ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА:

—Очевидные опечатки и пунктуационные ошибки были исправлены.

Анархия и анархисты.

ИСТОРИЯ КРАСНОГО ТЕРРОРА И СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ В АМЕРИКЕ И ЕВРОПЕ.

КОММУНИЗМ, СОЦИАЛИЗМ И НИГИЛИЗМ

В ТЕОРИИ И НА ПРАКТИКЕ.

ЗАГОВОР НА ХЕЙМАРКЕТ,

А ТАКЖЕ РАСКРЫТИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И СУД НАД ЗАГОВОРЩИКАМИ.

АВТОР:

Майкл Дж. Шаак,

капитан полиции.

С МНОГОЧИСЛЕННЫМИ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ПО ПОДЛИННЫМ ФОТОГРАФИЯМ И ОРИГИНАЛЬНЫМ РИСУНКАМ

У. А. Маккалоу, У. Оттмана, Луи Браунхольда, Тру Уильямса, Ч. Фёрстера, О. Ф. Крицнера и других.

ЧИКАГО:

Издательство Ф. Дж. Шульте и Ко.

Нью-Йорк и Филадельфия: У. А. Хоутон.

Сент-Луис: С. Ф. Джанкин и Ко.—Питтсбург: П. Дж. Флеминг и Ко.

1889.

Авторское право, 1889 г., МАЙКЛ ДЖ. ШААК. ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ.

⁂ ИЛЛЮСТРАЦИИ В ЭТОЙ РАБОТЕ ЯВЛЯЮТСЯ ОРИГИНАЛЬНЫМИ И ЗАЩИЩЕНЫ АВТОРСКИМ ПРАВОМ.

ПОЧТЕННОМУ ДЖОЗЕФУ Э. ГЭРИ И ПОЧТЕННОМУ ЮЛИУСУ С. ГРИННЕЛЛУ ЭТОТ ТОМ С ПОЧТЕНИЕМ ПОСВЯЩАЕТ АВТОР.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ.

* * — *

Мне показалось, что должна существовать история развития, восстания и трагедии анархии в Чикаго. Эту историю я написал настолько беспристрастно и честно, насколько был способен. Я постоянно держал перед глазами девиз:—

«Ничего не смягчать и не писать со злобой».

На последующих страницах читатель увидит, что на работу не повлияли ни враждебность к революционерам, ни пристрастие к государству. Я разобрал этот эпизод в истории Чикаго настолько спокойно и справедливо, насколько мог. Я попытался поставить себя на место тех заблудших людей, чей заговор привел к взрыву на Хеймаркет и к виселице; понять их мотивы; оценить их идеалы — ибо только так можно было должным образом написать этот том.

А чтобы представить более широкую картину, я добавил историю всех форм социализма, коммунизма, нигилизма и анархии. В ней, хотя и кратко, ставилась цель изложить все важные факты и представить теории всех тех, кто, будь то умеренные или радикалы, искренне трудящиеся в интересах человечества или шумно стремящиеся к известности, пытались или притворялись, что стремятся улучшить существующий общественный порядок.

После того как взорвалась динамитная бомба, принеся смерть в ряды людей, с которыми я был тесно связан годами, — после наглого нападения на наши законы и нашу систему, которые я поклялся защищать, — я счел своим долгом перед государством, долгом перед моими погибшими и ранеными товарищами привлечь виновных к правосудию; разоблачить заговор перед всем миром и тем самым помочь торжеству закона. Как был исполнен этот долг, рассказывает эта история.

Это простое повествование, интерес которого заключается в судьбоносном характере описываемых фактов. Большая часть из них впервые становится достоянием общественности. Я опирался на материалы дела, зафиксированные в суде, но особенно — на отчеты, которые в ходе расследования представляли мне многие детективы, работавшие под моим руководством.

О своей книге я могу сказать лишь одно: от первой до последней страницы в ней нет ни одного существенного утверждения, которое, насколько мне известно, не было бы правдой. Читатель, таким образом, может по крайней мере положиться на точность представленной здесь информации, даже если я не могу претендовать на что-то большее.

Было бы несправедливо и неблагодарно с моей стороны не воспользоваться этой возможностью, чтобы навсегда зафиксировать мою признательность судье Юлиусу С. Гриннеллу, который во время расследования был прокурором штата. Его поддержка, неизменная и полная такта, позволила мне завершить работу, несмотря на препятствия, которые намеренно чинились мне на пути. Мое положение было деликатным и трудным: если бы не он и не другие люди, успех был бы почти невозможен.

Не могу я упустить и этот случай, чтобы засвидетельствовать великолепную полицейскую работу, проделанную по этому делу инспектором Бонфилдом и его братом Джеймсом Бонфилдом, а также офицерами, действовавшими непосредственно со мной. Это лейтенант Чарльз А. Ларсен и офицеры Герман Шуттлер, Майкл Уэйлен, Джейкоб Левенштейн, Майкл Хоффман, Чарльз Рем, Джон Стифт и Б. П. Баер. Г-н Эдмунд Фуртманн, в то время помощник прокурора штата, как я уже отмечал в другом месте, работал над расследованием заговора с проницательностью, настойчивостью и усердием, которые выше всяких похвал. Когда он впервые начал работать со мной по этому делу, я знал, что результатом должна стать победа поруганного закона, и результат подтвердил это предсказание. Г-ну Томасу О. Томпсону и г-ну Джону Т. Макэннису следует приписать большую часть литературной формы этого тома, и перед ними я также в неоплатном долгу.

Майкл Дж. Шаак.

Чикаго, февраль 1889 г.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

* * — *

CHAPTER I.

The Beginning of Anarchy—The German School of Discontent—The
Socialist Future—The Asylum in London—Birth of a Word—Work of the French
Revolution—The Conspiracy of Babeuf—Etienne Cabet’s Experiment—The Colony
in the United States—Settled at Nauvoo—Fourier and his System—The Familistère
at Guise—Louis Blanc and the National Work-shops—Proudhon, the Founder of
French Anarchy—German Socialism: Its Rise and Development—Rodbertus and his
Followers—“Capital,” by Karl Marx—The “Bible of the Socialists”—The Red
Internationale—Bakounine and his Expulsion from the Society—The New Conspiracy—Ferdinand
Lassalle and the Social Democrats—The Birth of a Great Movement—Growth
of Discontent—Leaders after Lassalle—The Central Idea of the Revolt—American
Methods and the Police Position,
17

CHAPTER II.

Dynamite in Politics-Historical Assassinations—Infernal Machines in
France—The Inventor of Dynamite—M. Noble and his Ideas—The Nitro-Compounds—How
Dynamite is Made—The New French Explosive—“Black Jelley” and the Nihilists—What
the Nihilists Believe and What they Want—The Conditions in Russia—The
White and the Red Terrors—Vera Sassoulitch—Tourgenieff and the Russian Girl—The
Assassination of the Czar—“It is too Soon to Thank God”—The Dying Emperor—Two
Bombs Thrown—Running Down the Conspirators—Sophia Perowskaja, the
Nihilist Leader—The Handkerchief Signal—The Murder Roll—Tried and Convicted—A
Brutal Execution—Five Nihilists Pay the Penalty—Last Words Spoken but Unheard—A
Deafening Tattoo—The Book-bomb and the Present Czar—Strychnine-coated
Bullets—St. Peter and Paul’s Fortress—Dynamite Outrages in England—The
Record of Crime—Twenty-nine Convicts and their Offenses—Ingenious Bomb-making—The
Failures of Dynamite,
28

CHAPTER III.

The Exodus to Chicago—Waiting for an Opportunity—A Political Party
Formed—A Question of $600,000—The First Socialist Platform—Details of the Organization—Work
at the Ballot-Box—Statistics of Socialist Progress—The “International
Workingmen’s Party” and The “Workingmen’s Party of the United States”—The
Eleven Commandments of Labor—How the Work was to be Done—A Curious
Constitution—Beginnings of the Labor Press—The Union Congress—Criticising the
Ballot-Box—The Executive Committee and its Powers—Annals of 1876—A Period of
Preparation—The Great Railroad Strikes of 1877—The First Attack on Society—A
Decisive Defeat—Trying Politics Again—The “Socialistic Party”—Its Leaders and
its Aims—August Spies as an Editor—Buying the Arbeiter-Zeitung—How the Money
was Raised—Anarchist Campaign Songs—The Group Organization—Plan of the Propaganda—Dynamite
First Taught—“The Bureau of Information”—An Attack on
Arbitration—No Compromise with Capital—Unity of the Internationalists and the
Socialists,
44

CHAPTER IV.

Socialism, Theoretic and Practical—Statements of the Leaders—Vengeance
on the “Spitzels”—The Black Flag in the Streets—Resolutions in the Alarm—The
Board of Trade Procession—Why it Failed—Experts on Anarchy—Parsons, Spies,
Schwab and Fielden Outline their Belief—The International Platform—Why Communism
Must Fail—A French Experiment and its Lesson—The Law of Averages—Extracts
from the Anarchistic Press—Preaching Murder—Dynamite or the Ballot-Box?—“The
Reaction in America”—Plans for Street Fighting—Riot Drill and Tactics—Bakounine
and the Social Revolution—Twenty-one Statements of an Anarchist’s Duty—Herways’
Formula—Predicting the Haymarket—The Lehr und Wehr Verein and the Supreme
Court—The White Terror and the Red—Reinsdorf, the Father of Anarchy—His
Association with Hoedel and Nobiling—Attempt to Assassinate the German Emperor—Reinsdorf
at Berlin—His Desperate Plan—“Old Lehmann” and the Socialist’s Dagger—The
Germania Monument—An Attempt to Kill the Whole Court—A Culvert
Full of Dynamite—A Wet Fuse and no Explosion—Reinsdorf Condemned to Death—His
Last Letters—Chicago Students of his Teachings—De Tocqueville and Socialism,
74

CHAPTER V.

The Socialistic Programme—Fighting a Compromise—Opposition to the
Eight-hour Movement—The Memorial to Congress—Eight Hours’ Work Enough—The
Anarchist Position—An Alarm Editorial—“Capitalists and Wage Slaves”—Parsons’
Ideas—The Anarchists and the Knights of Labor—Powderly’s Warning—Working
up a Riot—The Effect of Labor-saving Machinery—Views of Edison and
Wells—The Socialistic Demonstration—The Procession of April 25, 1886—How the
Arbeiter-Zeitung Helped on the Crisis—The Secret Circular of 1886,
104

CHAPTER VI.

The Eight-hour Movement—Anarchist Activity—The Lock-out at McCormick’s—Distorting
the Facts—A Socialist Lie—The True Facts about McCormick’s—Who
Shall Run the Shops?—Abusing the “Scabs”—High Wages for
Cheap Work—The Union Loses $3,000 a Day—Preparing for Trouble—Arming the
Anarchists—Ammunition Depots—Pistols and Dynamite—Threatening the Police—The
Conspirators Show the White Feather—Capt. O’Donnell’s Magnificent Police
Work—The Revolution Blocked—A Foreign Reservation—An Attempt to Mob the
Police—The History of the First Secret Meeting—Lingg’s First Appearance in the
Conspiracy—The Captured Documents—Bloodshed at McCormick’s—“The Battle
Was Lost”—Officer Casey’s Narrow Escape,
112

CHAPTER VII.

