сомнений относительно смысла этого утверждения, равно как и относительно того, что человек гения Мильтона ожидал бы увидеть на самом деле очевидцу этого способа возникновения живых существ.

Третья гипотеза, или гипотеза эволюции, предполагает, что в любой сравнительно поздний период прошлого времени наш воображаемый наблюдатель встретил бы состояние вещей, очень похожее на то, которое существует сейчас; но что сходство прошлого с настоящим постепенно становилось бы все меньше и меньше по мере удаления периода его наблюдения от сегодняшнего дня; что существующее распределение гор и равнин, рек и морей проявило бы себя как продукт медленного процесса естественных изменений, действующих на все более и более сильно отличающиеся предшествующие условия минерального каркаса земли; пока, наконец, вместо этого каркаса он не увидел бы лишь огромную туманную массу, представляющую составляющие солнца и планетных тел. Предшествуя формам жизни, которые существуют сейчас, наш наблюдатель увидел бы животных и растений, не идентичных им, но подобных им; увеличивающих свои различия с их древностью и, в то же время, становящихся все проще и проще; пока, наконец, мир жизни не представил бы ничего, кроме той недифференцированной протоплазматической материи, которая, насколько позволяют судить наши нынешние знания, является общим фундаментом всей жизненной активности.

Гипотеза эволюции предполагает, что во всем этом огромном прогрессе не было бы разрыва непрерывности, никакой точки, в которой мы могли бы сказать: «Это естественный процесс», а «Это не естественный процесс»; но что все это можно было бы сравнить с тем удивительным процессом развития, который можно наблюдать каждый день на наших глазах, в силу которого из полужидкого, сравнительно однородного вещества, которое мы называем яйцом, возникает сложное строение одного из высших животных. Это, в двух словах, то, что подразумевается под гипотезой эволюции.

Я уже высказал предположение, что при рассмотрении этих трех гипотез, при попытке составить суждение о том, какая из них более достойна веры, или достойна ли какая-либо из них веры — в каковом случае наше состояние ума должно быть тем воздержанием от суждения, которое столь трудно для всех, кроме тренированных интеллектов, — мы должны быть безразличны ко всем априорным соображениям. Вопрос является вопросом исторического факта. Вселенная возникла так или иначе, и проблема заключается в том, возникла ли она одним способом или другим; и, в качестве существенного предварительного условия для дальнейшего обсуждения, позвольте мне сказать два или три слова о природе и видах исторических доказательств.

Доказательства совершения любого события в прошлом времени могут быть разделены на две категории, которые, для удобства, я буду называть свидетельскими показаниями и косвенными доказательствами. Под свидетельскими показаниями я подразумеваю человеческие свидетельства; а под косвенными доказательствами я подразумеваю доказательства, которые не являются человеческими свидетельствами. Позвольте мне проиллюстрировать на знакомом примере, что я понимаю под этими двумя видами доказательств и что можно сказать относительно их ценности.

Предположим, что человек говорит вам, что он видел, как один человек ударил другого и убил его; это свидетельское показание факта убийства. Но возможно иметь косвенные доказательства факта убийства; то есть, вы можете найти человека, умирающего с раной на голове, имеющей точно форму и характер раны, которая наносится топором, и, при должной осторожности в учете окружающих обстоятельств, вы можете с предельной уверенностью заключить, что человек был убит; что его смерть является следствием удара, нанесенного другим человеком этим орудием. Мы очень привыкли считать косвенные доказательства менее ценными, чем свидетельские показания, и может быть так, что, когда обстоятельства не вполне ясны и понятны, это опасный и ненадежный вид доказательств; но нельзя забывать, что во многих случаях косвенные доказательства столь же убедительны, как и свидетельские, и что нередко они гораздо весомее свидетельских показаний. Например, возьмем случай, о котором я только что упомянул. Косвенные доказательства могут быть лучше и убедительнее, чем свидетельские показания; ибо может быть невозможно, при условиях, которые я определил, предположить, что человек встретил свою смерть от какой-либо причины, кроме сильного удара топором, нанесенного другим человеком. Косвенные доказательства в пользу того, что убийство было совершено в этом случае, столь же полны и убедительны, насколько доказательства могут быть. Это доказательства, которые не открыты для сомнений и фальсификации. Но показания свидетеля открыты для множества сомнений. Он мог ошибаться. Им могла двигать злоба. Постоянно случалось, что даже точный человек заявлял, что событие произошло так, этак или иначе, когда тщательный анализ косвенных доказательств показывал, что оно произошло не так, а каким-то иным образом.

Теперь мы можем рассмотреть доказательства «за» или «против» трех гипотез. Позвольте мне сначала обратить ваше внимание на то, что можно сказать о гипотезе вечности состояния вещей, в котором мы сейчас живем. Что сначала поразит вас, так это то, что это гипотеза, которая, истинна она или ложна, не поддается проверке никакими доказательствами. Ибо, чтобы получить либо косвенные, либо свидетельские доказательства, достаточные для доказательства вечности продолжительности нынешнего состояния природы, вы должны иметь вечность свидетелей или бесконечность обстоятельств, и ни то, ни другое недостижимо. Совершенно невозможно, чтобы такие доказательства могли быть доведены до определенного момента времени; и все, что можно было бы сказать, самое большее, это то, что, насколько можно проследить доказательства, не было ничего, что противоречило бы гипотезе. Но когда вы смотрите не на свидетельские показания — которые, учитывая относительную незначительность древности человеческих записей, могли бы мало что значить в этом случае, — а на косвенные доказательства, тогда вы обнаруживаете, что эта гипотеза абсолютно несовместима с такими доказательствами, которые у нас есть; которые имеют столь простой и ясный характер, что невозможно каким-либо образом избежать выводов, которые они нам навязывают.

Вы, несомненно, все знаете, что внешняя субстанция земли, которая одна доступна прямому наблюдению, не имеет однородного характера, но состоит из ряда слоев или пластов, названия основных групп которых помещены на прилагаемой диаграмме. Каждая из этих групп представляет собой ряд пластов песка, камня, глины, сланца и различных других материалов.

Fig. 1.—Ideal Section of the Crust of the Earth.

При тщательном изучении обнаруживается, что материалы, из которых состоит каждый из этих слоев более или менее твердой породы, по большей части того же характера, что и те, которые в настоящее время формируются при известных условиях на поверхности земли. Например, мел, который составляет большую часть меловых отложений в некоторых частях мира, практически идентичен по своим физическим и химическим характеристикам с веществом, которое сейчас формируется на дне Атлантического океана и покрывает огромную площадь; другие пласты породы сравнимы с песками, которые формируются на морских берегах, спрессовываются и так далее. Таким образом, исключая породы магматического происхождения, доказуемо, что все эти пласты камня, общая толщина которых известна не менее чем в семьдесят тысяч футов, были сформированы естественными силами, либо из отходов и размыва суши, либо путем накопления остатков растений и животных. Многие из этих пластов полны таких остатков — так называемых «ископаемых». Остатки тысяч видов животных и растений, столь же легко узнаваемых, как и формы жизни, существующие в настоящее время, которые вы встречаете в музеях, или как раковины, которые вы подбираете на морском берегу, были внедрены в древние пески, или илы, или известняки, точно так же, как они внедряются сейчас в песчаные, или глинистые, или известковые подводные отложения. Они предоставляют нам запись, общий характер которой невозможно неверно истолковать, о видах вещей, которые жили на поверхности земли в течение времени, зарегистрированного этой огромной толщиной осадочных пород. Но даже поверхностное изучение этих ископаемых показывает нам, что животные и растения, которые живут в настоящее время, имели лишь временную продолжительность; ибо остатки таких современных форм жизни встречаются, по большей части, только в самых верхних или поздних третичных отложениях, и их число быстро уменьшается в более низких отложениях той эпохи. В более старых третичных отложениях места существующих животных и растений занимают другие формы, столь же многочисленные и разнообразные, как те, что живут сейчас в тех же местах, но более или менее отличающиеся от них; в мезозойских породах они заменяются другими, еще более отклоняющимися от современных типов; а в палеозойских формациях контраст еще более заметен. Таким образом, косвенные доказательства абсолютно отрицают концепцию вечности нынешнего состояния вещей. Мы можем с уверенностью сказать, что нынешнее состояние вещей существовало в течение сравнительно короткого периода; и что, насколько это касается животной и растительной природы, ему предшествовало иное состояние. Мы можем проследить эти доказательства, пока не достигнем самых нижних осадочных пород, в которых мы вообще теряем признаки жизни. Гипотеза вечности нынешнего состояния природы, следовательно, может быть отброшена.

Теперь мы переходим к тому, что я назову гипотезой Мильтона — гипотезе о том, что нынешнее состояние вещей длилось сравнительно короткое время; и, в начале этого времени, возникло в течение шести дней. Я не сомневаюсь, что в ваших умах могло возникнуть некоторое удивление, что я назвал это гипотезой Мильтона, а не выбрал термины, которые более привычны, такие как «доктрина творения», или «библейская доктрина», или «доктрина Моисея», все из которых, применительно к гипотезе, о которой я только что упомянул, безусловно, гораздо более знакомы вам, чем название мильтоновской гипотезы. Но у меня были причины, которые я не могу не считать очень вескими, для того чтобы придерживаться того курса, который я выбрал. Во-первых, я отбросил название «доктрина творения», потому что мое нынешнее дело не в вопросе, почему объекты, составляющие Природу, возникли, а когда они возникли и в каком порядке. Это столь же строго исторический вопрос, как вопрос о том, когда англы и юты вторглись в Англию и предшествовали ли они римлянам или последовали за ними. Но вопрос о творении — это философская проблема, и та, которая не может быть решена или даже приближена историческим методом. Что мы хотим узнать, так это то, дают ли факты, насколько они известны, доказательства того, что вещи возникли способом, описанным Мильтоном, или нет; и, когда этот вопрос будет решен, будет время спросить о причинах их возникновения.

Во-вторых, я не говорил об этой доктрине как о библейской доктрине. Совершенно верно, что люди, столь разные в своих общих взглядах, как протестант Мильтон и знаменитый иезуит отец Суарес, каждый приложили к первой главе Бытия интерпретацию, воплощенную в поэме Мильтона. Совершенно верно, что эта интерпретация — та, которая была внушена каждому из нас в детстве; но я ни на мгновение не решаюсь сказать, что ее можно правильно назвать библейской доктриной. Это не мое дело и не входит в мою компетенцию — говорить, что означает еврейский текст, а что нет; более того, если бы я утверждал, что это библейская доктрина, я бы встретил авторитет многих выдающихся ученых, не говоря уже о людях науки, которые в разное время абсолютно отрицали, что какая-либо подобная доктрина содержится в Бытии. Если мы должны слушать многих толкователей не малого авторитета, мы должны верить, что то, что кажется столь ясно определенным в Бытии — как будто были приложены очень большие усилия, чтобы не было возможности ошибки, — вовсе не является смыслом текста. Повествование разделено на периоды, которые мы можем сделать такими длинными или короткими, как того требует удобство. Мы также должны понимать, что это согласуется с оригинальным текстом — верить, что самые сложные растения и животные могли быть развиты естественными процессами, длящимися миллионы лет, из бесструктурных зачатков. Человек, который не является еврейским ученым, может только стоять в стороне и восхищаться удивительной гибкостью языка, который допускает такие разнообразные интерпретации. Но, безусловно, перед лицом таких противоречий авторитетов по вопросам, в отношении которых он некомпетентен составить какое-либо суждение, он воздержится, как и я, от высказывания какого-либо мнения.

В-третьих, я тщательно воздерживался от того, чтобы называть это доктриной Моисея, потому что теперь мы уверены на основании авторитета высших критиков и даже сановников Церкви, что нет доказательств того, что Моисей написал Книгу Бытия или знал что-либо о ней. Вы поймете, что я не выношу суждения — это было бы дерзостью с моей стороны — предлагать даже предположение по такому предмету. Но, поскольку таково состояние мнений среди ученых и духовенства, хорошо для несведущих в еврейских преданиях и для мирян избегать запутывания в таком спорном вопросе. К счастью, Мильтон не оставляет нам оправдания для сомнений в том, что он имеет в виду, и поэтому я буду в безопасности, говоря об обсуждаемом мнении как о гипотезе Мильтона.

Теперь мы должны проверить эту гипотезу. Со своей стороны, у меня нет предубеждений ни в ту, ни в другую сторону. Если есть доказательства в пользу этого взгляда, я не обременен никакими теоретическими трудностями на пути к его принятию; но должны быть доказательства. У научных людей вырабатывается неловкая привычка — нет, я не буду называть ее так, ибо это ценная привычка — ни во что не верить, если нет доказательств этого; и у них есть способ смотреть на веру, которая не основана на доказательствах, не только как на нелогичную, но и как на аморальную. Мы, если хотите, проверим этот взгляд только косвенными доказательствами; ибо из того, что я сказал, вы поймете, что я не предлагаю обсуждать вопрос о том, какие свидетельские показания могут быть приведены в его пользу. Если те, чье дело судить, не едины относительно подлинности единственного доказательства такого рода, которое предлагается, ни относительно фактов, которые оно свидетельствует, обсуждение таких доказательств излишне.

Но я могу позволить себе меньше сожалеть об этой необходимости отвергнуть свидетельские показания, потому что изучение косвенных доказательств приводит к выводу не только о том, что они некомпетентны для оправдания гипотезы, но и о том, что, насколько они простираются, они противоречат гипотезе.

Соображения, на которых я основываю этот вывод, имеют самый простой характер. Гипотеза Мильтона содержит утверждения очень определенного характера, касающиеся последовательности живых форм. Утверждается, что растения, например, появились на третий день, а не раньше. И вы поймете, что то, что поэт подразумевает под растениями, — это такие растения, которые живут сейчас, предки, в обычном порядке размножения подобного подобным, деревьев и кустарников, которые процветают в нынешнем мире. Это должно быть так; ибо, если бы они были другими, либо существующие растения были результатом отдельного возникновения после того, которое описал Мильтон, о чем у нас нет записей, ни каких-либо оснований для предположения, что такое событие имело место; либо же они возникли в процессе эволюции из исходных запасов.

Во-вторых, ясно, что до пятого дня не было никакой животной жизни, и что на пятый день появились водные животные и птицы. И далее ясно, что наземные живые существа, кроме птиц, появились на шестой день, а не раньше. Следовательно, из этого следует, что если в огромной массе косвенных доказательств того, что действительно произошло в прошлой истории земного шара, мы находим признаки существования наземных животных, кроме птиц, в определенный период, то совершенно ясно, что все, что произошло с того времени, должно быть отнесено к шестому дню.

В великой каменноугольной формации, откуда Америка черпает столь огромную долю своего фактического и потенциального богатства, в пластах угля, которые сформировались из растительности того периода, мы находим обильные доказательства существования наземных животных. Они были описаны не только европейскими, но и вашими собственными натуралистами. Там можно найти многочисленных насекомых, родственных нашим тараканам. Там можно найти пауков и скорпионов большого размера, последние настолько похожи на существующих скорпионов, что требуется наметанный глаз натуралиста, чтобы отличить их. Поскольку можно доказать, что эти животные были живы в каменноугольную эпоху, совершенно ясно, что если мильтоновский отчет должен быть принят, то огромная масса пород, простирающаяся от середины палеозойских формаций до самых верхних членов серии, должна принадлежать к дню, который Мильтон называет шестым. Но, далее, прямо утверждается, что водные животные взяли свое начало на пятый день, а не раньше; следовательно, все формации, в которых можно доказать существование остатков водных животных, и которые, следовательно, свидетельствуют о том, что такие животные жили в то время, когда эти формации находились в процессе отложения, должны были быть отложены во время или после периода, о котором Мильтон говорит как о пятом дне. Но абсолютно нет ископаемых формаций, в которых отсутствуют остатки водных животных. Самые старые ископаемые в силурийских породах — это остатки морских животных; и если взгляд, которого придерживаются директор Доусон и доктор Карпентер относительно природы Eozoön, обоснован, то водные животные существовали в период, столь же предшествующий отложению угля, как уголь отстоит от нас; поскольку Eozoön встречается в тех лаврентийских пластах, которые лежат в основании серии осадочных пород. Следовательно, из этого следует, достаточно ясно, что вся серия осадочных пород, если они должны быть приведены в гармонию с Мильтоном, должна быть отнесена к пятому и шестому дням, и что мы не можем надеяться найти ни малейшего следа продуктов более ранних дней в геологической летописи. Когда мы рассматриваем эти простые факты, мы видим, насколько абсолютно тщетны попытки, которые были предприняты, чтобы провести параллель между историей, рассказанной той частью земной коры, которая нам известна, и историей, которую рассказывает Мильтон. Вся серия ископаемых осадочных пород должна быть отнесена к последним двум дням; и ни каменноугольная, ни какая-либо другая формация не может предоставить доказательств работы третьего дня.

Мало того, что существует это возражение против любой попытки установить гармонию между мильтоновским отчетом и фактами, зафиксированными в ископаемых породах, существует и дальнейшая трудность. Согласно мильтоновскому отчету, порядок, в котором животные должны были появиться в осадочных породах, был бы таким: рыбы, включая больших китов, и птицы; после них — все разновидности наземных животных, кроме птиц. Ничто не могло быть дальше от фактов, как мы их находим; мы не знаем ни малейшего доказательства существования птиц до юрской, или, возможно, триасовой формации; в то время как наземные животные, как мы только что видели, встречаются в каменноугольных породах.

Если бы существовала какая-либо гармония между мильтоновским отчетом и косвенными доказательствами, мы должны были бы иметь обильные доказательства существования птиц в каменноугольных, девонских и силурийских породах. Мне вряд ли нужно говорить, что это не так, и что ни следа птиц не появляется до гораздо более позднего периода, который я упомянул.

И опять же, если верно, что все разновидности рыб и больших китов и тому подобное появились на пятый день, мы должны были бы найти остатки этих животных в более старых породах — в тех, которые были отложены до каменноугольной эпохи. Рыб мы находим, в значительном количестве и разнообразии; но больших китов нет, и рыбы не такие, как живут сейчас. Ни один единственный вид рыб, существующих в настоящее время, не встречается в девонских или силурийских формациях. Следовательно, мы снова вводимся в дилемму, которую я уже поставил перед вами: либо животные, которые возникли на пятый день, были не такими, как те, что встречаются сейчас, не являются прямыми и непосредственными предками тех, что существуют сейчас; в каковом случае либо новые творения, о которых ничего не сказано; либо должен был произойти процесс эволюции; либо же вся история должна быть отброшена, как не только лишенная каких-либо косвенных доказательств, но и противоречащая таким доказательствам, которые существуют.

Я представил вам в нескольких словах, некоторое время назад, изложение сути и содержания гипотезы Мильтона. Позвольте мне теперь попытаться изложить, столь же кратко, эффект косвенных доказательств, касающихся прошлой истории земли, которые предоставляются, без возможности ошибки, без шанса на ошибку относительно ее главных черт, осадочными породами. Что мы находим, так это то, что великая серия формаций представляет период времени, для которого наши человеческие хронологии едва ли предоставляют нам единицу измерения. Я не буду претендовать на то, чтобы сказать, как мы должны оценивать это время, в миллионах или в миллиардах лет. Для моей цели определение его абсолютной продолжительности совершенно несущественно. Но то, что время было огромным, не может быть никаких сомнений.

Из простейших методов интерпретации следует, что, оставляя вне поля зрения определенные участки метаморфизованных пород и определенные вулканические продукты, все, что сейчас является сушей, когда-то было на дне вод. Совершенно точно, что в сравнительно недавний период истории мира — меловую эпоху — не существовало ни одной из великих физических черт, которые в настоящее время отмечают поверхность земного шара. Точно, что Скалистых гор не было. Точно, что Гималайских гор не было. Точно, что Альпы и Пиренеи не существовали. Доказательства имеют самый ясный характер и заключаются просто в следующем: — Мы находим поднятыми на склонах этих гор, вознесенными силами поднятия, которые дали им начало, массы меловой породы, которые формировали дно моря до того, как эти горы существовали. Поэтому ясно, что силы поднятия, которые дали начало горам, действовали после меловой эпохи; и что сами горы в значительной степени состоят из материалов, отложенных в море, которое когда-то занимало их место. Возвращаясь назад во времени, мы встречаем постоянные чередования моря и суши, эстуария и открытого океана; и, в соответствии с этими чередованиями, мы наблюдаем изменения в фауне и флоре, о которых я упоминал.