The Coup d’État a Miscarriage—Effect of the Anarchist Failure at
McCormick’s—“Revenge”—Text of the Famous Circular—The German Version—An
Incitement to Murder—Bringing on a Conflict—Engel’s Diabolical Plan—The
Rôle of the Lehr und Wehr Verein—The Gathering of the Armed Groups—Fischer’s
Sanguinary Talk—The Signal for Murder—“Ruhe” and its Meaning—Keeping
Clear of the Mouse-Trap—The Haymarket Selected—Its Advantages for Revolutionary
War—The Call for the Murder Meeting—“Workingmen, Arm Yourselves”—Preparing
the Dynamite—The Arbeiter-Zeitung Arsenal—The Assassins’ Roost at
58 Clybourn Avenue—The Projected Attack on the Police Stations—Bombs for All
who Wished Them—Waiting for the Word of Command—Why it was not Given—The
Leaders’ Courage Fails,
129

CHAPTER VIII.

The Air Full of Rumors—A Riot Feared—Police Preparations—Bonfield
in Command—The Haymarket—Strategic Value of the Anarchists’ Position—Crane’s
Alley—The Theory of Street Warfare—Inflaming the Mob—Schnaubelt and
his Bomb—“Throttle the Law”—The Limit of Patience Reached—“In the Name of
the People, Disperse”—The Signal Given—The Crash of Dynamite First Heard on
an American Street—Murder in the Air—A Rally and a Charge—The Anarchists
Swept Away—A Battle Worthy of Veterans,
139

CHAPTER IX.

The Dead and the Wounded—Moans of Anguish in the Police Station—Caring
for Friend and Foe—Counting the Cost—A City’s Sympathy—The Death
List—Sketches of the Men—The Doctors’ Work—Dynamite Havoc—Veterans of
the Haymarket—A Roll of Honor—The Anarchist Loss—Guesses at their Dead—Concealing
Wounded Rioters—The Explosion a Failure—Disappointment of the
Terrorists,
149

CHAPTER X.

The Core of the Conspiracy—Search of the Arbeiter-Zeitung Office—The
Captured Manuscript—Jealousies in the Police Department—The Case Threatened
with Failure—Stupidity at the Central Office—Fischer Brought in—Rotten Detective
Work—The Arrest of Spies—His Egregious Vanity—An Anarchist “Ladies’ Man”—Wine
Suppers with the Actresses—Nina Van Zandt’s Antecedents—Her Romantic
Connection with the Case—Fashionable Toilets—Did Spies Really Love Her?—His
Curious Conduct—The Proxy Marriage—The End of the Romance—The Other Conspirators—Mrs.
Parsons’ Origin—The Bomb-Thrower in Custody—The Assassin
Kicked Out of the Chief’s Office—Schnaubelt and the Detectives—Suspicious Conduct
at Headquarters—Schnaubelt Ordered to Keep Away From the City Hall—An
Amazing Incident—A Friendly Tip to a Murderer—My Impressions of the Schnaubelt
Episode—Balthasar Rau and Mr. Furthmann—Phantom Shackles in a Pullman—Experiments
with Dynamite—An Explosive Dangerous to Friend and Foe—Testing
the Bombs—Fielden and the Chief,
156

CHAPTER XI.

My Connection with the Anarchist Cases—A Scene at the Central Office—Mr.
Hanssen’s Discovery—Politics and Detective Work—Jealousy Against Inspector
Bonfield—Dynamiters on Exhibition—Courtesies to the Prize-fighters—A Friendly
Tip—My First Light on the Case—A Promise of Confidence—One Night’s Work—The
Chief Agrees to my Taking up the Case—Laying Our Plans—“We Have
Found the Bomb Factory!”—Is it a Trap?—A Patrol-wagon Full of Dynamite—No
Help Hoped for from Headquarters—Conference with State’s Attorney Grinnell—Furthmann’s
Work—Opening up the Plot—Trouble with the Newspaper Men—Unexpected
Advantage of Hostile Criticism—Information from Unexpected Quarters—Queer
Episodes of the Hunt—Clues Good, Bad and Indifferent—A Mysterious Lady
with a Veil—A Conference in my Back Yard—The Anarchists Alarmed—A Breezy
Conference with Ebersold—Threatening Letters—Menaces Sent to the Wives of the
Men Working on the Case—How the Ladies Behaved—The Judge and Mrs. Gary—Detectives
on Each Other’s Trail—The Humors of the Case—Amusing Incidents,
183

CHAPTER XII.

Tracking the Conspirators—Female Anarchists—A Bevy of Beauties—Petticoated
Ugliness—The Breathless Messenger—A Detective’s Danger—Turning
the Tables—“That Man is a Detective!”—A Close Call—Gaining Revolutionists’
Confidence—Vouched for by the Conspirators—Speech-making Extraordinary—The
Hiding-place in the Anarchists’ Hall—Betrayed by a Woman—The Assassination of
Detective Brown at Cedar Lake—Saloon-keepers and the Revolution—“Anarchists for
Revenue Only”—Another Murder Plot—The Peep-hole Found—Hunting for Detectives—Some
Amusing Ruses of the Revolutionists—A Collector of “Red” Literature
and his Dangerous Bonfire—Ebersold’s Vacation—Threatening the Jury—Measures
Taken for their Protection—Grinnell’s Danger—A “Bad Man” in Court—The Find
at the Arbeiter-Zeitung Office—Schnaubelt’s Impudent Letter—Captured Correspondence—The
Anarchists’ Complete Letter-writer,
206

CHAPTER XIII.

The Difficulties of Detection—Moving on the Enemy—A Hebrew Anarchist—Oppenheimer’s
Story—Dancing over Dynamite—Twenty-Five Dollars’ Worth
of Practical Socialism—A Woman’s Work—How Mrs. Seliger Saved the North Side—A
Well-merited Tribute—Seliger Saved by his Wife—The Shadow of the Hangman’s
Rope—A Hunt for a Witness—Shadowing a Hack—The Commune Celebration—Fixing
Lingg’s Guilt—Preparing the Infernal Machines—A Boy Conspirator—Lingg’s
Youthful Friend—Anarchy in the Blood—How John Thielen was Taken into Camp—His
Curious Confession—Other Arrests,
230

CHAPTER XIV.

Completing the Case—Looking for Lingg—The Bomb-maker’s Birth—Was
he of Royal Blood?—A Romantic Family History—Lingg and his Mother—Captured
Correspondence—A Desperate and Dangerous Character—Lingg Disappears—A
Faint Trail Found—Looking for Express Wagon 1999—The Number that Cost
the Fugitive his Life—A Desperado at Bay—Schuettler’s Death Grapple—Lingg in
the Shackles—His Statement at the Station—The Transfer to the Jail—Lingg’s Love
for Children—The Identity of his Sweetheart—An Interview with Hubner—His
Confession—The Meeting at Neff’s Place,
256

CHAPTER XV.

Engel in the Toils—His Character and Rough Eloquence—Facing his
Accusers—Waller’s Confession—The Work of the Lehr und Wehr Verein—A
Dangerous Organization—The Romance of Conspiracy—Organization of the Armed
Sections—Plans and Purposes—Rifles Bought in St. Louis—The Picnics at Sheffield—A
Dynamite Drill—The Attack on McCormick’s—A Frightened Anarchist—Lehman
in the Calaboose—Information from many Quarters—The Cost of Revolvers—Lorenz
Hermann’s Story—Some Expert Lying,
283

CHAPTER XVI.

Pushing the Anarchists—A Scene on a Street-car—How Hermann
Muntzenberg Gave Himself Away—The Secret Signal—“D——n the Informers”—A
Satchelful of Bombs—More about Engel’s Murderous Plan—Drilling the Lehr und
Wehr Verein—Breitenfeld’s Cowardice—An Anarchist Judas—The Hagemans—Dynamite
in Gas-pipe—An Admirer of Lingg—A Scheme to Remove the Author—The
Hospitalities of the Police Station—Mrs. Jebolinski’s Indignation—A Bogus Milkman—An
Unwilling Visitor—Mistaken for a Detective—An Eccentric Prisoner—Division
of Labor at the Dynamite Factory—Clermont’s Dilemma—The Arrangements for the
Haymarket,
312

CHAPTER XVII.

Fluttering the Anarchist Dove-cote—Confessions by Piecemeal—Statements
from the Small Fry—One of Schnaubelt’s Friends—“Some One Wants to
Hang Me”—Neebe’s Bloodthirsty Threats—Burrowing in the Dark—The Starved-out
Cut-throat—Torturing a Woman—Hopes of Habeas Corpus—“Little” Krueger’s
Work—Planning a Rescue—The Signal “? ? ?” and its Meaning—A Red-haired
Man’s Story—Firing the Socialist Heart—Meetings with Locked Doors—An Ambush
for the Police—The Red Flag Episode—Beer and Philosophy—Baum’s Wife and
Baby—A Wife-beating Revolutionist—Brother Eppinger’s Duties,
334

CHAPTER XVIII.

The Plot against the Police—Anarchist Banners and Emblems—Stealing
a Captured Flag—A Mystery at a Station-house—Finding the Fire Cans—Their
Construction and Use—Imitating the Parisian Petroleuses—Glass Bombs—Putting
the Women Forward—Cans and Bombs Still Hidden Among the Bohemians—Testing
the Infernal Machines—The Effects of Anarchy—The Moral to be Drawn—Looking
for Labor Sympathy—A Crazy Scheme—Gatling Gun vs. Dynamite—The
Threatened Attack on the Station-houses—Watching the Third Window—Selecting a
Weapon—Planning Murder—The Test of Would-be Assassins—The Meeting at Lincoln
Park—Peril of the Hinman Street Station-house—A Fortunate Escape,
364

CHAPTER XIX.

The Legal Battle—The Beginning of Proceedings in Court—Work in
the Grand Jury Room—The Circulation of Anarchistic Literature—A Witness who was
not Positive—Side Lights on the Testimony—The Indictments Returned—Selecting
a Jury—Sketches of the Jurymen—Ready for the Struggle,
376

CHAPTER XX.

Judge Grinnell’s Opening—Statement of the Case—The Light of the 4th
of May—The Dynamite Argument—Spies’ Fatal Prophecy—The Eight-hour Strike—The
Growth of the Conspiracy—Spies’ Cowardice at McCormick’s—The “Revenge”
Circular—Work of the Arbeiter-Zeitung and the Alarm—The Secret Signal—A Frightful
Plan—“Ruhe”—Lingg, the Bomb-maker—The Haymarket Conspiracy—The
Meeting—“We are Peaceable”—After the Murder—The Complete Case Presented,
390

CHAPTER XXI.

The Great Trial Opens—Bonfield’s History of the Massacre—How the
Bomb Exploded—Dynamite in the Air—A Thrilling Story—Gottfried Waller’s Testimony—An
Anarchist’s “Squeal”—The Murder Conspiracy Made Manifest by Many
Witnesses,
404

CHAPTER XXII.