Но изучение этих изменений не дает нам права верить, что в естественных процессах была какая-либо прерывистость. Нет никаких следов общих катаклизмов, всемирных потопов или внезапных разрушений целой фауны или флоры. Явления, которые ранее интерпретировались таким образом, все оказались обманчивыми, по мере того как наши знания увеличивались и по мере того, как пробелы, которые ранее, казалось, существовали между различными формациями, были заполнены. Что нет абсолютного разрыва между формацией и формацией, что не было внезапного исчезновения всех форм жизни и замены их другими, но что изменения происходили медленно и постепенно, что один тип вымирал, а другой занимал его место, и что, таким образом, незаметными степенями одна фауна заменялась другой, — это выводы, подкрепляемые постоянно растущими доказательствами. Так что в течение всего огромного периода, обозначенного ископаемыми осадочными породами, безусловно, нет ни малейшего доказательства какого-либо разрыва в единообразии операций Природы, нет указания на то, что события следовали иначе, чем ясной и упорядоченной последовательности.

Это, я говорю, естественное и очевидное учение косвенных доказательств, содержащихся в осадочных породах. Я оставляю вам рассмотреть, насколько, с помощью любой изобретательности интерпретации, с помощью любого растягивания смысла языка, это может быть приведено в гармонию с гипотезой Мильтона.

Остается третья гипотеза, та, о которой я говорил как о гипотезе эволюции; и я предлагаю, чтобы в будущих лекциях мы обсудили ее так же тщательно, как мы рассмотрели две другие гипотезы. Мне не нужно говорить, что совершенно безнадежно искать свидетельские показания эволюции. Сама природа случая исключает возможность таких доказательств, ибо от человеческого рода нельзя ожидать, что он будет свидетельствовать о своем собственном происхождении, не более, чем ребенка можно представить в качестве свидетеля его собственного рождения. Наш единственный вопрос — какой фундамент косвенные доказательства дают гипотезе, или дают ли они какой-либо, или опровергают ли они гипотезу. Я буду иметь дело с этим вопросом полностью как с вопросом истории. Я не буду предаваться обсуждению каких-либо умозрительных вероятностей. Я не буду пытаться показать, что Природа непостижима, если мы не примем какую-либо подобную гипотезу. Насколько я знаю об этом деле, может быть способом Природы быть непостижимой; она часто озадачивает, и у меня нет причин полагать, что она обязана подстраиваться под наши представления.

Я представлю вам три вида доказательств, полностью основанных на том, что известно о формах животной жизни, которые содержатся в серии осадочных пород. Я постараюсь показать вам, что существует один вид доказательств, который является нейтральным, который ни помогает эволюции, ни несовместим с ней. Затем я приведу второй вид доказательств, который указывает на сильную вероятность в пользу эволюции, но не доказывает ее; и, наконец, я приведу третий вид доказательств, который, будучи столь же полным, как любые доказательства, которые мы можем надеяться получить по такому предмету, и будучи полностью и поразительно в пользу эволюции, может справедливо называться демонстративным доказательством ее совершения.

ЛЕКЦИЯ II.

ГИПОТЕЗА ЭВОЛЮЦИИ. НЕЙТРАЛЬНЫЕ И БЛАГОПРИЯТНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

В предыдущей лекции я указал, что существуют три гипотезы, которые могут быть рассмотрены и которые рассматривались относительно прошлой истории жизни на земном шаре. Согласно первой из этих гипотез, живые существа, такие как существуют сейчас, существовали от вечности на этой земле. Мы проверили эту гипотезу косвенными доказательствами, как я их назвал, которые предоставляются ископаемыми остатками, содержащимися в земной коре, и мы обнаружили, что она явно несостоятельна. Затем я перешел к рассмотрению второй гипотезы, которую я назвал мильтоновской гипотезой, не потому, что для меня имеет какое-либо особое значение, серьезно ли Джон Мильтон придерживался ее или нет, а потому, что она изложена ясным и недвусмысленным образом в его великой поэме. Я указал вам, что доказательства, находящиеся в нашем распоряжении, столь же полно и всецело отрицают эту гипотезу, как и предыдущую. И я признаюсь, что у меня было слишком много уважения к вашему интеллекту, чтобы думать, что необходимо добавить, что отрицание было столь же ясным и столь же обоснованным, независимо от источника, из которого эта гипотеза могла быть получена, или авторитета, которым она могла быть поддержана. Я далее заявил, что, согласно третьей гипотезе, или гипотезе эволюции, существующее состояние вещей является последним членом длинного ряда состояний, которые, если их проследить назад, обнаружили бы отсутствие прерывания и отсутствие разрыва в непрерывности естественной причинности. Я предлагаю в настоящей и следующей лекции строго проверить эту гипотезу доказательствами, находящимися в распоряжении, и исследовать, насколько можно сказать, что эти доказательства безразличны к ней, насколько можно сказать, что они благоприятны для нее, и, наконец, насколько можно сказать, что они демонстративны.

Почти с самого начала дискуссий о существующем состоянии животного и растительного миров и причинах, которые определили это состояние, выдвигался аргумент в качестве возражения против эволюции, который нам придется рассмотреть очень серьезно. Это аргумент, который был впервые ясно изложен Кювье в его критике доктрин, выдвинутых его великим современником Ламарком. Французская экспедиция в Египет привлекла внимание ученых людей к удивительному запасу древностей в этой стране, и во Францию были привезены многочисленные мумифицированные трупы животных, которых древние египтяне почитали и сохраняли, и которые, при разумном подсчете, должны были жить не менее трех или четырех тысяч лет до времени, когда они были таким образом обнаружены. Кювье попытался проверить гипотезу о том, что животные претерпели постепенные и прогрессивные модификации структуры, сравнивая скелеты и другие части мумий, которые были в подходящем состоянии сохранности, с соответствующими частями представителей тех же видов, живущих сейчас в Египте. Он пришел к убеждению, что за этот значительный промежуток времени в этих животных не произошло никаких заметных изменений, и справедливость его вывода не оспаривается.

Очевидно, что если можно доказать, что животные существовали, не претерпевая никаких доказуемых изменений структуры, в течение столь долгого периода, как четыре тысячи лет, то никакая форма гипотезы эволюции, которая предполагает, что животные претерпевают постоянное и необходимое прогрессивное изменение, не может быть состоятельной; если, конечно, не предположить далее, что четыре тысячи лет — слишком короткое время для производства изменения, достаточно большого, чтобы быть обнаруженным.

Но не менее ясно, что если процесс эволюции животных не зависит от окружающих условий; если он может быть бесконечно ускорен или замедлен вариациями в этих условиях; или если эволюция — это просто процесс приспособления к изменяющимся условиям; то аргумент против гипотезы эволюции, основанный на неизменном характере египетской фауны, бесполезен. Ибо памятники, которые являются современниками мумий, свидетельствуют столь же сильно об отсутствии изменений в физической географии и общих условиях земли Египта за рассматриваемое время, как мумии свидетельствуют о неизменных характерах ее живого населения.

Прогресс исследований со времен Кювье предоставил гораздо более поразительные примеры долгой продолжительности специфических форм жизни, чем те, которые предоставляются мумифицированными ибисами и крокодилами Египта. Замечательный случай можно найти в вашей собственной стране, в окрестностях Ниагарского водопада. В непосредственной близости от водоворота, и снова на Козьем острове, в поверхностных отложениях, которые покрывают поверхность каменистой подпочвы в тех регионах, найдены остатки животных в идеальной сохранности, и среди них раковины, принадлежащие точно к тем же видам, что и те, которые в настоящее время населяют спокойные воды озера Эри. Из структуры страны очевидно, что эти остатки животных были отложены в пластах, в которых они встречаются, в то время, когда озеро простиралось над регионом, в котором они найдены. Это влечет за собой вывод, что они жили и умерли до того, как водопад прорезал свой путь обратно через ущелье Ниагары; и, действительно, было определено, что, когда эти животные жили, Ниагарский водопад должен был быть по крайней мере на шесть миль дальше вниз по реке, чем он есть в настоящее время. Было сделано много вычислений скорости, с которой водопад таким образом прорезает свой путь назад. Эти вычисления сильно различались, но я полагаю, что говорю в пределах благоразумия, если предположу, что Ниагарский водопад отступал со скоростью не более чем около фута в год. Шесть миль, грубо говоря, — это 30 000 футов; 30 000 футов, по футу в год, дают 30 000 лет; и таким образом мы вполне оправданы в заключении, что не менее этого периода прошло с тех пор, как моллюски, чьи остатки оставлены в пластах, о которых я упоминал, были живыми существами.

Однако существуют еще более веские доказательства длительного существования определенных типов. Я уже отмечал, что по мере изучения нами обширной серии третичных отложений мы находим множество видов животных, идентичных тем, что живут в настоящее время; их число, правда, уменьшается, но они все же присутствуют в определенной пропорции в самых древних третичных породах. Более того, при исследовании пород мелового периода мы обнаруживаем остатки некоторых животных, которые, даже при самом тщательном изучении, невозможно признать в каком-либо существенном отношении отличными от тех, что живут в наше время. Это относится к одной из меловых плеченогих (Terebratula), которая продолжала существовать без изменений или с незначительными вариациями вплоть до наших дней. То же самое можно сказать о Globigerinæ, скелеты которых, скапливаясь, образуют значительную часть нашего английского мела. Этих Globigerinæ можно проследить вплоть до Globigerinæ, обитающих на поверхности современных великих океанов, остатки которых, оседая на морское дно, образуют известковый ил. Следовательно, необходимо признать, что некоторые существующие виды животных не проявляют явных признаков модификации или трансформации в течение периода времени, столь же значительного, как тот, что отделяет нас от мелового периода; и этот период, какова бы ни была его абсолютная величина, безусловно, значительно превышает тридцать тысяч лет.

Существуют группы видов, настолько близкородственных, что только глаз натуралиста способен отличить их друг от друга. Если мы отбросим небольшие различия, разделяющие эти формы, и будем рассматривать все виды таких групп как модификации одного типа, то обнаружим, что даже среди высших животных некоторые типы обладали поразительной долговечностью. В мелу, например, встречается рыба, принадлежащая к высшей и наиболее дифференцированной группе костистых рыб, которая носит название Beryx. Остатки этой рыбы являются одними из самых красивых и хорошо сохранившихся ископаемых, найденных в нашем английском мелу. Ее можно изучать анатомически, по крайней мере в том, что касается твердых частей, почти так же хорошо, как если бы это была современная рыба. Но род Beryx представлен в настоящее время очень близкородственными видами, обитающими в Тихом и Атлантическом океанах. Мы можем пойти еще дальше. Я уже упоминал о том, что каменноугольные отложения в Европе и Америке содержат остатки скорпионов в превосходном состоянии сохранности и что эти скорпионы едва отличимы от тех, что живут сейчас. Я не хочу сказать, что они не отличаются, но требуется тщательное изучение, чтобы отличить их от современных скорпионов.

Более того. В самом основании силурийской серии, в пластах, которые некоторыми авторитетами относятся к кембрийской формации, где признаки жизни начинают исчезать — даже там, среди немногих и скудных остатков животных, которые можно обнаружить, мы находим виды моллюсков, настолько близкородственные существующим формам, что одно время их группировали под одним родовым названием. Я имею в виду хорошо известную Lingula из сланцев Lingula, которую в последнее время, вследствие некоторых незначительных различий, поместили в новый род Lingulella. Практически она принадлежит к той же великой родовой группе, что и Lingula, которую можно встретить в наши дни на ваших собственных берегах и во многих других частях света.

Та же истина подтверждается, если мы обратимся к определенным великим периодам истории Земли — как, например, мезозойской эре. Существуют группы рептилий, такие как Ichthyosauria и Plesiosauria, которые появляются вскоре после начала этой эры и встречаются в огромных количествах. Они исчезают вместе с мелом, и на протяжении всей великой серии мезозойских пород они не демонстрируют таких модификаций, которые можно было бы с уверенностью считать доказательством прогрессивной модификации.

Факты такого рода, несомненно, губительны для любой формы доктрины эволюции, которая постулирует предположение о том, что существует внутренняя необходимость для форм животных, однажды появившихся на свет, подвергаться постоянной модификации; и они столь же определенно противоречат любому взгляду, который предполагает веру в то, что такая модификация, какая может произойти, должна происходить с одинаковой скоростью во всех различных типах животной или растительной жизни. Факты, как я представил их вам, очевидно, прямо противоречат любой форме гипотезы эволюции, которая нуждается в этих двух постулатах.

Но одна великая услуга, оказанная г-ном Дарвином доктрине эволюции в целом, заключается в следующем: он показал, что в процессе эволюции существуют два главных фактора: один из них — это тенденция к изменчивости, существование которой у всех живых форм может быть доказано наблюдением; другой — это влияние окружающих условий на то, что я могу назвать родительской формой, и на вариации, которые таким образом из нее развиваются. Причина возникновения вариаций в настоящее время изучена недостаточно хорошо. Зависит ли изменчивость от какого-то сложного механизма — если я могу использовать это выражение — самого живого организма, или же она возникает под влиянием условий на эту форму, неясно, и этот вопрос пока можно оставить открытым. Но важный момент заключается в том, что, признавая существование тенденции к производству вариаций, вопрос о том, выживут ли произведенные вариации и вытеснят ли они родительскую форму, или же родительская форма выживет и вытеснит вариации, зависит исключительно от тех условий, которые порождают борьбу за существование. Если окружающие условия таковы, что родительская форма более способна справляться с ними и процветать в них, чем производные формы, то в борьбе за существование родительская форма сохранится, а производные формы будут уничтожены. Но если, напротив, условия таковы, что они более благоприятны для производной формы, чем для родительской, то родительская форма будет истреблена, а производная форма займет ее место. В первом случае не будет никакого прогресса, никакого изменения структуры на протяжении любого мыслимого ряда веков; во втором случае будет происходить модификация и изменение формы.

Таким образом, существование этих устойчивых типов, как я их назвал, не является реальным препятствием на пути теории эволюции. Возьмем случай со скорпионами, о которых я только что упоминал. Несомненно, со времен каменноугольной эпохи всегда существовали условия, подобные тем, что были, когда процветали скорпионы той эпохи; условия, в которых скорпионы чувствуют себя лучше, более способны справляться с трудностями на своем пути, чем любая вариация типа скорпиона, которую они могли произвести; и по этой причине тип скорпиона сохранился и не был вытеснен никакой другой формой. И нет никаких причин, в самой природе вещей, почему, пока существует этот мир, если найдутся условия, более благоприятные для скорпионов, чем для любой вариации, которая может от них возникнуть, эти формы жизни не должны сохраняться.

Следовательно, стандартное возражение против гипотезы эволюции, основанное на длительном существовании определенных типов животных и растений, вовсе не является возражением. Факты такого характера — а их немало — относятся к тому классу доказательств, который я назвал безразличными. То есть они могут не давать прямой поддержки доктрине эволюции, но они способны быть интерпретированы в полном соответствии с ней.

Существует другой порядок фактов, относящихся к классу отрицательных или безразличных доказательств. Великая группа ящериц, изобилующая в современном мире, простирается через всю серию формаций вплоть до пермской, или поздней палеозойской, эпохи. Эти пермские ящерицы удивительно мало отличаются от ящериц, существующих в настоящее время. Сравнивая величину различий между ними и современными ящерицами с колоссальным промежутком времени между пермской эпохой и нынешним веком, можно сказать, что величина изменений незначительна. Но когда мы переносим наши исследования дальше в прошлое, мы не находим никаких следов ящериц, ни какой-либо истинной рептилии вообще, во всей массе формаций под пермскими.

Теперь совершенно ясно, что если наши палеонтологические коллекции должны приниматься, хотя бы приблизительно, как адекватное представление всех форм животных и растений, которые когда-либо жили; и если летопись, предоставленная известной серией пластов осадочных пород, охватывает всю серию событий, составляющих историю жизни на земном шаре, то такой факт, как этот, прямо противоречит гипотезе эволюции; потому что эта гипотеза постулирует, что существованию каждой формы должно было предшествовать существование какой-то формы, мало отличающейся от нее. Здесь, однако, мы должны принять во внимание ту важную истину, на которой так хорошо настаивали Лайель и Дарвин — несовершенство геологической летописи. Можно продемонстрировать, что геологическая летопись должна быть неполной, что она может сохранять только остатки, найденные в определенных благоприятных местах и при особых условиях; что она должна разрушаться процессами денудации и стираться процессами метаморфизма. Пласты породы любой толщины, битком набитые органическими остатками, могут все же, либо из-за просачивания сквозь них воды, либо под влиянием подземного тепла, потерять всякий след этих остатков и представлять собой вид пластов породы, образовавшихся в условиях, при которых живые формы отсутствовали. Такие метаморфические породы встречаются в формациях всех возрастов; и в различных случаях существуют очень веские основания для веры в то, что они содержали органические остатки и что эти остатки были абсолютно стерты.

Я настаиваю на дефектах геологической летописи тем более потому, что те, кто не занимался этими вопросами, склонны говорить: «Все это очень хорошо, но когда вы попадаете в затруднительное положение со своей теорией эволюции, вы апеллируете к неполноте и несовершенству геологической летописи»; и я хочу сделать совершенно ясным для вас, что это несовершенство является великим фактом, который должен приниматься во внимание во всех наших спекуляциях, иначе мы будем постоянно ошибаться.

Fig. 2.—Tracks of Brontozoum.

Вы видите необычную серию следов, нарисованную в натуральную величину на большой диаграмме, висящей здесь (Рис. 2), которой я обязан любезности моего друга профессора Марша, с которым я недавно имел возможность посетить то самое место в Массачусетсе, где встречаются эти следы. Поэтому я могу дать вам свое собственное свидетельство, если потребуется, что диаграмма точно представляет то, что мы видели. Долина Коннектикута — классическая земля для геолога. Она содержит огромные пласты песчаника, покрывающие многие квадратные мили, которые, очевидно, составляли часть древнего морского берега или, возможно, берега озера. В течение определенного периода времени после их отложения эти пласты оставались достаточно мягкими, чтобы принять отпечатки ног любых животных, ходивших по ним, и сохранить их впоследствии, точно так же, как такие отпечатки сохраняются в этот час на берегах залива Фанди и в других местах. Диаграмма представляет след какого-то гигантского животного, которое ходило на задних ногах. Вы видите серию отметин, сделанных попеременно правой и левой ногой; так что от одного отпечатка трехпалой ноги до другого на той же стороне — один шаг, и этот шаг, как мы измерили его, составляет шесть футов девять дюймов. Я оставляю вам, таким образом, возможность составить впечатление о величине существа, которое, шагая вдоль древнего берега, оставило эти отпечатки.

Таких отпечатков на этих песчаниках неисчислимые тысячи. Было обнаружено пятьдесят или шестьдесят различных видов, и они покрывают огромные площади. Но до настоящего времени не было найдено ни одной кости, ни одного фрагмента ни одного из животных, оставивших эти великие следы; фактически, единственные остатки животных, которые были встречены во всех этих отложениях со времени их открытия до сегодняшнего дня — хотя их тщательно обыскивали — это фрагментарный скелет одной из меньших форм. Что стало с костями всех этих животных? Вы видите, мы имеем дело не с маленькими существами, а с животными, которые делают шаг в шесть футов девять дюймов; и их остатки должны были где-то остаться. Вероятность того, что они были растворены и полностью потеряны.

Мне приходилось работать над природой ископаемых остатков, от которых не осталось ничего, кроме слепков костей, так как твердый материал скелета был растворен просачивающейся водой. Это была случайность, что в данном случае песчаник оказался такого состава, что затвердел и позволил костям впоследствии раствориться, оставив полости точной формы костей. Если бы этот состав был иным, чем он был, кости были бы растворены, слои песчаника слились бы в одну массу, и не было бы обнаружено ни малейшего указания на то, что животное существовало.

Я не знаю более поразительного доказательства, чем те факты, которые дают эти примеры, той осторожности, которую следует проявлять, делая вывод из отсутствия органических остатков в отложении, что животные или растения не существовали в то время, когда оно образовалось. Я верю, что при правильном понимании доктрины эволюции, с одной стороны, и справедливой оценке важности несовершенства геологической летописи, с другой, всякая трудность снимается с того вида доказательств, на который я ссылался; и что мы оправданы в вере, что все такие случаи являются примерами того, что я обозначил как отрицательные или безразличные доказательства — то есть они никоим образом прямо не продвигают гипотезу эволюции, но их не следует рассматривать как препятствия на пути нашей веры в эту доктрину.

Теперь я перехожу к рассмотрению тех случаев, которые, по причинам, на которые я укажу вам позже, не следует рассматривать как доказательные для истины эволюции, но которые таковы, что должны существовать, если эволюция истинна, и которые, следовательно, в целом являются доказательством в пользу этой доктрины. Если доктрина эволюции истинна, то из этого следует, что, как бы разнообразны ни были различные группы животных и растений, они все должны были в то или иное время быть связаны градационными формами; так что от высших животных, какими бы они ни были, до мельчайшей крупицы протоплазматической материи, в которой может проявляться жизнь, ряд градаций, ведущих от одного конца ряда к другому, либо существует, либо существовал. Несомненно, это необходимый постулат доктрины эволюции. Но когда мы смотрим на живую Природу как она есть, мы находим совершенно иное положение вещей. Мы обнаруживаем, что животные и растения распадаются на группы, различные члены которых довольно близкородственны друг другу, но которые отделены определенными, большими или меньшими, разрывами от других групп. Другими словами, никаких промежуточных форм, которые перекрывали бы эти пробелы или интервалы, в настоящее время встретить нельзя.