“We are Peaceable”—Capt. Ward’s Memories of the Massacre—A Nest
of Anarchists—Scenes in the Court—Seliger’s Revelations—Lingg, the Bomb-maker—How
he cast his Shells—A Dynamite Romance—Inside History of the Conspiracy—The
Shadow of the Gallows—Mrs. Seliger and the Anarchists—Tightening the
Coils—An Explosive Arsenal—The Schnaubelt Blunder—Harry Wilkinson and Spies—A
Threat in Toothpicks—The Bomb Factory—The Board of Trade Demonstration,
419

CHAPTER XXIII.

A Pinkerton Operative’s Adventures—How the Leading Anarchists
Vouched for a Detective—An Interesting Scene—An Enemy in the Camp—Getting
into the Armed Group—No. 16’s Experience—Paul Hull and the Dynamite Bomb—A
Safe Corner Where the Bullets were Thick—A Revolver Tattoo—“Shoot the
Devils”—A Reformed Internationalist,
445

CHAPTER XXIV.

Reporting under Difficulties—Shorthand in an Overcoat Pocket—An
Incriminating Conversation—Spies and Schwab in Danger—Gilmer’s Story—The Man
in the Alley—Schnaubelt the Bomb-thrower—Fixing the Guilt—Spies Lit the Fuse—A
Searching Cross-Examination—The Anarchists Alarmed—Engel and the Shell
Machine—The Find at Lingg’s House—The Author on the Witness-stand—Talks
with the Prisoners—Dynamite Experiments—The False Bottom of Lingg’s Trunk—The
Material in the Shells—Expert Testimony—Incendiary Banners—The Prosecution
Rests—A Fruitless Attempt to have Neebe Discharged,
457

CHAPTER XXV.

The Programme of the Defense—Mayor Harrison’s Memories—Simonson’s
Story—A Graphic Account—A Bird’s-eye View of Dynamite—Ferguson and the
Bomb—“As Big as a Base Ball”—The Defense Theory of the Riot—Claiming the
Police were the Aggressors—Dr. Taylor and the Bullet-marks—The Attack on Gilmer’s
Veracity—Varying Testimony—The Witnesses who Appeared,
478

CHAPTER XXVI.

Malkoff’s Testimony—A Nihilist’s Correspondence—More about the
Wagon—Spies’ Brother—A Witness who Contradicts Himself—Printing the Revenge
Circular—Lizzie Holmes’ Inflammatory Essay—“Have You a Match About You?”—The
Prisoner Fielden Takes the Stand—An Anarchist’s Autobiography—The Red Flag
the Symbol of Freedom—The “Peaceable” Meeting—Fielden’s Opinion of the Alarm—“Throttling
the Law”—Expecting Arrest—More about Gilmer,
491

CHAPTER XXVII.

The Close of the Defense—Working on the Jury—The Man who Threw
the Bomb—Conflicting Testimony—Michael Schwab on the Stand—An Agitator’s
Adventures—Spies in his Own Defense—The Fight at McCormick’s—The Desplaines
Street Wagon—Bombs and Beer—The Wilkinson Interview—The Weapon of the
Future—Spies the Reporter’s Friend—Bad Treatment by Ebersold—The Hocking
Valley Letter—Albert R. Parsons in his Own Behalf—His Memories of the Haymarket—The
Evidence in Rebuttal,
506

CHAPTER XXVIII.

Opening of the Argument—Mr. Walker’s Speech—The Law of the Case—Was
there a Conspiracy?—The Caliber of the Bullets—Tightening the Chain—A
Propaganda on the Witness-stand—The Eight-hour Movement—“One Single Bomb”—The
Cry of the Revolutionist—Avoiding the Mouse-trap—Parsons and the Murder—Studying
“Revolutionary War”—Lingg and his Bomb Factory—The Alibi
Idea,
525

CHAPTER XXIX.

The Argument for the Defendants—“Newspaper Evidence”—Bringing
about the Social Revolution—Arson and Murder—The Right to Property—Evolution
or Revolution—Dynamite as an Argument—The Arsenal at 107 Fifth Avenue—Was it all
Braggadocio?—An Open Conspiracy—Secrets that were not Secrets—The Case
Against the State’s Attorney—A Good Word for Lingg—More About “Ruhe”—The
“Alleged” Conspiracy—Ingham’s Answer—The Freiheit Articles—Lord Coleridge on
Anarchy—Did Fielden Shoot at the Police?—The Bombs in the Seliger Family—Circumstantial
Evidence in Metal—Chemical Analysis of the Czar Bomb—The Crane’s
Alley Enigma,
535

CHAPTER XXX.

Foster and Black before the Jury—Making Anarchist History—The Eight
Leaders—A Skillful Defense—Alibis All Around—The Whereabouts of the Conspirators—The
“Peaceable Dispersion”—A Miscarriage of Revolutionary War—Average
Anarchist Credibility—“A Man will Lie to Save his Life”—The Attack on Seliger—The
Candy-man and the Bomb-thrower—Conflicting Testimony—A Philippic against
Gilmer—The Liars of History—The Search for a Witness—The Man with the Missing
Link—The Last Word for the Prisoners—Captain Black’s Theory—High Explosives
and Civilization—The West Lake Street Meeting—Defensive Armament—Engel
and his Beer—Hiding the Bombs—The Right of Revolution—Bonfield and Harrison—The
Socialist of Judea,
545

CHAPTER XXXI.

Grinnell’s Closing Argument—One Step from Republicanism to Anarchy—A
Fair Trial—The Law in the Case—The Detective Work—Gilmer and his Evidence—“We
Knew all the Facts”—Treason and Murder—Arming the Anarchists—The
Toy Shop Purchases—The Pinkerton Reports—“A Lot of Snakes”—The Meaning
of the Black Flag—Symbols of the Social Revolution—The Daily News Interviews—Spies
the “Second Washington”—The Rights of “Scabs”—The Chase Into
the River—Inflaming the Workingmen—The “Revenge” Lie—The Meeting at the
Arbeiter-Zeitung Office—A Curious Fact about the Speakers at the Haymarket—The
Invitation to Spies—Balthasar Rau and the Prisoners—Harrison at the Haymarket—The
Significance of Fielden’s Wound—Witnesses’ Inconsistencies—The Omnipresent
Parsons—The Meaning of the Manuscript Find—Standing between the Living and
the Dead,
560

CHAPTER XXXII.

The Instructions to the Jury—What Murder is—Free Speech and its
Abuse—The Theory of Conspiracy—Value of Circumstantial Evidence—Meaning of
a “Reasonable Doubt”—What a Jury May Decide—Waiting for the Verdict—“Guilty
of Murder”—The Death Penalty Adjudged—Neebe’s Good Luck—Motion for a New
Trial—Affidavits about the Jury—The Motion Overruled,
578

CHAPTER XXXIII.

The Last Scene in Court—Reasons Against the Death Sentence—Spies’
Speech—A Heinous Conspiracy to Commit Murder—Death for the Truth—The Anarchists’
Final Defense—Dying for Labor—The Conflict of the Classes—Not Guilty, but
Scapegoats—Michael Schwab’s Appeal—The Curse of Labor-saving Machinery—Neebe
Finds Out what Law Is—“I am Sorry I am not to be Hung”—Adolph Fischer’s
Last Words—Louis Lingg in his own Behalf—“Convicted, not of Murder, but of Anarchy”—An
Attack on the Police—“I Despise your Order, your Laws, your Force-propped
Authority. Hang me for it!”—George Engel’s Unconcern—The Development
of Anarchy—“I Hate and Combat, not the Individual Capitalist, but the System”—Samuel
Fielden and the Haymarket—An Illegal Arrest—The Defense of Albert R.
Parsons—The History of his Life—A Long and Thrilling Speech—The Sentence of
Death—“Remove the Prisoners,”
587

CHAPTER XXXIV.

In the Supreme Court—A Supersedeas Secured—Justice Magruder Delivers
the Opinion—A Comprehensive Statement of the Case—How Degan was Murdered—Who
Killed Him?—The Law of Accessory—The Meaning of the Statute—Were
the Defendants Accessories?—The Questions at Issue—The Characteristics of
the Bomb—Fastening the Guilt on Lingg—The Purposes of the Conspiracy—How
they were Proved—A Damning Array of Evidence—Examining the Instructions—No
Error Found in the Trial Court’s Work—The Objection to the Jury—The Juror
Sandford—Judge Gary Sustained—Mr. Justice Mulkey’s Remarks—The Law Vindicated,
608

CHAPTER XXXV.

The Last Legal Struggle—The Need of Money—Expensive Counsel
Secured—Work of the “Defense Committee”—Pardon, the Only Hope—Pleas for
Mercy to Gov. Oglesby—Curious Changes of Sentiment—Spies’ Remarkable Offer—Lingg’s
Horrible Death—Bombs in the Starch-box—An Accidental Discovery—My
own Theory—Description of the “Suicide Bombs”—Meaning of the Short Fuse—“Count
Four and Throw”—Details of Lingg’s Self-murder—A Human Wreck—The
Bloody Record in the Cell—The Governor’s Decision—Fielden and Schwab Taken to
the Penitentiary,
620

CHAPTER XXXVI.

The Last Hours of the Doomed Men—Planning a Rescue—The Feeling
in Chicago—Police Precautions—Looking for a Leak—Vitriol for a Detective—Guarding
the Jail—The Dread of Dynamite—How the Anarchists Passed their Last
Night—The Final Partings—Parsons Sings “Annie Laurie”—Putting up the Gallows—Scenes
Outside the Prison—A Cordon of Officers—Mrs. Parsons Makes a Scene—The
Death Warrants—Courage of the Condemned—Shackled and Shrouded for the
Grave—The March to the Scaffold—Under the Dangling Ropes—The Last Words—“Hoch
die Anarchie!”—“My Silence will be More Terrible than Speech”—“Let the
Voice of the People be Heard”—The Chute to Death—Preparations for the Funeral—Scenes
at the Homes of the Dead Anarchists—The Passage to Waldheim—Howell
Trogden Carries the American Flag—Captain Black’s Eulogy—The Burial—Speeches
by Grottkau and Currlin—Was Engel Sincere?—His Advice to his Daughter—A Curious
Episode—Adolph Fischer and his Death-watch,
639

CHAPTER XXXVII.

Anarchy Now—The Fund for the Condemned Men’s Families—$10,000
Subscribed—The Disposition of the Money—The Festival of Sorrow—Parsons’ Posthumous
Letter—The Haymarket Monument—Present Strength of the Discontented—7,300
Revolutionists in Chicago—A Nucleus of Desperate Men—The New Organization—Building
Societies and Sunday-schools—What the Children are Taught—Education
and Blasphemy—The Secret Propaganda—Bodendick and his Adventures—“The
Rebel Vagabond”—The Plot to Murder Grinnell, Gary and Bonfield—Arrest of the
Conspirators Hronek, Capek, Sevic and Chleboun—Chleboun’s Story—Hronek Sent
to the Penitentiary,
657

CHAPTER XXXVIII.

The Movement in Europe—Present Plans of the Reds—Stringent Measures
Adopted by Various European Governments—Bebel and Liebknecht—A London
Celebration—Whitechapel Outcasts—“Blood, Blood, Blood!”—Verestchagin’s Views—The
Bulwarks of Society—The Condition of Anarchy in New York, Philadelphia,
Pittsburg, Cincinnati, St. Louis and other American Cities—A New Era of Revolutionary
Activity—A Fight to the Death—Are we Prepared?
682

 

Appendices,
691

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — «ПРАЗДНИК РАЗУМА».

АНАРХИЯ И АНАРХИСТЫ.

* * — *

ГЛАВА I.

Зарождение анархии — Немецкая школа недовольства — Социалистическое будущее — Убежище в Лондоне — Рождение слова — Работа Французской революции — Заговор Бабёфа — Эксперимент Этьена Кабе — Колония в Соединенных Штатах — Поселение в Наву — Фурье и его система — Фаланстер в Гизе — Луи Блан и национальные мастерские — Прудон, основатель французской анархии — Немецкий социализм: его возникновение и развитие — Родбертус и его последователи — «Капитал» Карла Маркса — «Библия социалистов» — Красный Интернационал — Бакунин и его исключение из общества — Новый заговор — Фердинанд Лассаль и социал-демократы — Рождение великого движения — Рост недовольства — Лидеры после Лассаля — Центральная идея восстания — Американские методы и позиция полиции.

Заговор, который завершился вспышкой динамита и стонами убитых полицейских в ту роковую ночь 4 мая 1886 года, зародился далеко от Чикаго и при социальной системе, сильно отличающейся от нашей.

Чтобы читатель мог понять эту трагедию, мне необходимо вернуться к началу агитации и показать, как анархия в этом городе является прямым следствием социального восстания в Европе. После того как «красное безумие французов» выгорело, народы Старого Света, истощенные титанической борьбой с Наполеоном, пребывали в покое почти четверть века. Доктрины, приведшие к эпохе террора, не умерли. После периода затишья евангелие социальной революции начало проповедоваться вновь. По всей Европе царило беспокойство. Во Франции Бурбоны были изгнаны, хотя дело народа было предано Луи Наполеоном. В Германии требование конституции продвигалось настолько решительно, что даже стойкие Гогенцоллерны были вынуждены уступить. В Венгрии началось народное брожение. Польша была готова к новому восстанию против России. В России зародилось движение, которое впоследствии стало известно как нигилизм. В Италии Гарибальди и Мадзини закладывали фундамент трона, который Савойский дом построил на работе тайных обществ.

И читатель не должен думать, что за всем этим хаосом не стояло реальных обид и честных причин. Крестьянство и рабочий класс Европы веками подвергались угнетению и грабежам. Простой народ только начинал осознавать свою силу, и, хотя эксцессы, к которым их подталкивали, были прискорбны, нетрудно понять причины, сделавшие кризис неизбежным.

Никогда ничего не теряешь, пытаясь честно и беспристрастно войти в положение другого — пытаясь понять причины, движущие людьми, и верования, которые ими управляют. Анархия как теория так же стара, как схоласты средневековья. Она серьезно обсуждалась в монастырях и поддерживалась учеными казуистами пять столетий назад. Как практика она впервые преподавалась во Франции, а позже в Германии. Она захватила немыслящую, впечатлительную толпу как надлежащий протест против чрезмерного и неправильного управления. Ее умело аргументировали лидеры, способные на большее, — люди, которые направили свои великие таланты на разрушение общества, а не на его созидание, — и плоды их учений мы имеем сегодня в Чикаго.

ШТУРМ БАСТИЛИИ.

Наша анархия — немецкой школы, которая ближе к нигилизму, чем к доктринам, преподаваемым во Франции. Она основана на учениях Карла Маркса и его последователей и направлена непосредственно на полное уничтожение всех форм правительства и религии. Она не предлагает решения проблем, которые возникнут, когда общество, каким мы его понимаем, исчезнет, а довольствуется заявлением, что долг текущего момента — разрушение, а работа по созиданию должна прийти позже. Есть несколько причин, почему революционная программа останавливается на работе анархии, главная из которых заключается в том, что существует столько же панацей на будущее, сколько и революционеров, и было бы безнадежной задачей пытаться связать их всех одной платформой строительства. Анархисты едины в том, что нынешняя система должна уйти, и до этого момента они могут работать вместе; после этого каждый пойдет своим путем в утопию.

КАРЛ МАРКС.

Их мечта о будущем, соответственно, так же многоцветна, как одежда Иосифа. У каждого человека свой идеал. Энгельс, который является преемником Карла Маркса в руководстве движением, верит, что люди будут объединяться в организации, подобные кооперативным обществам для взаимной защиты, поддержки и улучшения, и что они будут единственными единицами социального характера в стране. Не будет ни закона, ни церкви, ни капитала, ни чего-либо, что мы считаем необходимым для жизни нации.

Теория анархии, однако, будет достаточно развита на следующих страницах. Прежде всего необходимо изучить ее историю как школы.

Англия действительно ответственна за значительную часть нынешней силы заговора против всех правительств, ибо именно в безопасном убежище Лондона умозрительная анархия была разработана немецкими изгнанниками для немецкого использования, и именно из Лондона «красный Интернационал» направлялся и, вероятно, направляется до сих пор. Это было результатом политических интриг, ибо разжигание недовольства на континенте всегда было одним из видов оружия в британском арсенале.

В самой Англии движение лишь недавно приобрело известность, хотя именно в Англии оно было окрещено «социализмом» Робертом Оуэном в 1835 году — название, которое впоследствии было подхвачено как во Франции, так и в Германии. Английское развитие едва ли заслуживает рассмотрения в столь кратком изложении темы, которое я смогу дать. Прежде чем перейти к исследованию роста и истории социализма и анархии, я хочу выразить здесь, раз и навсегда, свою признательность профессору Ричарду Т. Эли за его превосходную историю «Французский и немецкий социализм в современную эпоху». Эта монография, как и все, что вышло из-под пера этого одаренного молодого экономиста, содержит столь ясное изложение и столь полное собрание фактов, что нет необходимости искать что-то еще для рассказа о континентальном недовольстве.

Французская революция провела широкую красную черту через мировую историю. Это самый важный факт в летописи современности. Нам нет нужды углубляться в прошлое или изучать ее причины. Мы можем принять ее как факт — как великое восстание простого народа — и двигаться дальше к тому, что за ним последовало.

МИХАИЛ БАКУНИН.

Бабёф — «Гракх» Бабёф, как он себя называл, — отсидев часть срока в тюрьме за подделку документов, сбежал, отправился в Париж в разгар революции и основал «Трибуну народа», первую социалистическую газету, когда-либо изданную. Он был слишком подстрекательским даже для Робеспьера и был заключен в тюрьму в 1795 году. В тюрьме он сформировал знаменитый «Заговор Бабёфа», который должен был установить коммунистическую республику. За этот заговор он и Дарте были обезглавлены 24 мая 1797 года.

Этьен Кабе был социалистом еще до того, как этот термин был изобретен, но он был мирным и честным. В 1842 году он опубликовал свое «Путешествие в Икарию», описывающее идеальное государство. Как и большинство политических реформаторов, он выбрал Соединенные Штаты как лучшее место для проведения своего эксперимента. Любопытно, что нет такой нации в Европе, как бы она ни провалилась во всем том, что составляет разумную свободу, которая не считала бы себя компетентной указывать нам, что именно мы должны делать, вместо того, что мы делаем. Кабе получил земельный грант на Ред-Ривер в Техасе сразу после мексиканской войны, и туда прибыла колония икарийцев. Они заболели желтой лихорадкой и были рассеяны до того, как Кабе прибыл со второй частью колонии. Примерно в это же время мормоны покинули Наву в Иллинойсе, и икарийцы пришли занять их места. С тех пор колония обосновалась в Гриннелле, штат Айова, а филиал находится в Сан-Бернардино, Калифорния. Поселение в Наву, насколько я знаю, было заброшено.

Бабёф и Кабе подготовили путь для Сен-Симона. Он был графом и прямым потомком Карла Великого. Он сражался в нашей Войне за независимость под командованием Вашингтона и провел ее последние годы в британской тюрьме. Он проповедовал почти современный социализм — восстание пролетариата против собственности — и его работа неизгладимо запечатлелась на всем движении во Франции.

Шарль Фурье, родившийся в 1772 году, был сыном бакалейщика в Безансоне, и он был человеком, который оказал большое влияние на движение среди французов. Он был скорее мечтателем, чем человеком действия, и, хотя предпринимались попытки воплотить его фаланстер в жизнь, нет никаких заметных успехов, кроме, пожалуй, фаланстера в Гизе во Франции, который долгое время велся на принципах, изложенных Фурье.

ПЬЕР ЖОЗЕФ ПРУДОН.

У всех этих людей были конкретные планы нового общества, в котором зла нынешней системы можно было бы избежать путем того, что они считали более справедливым распределением богатства, и каждый предпринимал попытки перенести свою схему из теории в практику, чтобы мир мог увидеть успех и подражать ему. Вслед за ними пришли люди, которые считали, что прежде чем можно будет сформировать новое общество, нужно избавиться от старого — люди, которые видят только один путь к социализму, и это путь через анархию.

Луи Блан был первым из них, хотя он не назвал бы себя анархистом, и было бы несправедливо называть его таковым. Он представлял переходный этап. Он предпринял политические реформы самого радикального характера во время революции 1848 года. Правительство того времени создало «национальные мастерские» в качестве уступки ему. О них будет сказано ниже.

Пьер Жозеф Прудон, родившийся в Безансоне 15 июля 1809 года, является, по сути, отцом французской анархии. Его великий труд «Что такое собственность?» был опубликован в 1840 году, и он заявил, что собственность — это кража, а владельцы собственности — воры. Именно к этому эпохальному труду можно проследить всю школу современной анархии в любом из ее направлений. Прудон был охвачен настоящей ненавистью к богатым. Он описывает собственника как «по сути похотливое животное, лишенное добродетели и стыда». Важность его работы видна по тому влиянию, которое она оказала даже на ортодоксальную политическую экономию, в то время как с другой стороны она стала вдохновением для Карла Маркса. Прудон умер в Пасси в 1865 году.

С его времени и до последних года-двух французский социализм был лишь отражением немецкой школы. Он не произвел первоклассных мыслителей и довольствовался тем, что брал доктрину у Лассаля. Карл Маркс и Энгельс, лидеры немецкого движения, а также Бакунин и князь Кропоткин, русские террористы, глубоко запечатлели свои идеи в умах французских недовольных. Восстание Парижской коммуны после франко-германской войны не было в точности анархистским восстанием, хотя анархисты наложили отпечаток своих идей на многое из того, что было сделано. Парижская коммуна означает примерно то же самое, что и «народ Иллинойса». Это юридическое обозначение содружества, и оно не подразумевает коммунизм больше, чем слово «содружество». Это была борьба за автономию Парижа, в которой участвовало много людей, не питавших симпатий к анархии, хотя, конечно, беззаконный элемент в конечном итоге получил полный контроль над ситуацией. Восстание в Лионе несколько лет спустя было отчетливо и полностью анархическим, и именно за это князь Кропоткин и другие были отправлены в тюрьму.