Чтобы проиллюстрировать, что я имею в виду: позвольте мне обратить ваше внимание на тех позвоночных животных, которые наиболее знакомы вам, таких как млекопитающие, птицы и рептилии. В настоящее время эти группы животных совершенно четко определены друг от друга. Мы не знаем ни одного ныне живущего животного, которое в каком-либо смысле было бы промежуточным между млекопитающим и птицей, или между птицей и рептилией; но, напротив, существует много очень отчетливых анатомических особенностей, четко определенных признаков, по которым млекопитающее отделяется от птицы, а птица от рептилии. Различия очевидны и поразительны, если вы сравните определения этих великих групп, как они существуют сейчас.

То же самое можно сказать о многих подчиненных группах, или отрядах, на которые делятся эти великие классы. В настоящее время, например, существует множество форм нежвачных копытных, или того, что мы можем широко назвать свиным племенем, и много разновидностей жвачных. Последние имеют свои определенные характеристики, а первые — свои отличительные особенности. Но нет ничего, что заполняло бы пробел между жвачными и свиным племенем. Эти две группы различны. Так обстоит дело и в отношении второстепенных групп класса рептилий. Существующая фауна показывает нам крокодилов, ящериц, змей и черепах; но нет связующего звена между крокодилом и ящерицей, ни между ящерицей и змеей, ни между змеей и крокодилом, ни между любыми двумя из этих групп. Они разделены абсолютными разрывами. Если бы, следовательно, можно было показать, что такое положение вещей существовало всегда, этот факт был бы фатальным для доктрины эволюции. Если промежуточные градации, которые, как требует доктрина эволюции, должны были существовать между этими группами, нигде не могут быть найдены в летописях прошлой истории земного шара, их отсутствие является сильным и веским отрицательным аргументом против эволюции; в то время как, с другой стороны, если такие промежуточные формы могут быть найдены, это идет на пользу эволюции; хотя, по причинам, которые я изложу вам позже, мы должны быть осторожны в нашей оценке доказательной убедительности фактов такого рода.

Очень примечательным обстоятельством является то, что с начала серьезного изучения ископаемых остатков; фактически, с того времени, когда Кювье начал свои блестящие исследования тех, что были найдены в карьерах Монмартра, палеонтология показала, что она собирается делать в этом вопросе и какого рода доказательства она в силах представить.

Я сказал только что, что в существующей Фауне группа свиноподобных животных и группа жвачных совершенно различны; но одним из первых открытий Кювье было животное, которое он назвал Anoplotherium и которое оказалось во многих важных отношениях промежуточным по характеру между свиньями, с одной стороны, и жвачными — с другой. Таким образом, исследование истории прошлого в некоторой степени способствовало заполнению бреши между группой жвачных и группой свиней. Другое замечательное животное, восстановленное великим французским палеонтологом, Palæotherium, аналогичным образом стремилось соединить животных, на первый взгляд столь различных, как носорог, лошадь и тапир. Последующие исследования выявили множество фактов того же порядка; и в настоящее время исследования таких анатомов, как Рютимейер и Годри, способствовали заполнению, все больше и больше, пробелов в нашем существующем ряду млекопитающих и соединению групп, ранее считавшихся различными.

Но я думаю, это может иметь особый интерес, если вместо того, чтобы иметь дело с этими примерами, которые потребовали бы большого количества утомительных остеологических деталей, я возьму случай с птицами и рептилиями; группами, которые в настоящее время настолько четко отличаются друг от друга, что, пожалуй, нет классов животных, которые в народном представлении были бы более полностью разделены. Существующие птицы, как вы знаете, покрыты перьями; их передние конечности, специально и своеобразно модифицированные, превращены в крылья, с помощью которых большинство из них способны летать; они ходят прямо на двух ногах; и эти конечности, если рассматривать их анатомически, представляют большое количество чрезвычайно примечательных особенностей, на которые мне, возможно, придется ссылаться попутно по ходу дела, и которые не встречаются, даже приблизительно, ни в каких существующих формах рептилий. С другой стороны, существующие рептилии не имеют перьев. Они могут иметь голую кожу или быть покрыты роговыми чешуями, или костными пластинами, или и тем, и другим. Они не обладают крыльями; они не летают с помощью своих передних конечностей и обычно не ходят прямо на своих задних конечностях; и кости их ног не представляют таких модификаций, какие мы находим у птиц. Невозможно представить себе две группы, более определенно и отчетливо разделенные, несмотря на некоторые общие для них признаки.

Прослеживая историю птиц в прошлое, мы находим их остатки, иногда в большом изобилии, на всем протяжении третичных пород; но, насколько позволяют наши нынешние знания, птицы третичных пород сохраняют те же существенные признаки, что и птицы настоящего времени. Другими словами, третичные птицы подпадают под определение класса, образованного существующими птицами, и отделены от рептилий так же сильно, как существующие птицы. Не так давно остатков птиц не находили ниже третичных пород, и я не уверен, что некоторые люди не были готовы доказать, что они не могли существовать в более ранний период. Но за последние несколько лет такие остатки были обнаружены в Англии; хотя, к сожалению, в столь несовершенном и фрагментарном состоянии, что невозможно сказать, отличались ли они от существующих птиц в каком-либо существенном признаке или нет. В вашей стране развитие меловых пород огромно; условия, при которых отлагались более поздние меловые пласты, весьма благоприятны для сохранения органических остатков; и исследования, полные труда и риска, которые проводились профессором Маршем в этих меловых породах Западной Америки, вознаградили его открытием форм птиц, о которых мы до сих пор не имели представления. Благодаря его любезности я могу представить вам реконструкцию одной из этих необычайных птиц, каждая часть которой может быть полностью обоснована более или менее полными скелетами в очень хорошем состоянии сохранности, которые он обнаружил. Этот Hesperornis (Рис. 3), который достигал от пяти до шести футов в длину, удивительно похож на наших существующих гагар или поганок во многих отношениях; настолько похож, что если бы скелет Hesperornis был найден в музее без черепа, он, вероятно, был бы помещен в ту же группу птиц, что и гагары и поганки настоящего времени.

Fig. 3.—Hesperornis Regalis (Marsh).

Но Hesperornis отличается от всех существующих птиц и в некоторой степени напоминает рептилий в одной важной особенности — он снабжен зубами. Длинные челюсти вооружены зубами, которые имеют изогнутые коронки и толстые корни (Рис. 4) и не установлены в отдельных лунках, а помещены в желобке. Обладая настоящими зубами, Hesperornis отличается от каждой существующей птицы и от каждой птицы, когда-либо обнаруженной в третичных формациях, поскольку зубоподобные зазубрины челюстей у Odontopteryx из лондонской глины являются лишь выростами костного вещества челюстей, а не зубами в собственном смысле этого слова. Ввиду характеристик этой птицы мы, следовательно, вынуждены модифицировать определения классов птиц и рептилий. До открытия Hesperornis определение класса Aves, основанное на наших знаниях о существующих птицах, могло быть распространено на всех птиц; можно было сказать, что отсутствие зубов характерно для класса птиц; но открытие животного, которое во всех частях своего скелета тесно согласуется с существующими птицами и все же обладает зубами, показывает, что существовали древние птицы, которые в отношении обладания зубами приближались к рептилиям больше, чем любая существующая птица, и в этой степени уменьшает разрыв (hiatus) между двумя классами.

Fig. 4.—Hesperornis Regalis (Marsh).

(Side and upper views of half the lower jaw; side and end views of a vertebra
and a separate tooth.)

Та же формация дала другую птицу, Ichthyornis (Рис. 5), которая также обладает зубами; но зубы расположены в отдельных лунках, тогда как зубы Hesperornis не так расположены. Последняя также имеет такие очень маленькие, почти рудиментарные крылья, что она должна была быть главным образом пловцом и ныряльщиком, как пингвин; в то время как Ichthyornis имеет сильные крылья и, несомненно, обладал соответствующими способностями к полету. Ichthyornis также отличался тем, что его позвонки не имеют тех особых признаков, которые присущи позвонкам существующих и всех известных третичных птиц, а были вогнутыми с каждого конца. Это открытие побуждает нас внести дальнейшую модификацию в определение группы птиц и расстаться с еще одним из признаков, по которым почти все существующие птицы отличаются от рептилий.

Fig. 5.—Ichthyornis Dispar (Marsh).

(Side and upper views of half the lower jaw; and side and end views of a
vertebra.)

Помимо нескольких фрагментарных остатков из английского зеленого песчаника, о которых я упоминал, мезозойские породы, более древние, чем те, в которых были обнаружены Hesperornis и Ichthyornis, не дали никаких достоверных доказательств существования птиц, за примечательным исключением золенгофенских сланцев. Эти так называемые сланцы состоят из мелкозернистого известкового ила, который затвердел в литографский камень и в котором органические остатки сохранились почти так же хорошо, как если бы они были замурованы в таком же количестве гипса. Они дали Archæopteryx, о существовании которого впервые стало известно благодаря находке ископаемого пера, или, скорее, его отпечатка. Удивительно уже то, что такая скоропортящаяся вещь, как перо, и ничего больше, была обнаружена; однако долгое время об этой птице ничего не было известно, кроме ее пера. Но со временем был обнаружен единственный скелет, который сейчас находится в Британском музее. Череп этого единственного экземпляра, к сожалению, отсутствует, и поэтому неясно, обладал ли Archæopteryx зубами или нет. Но остальная часть скелета сохранилась настолько хорошо, что не оставляет сомнений относительно главных особенностей животного, которые весьма своеобразны. Ноги не только полностью птичьи, но и имеют особые признаки ног насестающих птиц, в то время как тело было покрыто настоящими перьями. Тем не менее, в некоторых других отношениях Archæopteryx не похож на птицу и похож на рептилию. Имеется длинный хвост, состоящий из многих позвонков. Структура крыла отличается в некоторых весьма примечательных отношениях от той, которую оно представляет у настоящей птицы. У последней конец крыла соответствует большому и двум пальцам моей руки; но пястные кости, или те, что соответствуют костям пальцев, лежащим на ладони, слиты вместе в одну массу; и весь аппарат, за исключением последних суставов большого пальца, заключен в оболочку из кожи, в то время как край кисти несет главные маховые перья. У Archæopteryx кость плеча похожа на птичью; и две кости предплечья более или менее похожи на птичьи, но пальцы не связаны вместе — они свободны. Каково могло быть их число, неясно; но несколько, если не все из них, заканчивались сильными изогнутыми когтями, не такими, какие иногда встречаются у птиц, а такими, какими обладают рептилии; так что в Archæopteryx мы имеем животное, которое в определенной степени занимает промежуточное место между птицей и рептилией. Это птица, насколько это касается ее стопы и прочих частей ее скелета; это существенно и полностью птица по своим перьям; но это гораздо более правильно рептилия в том факте, что область, представляющая кисть, имеет отдельные кости с когтями, напоминающими те, что заканчивают переднюю конечность рептилии. Более того, у него был длинный рептилиеподобный хвост с бахромой из перьев по бокам; в то время как у всех известных до сих пор настоящих птиц хвост относительно короткий, а позвонки, составляющие его скелет, обычно своеобразно модифицированы.

Подобно Anoplotherium и Palæotherium, следовательно, Archæopteryx стремится заполнить интервал между группами, которые в существующем мире широко разделены, и уничтожить ценность определений зоологических групп, основанных на наших знаниях о существующих формах. И такие случаи, как эти, составляют доказательство в пользу эволюции, поскольку они доказывают, что в прошлые периоды истории мира существовали животные, которые переступали границы существующих групп и стремились слить их в более крупные объединения. Они показывают, что организация животных более гибкая, чем наши знания о недавних формах могли бы заставить нас поверить; и что многие структурные перестановки и комбинации, о которых настоящий мир не дает нам никаких указаний, тем не менее могли существовать.

Но из того, что Palæotherium имеет много общего с Лошадью, с одной стороны, и с Носорогом — с другой, вовсе не следует, что это промежуточная форма, через которую Носороги прошли, чтобы стать Лошадьми, или наоборот; напротив, любое такое предположение было бы, безусловно, ошибочным. Также я не думаю, что переход от рептилии к птице был осуществлен такой формой, как Archæopteryx. И удобно различать эти промежуточные формы между двумя группами, которые не представляют собой фактический переход от одной группы к другой, как промежуточные типы (intercalary types), от тех линейных типов (linear types), которые более или менее приблизительно указывают на природу шагов, посредством которых был осуществлен переход от одной группы к другой.

Я полагаю, что такие линейные формы, составляющие ряд естественных градаций между рептилией и птицей и позволяющие нам понять способ, которым рептилийный тип был метаморфизирован в птичий, действительно можно найти среди группы древних и вымерших наземных рептилий, известных как Ornithoscelida. Остатки этих животных встречаются на протяжении всей серии мезозойских формаций, от триаса до мела, и есть указания на их существование даже в более поздних палеозойских пластах.

Большинство этих рептилий, известных в настоящее время, имеют огромные размеры, некоторые достигали длины сорока футов или, возможно, больше. Большинство из них напоминали ящериц и крокодилов по своей общей форме, и многие из них были, подобно крокодилам, защищены броней из тяжелых костных пластин. Но у других задние конечности удлиняются, а передние укорачиваются, пока их относительные пропорции не приблизятся к тем, что наблюдаются у короткокрылого, нелетающего страусиного племени среди птиц.

Череп относительно легкий, и в некоторых случаях челюсти, хотя и несущие зубы, на своих концах клювообразны и, по-видимому, были заключены в роговую оболочку. В той части позвоночного столба, которая лежит между тазовыми костями и называется крестцом, некоторое количество позвонков может соединяться в одно целое, и в этом отношении, как и в некоторых деталях своего строения, крестец этих рептилий приближается к крестцу птиц.

Но именно в структуре таза и задней конечности некоторые из этих древних рептилий представляют наиболее примечательное приближение к птицам и ясно указывают путь, по которому наиболее специализированные и характерные черты птицы могли быть эволюционированы из соответствующих частей рептилии.

На Рис. 6 таз и задние конечности крокодила, трехпалой птицы и орнитосцелиды представлены рядом; и для удобства сравнения — в соответствующих положениях; но необходимо помнить, что, хотя положение конечности птицы естественно, положение крокодила таково не является. У птицы бедренная кость лежит близко к телу, а плюсневые кости стопы (ii., iii., iv., Рис. 6) обычно подняты в более или менее вертикальное положение; у крокодила бедренная кость стоит под углом к телу, а плюсневые кости (i., ii., iii., iv., Рис. 6) лежат плашмя на земле. Следовательно, у крокодила тело обычно лежит приземисто между ногами, в то время как у птицы оно поднято на задних ногах, как на столбах.

У крокодила таз очевидно состоит из трех костей с каждой стороны: подвздошной (Il.), лобковой (Pb.) и седалищной (Is.). У взрослой птицы, по-видимому, имеется только одна кость с каждой стороны. Исследование таза цыпленка, однако, показывает, что каждая половина состоит из трех костей, которые соответствуют тем, что остаются отдельными на протяжении всей жизни у крокодила. Таким образом, существует фундаментальное единство плана в конструкции таза как птицы, так и рептилии; хотя различия в форме, относительном размере и направлении соответствующих костей в двух случаях очень велики.

Но самый поразительный контраст между ними заключается в костях ноги и той части стопы, называемой предплюсной, которая следует за ногой. У крокодила малая берцовая кость (F) относительно велика, и ее нижний конец полон. Большая берцовая кость (T) не имеет выраженного гребня на своем верхнем конце, а ее нижний конец узок и не имеет формы блока. Существует два ряда отдельных костей предплюсны (As., Ca. и т.д.) и четыре отчетливые плюсневые кости, с рудиментом пятой.

У птицы малая берцовая кость мала, и ее нижний конец сужается до точки. Большая берцовая кость имеет сильный гребень на своем верхнем конце, а ее нижняя конечность переходит в широкий блок. На первый взгляд кажется, что костей предплюсны нет; и только одна кость, разделенная на конце на три головки для трех прикрепленных к ней пальцев, появляется на месте плюсны.

У молодой птицы, однако, блоковидный кажущийся конец большой берцовой кости является отдельной костью, которая представляет кости, отмеченные As., Ca. у крокодила; в то время как кажущаяся единой плюсневая кость состоит из трех костей, которые рано соединяются друг с другом и с дополнительной костью, представляющей нижний ряд костей предплюсны у крокодила.

Другими словами, изучением развития можно показать, что таз и задняя конечность птицы являются просто крайними модификациями того же фундаментального плана, по которому эти части смоделированы у рептилий.

Fig. 6.—Bird. Ornithoscelidan. Crocodile.

(The letters have the same signification in all the figures. Il., Ilium;
a, anterior end; b, posterior end; Is., ischium; Pb., pubis; T, tibia;
F, fibula; As., astragalus; Ca., calcaneum; 1, distal portion of the
tarsus; i., ii., iii., iv.; metatarsal bones.)

Сравнивая таз и заднюю конечность орнитосцелиды с таковыми крокодила, с одной стороны, и птицы — с другой (Рис. 6), очевидно, что она представляет собой средний член между ними. Тазовые кости приближаются к форме костей птиц, и направление лобковой и седалищной костей почти такое, какое характерно для птиц; бедренная кость, исходя из направления своей головки, должна была лежать близко к телу; большая берцовая кость имеет большой гребень; и неподвижно пригнанная к ее нижнему концу имеется блоковидная кость, подобная птичьей, но остающаяся отдельной. Нижний конец малой берцовой кости гораздо более тонок, пропорционально, чем у крокодила. Плюсневые кости имеют такую форму, что они плотно прилегают друг к другу, хотя и не вступают в костное соединение; третий палец, как и у птицы, самый длинный и сильный. Фактически, конечность орнитосцелиды сравнима с конечностью невылупившегося цыпленка.

Принимая все эти факты вместе, очевидно, что взгляд, которого придерживался Мантелл и вероятность которого была продемонстрирована вашим собственным выдающимся анатомом Лейди, в то время как много дополнительных доказательств в том же направлении было предоставлено профессором Коупом, о том, что некоторые из этих животных могли ходить на своих задних ногах, как птицы, приобретает большой вес. Фактически, не может быть разумного сомнения в том, что одна из меньших форм Ornithoscelida, Compsognathus, почти полный скелет которой был обнаружен в золенгофенских сланцах, была двуногим животным. Части этого скелета несколько смещены из своих естественных отношений, но прилагаемый рисунок дает верное представление об общей форме Compsognathus и пропорциях его конечностей; которые в некоторых отношениях более полностью птичьи, чем у других Ornithoscelida.

Fig. 7.—Restoration of Compsognathus Longipes.

Нам пришлось расширить определение класса птиц, чтобы включить птиц с зубами и птиц с лапообразными передними конечностями и длинными хвостами. Нет никаких доказательств того, что Compsognathus обладал перьями; но если бы он обладал, было бы действительно трудно сказать, следует ли называть его рептилийной птицей или птичьей рептилией.

Поскольку Compsognathus ходил на своих задних ногах, он должен был оставлять следы, подобные птичьим. И поскольку структура конечностей нескольких гигантских Ornithoscelida, таких как Iguanodon, ведет к выводу, что они также могли постоянно или время от времени принимать ту же позу, особый интерес представляет тот факт, что в вельденских пластах Англии можно найти гигантские следы, расположенные в порядке, подобном следам Brontozoum, и которые, не может быть разумного сомнения, были сделаны некоторыми из Ornithoscelida, остатки которых найдены в тех же породах. И, зная, что рептилии, которые ходили на своих задних ногах и разделяли многие анатомические характеристики птиц, действительно существовали, становится очень важным вопросом, не могли ли все следы в триасе Массачусетса, о которых я упоминал некоторое время назад и которые раньше без колебаний приписывались птицам, быть сделаны орнитосцелидными рептилиями; и не нашли бы мы в них, если бы могли получить скелеты животных, оставивших эти следы, фактические шаги эволюционного процесса, посредством которого рептилии породили птиц.

Доказательную ценность фактов, которые я привел в этой Лекции, не следует ни переоценивать, ни недооценивать. Это не историческое доказательство свершившейся эволюции птиц от рептилий, ибо у нас нет твердой почвы для предположения, что настоящие птицы не появились в начале мезозойской эры. В самом деле, вполне возможно, что все эти более или менее птицеподобные рептилии мезозойской эры вовсе не являются членами ряда прогрессии от птиц к рептилиям, а просто более или менее модифицированными потомками палеозойских форм, через которые этот переход был фактически осуществлен.

Мы не в состоянии сказать, что известные Ornithoscelida являются промежуточными в порядке своего появления на Земле между рептилиями и птицами. Все, что можно сказать, это то, что если независимые доказательства фактического свершения эволюции могут быть представлены, то эти промежуточные формы устраняют всякую трудность на пути понимания того, какими могли быть фактические шаги процесса в случае с птицами.