В наши дни нет практического различия между социализмом и анархией во Франции. Все социалисты являются анархистами в качестве первого шага, хотя не все анархисты являются в точности социалистами. Они смотрят на русских нигилистов и немецких непримиримых как на своих лидеров.

Немецкий социализм — это действительно та доктрина, которая сейчас преподается во всем мире, и именно это учение привело непосредственно к резне на Хеймаркет в Чикаго. Оно началось с Карла Родбертуса, который жил с 1805 по 1875 год. Он впервые стал заметен в Германии в 1848 году и некоторое время был министром образования и по делам религии в Пруссии. Он был скорее теоретиком, чем практическим реформатором, но компетентные критики отводят ему самый высокий ранг как политическому экономисту. Его первой работой была «Наше экономическое состояние», опубликованная в 1843 году, а другие его книги, которые он публиковал до самой смерти, были просто разъяснениями принципов, которые он изложил изначально. Его труды оказали большее влияние на современный социализм, чем труды любого другого мыслителя, даже не исключая Карла Маркса или Лассаля. Его теории были доведены до практического воплощения Марксом, который объединил в компактное целое учения Прудона и Родбертуса, причем его собственный гений придал результату новый блеск и новую ценность. Маркс — безусловно, величайший человек, которого произвел социализм девятнадцатого века. Он был глубоким исследователем, человеком огромной умственной силы, красноречивым, убедительным и честным. Его великую книгу «Капитал» называют Библией социалистов. Эли ставит ее в самый первый ряд, говоря о ней, что она «среди самых способных политико-экономических трактатов, когда-либо написанных». И хотя лучшая научная мысль века соглашается с тем, что Маркс ошибался в своих предпосылках и фундаментальных положениях, ему со всех сторон отдают дань, которую глубокое знание платит упорному труду и глубокому мышлению.

Переход от теории к практике естественным образом приводит нас от Маркса к Международному товариществу. Оно было основано в Лондоне в 1864 году и должно было включать весь рабочий класс христианского мира. Маркс был главой, но он удерживал власть с трудом. Анархисты постоянно противостояли ему. Бакунин, апостол динамита, противостоял Марксу во всем, и в конце концов Маркс добился его исключения из общества. Бакунин после этого сформировал новый Интернационал, основанный на анархических принципах и евангелии силы. Интернационал, основателем которого был Маркс, сократился до простого названия, хотя организация все еще поддерживается, и орган, с которым цивилизованный мир должен теперь считаться, — это тот, который Бакунин сформировал после своего исключения из старого органа в 1872 году. Любопытно, что многие социалисты в Чикаго сегодня являются восторженными поклонниками Маркса и в то же время членами общества и последователями человека, которого Маркс объявил самым опасным врагом современного рабочего.

Маркс, однако, мертв; от его имени говорится много вещей, которые он сам никогда бы не одобрил, и «Красный Интернационал» провозглашает святым человека, который отказывался как поддерживать его принципы, так и советоваться с его лидерами. Это то же самое, как если бы через двадцать лет люди, которые в прошлом году последовали за Барри из «Рыцарей труда», стали бы превозносить Паудерли перед миром как своего законодателя и вождя.

Луиза Мишель, которая была очень активным работником в радикальном деле во время восстания Парижской коммуны, родилась в 1830 году и впервые привлекла внимание стихами, полными силы, которые она опубликовала очень рано в жизни. В 1871 году она была приговорена к пожизненной депортации и была отправлена с другими в Новую Каледонию. Во время всеобщей амнистии в 1880 году она вернулась в Париж и стала редактором «La Révolution Sociale».

Фердинанд Лассаль, как и Маркс, еврейского происхождения и с ранними аристократическими предрассудками, был отцом немецкой анархии в том виде, в каком она существует сегодня. Он был глубоким исследователем и удивительно способным человеком. Он черпал вдохновение у Родбертуса и Маркса, но больше посвятил себя работе среди бедных. Маркс был выше понимания простого народа. Его «Капитал» — очень трудное чтение. Лассаль популяризировал его учения. 23 мая 1863 года несколько человек встретились в Лейпциге под руководством Лассаля и сформировали «Всеобщий германский рабочий союз». Это было основание социал-демократии, и ее учения были полностью анархическими. Она была направлена на подрыв всей немецкой социальной системы, сначала мирными политическими средствами, но вскоре — силой.

Лассаль был вскоре после этого убит на дуэли из-за любовной истории, но он был канонизирован немецкими социал-демократами, как будто его смерть была мученичеством. Даже Бисмарк в Рейхстаге отдал дань уважения его памяти. Лассаль умер как раз в то время, когда в его убеждениях происходили перемены, и если верить современной истории, проживи он дольше, он занял бы пост в немецком правительстве и от всей души посвятил бы себя строительству Империи.

ЛУИЗА МИШЕЛЬ.

После смерти Лассаля движение, которое он инициировал, пошло вперед с удвоенной силой. Немецкий рабочий был наконец, как выразились интернационалисты, разбужен. Германская империя, следуя примеру Союза, ввела всеобщее избирательное право в 1871 году. До этого, особенно в Пруссии, рабочий имел лишь самое незначительное политическое влияние. Голос человека из самого богатого класса в Берлине считался за столько же, сколько голоса пятнадцати «пролетариев», так называемых. Лассаль умер в 1864 году, а избирательное право было впервые предоставлено в 1867 году. Социал-демократы сначала были в тесном согласии с Бисмарком. Именно социал-демократический голос избрал Бисмарка в Рейхстаг на первых выборах после предоставления избирательного права. Осенью 1867 года они отправили восемь членов в парламент Союза. На выборах после образования Империи социалистический голос составил: в 1871 году — 123 975; в 1874 году — 351 952; в 1877 году — 493 288; в 1878 году — 437 158. Социал-демократы в настоящее время получают почти 10 процентов всех голосов Германии.

В 1878 году произошли два покушения на жизнь императора Германии, описанные в следующей главе, и результатом стали суровые репрессивные меры против социал-демократов. Их голоса уменьшились, и их влияние снизилось, но за последние два года, 1887 и 1888, они более чем восстановили свою прежнюю силу, и теперь они получают больше голосов и, кажется, осуществляют больший политический контроль в Германии, чем когда-либо прежде.

ФЕРДИНАНД ЛАССАЛЬ.

Принятие «Ausnahmsgesetz», исключительного закона против немецких социалистов, заставило многих из них уехать в эту страну, но не оказало никакого влияния на уменьшение пропаганды в Германии. Результатом стал исход социалистов, или, скорее, анархистов, в Америку — к этому времени два термина, как бы далеко они ни казались, стали одним — и в Чикаго приехали самые непримиримые из них. Американские симпатизанты, таким образом сформированные, сначала сосредоточили свое внимание на политической ситуации в старой стране, и они усердно работали в связи с агитаторами, которые не эмигрировали. Деньги отправлялись в больших количествах в старую страну.

В Германии, тем временем, движение менялось и смещалось с каждым ветром доктрины; один президент за другим пробовался и оказывался несостоятельным, пока наконец не был выбран Жан фон Швейцер, и он руководил партией, пока она окончательно не была поглощена организацией, усовершенствованной Либкнехтом и Бебелем. Либкнехт был на самом деле лишь интерпретатором Маркса, но он был честным, восторженным и преданным, и ни один человек во всей линии немецкой политической энергии не оставил свое имя более глубоко запечатленным во времени. Из этих условий и рожденная этими идеями пришла анархия, которая бросила бомбу, чей грохот на площади Хеймаркет впервые разбудил нас к работе, которая ведется в нашей среде.

Анархисты Чикаго — экзотические растения. Недовольство здесь — это немецкое растение, перенесенное из Берлина и Лейпцига и процветающее на Западе. В нашем саду это сорняк, который нужно вырвать с корнем и уничтожить, ибо наши условия не оправдывают ни его рост, ни его существование.

Центральная идея всех социалистических и анархических систем — это вмешательство общества в право собственности. Если мы можем убедить себя, что общество имеет право и обязанность так вмешиваться, тогда больше нечего сказать. Пока американский гражданин может покупать свою землю и выращивать свой урожай, пока среднее трудолюбие и экономия ведут человека к достатку, социализм может быть только как тиф — рост городских трущоб. В нем нет реальной опасности. Нет никакой угрозы, с которой не были бы готовы столкнуться те, кто отвечает за защиту закона и порядка, ибо каждый офицер закона, которому угрожает необоснованное недовольство, поддерживается всей мощью республики; а республика основана на принципах, которым этот чужеродный бунт не может ни навредить, ни испугать.

Есть факт, который, прежде чем я покину эту главу, я хочу донести до сознания каждого читателя, и это вот что:

Полиция Чикаго, как и полиция любого города в Союзе, не испытывает никакого чувства враждебности к этим людям. Мы понимаем генезис их движения; мы можем поставить себя на их место и почувствовать то, что ими движет; мы готовы найти для них столько оправданий, сколько они могут найти для себя; мы готовы предоставить все, на что они могли бы претендовать, и даже больше; но мы видим за этим и выше этого факты, которые они забывают и упускают.

У нас в этих Соединенных Штатах правительство настолько твердое и настолько гибкое, что оно имеет каждый оплот против любого иностранного или внутреннего нападения, и все же оно предоставляет каждую возможность приспособиться к воле народа.

Большинство должно править, и оно правит; но по нашей Конституции оно правит только по линиям, установленным отцами давным-давно для защиты меньшинства. Существуют законные и конституционные средства, предоставленные каждому человеку для воплощения своих теорий хорошего управления в реальную практику. Каждый гражданин имеет право голосовать и иметь свой голос подсчитанным, и это право принадлежит анархисту и консерватору, радикалу и реакционеру. Нет человека, который мог бы встать перед американским народом и сказать, что мы отказали ему в его праве: если бы это было сделано, вся мощь правительства была бы мобилизована, чтобы восстановить справедливость. Когда, таким образом, мы предоставили каждому человеку средства для воплощения своих убеждений в управлении страной — когда мы сделали все, что человеческая изобретательность может сделать для обеспечения полного и свободного выражения народной воли, как окончательного и высшего испытания по любому общественному вопросу, нас можно извинить за отказ позволить анархистам поступать по-своему. Они — меньшинство меньшинства, но они хотели бы навязать свою систему и свою доктрину большинству. Они заменили бы избирательную урну динамитной бомбой — волю народа волей презренной толпы недовольных, неамериканских по рождению, воспитанию, образованию и идеям, немногих по численности и смехотворных по силе.

Таким образом, хотя полиция не питает никакой враждебности к этим людям, мы чувствуем — я чувствую, и каждый офицер под моим командованием чувствует, — что мы связаны нашими клятвами и нашей лояльностью государству и обществу отвечать силой на силу, и хитростью на хитрость. Мы — хранители закона и блюстители мира, и закон будет оправдан, а мир сохранен вопреки любым нападениям.