То, что промежуточные формы должны были существовать в древние времена, является необходимым следствием истинности гипотезы эволюции; и, следовательно, доказательства, которые я представил вам в подтверждение существования таких форм, насколько это возможно, говорят в пользу этой гипотезы.

Существует другая серия вымерших рептилий, которую можно назвать промежуточной между рептилиями и птицами, поскольку они сочетают некоторые признаки обеих этих групп; и которые, поскольку они обладали способностью к полету, могут показаться на первый взгляд более близкими представителями форм, посредством которых был осуществлен переход от рептилии к птице, чем Ornithoscelida.

Fig. 8.—Pterodactylus Spectabilis (Von Meyer).

Это Pterosauria, или птеродактили, остатки которых встречаются на протяжении всей серии мезозойских пород, от лейаса до мела, и некоторые из которых достигали огромных размеров, их крылья имели размах восемнадцать или двадцать футов. Эти животные по форме и пропорциям головы и шеи относительно тела, а также по тому факту, что концы челюстей часто, если не всегда, были более или менее широко заключены в роговые клювы, напоминают нам птиц. Более того, их кости содержали воздушные полости, делая их удельно более легкими, как это имеет место у большинства птиц. Грудная кость была большой и килеватой, как у большинства птиц и летучих мышей, а плечевой пояс поразительно похож на таковой обычных птиц. Но, мне кажется, что особое сходство птеродактилей с птицами заканчивается здесь, если я не добавлю полное отсутствие зубов, которое характеризует великих птеродактилей (Pteranodon), открытых профессором Маршем. Все другие известные птеродактили имеют зубы, расположенные в лунках. В позвоночном столбе и задних конечностях нет никаких особых сходств с птицами, а когда мы обращаемся к крыльям, обнаруживается, что они построены на совершенно ином принципе, чем у птиц.

Имеется четыре пальца. Эти четыре пальца велики, и три из них — те, что соответствуют большому и двум следующим пальцам моей руки — заканчиваются когтями, в то время как четвертый чрезвычайно удлинен и превращен в большой суставчатый стержень. Вы сразу видите из того, что я сказал о крыле птицы, что не могло быть ничего менее похожего на крыло птицы, чем это. На основании общих рассуждений был сделан вывод, что этот палец имел функцию поддержки перепонки, которая простиралась между ним и телом. Существующий экземпляр доказывает, что это действительно было так и что птеродактили были лишены перьев, но что пальцы поддерживали обширную перепонку, подобную крылу летучей мыши; фактически, не может быть сомнения, что эта древняя рептилия летала на манер летучей мыши.

Таким образом, хотя птеродактиль — это рептилия, которая была модифицирована таким образом, чтобы позволить ей летать, и поэтому, как можно было ожидать, представляет некоторые точки сходства с другими животными, которые летают; она, так сказать, сошла с линии, которая ведет прямо от рептилий к птицам, и стала непригодной для изменений, которые ведут к характерной организации последнего класса. Поэтому, рассматриваемые в отношении классов рептилий и птиц, птеродактили кажутся мне, в ограниченном смысле, промежуточными формами; но они даже приблизительно не являются линейными в смысле иллюстрирования тех модификаций структуры, через которые произошел переход от рептилии к птице.

ЛЕКЦИЯ III.

ДОКАЗАТЕЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА ЭВОЛЮЦИИ.

Считается, что свершение исторических фактов доказано, когда доказательства того, что они произошли, имеют такой характер, что делают предположение о том, что они не произошли, в высшей степени невероятным; и вопрос, с которым я теперь должен иметь дело, заключается в том, можно ли получить доказательства в пользу эволюции животных такой степени убедительности из летописи последовательности живых форм, которая представлена нам ископаемыми остатками.

Те, кто следил за прогрессом палеонтологии, знают, что доказательства того характера, который я определил, были получены в значительном и постоянно возрастающем количестве за последние несколько лет. Действительно, количество и удовлетворительный характер этих доказательств несколько удивительны, если мы примем во внимание условия, при которых только мы можем надеяться их получить.

Очевидно, бесполезно искать такие доказательства, за исключением тех мест, в которых физические условия были таковы, что позволяли отложение непрерывной или лишь редко прерываемой серии пластов в течение длительного периода времени; в которых группа животных, подлежащая исследованию, существовала в таком изобилии, чтобы обеспечить необходимое количество остатков; и в которых, наконец, материалы, составляющие пласты, таковы, что обеспечивают сохранение этих остатков в довольно совершенном и нетронутом состоянии.

Так случается, что случай, который в настоящее время наиболее полно удовлетворяет всем этим условиям, — это случай серии вымерших животных, которая завершается Лошадьми; под этим термином я подразумеваю обозначение не только домашних животных, с которыми мы все так хорошо знакомы, но и их союзников: осла, зебры, квагги и тому подобных. Короче говоря, я использую «лошади» как эквивалент технического названия Equidæ, которое применяется ко всей группе существующих лошадиных животных.

Лошадь во многих отношениях замечательное животное; не в последнюю очередь в том факте, что она представляет нам пример одного из самых совершенных механизмов в живом мире. По правде говоря, среди творений человеческой изобретательности нельзя сказать, что существует какой-либо локомотив, столь идеально приспособленный к своим целям, выполняющий так много работы с таким малым количеством топлива, как эта машина природного производства — лошадь. И, как необходимое следствие любого рода совершенства, механического совершенства, как и других, вы обнаруживаете, что лошадь — прекрасное создание, одно из самых красивых среди всех наземных животных. Посмотрите на идеальный баланс ее формы, на ритм и силу ее действия. Локомотивный механизм, как вы знаете, находится в ее тонких передних и задних конечностях; это гибкие и эластичные рычаги, способные приводиться в движение очень мощными мышцами; и, чтобы снабдить двигатели, которые работают этими рычагами, силой, которую они расходуют, лошадь снабжена очень совершенным аппаратом для перемалывания своей пищи и извлечения из нее необходимого топлива.

Не пытаясь углубляться в остеологические подробности, я все же должен буду изложить вам некоторые положения, касающиеся анатомического строения лошади; в особенности необходимо будет получить общее представление о строении ее передних и задних конечностей, а также зубов. Но я коснусь лишь тех моментов, которые абсолютно существенны для нашего исследования.

Давайте в первую очередь обратимся к передней конечности. У большинства четвероногих, как и у нас, предплечье содержит две отдельные кости, называемые лучевой и локтевой. Соответствующая область у лошади на первый взгляд кажется состоящей лишь из одной кости. Однако тщательное наблюдение позволяет выделить в этой кости часть, которая явно соответствует верхнему концу локтевой кости. Она тесно соединена с основной массой кости, представляющей собой лучевую кость, и переходит в тонкий стержень, который можно проследить на некотором расстоянии вниз по задней стороне лучевой кости, после чего в большинстве случаев он истончается и исчезает. Требуется еще больше усилий, чтобы убедиться в том, что, тем не менее, является фактом: небольшая часть нижнего конца кости предплечья лошади, которая отчетливо видна только у очень молодого жеребенка, на самом деле является нижним концом локтевой кости.

То, что обычно называют коленом лошади, на самом деле является ее запястьем. «Грифельная кость» соответствует средней из пяти пястных костей, которые поддерживают ладонь у нас. Путовая, венечная и копытная кости, согласно ветеринарной терминологии, соответствуют суставам наших средних пальцев, в то время как копыто — это просто сильно увеличенный и утолщенный ноготь. Но если то, что находится ниже «колена» лошади, соответствует среднему пальцу у нас, то что же стало с четырьмя другими пальцами? На месте второго и четвертого пальцев мы находим лишь две тонкие, похожие на грифели кости, составляющие около двух третей длины грифельной кости, которые постепенно сужаются к нижним концам и не имеют суставов пальцев, или, как их называют, фаланг. Иногда у основания этих двух пястных грифелей можно обнаружить небольшие костные или хрящевые узелки, и вполне вероятно, что они представляют собой рудименты первого и пятого пальцев. Таким образом, часть скелета лошади, соответствующая кисти человека, содержит один чрезмерно развитый средний палец и по меньшей мере два несовершенных боковых пальца; они соответствуют, соответственно, третьему, второму и четвертому пальцам человека.

Аналогичные изменения обнаруживаются и в задней конечности. У нас, как и у большинства четвероногих, голень содержит две отдельные кости: крупную кость — большеберцовую, и более тонкую — малоберцовую. Однако у лошади малоберцовая кость на первый взгляд кажется сведенной к своему верхнему концу; ее место занимает короткая тонкая кость, соединенная с большеберцовой и заканчивающаяся внизу острием. Исследование нижнего конца голени молодого жеребенка, однако, показывает наличие отдельной части костной ткани, которая является нижним концом малоберцовой кости; таким образом, по-видимому, единый нижний конец голени на самом деле состоит из сросшихся концов большеберцовой и малоберцовой костей, точно так же, как по-видимому единый нижний конец кости предплечья состоит из сросшихся лучевой и локтевой костей.

Пятка лошади — это часть, обычно известная как скакательный сустав. Задняя грифельная кость соответствует средней плюсневой кости человеческой стопы, путовая, венечная и копытная кости — костям среднего пальца ноги; заднее копыто — ногтю, как и на передней ноге. И, как и на передней ноге, имеются лишь два грифеля, представляющие второй и четвертый пальцы. Иногда удается обнаружить рудимент пятого пальца.

Зубы лошади не менее своеобразны, чем ее конечности. Живой механизм, как и любой другой, должен хорошо снабжаться топливом, если он должен выполнять свою работу; и лошадь, чтобы компенсировать износ и затрачивать огромное количество энергии, необходимое для ее движения, должна питаться хорошо и быстро. Для этого нужны хорошие режущие инструменты и мощные, долговечные дробилки. Соответственно, двенадцать резцов лошади плотно пригнаны друг к другу и сосредоточены в передней части рта, подобно множеству тесел или долот. Коренные зубы крупные и имеют чрезвычайно сложное строение, состоящее из ряда различных веществ неодинаковой твердости. Следствием этого является то, что они стираются с разной скоростью; и поэтому поверхность каждого коренного зуба всегда остается такой же неровной, как у хорошего жернова.

Я уже говорил, что строение коренных зубов очень сложное, причем более твердые и более мягкие части как бы переплетены друг с другом. Результатом этого является то, что по мере стирания зуба жевательная поверхность приобретает своеобразный рисунок, характер которого нелегко расшифровать с первого взгляда, но который нам важно четко понимать. Каждый коренной зуб верхней челюсти имеет внешнюю стенку, форма которой такова, что на стертой жевательной поверхности она образует два полумесяца, один спереди и один сзади, своими вогнутыми сторонами обращенные наружу. С внутренней стороны переднего полумесяца внутрь и назад проходит серповидный передний гребень, а его внутренняя грань расширяется в мощную продольную складку или «столбик». От передней части заднего полумесяца в том же направлении отходит задний гребень, который также имеет свой «столбик».

Глубокие промежутки или «долины» между этими гребнями и внешней стенкой заполнены костным веществом, которое называется цементом и покрывает весь зуб.

Рисунок стертой поверхности каждого коренного зуба нижней челюсти совершенно иной. Он кажется образованным двумя серповидными гребнями, выпуклости которых обращены наружу. Свободный конец каждого полумесяца имеет «столбик», а там, где два полумесяца встречаются, имеется большой двойной «столбик». Вся структура как бы погружена в цемент, который заполняет «долины», как и в верхних коренных зубах.

Если приложить друг к другу жевательные поверхности верхнего и нижнего коренных зубов с одной стороны, то будет видно, что соприкасающиеся гребни нигде не параллельны, а часто пересекаются; и таким образом, в процессе жевания твердая поверхность одного зуба постоянно соприкасается с мягкой поверхностью другого, и наоборот. Таким образом, они образуют весьма эффективный жевательный аппарат, который восстанавливается по мере износа благодаря длительному росту зубов.

Следует отметить и некоторые другие особенности зубной системы лошади, поскольку они имеют отношение к тому, о чем я буду говорить позже. Так, коронки резцов имеют своеобразную глубокую ямку, которая дает начало хорошо известной «метке» лошади. Между крайними резцами и передним коренным зубом имеется большое пространство. В этом пространстве у взрослого самца лошади возле резцов с каждой стороны, сверху и снизу, имеется клык, который обычно отсутствует у кобыл. Более того, у молодой лошади нередко можно увидеть перед первым коренным зубом очень маленький зуб, который вскоре выпадает. Если считать этот маленький зуб за один, то окажется, что позади клыка с каждой стороны находится семь зубов; а именно: упомянутый маленький зуб и шесть больших коренных зубов, среди которых, по необычной особенности, передний зуб несколько крупнее тех, что следуют за ним.

Теперь я перечислил те характерные структуры лошади, которые наиболее важны для наших целей.

Для любого, кто знаком с морфологией позвоночных животных, они показывают, что лошадь сильно отклоняется от общего строения млекопитающих и что тип лошади во многих отношениях является крайней модификацией общего плана строения млекопитающих. У наименее специализированных млекопитающих, по сути, лучевая и локтевая, большеберцовая и малоберцовая кости отчетливы и разделены. У них на каждой ноге по пять отчетливых и полных пальцев, и ни один из этих пальцев не является намного крупнее остальных. Более того, у наименее специализированных млекопитающих общее число зубов обычно равно сорока четырем, тогда как у лошадей обычное число равно сорока, а при отсутствии клыков оно может быть сокращено до тридцати шести; резцы лишены складки, наблюдаемой у зубов лошади: коренные зубы регулярно уменьшаются в размере от середины ряда к его переднему концу; в то время как их коронки короткие, рано достигают своей полной длины и демонстрируют простые гребни или бугорки вместо сложных складок коренных зубов лошади.

Следовательно, общие принципы гипотезы эволюции приводят к выводу, что лошадь должна была произойти от какого-то четвероногого, которое обладало пятью полными пальцами на каждой ноге; у которого кости предплечья и голени были полными и разделенными; и которое обладало сорока четырьмя зубами, среди которых коронки резцов и коренных зубов имели простое строение; при этом последние постепенно увеличивались в размере спереди назад, по крайней мере в передней части ряда, и имели короткие коронки.

И если лошадь эволюционировала таким образом, и остатки различных стадий ее эволюции сохранились, они должны представить нам ряд форм, в которых число пальцев сокращается; кости предплечья и голени постепенно приобретают лошадиное состояние; а форма и расположение зубов последовательно приближаются к тем, что существуют у современных лошадей.

Давайте обратимся к фактам и посмотрим, насколько они соответствуют этим требованиям теории эволюции.

В Европе обильные остатки лошадей находят в четвертичных и более поздних третичных отложениях, вплоть до плиоценовой формации. Но эти лошади, столь обычные в пещерных отложениях и гравии Европы, во всех существенных отношениях подобны существующим лошадям. И это верно для всех лошадей позднего плиоценового периода. Но в отложениях, относящихся к раннему плиоцену и позднему миоцену, которые встречаются в Британии, Франции, Германии, Греции, Индии, мы находим животных, которые чрезвычайно похожи на лошадей — которые, по сути, настолько похожи на лошадей, что вы можете следовать описаниям, данным в трудах по анатомии лошади, на скелетах этих животных, — но которые отличаются в некоторых важных деталях. Например, строение их передних и задних конечностей несколько иное. Кости, которые у лошади представлены двумя грифелями, несовершенными внизу, имеют такую же длину, как средние пястные и плюсневые кости; и к концу каждой из них прикреплен палец с тремя суставами того же общего характера, что и у среднего пальца, только гораздо меньшего размера. Эти маленькие пальцы расположены так, что они могли иметь лишь очень небольшое функциональное значение, и они, должно быть, скорее напоминали прибылые пальцы, подобные тем, что встречаются у многих жвачных животных. Гиппарион, как называют вымершую европейскую трехпалую лошадь, по сути, представляет собой стопу, подобную стопе американского протогиппуса (рис. 9), за исключением того, что у гиппариона меньшие пальцы расположены дальше назад и имеют меньший относительный размер, чем у протогиппуса.

Локтевая кость несколько более отчетлива, чем у лошади; и вся ее длина, как очень тонкого стержня, тесно соединенного с лучевой костью, полностью прослеживается. Малоберцовая кость, по-видимому, находится в том же состоянии, что и у лошади. Зубы гиппариона по существу подобны зубам лошади, но рисунок коренных зубов в некоторых отношениях немного сложнее, а на лицевой части черепа перед глазницей имеется углубление, которое не наблюдается у существующих лошадей.

В раннемиоценовых, а возможно, и в позднеэоценовых отложениях некоторых частей Европы было обнаружено другое вымершее животное, которое Кювье, первым описавший некоторые его фрагменты, считал палеотерием. Но по мере того, как дальнейшие открытия проливали новый свет на его структуру, оно было признано отдельным родом под названием анхитерий.

По своим общим характеристикам скелет анхитерия очень похож на скелет лошади. Фактически, Ларте и Де Бленвиль называли его Palæotherium equinum или hippoides; а Де Кристоль в 1847 году сказал, что он отличается от гиппариона немногим более чем характеристиками своих зубов, и дал ему название Hipparitherium. Каждая стопа обладает тремя полными пальцами; при этом боковые пальцы гораздо крупнее по отношению к среднему пальцу, чем у гиппариона, и, несомненно, опирались на землю при обычном передвижении.

Локтевая кость полная и совершенно отделена от лучевой, хотя и прочно соединена с последней. Малоберцовая кость, по-видимому, также была полной. Ее нижний конец, хотя и тесно соединен с концом большеберцовой кости, четко отделен от последней.

Имеется сорок четыре зуба. Резцы не имеют глубокой ямки. Клыки, по-видимому, были хорошо развиты у обоих полов. Первый из семи коренных зубов, который, как я уже говорил, часто отсутствует, а если и существует, то мал у лошади, является зубом хорошего размера и постоянным, в то время как коренной зуб, следующий за ним, лишь немногим крупнее задних. Коронки коренных зубов короткие, и хотя основной рисунок зуба лошади различим, передний и задний гребни менее изогнуты, дополнительные столбики отсутствуют, а долины, гораздо более мелкие, не заполнены цементом.

Семь лет назад, когда мне довелось критически изучать значение палеонтологических фактов для теории эволюции, мне показалось, что анхитерий, гиппарион и современные лошади составляют ряд, в котором модификации структуры совпадают с порядком хронологического появления таким образом, каким они должны совпадать, если современные лошади действительно являются результатом постепенного метаморфоза в течение третичной эпохи менее специализированной предковой формы. И я обнаружил в переписке с покойным выдающимся французским анатомом и палеонтологом М. Ларте, что он пришел к такому же выводу на основании тех же данных.

То, что тип анхитерия превратился в тип гиппариона, а последний — в тип лошадиных в течение того периода времени, который представлен второй половиной третичных отложений, казалось мне единственным объяснением фактов, для которого была хотя бы тень вероятности.

И поэтому с тех пор я придерживаюсь мнения, что эти факты дают доказательство того, что эволюция имела место, что в уже определенном смысле можно назвать демонстративным.

Все, кто занимался строением анхитерия, начиная с Кювье, признавали его многочисленные черты сходства с хорошо известным родом вымерших эоценовых млекопитающих — палеотерием. Действительно, как мы видели, Кювье рассматривал свои остатки анхитерия как остатки вида палеотерия. Поэтому, пытаясь проследить родословную лошади за пределами миоценовой эпохи и анхитероидной формы, я естественным образом искал среди различных видов палеотериевых животных ее ближайшего союзника, и я пришел к выводу, что Palæotherium minus (Plagiolophus) представляет следующий шаг ближе, чем любая известная тогда форма.

Я думаю, что это мнение было вполне оправданным; но прогресс исследований пролил неожиданный свет на этот вопрос и приблизил нас гораздо ближе, чем можно было ожидать, к знанию истинного ряда предков лошади.

Вы все знаете, что, когда ваша страна была впервые открыта европейцами, не было никаких следов существования лошади ни в одной части Американского континента. Рассказы о завоевании Мексики подчеркивают удивление туземцев этой страны, когда они впервые познакомились с этим поразительным явлением — человеком, сидящим на лошади. Тем не менее, исследования американских геологов доказали, что остатки лошадей встречаются в самых поверхностных отложениях как Северной, так и Южной Америки, точно так же, как и в Европе. Поэтому по той или иной причине — насколько мне известно, ни одного правдоподобного предположения на этот счет не было сделано — лошадь должна была вымереть на этом континенте в какой-то период, предшествующий открытию Америки. В последние годы на ваших Западных территориях было обнаружено то удивительное скопление отложений, прекрасно приспособленных для сохранения органических остатков, о котором я упоминал на днях и которое предоставляет нам последовательный ряд записей о фауне первой половины третичной эпохи, для чего у нас нет аналогов в Европе. Они дали окаменелости в отличном состоянии сохранности и в беспрецедентном количестве и разнообразии. Исследования Лейди и других показали, что среди этих остатков можно найти формы, родственные гиппариону и анхитерию. Но только недавно прекрасно задуманные и наиболее тщательно и терпеливо проработанные исследования профессора Марша дали нам верное представление о колоссальном ископаемом богатстве и научной важности этих отложений. Я имел преимущество бегло ознакомиться с коллекциями в Йельском музее; и я могу искренне сказать, что, насколько простираются мои знания, нет коллекции из какого-либо одного региона и серии пластов, сравнимой по объему, или по заботе, с которой были собраны остатки, или по их научной важности, с серией окаменелостей, которые он там поместил. Эта обширная коллекция дала доказательства, имеющие отношение к вопросу о родословной лошади, самого поразительного характера. Она склоняет к тому, что мы должны искать в Америке, а не в Европе, первоначальное местонахождение ряда лошадиных; и что архаичные формы и последовательные модификации предков лошади гораздо лучше сохранились здесь, чем в Европе.

Доброта профессора Марша позволила мне представить вам диаграмму, каждая фигура на которой является фактическим изображением некоторого образца, который можно увидеть в Йеле в настоящее время (рис. 9).

Последовательность форм, которую он собрал, переносит нас от верха до низа третичных отложений. Во-первых, это настоящая лошадь. Далее у нас есть американская плиоценовая форма лошади (Pliohippus); в строении своих конечностей она представляет некоторые очень незначительные отклонения от обычной лошади, а коронки коренных зубов короче. Затем идет Protohippus, который представляет европейского гиппариона, имея один большой палец и два маленьких на каждой ноге, а также общие характеристики предплечья и голени, о которых я упоминал. Но он более ценен, чем европейский гиппарион, по той причине, что он лишен некоторых особенностей этой формы — особенностей, которые склоняют к тому, что европейский гиппарион является скорее членом боковой ветви, чем формой на прямой линии преемственности. Далее, в обратном порядке времени, идет Miohippus, который довольно точно соответствует анхитерию Европы. Он представляет три полных пальца — один большой средний и два меньших боковых; и имеется рудимент того пальца, который соответствует мизинцу человеческой руки.

Fig. 9

Европейская летопись родословной лошади заканчивается здесь; в американских третичных отложениях, напротив, ряд предковых форм лошадиных продолжается в эоценовые формации. Более старая миоценовая форма, называемая Mesohippus, имеет три пальца спереди, с большим грифелевидным рудиментом, представляющим мизинец; и три пальца сзади. Лучевая и локтевая, большеберцовая и малоберцовая кости отчетливы, а короткокоронковые коренные зубы имеют анхитериоидный рисунок.

Но самым важным открытием из всех является Orohippus, который происходит из эоценовой формации и является старейшим членом ряда лошадиных, известным на данный момент. Здесь мы находим четыре полных пальца на передней конечности, три пальца на задней конечности, хорошо развитую локтевую кость, хорошо развитую малоберцовую кость и короткокоронковые коренные зубы простого рисунка.

Таким образом, благодаря этим важным исследованиям стало очевидно, что, насколько простираются наши нынешние знания, история типа лошади в точности такова, какую можно было предсказать, зная принципы эволюции. И знания, которыми мы теперь обладаем, полностью оправдывают нас в ожидании, что когда еще более низкие эоценовые отложения и те, что относятся к меловому периоду, отдадут свои остатки предковых лошадиных животных, мы найдем, во-первых, форму с четырьмя полными пальцами и рудиментом самого внутреннего или первого пальца спереди, с, вероятно, рудиментом пятого пальца на задней ноге; в то время как в еще более старых формах ряд пальцев будет все более и более полным, пока мы не придем к пятипалым животным, у которых, если теория эволюции хорошо обоснована, весь ряд должен был взять свое начало.

Это то, что я подразумеваю под демонстративным доказательством эволюции. Индуктивная гипотеза считается доказанной, когда факты показывают, что они находятся в полном соответствии с ней. Если это не научное доказательство, то нет никаких чисто индуктивных выводов, которые можно было бы назвать доказанными. И теория эволюции в настоящее время покоится на столь же прочном фундаменте, как теория Коперника о движениях небесных тел во время ее провозглашения. Ее логическая основа точно такого же характера — совпадение наблюдаемых фактов с теоретическими требованиями.

Единственный способ избежать, если это способ избежать, выводов, которые я только что указал, — это предположение, что все эти различные формы лошадиных были созданы отдельно в разные эпохи времени; и я повторяю, что для такой гипотезы, как эта, нет и не может быть никаких научных доказательств; и, безусловно, насколько мне известно, нет ни одного, которое поддерживалось бы или претендовало на то, чтобы поддерживаться доказательствами или авторитетом любого другого рода. Я могу лишь думать, что придет время, когда такие предположения, как эти, такие очевидные попытки избежать силы доказательства, будут поставлены на ту же ступень, что и предположение, сделанное некоторыми писателями, которые, я полагаю, не полностью вымерли в настоящее время, что окаменелости — это лишь симулякры, не являются указаниями на прежнее существование животных, к которым они, кажется, принадлежат; но что они являются либо игрой природы, либо специальными творениями, предназначенными — как я слышал, предполагалось на днях — для испытания нашей веры.

Фактически, все доказательства в пользу эволюции, и нет никаких против нее. И я говорю это, хотя прекрасно осознаю кажущиеся трудности, которые были выстроены на том, что кажется непосвященным прочным фундаментом. Я постоянно встречаюсь с аргументом, что теория эволюции не может быть хорошо обоснована, потому что она требует истечения очень огромного периода времени; продолжительность жизни на земле, таким образом подразумеваемая, несовместима с выводами, к которым пришли астроном и физик. Я могу рискнуть сказать, что я знаком с этими выводами, поскольку несколько лет назад, будучи президентом Геологического общества Лондона, я взял на себя смелость критиковать их и показать, в каких отношениях, как мне казалось, им не хватало полного и тщательного доказательства. Но, отложив этот момент в сторону, предположим, что, как говорят нам астрономы, или некоторые из них, и некоторые физики, невозможно, чтобы жизнь могла существовать на земле в течение такого длительного периода, как того требует теория эволюции — предполагая, что это доказано, — я желаю быть проинформированным, каково основание для утверждения, что эволюция действительно требует так много времени? Биолог ничего не знает о количестве времени, которое может потребоваться для процесса эволюции. Это факт, что формы лошадиных, которые я описал вам, встречаются в указанном порядке в третичных формациях. Но у меня нет ни малейшего способа угадать, потребовался ли миллион лет, или десять миллионов, или сто миллионов, или тысяча миллионов лет, чтобы вызвать этот ряд изменений. У биолога нет средств прийти к какому-либо выводу относительно количества времени, которое может потребоваться для определенного количества органических изменений. Он берет свое время у геолога. Геолог, учитывая скорость, с которой образуются отложения, и скорость, с которой происходит денудация на поверхности земли, приходит к более или менее оправданным выводам относительно времени, которое требуется для отложения определенной толщины горных пород; и если он говорит мне, что третичные формации требовали 500 000 000 лет для своего отложения, я предполагаю, что у него есть веские основания для того, что он говорит, и я принимаю это как меру продолжительности эволюции лошади от Orohippus до ее нынешнего состояния. И если он прав, несомненно, эволюция — это очень медленный процесс и требует много времени. Но предположим теперь, что астроном или физик — например, мой друг сэр Уильям Томсон — говорит мне, что мой геологический авторитет совершенно неправ; и что у него есть веские доказательства того, что жизнь не могла существовать на поверхности земли 500 000 000 лет назад, потому что земля была бы тогда слишком горячей, чтобы позволить жизнь, мой ответ: «Это не мое дело; уладьте это с геологом, и когда вы придете к соглашению между собой, я приму ваш вывод». Мы берем наше время у геологов и физиков; и чудовищно, что, взяв наше время с часов физика, физик должен повернуться к нам и сказать, что мы слишком спешим или слишком медленны. Что мы желаем знать, так это факт, что эволюция имела место? Что касается количества времени, которое могла занять эволюция, мы находимся в руках физика и астронома, чье дело — заниматься этими вопросами.

Теперь, дамы и господа, я подошел к завершению задачи, которую поставил перед собой, когда взялся читать эти лекции. Моей целью было не дать тем из вас, кто раньше не уделял внимания этим предметам, покинуть этот зал в состоянии решить вопрос о справедливости или несправедливости гипотезы эволюции; но я желал представить вам принципы, на которых должны оцениваться все гипотезы, касающиеся истории Природы; и, кроме того, сделать очевидным характер доказательств и степень убедительности, которую следует ожидать и которую можно получить от них. Для этой цели я не колебался рассматривать вас как искренних студентов и людей, желающих знать истину. Я не уклонялся от того, чтобы провести вас через долгие дискуссии, которые, боюсь, иногда испытывали ваше терпение; и я причинил вам детали, которые были необходимы, но которые вполне могли быть утомительными. Но я буду радоваться — я буду считать, что оказал вам величайшую услугу, которую был в силах оказать, — если я таким образом убедил вас, что великий вопрос, который мы обсуждали, — это не тот вопрос, с которым нужно иметь дело с помощью риторических прикрас или свободных и поверхностных разговоров; но что он требует острого внимания тренированного интеллекта и терпения точного наблюдателя.

Когда я начал эту серию лекций, я не считал необходимым предварять их прологом, какого можно было бы ожидать от незнакомца и иностранца; ибо за время моего короткого пребывания в вашей стране мне было очень трудно поверить, что незнакомец может обладать таким количеством друзей, и почти труднее, что иностранец может выражать себя на вашем языке таким образом, чтобы быть, по всем признакам, столь легко понятным. Насколько я могу судить, этот самый умный, и, возможно, я могу добавить, самый необычайно активный и предприимчивый орган, ваши газетные репортеры, не похоже, чтобы были удержаны моим акцентом от того, чтобы дать самый полный отчет обо всем, что мне довелось сказать.

Но судно, на котором я отправляюсь завтра утром, уже готово отдать швартовы; я просыпаюсь от своего заблуждения, что я не кто иной, как незнакомец и иностранец. Я готов вернуться к своему месту и стране; но, прежде чем сделать это, позвольте мне, в качестве эпилога, выразить вам мою самую сердечную благодарность за добрый и радушный прием, который вы мне оказали; и позвольте мне поблагодарить вас еще больше за то, что является величайшим комплиментом, который может быть оказан любому человеку в моем положении, — постоянное и невозмутимое внимание, которое вы уделили долгому аргументу, который я имел честь представить вам.

[1]
 The absence of any keel on the breast-bone and some other osteological peculiarities,
 observed by Professor Marsh, however, suggest that Hesperornis may be
 a modification of a less specialised group of birds than that to which these
 existing aquatic birds belong.

[2] Я использую слово «тип», потому что весьма вероятно, что многие формы анхитериеподобных и гиппарионоподобных животных существовали в миоценовую и плиоценовую эпохи, точно так же, как многие виды лошадиного племени существуют сейчас; и весьма маловероятно, что конкретные виды анхитерия или гиппариона, которые случайно были обнаружены, должны быть именно теми, которые составляли часть прямой линии родословной лошади.

[3] С тех пор как эта лекция была прочитана, профессор Марш обнаружил новый род лошадиных млекопитающих (Eohippus) из самых нижних эоценовых отложений Запада, который соответствует почти в точности этому описанию. — American Journal of Science, ноябрь 1876 г.

БАЛТИМОР.

РЕЧЬ ОБ УНИВЕРСИТЕТСКОМ ОБРАЗОВАНИИ. [1]

Фактическая работа Университета, основанного в этом городе хорошо продуманной щедростью Джонса Хопкинса, начинается завтра, и среди многих знаков доверия и доброй воли, которые были оказаны мне в Соединенных Штатах, нет ни одного, который я ценил бы выше, чем тот, который был оказан властями Университета, когда они пригласили меня выступить с речью по такому случаю.

Ибо событие, которое собрало нас вместе, во многих отношениях уникально. Огромная собственность передается административному органу, не обремененному никакими условиями, кроме этих: что основной капитал не должен использоваться на строительство; что средства должны быть распределены в равных пропорциях на продвижение естественного знания и на облегчение телесных страданий человечества; и, наконец, что ни политическое, ни церковное сектантство не должно допускаться к нарушению беспристрастного распределения благодеяний завещателя.

В моем жизненном опыте истина, которая звучит очень похоже на парадокс, часто подтверждалась; а именно, что худшие трудности человека начинаются тогда, когда он может делать то, что ему нравится. Пока человек борется с препятствиями, у него есть оправдание для неудачи или недостатка; но когда судьба устраняет их все и дает ему возможность делать то, что он считает лучшим, тогда наступает время испытания. Есть только одно право, а возможности неправоты бесконечны. Я не сомневаюсь, что попечители Университета Джонса Хопкинса почувствовали всю силу этой истины, когда они приступили к управлению своим доверием полтора года назад; и я могу только восхищаться активностью и решительностью, которые позволили им, при содействии способного президента, которого они выбрали, наметить великие контуры своего плана и довести его до такой степени исполнения. Невозможно изучать этот план, не осознавая, что большая забота, предусмотрительность и проницательность были вложены в него, и что он требует самого уважительного рассмотрения. Я пытался выяснить, насколько принципы, лежащие в его основе, соответствуют тем, которые были установлены в моем собственном сознании многими и длительными размышлениями над образовательными вопросами. Позвольте мне представить вам результат моих размышлений.

С одной стороны, университет — это особый вид образовательного учреждения, и взгляды, которые мы можем иметь на надлежащую природу университета, являются следствиями тех, которые мы придерживаемся относительно образования в целом. Я думаю, должно быть признано, что школа должна готовить к университету, а университет должен венчать здание, фундамент которого заложен в школе. Университетское образование не должно быть чем-то отличным от начального образования, а должно быть естественным результатом и развитием последнего. Теперь у меня есть очень ясное убеждение относительно того, каким должно быть начальное образование; каким оно может быть на самом деле, когда оно правильно организовано; и каким, я думаю, оно будет, прежде чем пройдут многие годы над нашими головами, в Англии и в Америке. Такое образование должно позволить среднему мальчику пятнадцати или шестнадцати лет читать и писать на своем собственном языке с легкостью и точностью, и с чувством литературного совершенства, полученным из изучения наших классических писателей: иметь общее знакомство с историей своей собственной страны и с великими законами социального существования; приобрести основы физических и психологических наук, а также справедливое знание элементарной арифметики и геометрии. Он должен был получить знакомство с логикой скорее на примере, чем по предписанию; в то время как приобретение элементов музыки и рисования должно было быть удовольствием, а не работой.

Это может звучать странно для многих ушей, если я рискну поддержать положение о том, что молодой человек, образованный до такой степени, получил либеральное, хотя, возможно, и не полное, образование. Но мне кажется, что такое обучение, о котором я упоминал, может быть названо либеральным, в обоих смыслах, в которых используется это слово, с идеальной точностью. Во-первых, оно либерально по широте. Оно охватывает всю область вещей, которые нужно знать, и способностей, которые нужно тренировать, и оно придает равное значение двум великим сторонам человеческой деятельности — искусству и науке. Во-вторых, оно либерально в смысле того, что является образованием, подходящим для свободных людей; для людей, которым открыта любая карьера и от которых их страна может потребовать, чтобы они были приспособлены к выполнению обязанностей любой карьеры. Я не могу слишком сильно внушить вам тот факт, что с таким начальным образованием, как это, и с не большим, чем то, что можно получить, строя строго по его линиям, человек способный может стать великим писателем или оратором, государственным деятелем, юристом, человеком науки, художником, скульптором, архитектором или музыкантом. То равномерное развитие всех способностей человека, которое и составляет культуру, может быть осуществлено таким образованием, в то время как оно открывает путь для бесконечного укрепления любых специальных возможностей, которыми он может быть одарен.

В такой стране, как эта, где большинство людей должны сами прокладывать себе путь и рано посвящать себя практическим делам жизни, сравнительно немногие могут надеяться продолжать свое обучение до, тем более после, возраста совершеннолетия. Но жизненно важно для благополучия общества, чтобы те, кто освобожден от необходимости зарабатывать на жизнь, и еще более те, кто движим божественными импульсами интеллектуальной жажды или художественного гения, могли посвятить себя высшему служению своему роду, как центры интеллекта, интерпретаторы природы или творцы новых форм красоты. И функция университета — снабдить таких людей средствами стать тем, чем они имеют привилегию и обязанность быть. Для этой цели университет не должен охватывать никакой области, чуждой той, которую занимает начальная школа. Действительно, он не может; ибо начальное обучение, о котором я упоминал, охватывает все виды реального знания и умственной деятельности, возможные для человека. Университет не может добавить никаких новых отделов знания, не может предложить никаких новых полей умственной деятельности; но что он может сделать, так это интенсифицировать и специализировать обучение в каждом отделе. Таким образом, литература и филология, представленные в начальной школе только английским языком, в университете будут охватывать древние и современные языки. История, которая, как милосердие, лучше всего начинается дома, но, как милосердие, не должна заканчиваться там, будет разветвляться на антропологию, археологию, политическую историю и географию, с историей роста человеческого разума и его продуктов в форме философии, науки и искусства. И университет представит студенту библиотеки, музеи древностей, коллекции монет и тому подобное, которые будут эффективно способствовать этим исследованиям. Обучение элементам социальной экономики, самой существенной, но до сих пор печально запущенной части начального образования, будет развиваться в университете в политическую экономию, социологию и право. Физическая наука будет иметь свои великие разделы физической географии, с геологией и астрономией; физику; химию и биологию; представленные не просто профессорами и их лекциями, но лабораториями, в которых студенты, под руководством демонстраторов, будут сами разрабатывать факты и входить в тот прямой контакт с реальностью, который составляет фундаментальное различие научного образования. Математика будет парить в своих самых высоких регионах; в то время как высокие пики философии могут быть покорены теми, чья склонность к абстрактному мышлению была пробуждена элементарной логикой. Наконец, школы изобразительного и пластического искусства, архитектуры и музыки предложат тщательную дисциплину в принципах и практике искусства тем, в ком лежит зачаточная редкая способность эстетического представления, или еще более редкие силы творческого гения.

Начальная школа и университет — это альфа и омега образования. Должны ли существовать учреждения, промежуточные между ними (так называемые средние школы), представляется мне вопросом практического удобства. Если такие школы создаются, важно, чтобы они были истинными посредниками между начальной школой и университетом, придерживаясь широкого пути общей культуры и не жертвуя одной отраслью знания ради другой.

Такими представляются мне широкие контуры отношений, которые университет, рассматриваемый как место образования, должен иметь к школе, но ряд деталей требует некоторого рассмотрения, как бы кратко и несовершенно я ни мог с ними справиться. Во-первых, существует важный вопрос об ограничениях, которые должны быть установлены для входа в университет; или, какие квалификации должны требоваться от тех, кто предлагает воспользоваться высшим обучением, предлагаемым университетом. С одной стороны, очевидно желательно, чтобы время и возможности университета не тратились на предоставление такого начального обучения, которое можно получить в другом месте; в то время как, с другой стороны, не менее желательно, чтобы высшее обучение университета было сделано доступным для каждого, кто может воспользоваться им, хотя он, возможно, не смог пройти какой-либо очень расширенный курс образования. Мое собственное чувство отчетливо против любого абсолютного и определенного предварительного экзамена, сдача которого будет существенным условием приема в университет. Я бы допустил в университет любого, от кого можно было бы разумно ожидать пользы от обучения, предлагаемого ему; и я был бы склонен, в целом, проверять пригодность студента не экзаменом перед тем, как он поступит в университет, а в конце его первого семестра обучения. Если при экзамене по отраслям знания, которым он посвятил себя, он покажет себя недостаточно прилежным или способным, будет лучше для университета и лучше для него самого предотвратить его от преследования призвания, для которого он явно непригоден. И я едва ли знаю какой-либо другой метод, кроме этого, с помощью которого его пригодность или непригодность может быть безопасно установлена, хотя, несомненно, многое может быть сделано не формальным сухим экзаменом, а разумным опросом в начале его карьеры.

Другой очень важный и трудный практический вопрос заключается в том, должен ли быть установлен определенный курс обучения для тех, кто поступает в университет; должен ли быть предписан учебный план; или студенту должно быть позволено свободно выбирать среди предметов, которые открыты для него. И этот вопрос неразрывно связан с другим, а именно, с присвоением степеней. Очевидно невозможно, чтобы какой-либо студент прошел через всю серию курсов обучения, предлагаемых университетом. Если степень должна быть присвоена как знак мастерства в знании, она должна быть дана на том основании, что кандидат является мастером в определенной части этих исследований; и тогда возникнет необходимость обеспечения эквивалентности степеней, так чтобы курс, с помощью которого получается степень, отмечал приблизительно равное количество труда и приобретений во всех случаях. Но эта эквивалентность едва ли может быть обеспечена каким-либо иным способом, кроме как предписанием серии определенных линий обучения. Это вопрос, который потребует серьезного рассмотрения. Важные моменты, которые следует иметь в виду, я думаю, заключаются в том, что в учебном плане не должно быть слишком много предметов, и что целью должно быть достижение тщательного и глубокого знания каждого из них.