Если наша система неверна, во что я не верю; если принцип, что большинство граждан должно управляться чужеродным меньшинством, должен быть принят, чего я не принимаю, все равно существуют упорядоченные и хорошо защищенные средства, предусмотренные законом и гарантированные правительством, чтобы превратить эту идею в правящий факт. Есть избирательный бюллетень, свободный для каждого гражданина, безопасный, удовлетворяющий, окончательный. Люди, которые пробуют другие методы, несутся к собственной гибели. Мы жалеем их, мы сочувствуем им; но наш долг ясен и очевиден. У нас есть правительство, за которое стоит бороться и даже за которое стоит умереть, и полиция чувствует эту истину так же остро, как любой класс в обществе.

ГЛАВА II.

Динамит в политике — Исторические убийства — Адские машины во Франции — Изобретатель динамита — М. Нобель и его идеи — Нитросоединения — Как делается динамит — Новое французское взрывчатое вещество — «Черное желе» и нигилисты — Во что верят нигилисты и чего они хотят — Условия в России — Белый и красный террор — Вера Засулич — Тургенев и русская девушка — Убийство царя — «Еще рано благодарить Бога» — Умирающий император — Две брошенные бомбы — Преследование заговорщиков — Софья Перовская, лидер нигилистов — Сигнал платком — Список убийств — Суд и приговор — Жестокая казнь — Пять нигилистов платят по счетам — Последние слова сказаны, но не услышаны — Оглушительная татуировка — Книга-бомба и нынешний царь — Пули, покрытые стрихнином — Петропавловская крепость — Динамитные преступления в Англии — Хроника преступлений — Двадцать девять осужденных и их преступления — Изобретательное создание бомб — Провалы динамита.

Попытка добиться политических целей с помощью адских машин не нова. Она так же стара, как порох, — а евангелие убийства еще старше. Убийство было признанным политическим оружием Восточной и Западной империй, и чикагские анархисты доказали, что они ничем не лучше и не хуже «старца горы» или итальянских князей средневековья. Во время правления Марии Стюарт произошел таинственный взрыв в Керк-о-Филд, в котором Дарнли потерял жизнь. Несколько позже был «пороховой заговор», в котором Гай Фокс и его соучастники пытались взорвать здание парламента. Петарда и ручная граната были дедушкой и бабушкой современной бомбы, и смертоносное изобретение перешло в свою новую фазу в адской машине, которую Черучи, итальянский скульптор, придумал, чтобы убить Наполеона, когда тот был первым консулом, — катастрофа, которой удалось избежать благодаря тому, что кучер Наполеона был пьян и свернул не туда по пути в оперный театр.

Франция была плодовита на такого рода механизмы. Несколько лет спустя Фиески, Мори и Пепен пытались убить Луи-Филиппа с помощью аналогичного аппарата на бульваре дю Тампль. Король спасся, но храбрый маршал Мортье был убит. Орсини и Пьери сделали бомбу, круглую и утыканную щипцами, каждая из которых была заряжена гремучей ртутью, чтобы взорвать порох внутри, намереваясь убить императора Наполеона и императрицу Евгению.

В 1866 году, согласно самым достоверным источникам, динамит был впервые изготовлен Альфредом Нобелем. Говоря об изобретении, Адольф Уссе, французский литератор, недавно сказал:

Следует помнить, что девять десятых, вероятно, производимого динамита используется в мирных целях; в горном деле и подобных работах. Действительно, с момента его изобретения были достигнуты великие инженерные достижения, которые были бы совершенно невозможны без него. Я не вижу, таким образом, много места для сомнений в том, что в целом это было великим благом для человечества. Именно так его рассматривает изобретатель. «Если бы я не считал его таковым, — слышал я, как он недавно сказал, — я бы закрыл все свои фабрики и не произвел бы ни одной унции этого вещества». Он является сильным сторонником мира и с величайшим ужасом относится к использованию динамита убийцами и политическими заговорщиками. Когда новости о трагедии на Хеймаркет в Чикаго достигли его, г-н Нобель был в Париже, и я хорошо помню его выражения ужаса и отвращения к трусливому преступлению.

«Послушайте, — воскликнул он. — Я человек мира. Но когда я вижу, как эти негодяи злоупотребляют моим изобретением, знаете, что я чувствую? Мне хочется собрать всю эту толпу на складе, полном динамита, и взорвать их всех вместе!»

Мало кто знает, что такое динамит, хотя в последнее время он привлек к себе много внимания, и прежде чем рассматривать его использование как способ политического убийства, здесь, возможно, стоит дать отчет о его изготовлении.

Нитроглицерин, хотя и не является самым сильным взрывчатым веществом, известным науке, является единственным, имеющим какое-либо промышленное значение, так как остальные слишком опасны для производства. Он был открыт Сальверо, итальянским химиком, в 1845 году. Он состоит из глицерина и азотной кислоты, соединенных вместе в определенной пропорции и при определенной температуре. С ним очень небезопасно обращаться, и именно этой причине следует приписать изобретение динамита, который, в конце концов, является лишь своего рода землей и нитроглицерином, причем использование земли заключается в том, чтобы удерживать взрывчатое вещество в безопасности, как кусок промокательной бумаги удерживал бы воду до тех пор, пока она не понадобится. Нобель впервые попробовал кизельгур, или кремнистую пену, которую измельчали в порошок, тщательно нагревали и сушили, а нитроглицерин замешивали в него, как тесто. Конечно, сейчас в качестве носителей для взрывчатого вещества используется много других веществ, помимо инфузорной земли — опилки, гнилушки, древесный уголь, гипс, черный порох и т. д. Все это формы динамита или гигантского порошка, и они означают одно и то же. Когда вещество тщательно замешано, работа, которую нужно выполнять руками, его формуют в палочки, несколько похожие на большие свечи, и заворачивают в пергаментную бумагу. Нитроглицерин имеет сладкий, ароматический, едкий вкус и особое свойство вызывать сильную головную боль при попадании на язык или запястье. Он замерзает при 40° по Фаренгейту и должен быть расплавлен путем применения воды при температуре 100°. В динамите обычные пропорции составляют 25 процентов земли и 75 процентов нитроглицерина. Взрывчатое вещество поджигается гремучим серебром или ртутью в медных капсюлях.

За пределами французских арсеналов сомнительно, чтобы кто-либо знал что-то большее о новом взрывчатом веществе, мелините, кроме того, что это одно из соединений пикриновой кислоты — а пикриновая кислота является более страшным взрывчатым веществом, чем нитроглицерин. Я нахожу в своем альбоме вырезок следующий отрывок из лондонской «Standard», описывающий артиллерийские эксперименты в Лидде с новым взрывчатым веществом, которое британское Адмиралтейство недавно изучало. «Standard», заявив, что эксперименты «полностью удовлетворительны», говорит:

Характер используемого соединения, как говорят, «сродни мелиниту», но его точная природа не разглашается. У нас есть основания полагать, что это «родство» очень близкое. Детали экспериментов, которые недавно проводились в Лидде, известны очень немногим лицам. Но несомненно, что результаты были таковы, что демонстрируют огромное преимущество, которое можно получить при использовании более мощного класса взрывчатых веществ, чем те, что использовались до сих пор. Не могло быть никакой ошибки относительно разрушительной энергии снарядов. Не было также никаких происшествий при использовании этих ужасных приспособлений. Подобный иммунитет наблюдался в Портсмуте. Сдерживающим фактором для принятия мощных взрывчатых веществ для военных целей был риск преждевременного взрыва. Но остается соображение, что преимущество, которое можно получить, намного превышает риск, на который приходится идти. Франция не пренебрегла этим вопросом, и она впереди нас. Ее выбранное взрывчатое вещество — мелинит, и им она вооружилась в степени, о которой британская общественность не имеет представления. Все необходимые материалы, в виде стальных снарядов и мелинита для их наполнения, были предоставлены для французской службы и распределены так, чтобы обеспечить полный запас для армии и флота. Что бы ни говорили об опасности, которая сопряжена с использованием мелинита, французские власти уверены, что они освоили проблему подчинения этого мощного соединения целям войны. Относительно состава этого взрывчатого вещества французское правительство соблюдает большую секретность, как и в отношении экспериментов, которые с ним проводятся. Но полковник Мадженди заявляет, что мелинит в значительной степени состоит из пикриновой кислоты в сплавленном или консолидированном состоянии. Пример силы, с которой взрывается пикриновая кислота, был дан по случаю пожара на химическом заводе недалеко от Манчестера год назад. Удар ощущался на расстоянии двух миль от места взрыва, а звук был слышен на расстоянии двадцати миль.

Поведение французов, столь решительно посвятивших себя использованию мелинита в качестве материала войны, ясно означает, что для них использование такого вещества вышло из области сомнений и экспериментов. Их экспериментальные исследования охватывали значительный период времени, но, наконец, стадия исследования уступила место стадии уверенности и гарантии. Настолько велика уверенность французского правительства в новом снаряде, что говорят, что французские форты отныне будут защищены композитным материалом, лучше приспособленным, чем железо или сталь, чтобы противостоять силе снаряда, заряженного мощным взрывчатым веществом. В морской войне ценность снарядов, заряженных таким образом, скорее всего, будет особенно проявлена в связи с скорострельными пушками, которые сейчас входят в употребление. Вопрос в том, не будет ли тяжелый стаккато-огонь чудовищной артиллерии в значительной степени вытеснен другим способом атаки, при котором поток снарядов, заряженных чем-то гораздо более мощным, чем порох, будет изливаться постоянным потоком из многочисленных пушек сравнительно небольшого веса и калибра.

В сочетании со скорострельностью эти снаряды не могут не оказаться грозными для броненосца, независимо от любого ущерба, нанесенного плитам. Большая толщина, придаваемая сейчас корабельной броне, достигается способом концентрации, который, претендуя на защиту жизненно важных частей, оставляет большую часть корабля совершенно незащищенной. На небронированной части огромный эффект будет произведен скорострельными пушками, обрушивающими свои мощные снаряды огненным потоком на корабль.

В целом, новая сила, которая сейчас входит в состав артиллерии, — это то, что требует внимания британского правительства в форме быстрых и энергичных действий. Пока мы экспериментируем, другие вооружаются.

Динамит, однако, — это оружие, которым «революция» вооружилась для своего нападения на общество. Ужасное оружие, поистине, но трудное в обращении, опасное в хранении и, конечно, не более сильное в их руках, чем в наших, если когда-либо возникнет необходимость использовать его в защиту закона и порядка.

Ряд русских химиков, членов нигилистической партии, были первыми, кто применил динамит к работе убийства. Именно их исследованиям следует приписать изобретение так называемого «черного желе», от которого так много ожидали и с помощью которого так мало было сделано.

Нигилистическая деятельность в России началась почти сразу, как только освобожденное крестьянство стало готово к евангелию недовольства. Именно Тургенев, писатель, окрестил движение его именем — нигилизм — и правда в том, что это скорее движение, чем организация. Это рыхлое, нецентрализованное, некодифицированное общество, тайное по необходимости и убийственное по убеждениям; но это тайное общество без рукопожатий или паролей, без цели, кроме беспорядочного разрушения, и сама его бесформенность и расплывчатость были его главной защитой от русской полиции, которая, возможно, в конце концов, является лучшей полицией в мире. Заявление о нигилизме того самого знаменитого нигилиста, который известен как Степняк, но который, как подозревают, имеет право на гораздо более прославленное имя, гласит так:

По нашему общему убеждению, мы — социалисты и демократы. Мы убеждены, что на социалистических основаниях человечество может стать воплощением свободы, равенства и братства, обеспечивая при этом себе всеобщее процветание, гармоничное развитие человека и его социальный прогресс. Мы убеждены, кроме того, что только воля народа должна давать санкцию любому социальному институту, и что развитие нации является здоровым только тогда, когда оно свободно и независимо, и когда каждая идея, находящаяся в практическом использовании, предварительно прошла проверку национального рассмотрения и национальной воли. Мы далее думаем, что как социалисты и демократы мы должны сначала признать непосредственную цель освобождения нации от ее нынешнего состояния угнетения путем создания политической революции. Мы таким образом передали бы верховную власть в руки народа. Мы думаем, что воля нации должна быть выражена с совершенной ясностью, и лучше всего — Национальным собранием, свободно избранным голосами всех граждан, причем представители должны быть тщательно проинструктированы своими избирателями. Мы не считаем это идеальной формой выражения воли народа, но наиболее приемлемой формой, которую можно реализовать на практике. Подчиняясь воле нации, мы, как партия, чувствуем себя обязанными предстать перед нашей собственной страной с нашей собственной программой или платформой, которую мы будем пропагандировать еще до революции, рекомендовать избирателям в избирательные периоды, а впоследствии защищать в Национальном собрании.

Программа нигилистов в России была официально сформулирована следующим образом:

Первое — Постоянное представительное собрание должно обладать верховным контролем и руководством во всех общих государственных вопросах.

Второе — В провинциях — широкое самоуправление; для его обеспечения все общественные должностные лица должны быть выборными.

Третье — Обеспечение независимости сельской общины («Мира») как экономической и административной единицы.

Четвертое — Вся земля должна быть провозглашена национальной собственностью.

Пятое — Ряд мер, подготавливающих окончательную передачу собственности на промышленные предприятия рабочим.

Шестое — Полная свобода совести, печати, слова, собраний, ассоциаций и предвыборной агитации.

Седьмое — Избирательное право должно быть предоставлено всем гражданам, достигшим совершеннолетия, без классовых или имущественных ограничений.

Восьмое — Упразднение постоянной армии; армия должна быть заменена территориальной милицией.

Следует помнить, что условия в России своеобразны. Страна управляется самодержавием; власть осуществляется не народом, а «божественным правом». Условия, которые англоязычные народы положили конец в Раннимиде, все еще существуют на Московии. Здесь нет ни свободы слова, ни свободы собраний, ни свободной печати, и естественно, что недовольство выливается в бунт. Предохранительного клапана не существует. Россия полна великодушных, благородных молодых людей и женщин, которые находят свою церковь мертвой, а свое государство — жестоким деспотизмом. Они оказываются лицом к лицу с Белым террором и ищут избавления в Красном терроре. Наконец, спасаясь от безнадежной борьбы, они принесли ненависть к правительству, рожденную плохим управлением, в Западную Европу, и именно с инфекцией этого яда нам приходится иметь дело здесь. Среднестатистический русский нигилист — это молодой человек или молодая женщина — очень часто последняя — которая, созерцая реальные несправедливости и ложные средства их исправления, стала непримиримым врагом всякого порядка и всякой системы. Обычно они полуобразованны, обладают лишь поверхностными знаниями, достаточными для того, чтобы стать самонадеянными в своих суждениях, но без достаточного реального образования, чтобы стать беспристрастными критиками или благонадежными гражданами нероссийских стран. Мы можем пожалеть их, ибо легко увидеть, как шаг за шагом их толкали к бунту. Но они опасны.

Когда читаешь о таком деле, как то, что принесло известность Вере Засулич, становится легче понять Россию. Генерал Трепов, градоначальник Санкт-Петербурга, арестовал любовника Веры по подозрению в государственной измене. Молодого человека по приказу Трепова часто пороли, чтобы заставить его признаться в преступлении. Засулич пришла к Трепову и выстрелила в него. Ее судил петербургский суд присяжных, и она была оправдана. Немедленно был издан закон, согласно которому ни одно дело о политическом преступлении не должно рассматриваться судом присяжных, за исключением случаев, когда правительство само отбирало их. Был отдан приказ об аресте женщины, чтобы ее можно было судить снова по новому положению, но тем временем ее друзья тайно вывезли ее.

Очень похожее преступление было совершено другой нигилистской героиней, Марией Калюжной, которая пыталась убить полковника Катауского за его жестокость к ее брату. В убийстве царя, как я расскажу, участвовало несколько женщин, и их храбрость была гораздо более отчаянной, чем у их товарищей-мужчин. Русская женщина своеобразна. Я не знаю лучшего описания «преданных», чем то, что дано в «Стихотворениях в прозе» Тургенева:

Я вижу огромное здание с узкой дверью в передней стене; дверь открыта, и за ней простирается мрачная тьма. Перед высоким порогом стоит девушка — русская девушка. Мороз веет из непроницаемой тьмы, и вместе с ледяным сквозняком из глубины здания доносится медленный и глухой голос:

«О, ты, желающая переступить этот порог, знаешь ли ты, что тебя ждет?»

«Знаю», — отвечает девушка.

«Холод, голод, ненависть, насмешки, презрение, оскорбления, даже страшная смерть».

«Знаю».

«Полная изоляция и разрыв со всеми?»

«Знаю. Я готова. Я перенесу все скорби и страдания».

«Не только если они будут причинены врагами, но и когда — родными и друзьями?»

«Да, даже когда ими».

«Хорошо, готова ли ты к самопожертвованию?»

«Да!»

«К анонимному самопожертвованию? Ты умрешь, и никто даже не узнает, чью память следует чтить?»

«Мне не нужно ни благодарности, ни жалости. Мне не нужно имени».

«Готова ли ты на преступление?»

Девушка склонила голову. «Я готова — даже на преступление».

Голос помолчал некоторое время, прежде чем возобновить свои допросы. Затем снова: «Знаешь ли ты, — сказал он наконец, — что ты можешь потерять веру в то, во что сейчас веришь; что ты можешь почувствовать, что ошиблась и напрасно погубила свою молодую жизнь?»

«Я знаю и это, и все же я войду!»

«Войди же!»

Девушка переступила порог, и тяжелая завеса упала за ней.

«Дура!» — проскрежетал кто-то снаружи.

«Святая!» — ответил голос откуда-то.

С таким материалом было несложно построить трагедию 1881 года. До того как настал день смерти царя, было совершено несколько отчаянных покушений на его жизнь. Князь Кропоткин, родственник нигилиста с тем же именем, был убит в феврале 1879 года, и после этого деяния террористы решительно взялись за устранение императора.

РАСКОПАННАЯ ДИНАМИТНАЯ МИНА В МОСКВЕ.

Например, в ноябре 1879 года была заложена мина в Москве. Предполагалось взорвать железнодорожный состав, на котором царь должен был въехать в город, и для этой цели Соловьев и его товарищи заложили три динамитные мины под рельсы. Гартман, который впоследствии фигурировал в покушении, был одним из лидеров, и здесь же была Софья Перовская, еще одна из цареубийц. Они наняли дом рядом с железнодорожными путями и прорыли туннель под дорогой среди невероятных трудностей и всегда в самой непосредственной опасности. Сто двадцать фунтов динамита были на месте, но царь проехал на обычном поезде раньше императорского, на котором его ожидали, и его жизнь была спасена. 5 февраля 1880 года была взорвана мина под Зимним дворцом; одиннадцать человек погибли, но царь снова спасся.

Некоторое время до 13 марта 1881 года генерал граф Лорис-Меликов, офицер, ответственный за безопасность царя Александра II, получал тревожные сообщения, которые вызывали у него величайшее беспокойство. 10-го числа месяца Желябов, главарь заговора, был арестован случайно, и руководство покушением на жизнь царя было соответственно возложено на Софью Перовскую, молодую, красивую и высокообразованную дворянку, которая оставила все, чтобы примкнуть к нигилистам. Говорят, что утром 13-го Меликов умолял царя отказаться от своего намерения проводить смотр Морского корпуса и оставаться во дворце. Император посмеялся над ним и заявил, что опасности нет. Никаких инцидентов не происходило до окончания смотра. Когда император ехал обратно вдоль Екатерининского канала, прямо напротив императорских конюшен, молодая женщина на другой стороне канала взмахнула платком, и немедленно из толпы, наблюдавшей за проездом царя, выскочил человек и бросил бомбу под закрытую карету. Раздался оглушительный взрыв, облако дыма. Задняя часть экипажа была оторвана, и охваченная ужасом толпа увидела царя, стоящего невредимым и озирающегося вокруг. На земле лежали несколько членов лейб-гвардии, стонущие и корчащиеся от боли. Убийца вытащил револьвер, чтобы закончить свою работу, но был немедленно окружен людьми. Полковник Дворжицкий и капитаны Кок и Кулебякин из гвардии подбежали к своему государю и спросили, не ранен ли он.

«Слава Богу, нет, — сказал царь. — Пойдемте, позаботимся о раненых».

И он направился к одному из казаков.

«Слишком рано благодарить Бога, Александр Николаевич», — произнес ясный, угрожающий голос в толпе, и прежде чем кто-либо смог его остановить, молодой человек бросился вперед, поднял обе руки над головой и опустил их с размаху. Раздался грохот динамита, вспышка, дым, и самодержец всея Руси лежал на окровавленном снегу, а перед ним умирал его убийца. Полковник Дворжицкий поднял царя, который прошептал:

«Мне холодно, мой друг, так холодно, — отвези меня в Зимний дворец умирать».

Отчаянный нигилист бросил свою бомбу прямо между ног царя и пожертвовал собственной жизнью, чтобы убить императора.

Александр был страшно изувечен. Обе его ноги были сломаны, а нижняя часть тела ужасно разорвана и искалечена. Убийца — его звали Николай Рысаков из Вильны — пострадал еще сильнее. Он скончался на месте.

«СЛИШКОМ РАНО БЛАГОДАРИТЬ БОГА!» Убийство царя Александра II.

Царя посадили в открытые сани, и хотя утверждалось, что он принял последнее причастие в Зимнем дворце, большинство тех, кто знает, верят, что он скончался по дороге туда.

Тем временем полиция с величайшим трудом спасла первого метателя бомбы от разъяренной толпы. Человек, чье имя оказалось Рысаков, хладнокровно поблагодарил офицеров за то, что они сохранили ему жизнь, а затем попытался проглотить яд, который был у него наготове. В этом ему помешали, и он был доставлен в тюрьму.

ЦАРСКАЯ КАРЕТА ПОСЛЕ ВЗРЫВА. С фотографии.