Одна половина завещания Джонса Хопкинса посвящена созданию больницы, и желанием завещателя было, чтобы университет и больница сотрудничали в продвижении медицинского образования. Попечители, несомненно, примут лучший совет, который можно получить относительно строительства и управления больницей. В отношении первого пункта они, несомненно, будут помнить, что больница может быть устроена так, чтобы убивать больше, чем лечить; и, в отношении последнего, что больница может распространять дух пауперизма среди состоятельных, так же как и облегчать страдания обездоленных. Не мне говорить на эти темы — лучше позвольте мне ограничиться одним вопросом, в котором мой опыт как студента медицины и экзаменатора с большим стажем, который проявлял большой интерес к предмету медицинского образования, может дать мне право на слушание. Я имею в виду природу самого медицинского образования и сотрудничество университета в его продвижении.

Какова цель медицинского образования? Она заключается в том, чтобы позволить практикующему врачу, с одной стороны, предотвращать болезнь своим знанием гигиены; с другой стороны, прорицать ее природу и облегчать или лечить ее своим знанием патологии, терапии и практической медицины. Это его дело в жизни, и если у него нет тщательного и практического знания условий здоровья, причин, которые способствуют установлению болезни, значения симптомов и использования лекарств и оперативных приспособлений, он некомпетентен, даже если бы он был лучшим анатомом, или физиологом, или химиком, который когда-либо брал золотую медаль или выигрывал призовой сертификат. Это одна великая истина относительно медицинского образования. Другая заключается в том, что вся практика в медицине основана на теории того или иного рода; и поэтому желательно иметь такую теорию в максимально возможном соответствии с фактом. Самый отъявленный эмпирик, который дает лекарство в одном случае, потому что он видел, как оно приносит пользу в другом, по-видимому, того же рода, действует на теории, что сходство поверхностных симптомов означает сходство поражений; что, кстати, является, возможно, такой же дикой гипотезой, какая могла быть изобретена. Чтобы понять природу болезни, мы должны понимать здоровье, а понимание здорового тела означает наличие знания о его структуре и о том, каким образом выполняются его многообразные действия, что технически называется анатомией человека и физиологией человека. Физиолог, опять же, должен обладать знакомством с физикой и химией, поскольку физиология в значительной степени является прикладной физикой и химией. Для обычных целей ограниченного количества такого знания достаточно; но для преследования высших отраслей физиологии никакое знание этих отраслей науки не может быть слишком обширным или слишком глубоким. Опять же, то, что мы называем терапией, которая имеет дело с действием лекарств и медикаментов на живой организм, является, строго говоря, отраслью экспериментальной физиологии и ежедневно получает все большее и большее экспериментальное развитие.

Третий важный факт, который необходимо учитывать при рассмотрении медицинского образования, заключается в том, что практические жизненные потребности, как правило, не позволяют претендентам на медицинскую практику посвящать учебе более трех, а то и четырех лет. Давайте остановимся на четырех годах и задумаемся о том, что за это время молодой человек, только что окончивший школу, должен ознакомиться с медициной, хирургией, акушерством, терапией, патологией, гигиеной, а также с анатомией и физиологией человеческого тела; и что его знания должны быть такого характера, чтобы на них можно было положиться в любой чрезвычайной ситуации и чтобы они всегда были готовы к практическому применению. Учтите, кроме того, что практикующего врача могут в любой момент вызвать в суд для дачи показаний по уголовному делу; и поэтому хорошо, если он будет знать что-то о законах доказательства и о том, что мы называем судебной медициной. На основании медицинского свидетельства человека могут забрать из дома и от дел и поместить в психиатрическую лечебницу; поэтому, безусловно, желательно, чтобы практикующий врач имел рациональные и ясные представления о природе и симптомах психических заболеваний. Принимая во внимание все эти требования к медицинскому образованию, вы признаете, что бремя, ложащееся на плечи молодого претендента на медицинскую профессию, является довольно тяжелым и что требуется некоторая осторожность, чтобы его интеллектуальный хребет не сломался.

Те, кто знаком с существующими системами медицинского образования, заметят, что, несмотря на длинный перечень изученных мною дисциплин, я не упомянул несколько предметов, которые входят в обычную медицинскую программу сегодняшнего дня. Я не сказал ни слова о зоологии, сравнительной анатомии, ботанике или фармакологии. Разумеется, это происходит не из-за легкомысленной оценки ценности или важности таких исследований самих по себе. Можно считать само собой разумеющимся, что я был бы последним человеком в мире, кто возражал бы против преподавания зоологии или сравнительной анатомии как таковых; но я глубоко убежден, что, учитывая количество и серьезность тех дисциплин, которые должен освоить врач, если он хочет быть компетентным в выполнении возложенных на него серьезных обязанностей, предметы, столь далекие от его практических занятий, должны быть строго исключены. Молодой человек, у которого и так достаточно дел, чтобы приобрести такое знание строения человеческого тела, которое позволит ему выполнять хирургические операции, на мой взгляд, не должен заниматься исследованиями анатомии крабов и морских звезд. Несомненно, врач должен знать обычные ядовитые растения своей страны, когда видит их; но эти знания можно получить за несколько часов, посвященных изучению образцов таких растений, и желательность таких знаний, на мой взгляд, не оправдывает трату трех месяцев на изучение систематической ботаники. Опять же, фармакология, поскольку она является знанием лекарственных средств, — это дело аптекаря. Во всех других профессиях необходимость разделения труда полностью признается, и абсурдно требовать от врача, чтобы он не пользовался специальными знаниями тех, чье дело — иметь дело с лекарствами, которые он использует. Очень хорошо, что врач знает, что касторовое масло получают из растения, а кастореум — из животного, и как их нужно готовить; но для всех практических целей его профессии это знание не стоит ни на йоту больше, не имеет большего отношения к делу, чем знание того, как сделана сталь его скальпеля.

Любое знание полезно. Невозможно сказать, что какой-либо фрагмент знания, каким бы незначительным или далеким от обычных занятий он ни был, не может однажды пригодиться. Но в медицинском образовании, прежде всего, следует помнить, что для того, чтобы хорошо знать немногое, нужно смириться с незнанием многого.

Пусть не подумают, что я предлагаю сузить медицинское образование или, как принято говорить, понизить уровень профессии. Поверьте, есть только один способ действительно облагородить любое призвание, и это сделать тех, кто им занимается, настоящими мастерами своего дела, людьми, которые могут по-настоящему делать то, что они заявляют, что способны делать, и в способности которых их убеждена публика. И нет положения более низкого, чем положение так называемого «либерально образованного практикующего врача», который, как сказал Талейран о своем враче, «знает все, даже немного медицины»; который, возможно, способен читать Галена в оригинале; который знает все растения, от ливанского кедра до иссопа на стене; но который оказывается, держа в руках вопросы жизни и смерти, невежественным, совершающим ошибки и сбитым с толку из-за своего незнания существенных и фундаментальных истин, на которых должна основываться практика. Более того, я осмелюсь сказать, что любой человек, который серьезно изучил все основные отрасли медицинских знаний; который имеет необходимое знакомство с элементами физической науки; который был приведен судебной медициной в контакт с правом; чье изучение безумия привело его в области психологии, — ipso facto получил либеральное образование.

Облегчив медицинскую программу путем исключения из нее всего несущественного, мы можем затем рассмотреть, нельзя ли сделать что-то, чтобы помочь студенту-медику в приобретении реальных знаний путем изменения системы экзаменов. В Англии, на моей памяти, практиковалось требование от студента-медика посещения лекций по самым разнообразным темам в течение трех лет; так что часто случалось, что ему приходилось прослушивать в течение дня четыре или пять лекций по совершенно разным предметам, в дополнение к часам, отведенным на вскрытие и больничную практику: и он должен был удерживать все знания, которые мог почерпнуть таким отвлекающим образом, на уровне экзаменационных требований, пока в конце трех лет его не усаживали за стол и не опрашивали вперемешку по всем различным вопросам, с которыми он пытался познакомиться. Худшую систему, более приспособленную для того, чтобы препятствовать приобретению прочных знаний и дать полный простор «натаскивателям» и «зубрилам», трудно было бы придумать человеческой изобретательностью. В последние годы произошли большие реформы. Экзамены были разделены, чтобы уменьшить количество предметов, между которыми приходится распределять внимание. Были широко введены практические экзамены; но все еще остается, даже при нынешней системе, слишком много старого зла, неотделимого от одновременного изучения множества разнообразных предметов.

Недавно были внесены предложения вообще избавиться от общих экзаменов, разрешить студенту сдавать экзамен по каждому предмету по окончании посещения занятий; и затем, в случае удовлетворительного результата, позволить ему считать с этим поконченным; и я могу сказать, что этот метод применялся в течение многих лет в Королевской горной школе в Лондоне и оказался очень эффективным. Он позволяет студенту сосредоточить свой ум на том, чем он занимается в данный момент, а затем отпустить это. Те, кто занят интеллектуальной работой, согласятся со мной, что важно не столько знать вещь, сколько знать ее, и знать досконально. Если вы однажды узнали вещь таким образом, легко обновить свои знания, когда вы их забыли; и когда вы снова начинаете заниматься этим предметом, он с большой легкостью возвращается в привычные русла.

Наконец, возникает вопрос о том, как университет может сотрудничать в развитии медицинского образования. Медицинская школа — это строго техническая школа, школа, в которой преподается практическая профессия, в то время как университет должен быть местом, где знания приобретаются без прямой связи с профессиональными целями. Поэтому ясно, что университет и его предшественник, школа, могут лучше всего сотрудничать с медицинской школой, обеспечивая надлежащие условия для изучения тех отраслей знаний, которые лежат в основе медицины.

В настоящее время молодые люди приходят в медицинские школы, не имея представления даже об элементах физической науки; они впервые узнают, что существуют такие науки, как физика, химия и физиология, и знакомятся с анатомией как с чем-то новым. Можно с уверенностью сказать, что у значительной части студентов-медиков большая часть первой сессии тратится впустую на то, чтобы научиться учиться — на ознакомление с совершенно чуждыми понятиями и на пробуждение их дремлющих и совершенно нетренированных способностей к наблюдению и манипуляции. Трудно переоценить масштаб препятствий, которые существующая система школьного образования создает на пути научного обучения. Люди не только обучаются чисто книжной работе, не зная, что означает наблюдение, но привычка учиться только по книгам порождает отвращение к наблюдению. Книжный студент скорее доверится тому, что он видит в книге, чем свидетельству собственных глаз.

Нет ни малейшей причины, почему это должно быть так, и, на самом деле, когда начальное образование станет таким, каким, как я предполагал, оно должно быть, это положение вещей больше не будет существовать. Нет ни малейшей трудности в том, чтобы дать прочное начальное образование по физике, химии и элементам физиологии человека в обычных школах. Другими словами, нет причин, по которым студент не мог бы прийти в медицинскую школу, обладая таким объемом знаний по этим отдельным наукам, который он обычно получает в течение первого года обучения в медицинской школе.

Я говорю это не без полного практического обоснования этого утверждения. Последние восемнадцать лет в Англии существует система преподавания элементарной науки, осуществляемая под эгидой Департамента науки и искусства, благодаря которой элементарное научное образование стало легко доступным для учащихся всех начальных школ страны. Начав с малого, тщательно развиваясь и совершенствуясь, эта система теперь представляет на экзамены до семи тысяч учащихся только по предмету физиологии человека. Я могу сказать, что из этого числа значительная часть приобрела изрядное количество существенных знаний; и что немалый процент показывает такое же хорошее знакомство с физиологией человека, какое обычно демонстрировали средние кандидаты на получение медицинских степеней в Лондонском университете, когда я был там экзаменатором двадцать лет назад; и столько же знаний, сколько обладает обычный студент-медик в настоящее время. Поэтому я вправе с нетерпением ждать того времени, когда студент, который собирается посвятить себя медицине, придет не абсолютно «сырым» и неопытным, как сейчас, а в определенном состоянии подготовки к дальнейшему обучению; и я рассчитываю на то, что университет поможет ему продвинуться еще дальше на этой стадии подготовки через организацию своего биологического факультета. Здесь студент найдет средства для ознакомления с явлениями жизни в их самом широком понимании. Он будет изучать не ботанику и зоологию, которые, как я уже сказал, увели бы его слишком далеко от его конечной цели; но с помощью должным образом организованного обучения, в сочетании с работой в лаборатории над ведущими типами животной и растительной жизни, он заложит широкий и в то же время прочный фундамент биологических знаний; он придет к своим медицинским исследованиям с пониманием великих истин морфологии и физиологии, с руками, натренированными для вскрытия, и глазами, наученными видеть. Я без колебаний скажу, что такая подготовка стоит целого года, добавленного к медицинской программе. Другими словами, это высвободит столько времени для внимания к тем исследованиям, которые имеют прямое отношение к самым серьезным и ответственным обязанностям студента как практикующего врача.

До этого момента я рассматривал только преподавательский аспект вашего великого фонда, ту функцию университета, в силу которой он играет роль резервуара установленной истины, насколько наши символы вообще могут интерпретировать природу. Все могут учиться; все могут пить из этого озера. Немногим дано пополнять запас знаний, пробивать новые источники мысли или придавать новые формы красоте. Но так же верно, как то, что люди живут не хлебом единым, а идеями, так же верно и то, что будущее мира находится в руках тех, кто способен продвинуть интерпретацию природы на шаг дальше своих предшественников; так же верно и то, что высшая функция университета — искать этих людей, лелеять их и давать их способности служить своему роду полный простор.

Я с радостью отмечаю, что поощрение исследований занимает столь видное место в ваших официальных документах и в мудрой и либеральной вступительной речи вашего президента. Эта тема поощрения, или, как ее иногда называют, наделения средствами исследований, в последние годы сильно занимала умы людей в Англии. Это была одна из главных тем обсуждения членами Королевской комиссии, одним из которых был я и которая недавно опубликовала свой отчет после пяти лет работы. Многие, по-видимому, думают, что этот вопрос — главным образом денежный; что можно выйти на рынок и купить исследования, и что предложение последует за спросом, как в обычном ходе торговли. Этот взгляд не кажется мне привлекательным. Я не знаю более сложной практической проблемы, чем поиск метода поощрения и поддержки исследователя-оригинала, не открывая при этом дверь кумовству и коррупции. Мое собственное убеждение прекрасно подытожено в отрывке из речи вашего президента: «что лучшие исследователи — это обычно те, кто также несет ответственность за обучение, получая таким образом стимул от коллег, поощрение от учеников и наблюдение со стороны общественности».

В начале этой речи я рискнул предположить, что мог бы, если бы счел нужным, критиковать меры, принятые советом попечителей, но признаюсь, что мне остается лишь аплодировать им. Очень мудрым и проницательным кажется мне решение не строиться для настоящего момента. Мне довелось видеть, как крупные образовательные фонды окаменевают в виде просто кирпичей и раствора, в петрифицирующих источниках архитектуры, не оставляя ничего для работы учреждения, которое они должны были поддерживать. Говорят, что великий воин создал пустыню и назвал ее миром. Администраторы образовательных фондов иногда создавали дворец и называли его университетом. Если я осмелюсь дать совет в вопросе, который выходит за рамки моей компетенции, я бы сказал, что когда вы все-таки будете строиться, наймите честного каменщика и заставьте его построить вам именно такие комнаты, которые вам действительно нужны, оставив достаточно места для расширения. А через столетие, когда акции Балтиморской и Огайской железной дороги будут иметь премию в тысячу, и вы наделите средствами всех профессоров, которые вам нужны, и построите все лаборатории, которые требуются, и будете иметь лучший музей и самую прекрасную библиотеку, которую можно вообразить; тогда, если у вас останется несколько сотен тысяч долларов, с которыми вы не знаете, что делать, позовите архитектора и скажите ему возвести фасад. Если американский опыт похож на английский, любой другой путь, вероятно, приведет вас к тому, что у вас будет какое-то величественное сооружение, хорошее для славы вашего архитектора, но совсем не то, что вам нужно.

Мне кажется, что то, что я рискнул изложить в качестве принципов, которыми должны регулироваться отношения университета к образованию в целом, полностью соответствует мерам, которые вы приняли. Вы не установили никаких ограничений на доступ к обучению, которое вы предлагаете дать; вы предусмотрели, чтобы такое обучение, будь то в университете или в ассоциированных учреждениях, охватывало область человеческой интеллектуальной деятельности. Вы признали важность поощрения исследований. Вы предлагаете предоставить средства, с помощью которых молодые люди, которые могут быть полны рвения к литературной или научной карьере, но которые также могут принять стремление за вдохновение, могут подвергнуть свои способности проверке и дать своим силам честное испытание. Если такой человек потерпит неудачу, его финансирование прекращается, и никакого вреда не будет сделано. Если он преуспеет, вы можете дать силу полета гению Дэви или Фарадея, Карлайла или Локка, чье влияние на будущее своих собратьев будет абсолютно неисчислимым.

Вы провозгласили принцип, что «слава университета должна покоиться на характере преподавателей и ученых, а не на их количестве или зданиях, построенных для их использования». И я рассматриваю как существенную и наиболее важную черту вашего плана то, что доход профессоров и преподавателей должен быть независим от количества студентов, которых они могут привлечь. Таким образом, вы страхуетесь от опасности, очевидной в других местах, обнаружить попытки улучшения, заблокированные корыстными интересами; и, особенно на факультете медицинского образования, вы свободны от искушения выпустить в мир людей, совершенно некомпетентных для выполнения серьезных и ответственных обязанностей своей профессии.

Для человека, незнакомого с практической работой ваших учреждений, подобного мне, деликатное дело — претендовать на то, чтобы высказывать мнение об организации вашей управляющей власти. Я не могу представить ничего лучше, чем если бы она оставалась такой, какая есть, если вы сможете обеспечить смену мудрых, либеральных, честных и добросовестных людей, чтобы заполнить вакансии, которые возникают среди вас. Я не очень верю в эффективность какого-либо механизма для достижения такого результата; но я рискнул бы предположить, что исключительное принятие метода кооптации для заполнения вакансий, которые должны возникать в вашем органе, кажется мне чем-то вроде искушения Провидения. Несомненно, существуют серьезные практические возражения против назначения лиц вне вашего органа, не заинтересованных непосредственно в благополучии университета; но не было бы хорошо, если бы существовало понимание, что ваш академический состав должен быть официально представлен в совете, возможно, даже главами одного или двух независимых ученых обществ, чтобы академическое мнение и взгляды внешнего мира могли иметь определенное влияние в этом важнейшем вопросе — назначении ваших профессоров? Я высказываю эти предложения, как я уже сказал, в неведении о практических трудностях, которые могут стоять на пути их осуществления, на том общем основании, что личные и местные влияния очень тонки и часто неосознанны, в то время как будущее величие и эффективность благородного учреждения, которое сейчас начинает свою работу, должны в значительной степени зависеть от его свободы от них.

Я постоянно слышу, как американцы говорят об очаровании, которое наша старая родина имеет для них, о восторге, с которым они бродят по улицам древних городов или взбираются на крепостные стены средневековых твердынь, названия которых неразрывно связаны с великими эпохами той благородной литературы, которая является нашим общим наследием; или с обагренными кровью шагами того светского прогресса, благодаря которому потомки диких бриттов и диких пиратов Северного моря превратились в воинов порядка и поборников мирной свободы, исчерпывая то, что еще осталось от старого духа берсерков, в покорении природы и превращении пустыни в сад. Но предвкушение имеет не меньше очарования, чем ретроспекция, и для англичанина, впервые ступающего на ваши берега, путешествующего сотни миль через вереницы больших и хорошо упорядоченных городов, видящего ваше огромное фактическое и почти бесконечное потенциальное богатство во всех товарах, а также в энергии и способностях, которые превращают богатство в пользу, есть что-то возвышенное в перспективе будущего. Не думайте, что я потакаю тому, что обычно понимают под национальной гордостью. Я не могу сказать, что я в малейшей степени впечатлен вашей величиной или вашими материальными ресурсами как таковыми. Размер — это не величие, и территория не делает нацию. Великий вопрос, вокруг которого висит истинная возвышенность и ужас нависшей судьбы, заключается в том, что вы собираетесь делать со всеми этими вещами? Какова должна быть цель, для которой они должны быть средствами? Вы проводите новый эксперимент в политике в самом большом масштабе, который когда-либо видел мир. Сорок миллионов к вашему первому столетию, разумно ожидать, что ко второму эти штаты будут заняты двумястами миллионами англоговорящих людей, разбросанных на площади такой же большой, как Европа, и с климатом и интересами такими же разнообразными, как у Испании и Скандинавии, Англии и России. Вы и ваши потомки должны выяснить, удержится ли эта огромная масса вместе под формами республики и деспотической реальностью всеобщего избирательного права; удержатся ли права штатов против централизации без отделения; возьмет ли верх централизация без фактической или замаскированной монархии; лучше ли переменная коррупция, чем постоянная бюрократия; и по мере того, как население будет расти в ваших больших городах и будет ощущаться давление нужды, тощий призрак пауперизма будет бродить среди вас, и коммунизм и социализм потребуют, чтобы их выслушали. Поистине, у Америки великое будущее; великое в труде, в заботе и в ответственности; великое в истинной славе, если она будет направляться мудростью и праведностью; великое в позоре, если она потерпит неудачу. Я не могу понять, почему другие нации должны завидовать вам или быть слепы к тому факту, что в высших интересах человечества, чтобы вы преуспели; но единственное условие успеха, ваша единственная защита — это моральная ценность и интеллектуальная ясность отдельного гражданина. Образование не может дать их, но оно может лелеять их и выдвигать на передний план, в каком бы положении общества они ни находились; и университеты должны быть, и могут быть, крепостями высшей жизни нации.

Пусть университет, который начинает свою практическую деятельность завтра, в полной мере выполнит свое высокое предназначение; пусть его слава как очага истинного знания, центра свободного исследования, фокуса интеллектуального света растет из года в год, пока люди не потянутся сюда со всех концов земли, как в старину они искали Болонью, или Париж, или Оксфорд.

И мне приятно воображать, что среди английских студентов, которые будут привлечены к вам в то время, может сохраниться смутное предание о том, что их соотечественнику было позволено обратиться к вам так, как он сделал это сегодня, и чувствовать, будто ваши надежды были его надеждами, а ваш успех — его радостью.

[1] Произнесено на официальном открытии Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе, США, 12 сентября. Общая сумма, завещанная Джонсом Хопкинсом, составляет более 7 000 000 долларов. Сумма в 3 500 000 долларов выделена университету, такая же сумма — больнице, а остальное — местным образовательным и благотворительным учреждениям.

ЛОНДОН.

ЛЕКЦИЯ ОБ ИЗУЧЕНИИ БИОЛОГИИ.

Мой долг сегодня вечером — говорить об изучении биологии, и хотя, возможно, среди моих слушателей есть много тех, кто вполне знаком с этим изучением, все же, как лектор с некоторым стажем, я знаю по опыту, что с моей стороны было бы очень плохой политикой предполагать, что это широко распространенный случай. Напротив, я должен представить, что среди вас есть много тех, кто хотел бы знать, что такое биология; что есть другие, которые обладают таким объемом информации, но тем не менее с радостью услышали бы, почему им стоит изучать биологию; и еще другие, для которых эти два пункта ясны, но которые желают узнать, как им лучше всего изучать ее, и, наконец, когда им лучше всего изучать ее.

Поэтому я посвящу себя попытке дать вам некоторый ответ на эти четыре вопроса — что такое биология; почему ее следует изучать; как ее следует изучать; и когда ее следует изучать.

Во-первых, в отношении того, что такое биология, есть, я полагаю, некоторые люди, которые воображают, что термин «биология» — это просто новомодное название, короче говоря, неологизм для того, что раньше было известно под названием «естественная история»; но я постараюсь показать вам, напротив, что это слово является выражением роста науки за последние 200 лет и появилось полвека назад.

Во время возрождения знаний знание было разделено на два вида — знание природы и знание человека; ибо тогда существовало общепринятое представление (и большая часть этой древней концепции все еще остается), что существует своего рода существенная антитеза, если не сказать антагонизм, между природой и человеком; и что эти двое не имели большого отношения друг к другу, за исключением того, что один зачастую был чрезвычайно обременителен для другого. Хотя одним из выдающихся достоинств наших великих философов семнадцатого века является то, что они признавали только один научный метод, применимый как к человеку, так и к природе, мы находим это понятие существования широкого различия между природой и человеком в трудах как Бэкона, так и Гоббса из Малмсбери; и я принес с собой ту знаменитую работу, которая сейчас так мало известна, хотя она в высшей степени заслуживает изучения, «Левиафан», чтобы я мог изложить вам на удивительно сжатом и ясном языке Томаса Гоббса, каков был его взгляд на этот вопрос. Он говорит:—

«Реестр знания фактов называется историей. Которой бывает два вида, один называется естественной историей; которая есть история таких фактов или действий природы, которые не зависят от воли человека; такие как истории металлов, растений, животных, регионов и тому подобного. Другая — гражданская история; которая есть история добровольных действий людей в государствах».

Таким образом, вся история фактов была разделена на эти две великие группы естественной и гражданской истории. Королевское общество находилось в процессе основания примерно в то время, когда Гоббс писал эту книгу, которая была опубликована в 1651 году; и это общество было названо «Обществом по улучшению естественного знания», что тогда было почти тем же самым, что и «Общество по улучшению естественной истории». С течением времени, по мере того как различные отрасли человеческого знания становились более отчетливо развитыми и отделялись друг от друга, обнаружилось, что некоторые из них гораздо более восприимчивы к точному математическому подходу, чем другие. Публикация «Начал» Ньютона, которая, вероятно, дала больший стимул физической науке, чем любая работа, когда-либо опубликованная ранее, или которая, вероятно, будет опубликована в будущем, показала, что точные математические методы применимы к тем отраслям науки, таким как астрономия и то, что мы сейчас называем физикой, которые занимают очень большую часть области того, что старые авторы понимали под естественной историей. И поскольку частично дедуктивные и частично экспериментальные методы подхода, которым Ньютон и другие подвергли эти отрасли человеческого знания, показали, что явления природы, которые к ним относились, поддаются объяснению и тем самым попадали в пределы того, что в те дни называлось «философией»; так что большая часть этого вида знаний, которая не была включена в астрономию, стала называться «натуральной философией» — термин, который Бэкон использовал в гораздо более широком смысле. Время шло, и развивались другие отрасли науки. Химия приняла определенную форму; и поскольку все эти науки, такие как астрономия, натуральная философия и химия, были восприимчивы либо к математическому подходу, либо к экспериментальному подходу, либо к обоим, была проведена широкая граница между экспериментальными отраслями того, что ранее называлось естественной историей, и наблюдательными отраслями — теми, в которых эксперимент был (или казался) сомнительно полезным, и где в то время математические методы были неприменимы. При этих обстоятельствах старое название «естественная история» прилипло к остатку, к тем явлениям, которые в то время не были восприимчивы к математическому или экспериментальному подходу; то есть к тем явлениям природы, которые сейчас подпадают под общие заголовки физической географии, геологии, минералогии, истории растений и истории животных. Именно в этом смысле термин понимался великими писателями середины прошлого века — Бюффоном и Линнеем — Бюффоном в его великой работе «Histoire Naturelle Générale» и Линнеем в его блестящем достижении «Systema Naturæ». Предметы, с которыми они имеют дело, называются «естественной историей», и они называли себя и назывались «натуралистами». Но вы заметите, что это не было первоначальным значением этих терминов; но что они к этому времени приобрели значение, широко отличное от того, которое они имели первоначально.

Смысл, в котором «естественная история» использовалась в то время, о котором я сейчас говорю, в определенной степени сохранился до наших дней. Сейчас в некоторых наших северных университетах существуют кафедры «гражданской и естественной истории», в которых «естественная история» используется для обозначения именно того, что Гоббс и Бэкон имели в виду под этим термином. Несчастный заведующий кафедрой естественной истории, как предполагается, должен охватить всю область геологии, минералогии и зоологии, возможно, даже ботаники, в своих лекциях.

Но по мере того, как наука делала тот поразительный прогресс, который она сделала в конце прошлого и начале нынешнего века, мыслящие люди начали различать, что под этим названием «естественная история» были включены очень разнородные составляющие — что, например, геология и минералогия во многих отношениях широко отличались от ботаники и зоологии; что человек мог получить обширные знания о структуре и функциях растений и животных, не имея необходимости приступать к изучению геологии или минералогии, и vice versâ; и, далее, по мере развития знаний, стало ясно, что существует большая аналогия, очень тесный союз между этими двумя науками ботаникой и зоологией, которые имеют дело с живыми существами, в то время как они гораздо более широко отделены от всех других исследований. Следует отметить Бюффона, что он ясно осознавал этот великий факт. Он говорит: «Ces deux genres d'êtres organisés [les animaux et les végétaux] ont beaucoup plus de propriétés communes que de différences réelles». Поэтому неудивительно, что в начале нынешнего века в двух разных странах, и, насколько я знаю, без какого-либо взаимодействия, два знаменитых человека ясно осознали идею объединения наук, которые имеют дело с живой материей, в одно целое и обращения с ними как с одной дисциплиной. Фактически, я могу сказать, что было три человека, которым эта идея пришла одновременно, хотя было только два, которые осуществили ее, и только один, который разработал ее полностью. Лица, о которых я говорю, были выдающийся физиолог Биша и великий натуралист Ламарк во Франции; и выдающийся немец Тревиранус. Биша [1] предположил существование особой группы «физиологических» наук. Ламарк в работе, опубликованной в 1801 году [2], впервые использовал название «Biologie» от двух греческих слов, которые означают рассуждение о жизни и живых существах. Примерно в то же время Тревиранусу пришло в голову, что все те науки, которые имеют дело с живой материей, по существу и фундаментально являются одной и должны рассматриваться как целое; и в 1802 году он опубликовал первый том того, что он также назвал «Biologie». Великая заслуга Тревирануса заключается в том, что он разработал свою идею и написал очень замечательную книгу, о которой я говорю. Она состоит из шести томов и занимала своего автора двадцать лет — с 1802 по 1822 год.

Таково происхождение термина «биология»; и именно так получилось, что все ясные мыслители и любители последовательной номенклатуры заменили старое запутанное название «естественная история», которое передавало так много значений, термином «биология», который обозначает совокупность наук, имеющих дело с живыми существами, будь то животные или растения. Некоторое время назад — в течение этого года, я думаю — я был удостоен ученым классиком, доктором Филдом из Нориджа, диссертацией, в которой он пытался доказать, что с филологической точки зрения ни Тревиранус, ни Ламарк не имели права придумывать это новое слово «биология» для своих целей; что, по сути, греческое слово «Bios» имело отношение только к человеческой жизни и человеческим делам, и что другое слово использовалось греками, когда они хотели говорить о жизни животных и растений. Так что доктор Филд говорит нам, что мы все неправы, используя термин биология, и что мы должны использовать другой; только он не совсем уверен в правильности того, что он предлагает в качестве замены. Это довольно трудное слово — «зоотокология». Мне жаль, что мы неправы, потому что мы, вероятно, продолжим быть такими. В этих вопросах мы должны иметь какой-то «статут ограничений». Когда название использовалось полвека, лица, пользующиеся авторитетом [3], использовали его, и его смысл стал хорошо понятен, я боюсь, что люди будут продолжать использовать его, независимо от веса филологических возражений.

Теперь, когда мы пришли к происхождению этого слова «биология», следующий момент для рассмотрения: какую область оно охватывает? Я сказал, что в своем строгом техническом смысле оно обозначает все явления, которые проявляются живыми существами, в отличие от тех, которые не являются живыми; но хотя это все очень хорошо, пока мы ограничиваемся низшими животными и растениями, это ставит нас в значительные трудности, когда мы достигаем высших форм живых существ. Ибо какой бы взгляд мы ни питали о природе человека, одно совершенно точно, что он — живое существо. Следовательно, если наше определение должно интерпретироваться строго, мы должны включить человека и все его пути и дела под заголовок биологии; в этом случае мы обнаружили бы, что психология, политика и политическая экономия были бы поглощены областью биологии. Фактически, гражданская история была бы слита с естественной историей. В строгой логике может быть трудно возразить против этого курса, потому что никто не может сомневаться, что рудименты и контуры наших собственных ментальных явлений прослеживаются среди низших животных. У них есть своя экономика и свое устройство, и если, как всегда признается, устройство пчел и содружество волков подпадают под сферу деятельности биолога в собственном смысле слова, становится трудно сказать, почему мы не должны включать туда человеческие дела, которые во многих случаях напоминают дела пчел в ревностном добывании и не лишены определенного сходства в действиях волков. Реальный факт заключается в том, что мы, биологи, — люди, приносящие жертвы; и поскольку, по умеренной оценке, существует около четверти миллиона различных видов животных и растений, о которых нужно знать уже сейчас, мы чувствуем, что у нас более чем достаточная территория. Существовала своего рода практическая конвенция, согласно которой мы уступаем другой отрасли науки то, что Бэкон и Гоббс назвали бы «гражданской историей». Эта отрасль науки конституировала себя под заголовком социологии. Я могу использовать фразеологию, которая в настоящее время будет хорошо понята, и сказать, что мы позволили этой провинции биологии стать автономной; но я хотел бы, чтобы вы помнили, что это жертва и что вы не должны удивляться, если иногда случается, что вы видите биолога, по-видимому, вторгающегося в область философии или политики; или вмешивающегося в человеческое образование; потому что, в конце концов, это часть его королевства, которую он только добровольно покинул.

Определив теперь значение слова «биология» и обозначив общую сферу биологической науки, я перехожу ко второму вопросу: зачем нам изучать биологию? Возможно, настанет время, когда этот вопрос покажется весьма странным. То, что мы, живые существа, не испытываем определенного интереса к тому, что составляет нашу жизнь, со временем, при изменении представлений о наиболее достойных объектах человеческого познания, будет казаться исключительным явлением; однако в настоящее время, судя по практике учителей и педагогов, биология представляется темой, которая нас вовсе не касается. Я предлагаю вашему вниманию несколько соображений, с которыми, смею сказать, многие уже знакомы, но которых будет достаточно, чтобы показать — не в полной мере, поскольку для полного доказательства этого положения потребовалось бы очень много лекций, — что существуют весьма веские и существенные причины, по которым нам было бы желательно знать что-то об этой области человеческого знания.

Я сам полностью согласен с другим мнением философа из Малмсбери о том, что «цель всякого умозрения — совершение какого-либо действия или выполнение какой-либо вещи», и у меня нет особого уважения или интереса к простому знанию как таковому. Я сужу о ценности человеческих занятий по их отношению к человеческим интересам; иными словами, по их полезности; но я хотел бы, чтобы мы совершенно ясно понимали, что именно мы подразумеваем под словом «полезность». В устах англичанина оно обычно означает то, с помощью чего мы получаем пудинг или похвалу, или и то, и другое. Я не сомневаюсь, что это одно из значений слова «полезность», но оно отнюдь не включает в себя все, что я под этим подразумеваю. Я считаю, что знание любого рода полезно в той мере, в какой оно способствует формированию у людей правильных идей, которые необходимы для основы правильной практики, и устранению ложных идей, которые являются не менее важными основами и плодотворными матерями всякого рода ошибок в практике. И поскольку, что бы ни говорили практики, этот мир в конечном счете абсолютно управляется идеями, и очень часто самыми дикими и гипотетическими идеями, крайне важно, чтобы наши теории о вещах, и даже о вещах, которые кажутся далекими от нашей повседневной жизни, были по возможности истинными и по возможности свободными от ошибок. Не только в более грубом практическом смысле этого слова, но и в этом более высоком и широком смысле я измеряю ценность изучения биологии ее полезностью; и я постараюсь показать вам, что вы будете ощущать потребность в некоторых знаниях по биологии на многих поворотах нашей нынешней жизни девятнадцатого века. Например, большинство из нас придает большое значение концепции, которую мы имеем о положении человека в этой вселенной и его отношении к остальной природе. Нам почти всем говорили, и большинство из нас придерживается традиции, что человек занимает изолированное и особое положение в природе; что, хотя он находится в мире, он не от мира сего; что его отношения с окружающими вещами носят отдаленный характер; что его происхождение недавнее, продолжительность жизни, вероятно, будет короткой, и что он является великой центральной фигурой, вокруг которой вращаются другие вещи в этом мире. Но это не то, что говорит нам биолог.

В данный момент будьте добры отделить меня от них, поскольку для моего нынешнего аргумента вовсе не обязательно, чтобы я отстаивал их взгляды. Не думайте, что я говорю это с целью избежать ответственности за их убеждения; на самом деле, в другое время и в других местах, я не думаю, что этот момент оставался сомнительным; но я хочу ясно указать вам, что для моего нынешнего аргумента они все могут быть неправы; и, тем не менее, мой аргумент останется в силе. Биологи говорят нам, что все это — полная ошибка. Они обращаются к физической организации человека. Они исследуют всю его структуру, его костный остов и все, что его покрывает. Они разлагают его на мельчайшие частицы, на которые микроскоп позволяет им его разделить. Они рассматривают выполнение его различных функций и видов деятельности, и они смотрят на то, как он появляется на поверхности мира. Затем они обращаются к другим животным и, взяв первое попавшееся домашнее животное — скажем, собаку, — они заявляют, что способны доказать, что анализ собаки приводит их, в целом, к точно таким же результатам, как и анализ человека; что они находят почти идентичные кости, имеющие те же отношения; что они могут назвать мышцы собаки именами мышц человека, а нервы собаки — именами нервов человека, и что такие структуры и органы чувств, которые мы находим у человека, мы находим и у собаки; они анализируют мозг и спинной мозг и обнаруживают, что номенклатура, которая подходит для одного, подходит и для другого. Они проводят свои микроскопические исследования в случае с собакой настолько далеко, насколько могут, и обнаруживают, что ее тело разлагается на те же элементы, что и тело человека. Более того, они прослеживают развитие собаки и человека и обнаруживают, что на определенной стадии своего существования эти два существа неразличимы друг от друга; они обнаруживают, что собака и ее виды имеют определенное распространение по поверхности мира, сравнимое в своем роде с распространением человеческого вида. То, что верно для собаки, говорят они нам, верно для всех высших животных; и они утверждают, что могут составить общий план для всех этих существ и рассматривать человека и собаку, лошадь и быка как незначительные модификации одного великого фундаментального единства. Более того, исследования последних трех четвертей века доказали, говорят они нам, что подобные исследования, проведенные среди всех различных видов животных, встречающихся в природе, приведут нас не к одному прямому ряду, а многими путями, шаг за шагом, градация за градацией, от человека на вершине до пятнышек живого желе в основании ряда. Так что идея Лейбница и Бонне о том, что животные образуют великую лестницу существ, в которой существует ряд градаций от самой сложной формы до самой низкой и простой; эта идея, хотя и не совсем в той форме, в какой она была предложена этими философами, оказывается по существу верной. Более того, когда биологи продолжают свои исследования в растительном мире, они обнаруживают, что могут таким же образом проследить структуру растения, от самых гигантских и сложных деревьев вниз через аналогичный ряд градаций, пока не дойдут до пятнышек живого желе, которые они затрудняются отличить от тех пятнышек, до которых они дошли по животному пути.

Таким образом, биологи пришли к выводу, что фундаментальное единообразие структуры пронизывает животный и растительный миры и что растения и животные отличаются друг от друга просто как разнообразные модификации одного и того же великого общего плана.

Опять же, они рассказывают нам ту же историю в отношении изучения функций. Они признают большой и важный интервал, который в настоящее время отделяет проявления умственных способностей, наблюдаемые у высших форм человечества, и даже у низших форм, таких, какими мы их знаем, от тех, которые демонстрируют другие животные; но в то же время они говорят нам, что основы, или рудименты, почти всех способностей человека встречаются у низших животных; что существует единство умственных способностей, так же как и телесной структуры, и что здесь также различие является различием в степени, а не в роде. Я сказал «почти всех» по одной причине. Среди многих различий, которые были проведены между низшими существами и нами самими, есть одно, на котором почти никогда не настаивают, но о котором можно очень уместно сказать в месте, столь широко посвященном искусству, как то, в котором мы собрались. Оно заключается в том, что, хотя среди различных видов животных можно обнаружить следы всех других способностей человека, особенно способности к мимикрии, та особая форма мимикрии, которая проявляется в подражании форме, либо путем моделирования, либо путем рисования, не встречается. Насколько мне известно, не существует скульптуры или моделирования, и определенно нет живописи или рисования животного происхождения. Я упоминаю этот факт для того, чтобы художники могли извлечь из него то утешение, которое они сочтут нужным.

Если то, что говорят нам биологи, верно, необходимо избавиться от наших ошибочных представлений о человеке и его месте в природе и заменить их правильными. Но невозможно составить какое-либо суждение о том, правы биологи или нет, если мы не способны оценить характер аргументов, которые они могут предложить.

Почти можно было бы подумать, что это самоочевидное утверждение. Интересно, что сказал бы ученый человеку, который взялся бы критиковать сложный отрывок в греческой пьесе, но который явно не ознакомился с основами греческой грамматики. И все же, прежде чем высказывать категорические мнения по этим высоким вопросам биологии, люди не только не считают нужным быть знакомыми с грамматикой предмета, но даже не освоили алфавит. Вы обнаружите критику и осуждение, которые сыплются от лиц, которые не только не пытались пройти дисциплину, необходимую для того, чтобы стать судьями, но даже не достигли той стадии выхода из невежества, на которой в сознании зарождается знание о том, что такая дисциплина необходима. Мне приходилось с некоторым вниманием наблюдать — на самом деле, я сам был удостоен немалой ее доли — за тем родом критики, которой подвергаются биологи и биологические учения. Мне время от времени говорят, что в таком-то издании появилась «блестящая статья», в которой мы все разгромлены. Когда-то я читал эти вещи, но теперь я старею и перестал обращать большое внимание на этот крик «волк». Когда читаешь что-либо из этих произведений, то, как правило, обнаруживаешь, что блестящий критик лишен даже элементов биологических знаний и что его блеск подобен свету, исходящему от треска терновника под котлом, о котором говорит Соломон. Насколько я помню, Соломон использует этот образ для целей сравнения; но я не буду углубляться в этот вопрос.

Две вещи должны быть очевидны: во-первых, что каждый человек, которому дороги интересы истины, должен искренне желать, чтобы всякая обоснованная и справедливая критика, которая может быть сделана, была сделана; но, во-вторых, для того чтобы кто-либо мог извлечь пользу из критики, необходимо, чтобы критик знал, о чем он говорит, и был в состоянии сформировать мысленный образ фактов, символизируемых словами, которые он использует. Если нет, то в случае с биологическим аргументом, так же как и в случае с исторической или филологической дискуссией, очевидно, что такая критика — это просто пустая трата времени со стороны ее автора и совершенно не заслуживает внимания со стороны тех, кого критикуют. Возьмите это как иллюстрацию важности биологического исследования, что только благодаря ему люди способны сформировать нечто вроде рационального представления о том, что составляет ценную критику учений биологов.

Далее, я могу упомянуть еще одно значение биологических знаний — более практическое в обычном смысле этого слова. Рассмотрим теорию инфекционных заболеваний. Конечно, это интересно всем нам. Сейчас теория инфекционных заболеваний быстро проясняется благодаря биологическим исследованиям. Можно привести примеры разрушительных болезней среди низших животных, которые распространяются так же, как наши инфекционные заболевания, и которые определенно и несомненно вызываются живыми организмами. Этот факт делает возможным, по крайней мере, то, что доктрина о причине инфекционных заболеваний, известная под названием «микробная теория», может быть обоснованной; и если это так, то она неизбежно должна привести к важнейшим практическим мерам в борьбе с этими ужасными нашествиями. Было бы хорошо, если бы широкая, а также профессиональная общественность обладала достаточными знаниями биологических истин, чтобы быть в состоянии проявлять рациональный интерес к обсуждению таких проблем и видеть, что, как я думаю, они могут надеяться увидеть, что для тех, кто обладает достаточными элементарными знаниями биологии, они не являются полностью открытыми вопросами.

Позвольте мне упомянуть еще одну важную практическую иллюстрацию ценности биологического исследования. За последние сорок лет теория сельского хозяйства претерпела революцию. Исследования Либиха, а также наших собственных Лоуза и Гилберта имели отношение к той отрасли промышленности, важность которой невозможно переоценить; но все эти новые взгляды выросли из лучшего объяснения определенных процессов, которые происходят в растениях; и которые, конечно, являются частью предмета биологии.

Я мог бы продолжать умножать эти примеры, но вижу, что часы не будут ждать меня, и поэтому я должен перейти к третьему вопросу, о котором я упоминал: если признать, что биология — это нечто, заслуживающее изучения, то каков наилучший способ ее изучения? Здесь я должен указать, что, поскольку биология является физической наукой, метод ее изучения должен быть аналогичен тому, который используется в других физических науках. Уже давно признано, что если человек хочет стать химиком, то необходимо не только читать химические книги и посещать лекции по химии, но и самому выполнять фундаментальные эксперименты в лаборатории, и таким образом точно узнать, что означают слова, которые он находит в своих книгах и слышит от своих учителей. Если он этого не сделает, он может читать до скончания века, но никогда не узнает многого о химии. Это то, что скажет вам каждый химик, и физик сделает то же самое для своей отрасли науки. Великие изменения и улучшения в физическом и химическом научном образовании, которые произошли в последнее время, стали результатом сочетания практического обучения с чтением книг и прослушиванием лекций. То же самое верно и в биологии. Никто никогда не узнает ничего о биологии, кроме как дилетантским, «кабинетным» способом, если ограничится чтением книг по ботанике, зоологии и тому подобному; и причина этого проста и легка для понимания. Она заключается в том, что любой язык является лишь символическим по отношению к вещам, о которых он повествует; чем сложнее вещи, тем более скуден символ, и тем больше его словесное определение требует дополнения информацией, полученной непосредственно из обращения, видения и осязания символизируемой вещи: это действительно то, что лежит в основе всего дела. Это простой здравый смысл, так как всякая истина, в конечном счете, есть лишь проясненный здравый смысл. Если вы хотите, чтобы человек стал торговцем чаем, вы не говорите ему читать книги о Китае или о чае, а помещаете его в контору торговца чаем, где он имеет дело с обращением, обонянием и дегустацией чая. Без того рода знаний, которые можно получить только таким практическим путем, его подвиги как торговца чаем вскоре закончатся банкротством. «Кабинетные философы» пребывают в заблуждении, что физическую науку можно освоить так же, как приобретаются литературные навыки, но, к сожалению, это не так. Вы можете прочитать любое количество книг и остаться почти такими же невежественными, как были в начале, если у вас в глубине души нет замены слов на определенные образы, которые можно приобрести только через работу ваших наблюдательных способностей над явлениями природы.

Можно сказать: «Это все очень хорошо, но вы только что сказали нам, что существует, вероятно, около четверти миллиона различных видов живых и вымерших животных и растений, и человеческой жизни не хватило бы для изучения одной пятидесятой части всего этого». Это правда, но тут приходит на помощь великое удобство того, как устроены вещи; а именно то, что, хотя в природе существует огромное количество различных видов живых существ, все же они построены, в конечном счете, по удивительно немногим планам.

Существует, безусловно, более 100 000 видов насекомых, и все же любой, кто знает одно насекомое — если оно правильно выбрано, — сможет составить вполне верное представление о структуре всех остальных. Я не хочу сказать, что он будет знать эту структуру досконально или так хорошо, как желательно было бы ее знать; но у него будет достаточно реальных знаний, чтобы позволить ему понимать то, что он читает, иметь подлинные образы в своем уме о тех структурах, которые столь разнообразно модифицируются во всех формах насекомых, которых он не видел. На самом деле, существуют такие вещи, как типы форм среди животных и растений, и для получения определенного знания о том, что составляет ведущие модификации животной и растительной жизни, нет необходимости изучать более чем сравнительно небольшое число животных и растений.

Позвольте мне рассказать вам, что мы делаем в биологической лаборатории, которая расположена в здании, примыкающем к этому. Там я читаю лекции классу студентов ежедневно в течение примерно четырех с половиной месяцев, и у моего класса, конечно, есть свои учебники; но существенная часть всего обучения, и та, которую я считаю действительно самой важной частью, — это лаборатория для практической работы, которая представляет собой просто комнату со всеми приспособлениями, необходимыми для обычного препарирования. У нас есть столы, правильно расставленные с учетом освещения, микроскопы и инструменты для препарирования, и мы прорабатываем структуру определенного количества животных и растений. Как, например, среди растений мы берем дрожжевой грибок, протококк, обычную плесень, хару, папоротник и какое-нибудь цветковое растение; среди животных мы изучаем такие вещи, как амеба, сувойка и пресноводная гидра. Мы препарируем морскую звезду, дождевого червя, улитку, кальмара и пресноводную мидию. Мы изучаем омара, речного рака и черного жука. Мы переходим к обычной колючей акуле, треске, лягушке, черепахе, голубю и кролику, и это занимает почти все время, которое мы можем уделить. Цель этого курса — не сделать из студентов искусных препарировщиков, а дать каждому студенту ясное и определенное представление, с помощью чувственных образов, о характерной структуре каждой из ведущих модификаций животного царства; и это вполне возможно, не выходя за рамки того списка форм, который я перечислил. Если человек знает структуру животных, которых я упомянул, у него есть ясное и точное, пусть и ограниченное, понимание существенных черт организации всех тех великих подразделений животного и растительного царств, к которым принадлежат упомянутые мной формы. И тогда для него становится возможным читать с пользой; потому что каждый раз, когда он встречает название структуры, у него в уме возникает определенный образ того, что это название означает для конкретного существа, о котором он читает, и поэтому чтение — это не просто чтение. Это не просто повторение слов; но каждый термин, используемый в описании, скажем, лошади или слона, вызовет образ вещей, которые он видел у кролика, и он способен сформировать отчетливое представление о том, чего он не видел, как о модификации того, что он видел.

Я нахожу, что эта система дает отличные результаты; и я без всякого колебания говорю, что любой, кто внимательно прошел такой курс, находится в лучшем положении для формирования представления о великих истинах биологии, особенно морфологии (которой мы главным образом занимаемся), чем если бы он просто прочитал все книги по этой теме вместе взятые.

Связь этой лекции с Коллекцией научных приборов, предоставленной во временное пользование, проистекает из демонстрации в этой коллекции определенных пособий для нашей лабораторной работы. Те из вас, кто посетил эту весьма интересную коллекцию, возможно, заметили серию диаграмм и препаратов, иллюстрирующих структуру лягушки. Эти диаграммы и препараты были сделаны для использования студентами в биологической лаборатории. Подобные диаграммы и препараты, иллюстрирующие структуру всех других форм жизни, которые мы изучаем, либо сделаны, либо находятся в процессе подготовки. Таким образом, перед студентом находится, во-первых, картина структуры, которую он должен увидеть; во-вторых, сама структура, проработанная; и если с этими пособиями, а также с необходимыми объяснениями и практическими советами, которые может дать демонстратор, он не может сам разобраться в фактах на предоставленных ему материалах, ему лучше заняться каким-нибудь другим делом, чем биологической наукой.

Я был бы рад сказать несколько слов об использовании музеев в изучении биологии, но вижу, что мое время подходит к концу, и мне еще нужно ответить на другой вопрос. Тем не менее, я должен, рискуя утомить вас, сказать слово или два о важном предмете музеев. Без сомнения, нет таких пособий для изучения биологии, или, скорее, некоторых ее отраслей, которые были бы или могли бы быть более важными, чем музеи естественной истории; но для того, чтобы занять это место в отношении биологии, они должны быть музеями будущего. Музеи настоящего времени отнюдь не делают для нас так много, как могли бы. Я не хочу вдаваться в подробности, но смею сказать, что многие из вас, стремясь к знаниям или в похвальном желании с пользой провести выходной, посетили какой-нибудь большой музей естественной истории. Вы прошли через четверть мили животных, более или менее хорошо набитых чучелами, с их длинными названиями, написанными под ними; и, если ваш опыт не сильно отличается от опыта большинства людей, итог всего этого заключается в том, что вы покидаете это великолепное здание с больными ногами, сильной головной болью и общим представлением о том, что животное царство — это «великий лабиринт без плана». Я не думаю, что музей, который приводит к такому результату, делает все, что можно разумно ожидать от такого учреждения. Что необходимо в коллекции естественной истории, так это то, чтобы она была сделана как можно более доступной и полезной, с одной стороны, для широкой публики, а с другой — для научных работников. Эта потребность не удовлетворяется созданием своего рода счастливых охотничьих угодий из миль стеклянных витрин; и под предлогом демонстрации всего, созданием максимального количества препятствий на пути тех, кто хочет должным образом что-либо увидеть.

То, что нужно публике, — это легкий и беспрепятственный доступ к такой коллекции, которую они могут понять и оценить; а то, что нужно людям науки, — это аналогичный доступ к материалам науки. Для этой цели огромная масса объектов естественной истории должна быть разделена на две части — одна открыта для публики, другая — для людей науки, каждый день. Первая часть должна демонстрировать все наиболее важные и интересные формы жизни. К ним должны быть прикреплены пояснительные таблички, и должны быть предоставлены каталоги, содержащие ясно написанные популярные изложения общего значения выставленных объектов. Последняя должна содержать, упакованные в сравнительно небольшом пространстве, в комнатах, приспособленных для рабочих целей, объекты чисто научного интереса. Например, скажем, я орнитолог. Я иду изучать коллекцию птиц. Это сущее наказание, что они набиты чучелами. Это не только чистая трата, но мне приходится считаться с идеями таксидермиста, в то время как если у меня есть шкурка и никто не вмешивался в нее, я могу составить собственное суждение о том, как выглядела птица. Для орнитологических целей нужно не стеклянные витрины, полные чучел птиц на насестах, а удобные ящики, в каждый из которых поместится большое количество шкурок. Они не занимают много места и не требуют никаких расходов, кроме их первоначальной стоимости. Но для назидания публики, которая хочет учиться, действительно, но не ищет мелких и технических знаний, дело обстоит иначе. То, что хочет увидеть обычный человек, входящий в коллекцию птиц, — это не все птицы, которые могут быть собраны. Он не хочет сравнивать сотню видов воробьиных рядом; но он хочет знать, что такое птица и каковы великие модификации строения птиц, и иметь возможность легко получить эти знания. Лучше всего его целям послужит сравнительно небольшое количество птиц, тщательно отобранных и художественно, а также точно установленных; с их разным возрастом, их гнездами, их птенцами, их яйцами и их скелетами рядом; и в соответствии с замечательным планом, который осуществляется в этом музее, табличка, сообщающая зрителю разборчивыми буквами, что они собой представляют и что они означают. Для обучения и отдыха публики такая типичная коллекция была бы гораздо более ценной, чем любая многоакровая имитация Ноева ковчега.

Наконец, возникает вопрос о том, когда лучше всего заниматься биологией. Я не вижу никаких веских причин, почему бы ее нельзя было сделать, до некоторой степени, частью обычного школьного обучения. Я давно отстаиваю этот взгляд, и я совершенно уверен, что это можно осуществить с легкостью, и не только с легкостью, но и с весьма значительной пользой для тех, кого обучают; но тогда такое обучение должно быть адаптировано к умам и потребностям учащихся. Когда я был мальчиком, у них был очень странный способ преподавания классических языков. Первой задачей, которую вам ставили, было выучить правила латинской грамматики на латинском языке — языке, который вы собирались учить! Я тогда думал, что это странный способ изучения языка, но не решался восстать против суждения моих начальников. Теперь, возможно, я не так скромен, как тогда, и позволяю себе думать, что это была очень абсурдная мода. Но было бы не менее абсурдно, если бы мы взялись за преподавание биологии, вкладывая в руки мальчиков серию определений классов и отрядов животного царства и заставляя их повторять их наизусть. Это настолько излюбленный метод обучения, что мне иногда кажется, что дух старой классической системы проник в новую научную систему, и в этом случае я бы предпочел, чтобы всякая претензия на научное обучение была полностью упразднена. Что действительно нужно сделать, так это внедрить в молодой ум некоторое понятие о том, что такое животная и растительная жизнь. В этом вопросе вы должны учитывать практическое удобство, а также другие вещи. Есть трудности в том, чтобы куча мальчиков возилась со слизнями и улитками; это может не сработать на практике. Но есть очень удобное и доступное животное, которое у каждого под рукой, и это он сам; и очень легко и просто получить обычные растения. Следовательно, общие истины анатомии и физиологии могут быть преподаны молодым людям в очень реальной форме путем рассмотрения широких фактов человеческого строения. Такие внутренности, которые они не могут очень хорошо изучить на себе, такие как сердца, легкие и печени, можно получить в ближайшей мясной лавке. В отношении преподавания чего-либо о биологии растений нет никакой практической трудности, потому что почти любое из обычных растений подойдет, и растения не создают беспорядка — по крайней мере, они не создают неприятного беспорядка; так что, на мой взгляд, лучшая форма биологии для преподавания очень молодым людям — это элементарная физиология человека, с одной стороны, и элементы ботаники — с другой; дальше этого, я не думаю, что будет возможно продвинуться в течение некоторого времени. Но тогда я не вижу причин, почему в средних школах и в научных классах, которые находятся под контролем Департамента науки и искусства — и которые, могу сказать мимоходом, на мой взгляд, сделали так много для распространения знаний о науке по всей стране, — мы не должны надеяться увидеть обучение элементам биологии, проводимое, может быть, не в той же степени, но все же по несколько тому же принципу, что и здесь. Нет никакой трудности, когда имеешь дело со студентами в возрасте 15 или 16 лет, в том, чтобы попрактиковаться в небольшом препарировании и получить представление, по крайней мере, о четырех или пяти великих модификациях животной формы; и то же самое верно в отношении высшей анатомии растений.

В то время как, наконец, всем тем, кто изучает биологическую науку исключительно ради собственного назидания или с намерением стать зоологами или ботаниками; всем тем, кто намерен заниматься физиологией — и особенно тем, кто предлагает посвятить рабочие годы своей жизни практике медицины, — я говорю, что нет обучения более подходящего или которое могло бы оказать им столь важную услугу, как дисциплина в практической биологической работе, которую я обрисовал как проводимую в лаборатории неподалеку.

Я могу добавить, что помимо всех этих различных категорий лиц, которые могут извлечь пользу из изучения биологии, есть еще одна. Я помню, много лет назад, один джентльмен, который был ярым противником взглядов г-на Дарвина и написал несколько ужасных статей против них, обратился ко мне, чтобы узнать, какой лучший способ ознакомиться с самыми сильными аргументами в пользу эволюции. Я ответил, со всей добросовестностью и простотой, порекомендовав ему пройти курс сравнительной анатомии и физиологии, а затем изучить развитие. Мне жаль говорить, что он был очень недоволен, как люди часто бывают недовольны хорошим советом. Несмотря на этот обескураживающий результат, я решаюсь, в качестве прощального слова, повторить это предложение и сказать всем более или менее проницательным светским и церковным «кабинетным философам», которые отваживаются вторгаться в области биологических споров: получите немного здравого, основательного, практического, элементарного образования в области биологии.

[1] См. различие между «sciences physiques» и «sciences physiologiques» в «Anatomic Générale», 1801.

[2] «Hydrogeologie», an. x. (1801).

[3] «Термин биология, который означает именно то, что мы хотим выразить, — наука о жизни, — часто использовался и в последнее время стал не редким среди хороших писателей». — Уэвелл, «Философия индуктивных наук», том I, стр. 544 (издание 1847 г.).

[4] Я думаю, что мой друг профессор Оллман был первым, кто обратил на это внимание.

[5] Галилей был обеспокоен своего рода людьми, которых он называл «кабинетными философами», потому что они воображали, что истинное прочтение природы можно обнаружить путем сопоставления текстов. Эта порода не вымерла, но, как и в старину, порождает свои «ветры учения», которыми сильно упражняются флюгерные головы среди нас.

[6] Некоторые критики даже не утруждают себя чтением. Недавно меня с большой торжественностью заклинали публично заявить, почему я «изменил свое мнение» относительно ценности палеонтологических доказательств возникновения эволюции.

На это мой ответ: зачем мне это делать, если это заявление было сделано семь лет назад? Адрес, произнесенный с президентского кресла Геологического общества в 1870 году, можно считать публичным документом, поскольку он не только появился в «Журнале» этого ученого органа, но и был переиздан в 1873 году в томе «Критика и адреса», к которому приложено мое имя. Там можно найти довольно полное изложение моих причин для формулирования двух положений: (1) что «когда мы обращаемся к высшим позвоночным, результаты недавних исследований, как бы мы их ни просеивали и ни критиковали, кажутся мне оставляющими ясный баланс в пользу эволюции живых форм одна из другой»; и (2) что случай с лошадью — это тот, который «выдержит строгую критику».
Таким образом, я не вижу ясно, в каком смысле можно сказать, что я изменил свое мнение, кроме как в сторону его усиления, когда вследствие накопления подобных доказательств с 1870 года я недавно говорил об отрицании эволюции как о не заслуживающем серьезного рассмотрения.

[7] Писатели такого толка любят рассуждать о бэконовском методе. Поэтому я прошу их принять к сердцу эти два веских изречения глашатая современной науки:—

«Syllogismus ex propositionibus constat, propositiones ex verbis, verba notionum tesseræ sunt. Itaque si notiones ipsæ (id quod basis rei est) confusæ sint et temere a rebus abstractæ, nihil in iis quæ superstruuntur est firmitudinis». — «Novum Organon», II. 14.
«Huic autem vanitati nonnulli ex modernis summa levitate ita indulserunt, ut in primo capitulo Geneseos et in libro Job et aliis scripturis sacris, philosophiam naturalem fundare conati sint; inter vivos quærentes mortua». — Ibid., 65.

 

 

The Project Gutenberg eBook of American Addresses, with a Lecture on the Study of Biology, by Thomas Henry Huxley

back

back

back

back

back

back

back

back

back