Адская машина, использованная Рысаковым, была около 7½ дюймов в высоту, и ее конструкция показана на прилагаемой схеме. Металлические трубки (b b), наполненные хлоратом калия и заключающие в себе стеклянные трубки (c c), наполненные серной кислотой (обычно называемой купоросным маслом), пересекают цилиндр. Вокруг стеклянных трубок расположены железные кольца (d d), плотно прикрепленные в качестве грузов. Конструкция такова, что, как бы ни упала бомба, одна из стеклянных трубок обязательно разобьется. Хлорат калия в этом случае, соединяясь с серной кислотой, немедленно воспламеняется, и пламя передается через запал (f f) к капсюлю (e), наполненному гремучим серебром. Вызванное таким образом сотрясение взрывает динамит или «черное желе» (a), которым плотно набит цилиндр.

Я сказал выше, что Желябов, настоящий лидер заговора, был арестован 10-го числа. Он был лишь подозреваемым, и прошло некоторое время, прежде чем полиция осознала, какой важный арест был произведен. Всего за два часа до убийства императора в доме Желябова был проведен обыск, и было найдено большое количество черного динамита, резиновых трубок, запалов и других предметов. Желябов жил здесь с женщиной, которую называли Лидия Воинова. Эта Лидия Воинова была арестована на Невском проспекте 22 марта и почти сразу же опознана как Софья Перовская, молодая женщина, которая подала сигнал платком метателям бомб и которая, кроме того, разыскивалась по делу о московской железнодорожной мине. У арестованной были найдены бумаги, которые привели к обыску дома на Тележной улице, где человек по имени Саблин покончил с собой сразу после появления полиции, а женщина по имени Геся Гельфман была арестована. Был найден настоящий нигилистический арсенал из черного желе, запалов, карт различных районов Санкт-Петербурга с отмеченными на них обычными маршрутами царя, копий газет из тайной типографии и т. д. Пока полиция была занята обыском помещения, случайно зашел Тимофей Михайлов. Он был схвачен, и при нем была найдена копия провозглашения нового царя, а на обороте карандашом были написаны названия трех магазинов с тремя разными часами во второй половине дня. Офицеры нагрянули в эти места и собрали покупателей, лавочников и всех остальных, кто там находился, — процесс, который привел к поимке Кибальчича, нигилистического химика и бомбодела.

Доказательства были вскоре приведены в порядок, и в начале апреля начался суд. Было доказано, что Желябов был агентом третьей степени Революционного исполнительного комитета; что он выпустил призыв к добровольцам для убийства царя и что сорок семь человек вызвались, из которых Рысаков, Михайлов, Геся Гельфман, Кибальчич, Софья Перовская и Рысаков были приняты. Рысаков был мертв, но остальные, вместе с Желябовым, были посажены на скамью подсудимых. Все они признались, кроме Геси Гельфман, и 11 апреля все были приговорены к смертной казни, с оговоркой, требуемой по российскому закону, что приговор Софье Перовской должен быть утвержден царем, так как она принадлежала к дворянскому сословию, а дворянин не может быть казнен без согласия императора. Царь согласился, и 15 апреля в 9 часов утра все заключенные, кроме Геси Гельфман, были повешены. Эта женщина была помилована, потому что должна была стать матерью. Казнь была крайне жестокой. Она состоялась на равнине в двух милях от города в присутствии ста тысяч человек. Заключенных вывезли из крепости на двухколесных телегах в окружении барабанщиков и флейтистов, которые играли непрерывно и громко, чтобы толпа не могла услышать ничего из того, что могли сказать осужденные. У эшафота барабанщики были расставлены в каре вокруг виселицы, и оглушительная дробь не прекращалась с момента прибытия заключенных до тех пор, пока их тела не были сняты. Повешение было очень мучительным. Каждый человек был поставлен на небольшой ящик после того, как они страстно поцеловались друг с другом. Они что-то говорили, но из-за барабанного боя этого было не слышно. Говорили, что палач был явно пьян. Люка не было. Когда был дан сигнал, осужденных столкнули с ящиков, и они остались висеть, задыхаясь. Веревка Михайлова порвалась дважды, и помощники держали его, пока палач привязывал новую веревку вокруг его шеи и через балку. Тела были похоронены тайно.

Нынешний царь несколько раз был на волосок от гибели, и ни одно из этих покушений не было более близким к фатальному, чем заговор с книгой-бомбой в марте прошлого года. 13 марта 1888 года, в годовщину ужасной смерти своего отца, царь совершил обычный визит в собор Святых Петра и Павла, где похоронено тело Александра II. Некоторое время до церемонии Санкт-Петербург был полон слухов о том, что надвигается катастрофа, и, хотя полиция приняла самые тщательные меры предосторожности, сам царь не обращал внимания на предупреждения «Третьего отделения» и не позволил внести никаких изменений в подготовку к панихиде.

На рождественской неделе 1887 года российские агенты в Женеве, Швейцария, сообщили о присутствии в этом городе двух революционных агентов, которые, по-видимому, имели теснейшие связи с комитетом недовольных в Лондоне и Париже. Некоторое время за ними следили, но потеряли из виду. В феврале они вновь появились в Берлине. Было известно, что они поддерживают связь с петербургскими нигилистами. Прежде чем накопилось достаточно фактов для оправдания их ареста, они снова исчезли, и полагали, что они отправились в российскую столицу. Факты были доложены царю, но он посмеялся над начальником столичной полиции Грессером.

НИГИЛИСТЫ НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ. 1. Рысаков. 2. Михайлов. 3. Геся Гельфман. 4. Кибальчич. 5. Софья Перовская. 6. Желябов.

При совершении панихиды по покойному царю было организовано публичное шествие к собору среди густой толпы граждан, среди которых были все детективы, которых только мог собрать начальник Грессер. В небольшом кафе на одной из боковых улиц Моховой двое детективов наткнулись на пару студентов университета в форме — в России студенты носят своеобразный костюм, — которые вели себя подозрительно. Они в самом возбужденном состоянии беседовали с человеком, одетым как крестьянин. За троицей установили наблюдение. У дверей кафе они разошлись, но все трое разными путями направились к Невскому проспекту, главному проспекту столицы, по которому должен был возвращаться царь. Крестьянин был потерян детективами, но двое других оставались в поле зрения, и подозрения полиции стали еще острее от того факта, что молодые люди несколько раз проходили мимо друг друга в толпе с нарочитой видимостью того, что они не знают друг друга. У одного из них в руке была юридическая книга; у другого через плечо была дорожная сумка.

КАЗНЬ НИГИЛИСТОВ-ЗАГОВОРЩИКОВ.

За несколько мгновений до того, как царь должен был проехать на обратном пути из собора, студенты сошлись вместе и зашептались, и двое были немедленно и тихо арестованы. Их имена были названы как Андрейский и Петров, студенты университета, и это оказалось правдой.

Однако сразу же было сделано потрясающее открытие. Невинная на вид юридическая книга на самом деле была опаснейшей адской машиной — достаточно мощной, чтобы не только убить всех в царской карете, но и многих в толпе, и, возможно, разрушить некоторые из соседних домов. Дорожная сумка была полна динамитных бомб обычного сферического образца.

— Рис. 1. Внутреннее устройство. ————— Рис. 2. Внешний вид. A. Стеклянная трубка. B. Гремучее вещество. C. Пули. D. Динамит.

Я воспроизвожу здесь схему книги-бомбы из превосходного отчета о покушении, опубликованного газетой New York World через несколько дней после того, как оно произошло.

Внешняя часть была сделана из дерева и картона настолько искусно, что только самый тщательный осмотр мог обнаружить тот факт, что машина на самом деле не является книгой. В центре внутренней части, в месте, отмеченном C, находилось несколько полых пуль, наполненных стрихнином, которым также были обмазаны снаружи снаряды. Над этим находились небольшие отделения, наполненные гремучим веществом, со стеклянной трубкой с серной кислотой. К трубке была привязана нить, которая разбивала ее при броске, проливая кислоту в гремучее вещество и тем самым взрывая динамит, которым была плотно набита вся внутренняя полость. По меньшей мере сто человек должны были погибнуть, если бы бомба взорвалась, как планировалось. Эксперт, который осматривал бомбу, после небрежного обращения с пулями сунул палец в рот и был серьезно, хотя и не смертельно, отравлен.

Едва был произведен арест, как царя уведомили об этом в соборе. Он приказал скрыть новость от императрицы, хотя сам был заметно потрясен. Он вскочил в свои сани вместе с цесаревичем и поехал неиспользуемым маршрутом к железнодорожной станции. Царица последовала вскоре после этого в карете, сильно взволнованная предчувствием беды. Только когда поезд тронулся, ей сообщили о случившемся. Она разрыдалась и была безутешна всю оставшуюся часть пути. Оказавшись в безопасности в своем Гатчинском дворце, царь, как говорят, дал волю своим чувствам в самых сильных выражениях, осыпая проклятиями головы нигилистов и угрожая страшной местью.

Менее чем через два часа после ареста Андрейского и Петрова их товарищ-крестьянин попал в руки полиции. Его звали Генералов, уроженец Ярославля, Южная Россия. Он некоторое время активно занимался нигилистической пропагандой. При нем также были бомбы.

Эти аресты были дополнены многочисленными другими. Были обысканы жилища заключенных в пригороде Санкт-Петербурга, известном как Пески, и были найдены другие взрывчатые вещества, а также документы, изобличающие других лиц. В результате процессия заключенных в Петропавловскую крепость некоторое время была почти непрерывной, и никто не чувствовал себя в безопасности от вторжения полиции. Все трое заключенных были впоследствии казнены.

Вскоре после этого Англия стала целью следующего этапа динамитной войны. Факт заключается в том, что вскоре после убийства царя начались нападки на британское правительство.

До этого в 1881 году было два теракта — один с попыткой взорвать казармы в Солфорде с помощью динамита, другой — взрыв пороха в Мэншн-хаусе в Лондоне.

Запись событий года, составленная полковником Мадженди, инспектором по взрывчатым веществам, продолжается так:

1881: 16 мая. Попытка взорвать полицейские казармы в Ливерпуле с помощью пороха в железной трубе. Ущерб зданию был незначительным, никто не пострадал.

10 июня. Попытка взорвать Ратушу в Ливерпуле с помощью адской машины, вероятно, наполненной динамитом. Разбито большое количество окон, разрушены некоторые железные перила, но никто не пострадал. Двое преступников схвачены.

14 июня. Кусок железной трубы, наполненный порохом, взорвался у полицейского участка в Лоанхеде, недалеко от Эдинбурга. Разбиты некоторые окна, но другого ущерба не нанесено.

30 июня. Ввоз шести адских машин в Ливерпуль из Америки на судне «Мальта», спрятанных в бочках с цементом. Они содержали лигнин-динамит с часовым механизмом для подрыва.

2 июля. Ввоз четырех подобных машин в Ливерпуль на судне «Бавария».

Сентябрь. Попытка произвести взрыв в казармах в Каслбаре. Канистра с порохом была переброшена через стену, близко к складу. Прикрепленный зажженный запал выпал, и никакого вреда не было причинено.

1882: 26 марта. Попытка взорвать Уэстон-хаус в Голуэе с помощью динамита в железном горшке, помещенном в мешок. Пять человек были впоследствии осуждены за этот теракт.

27 марта. 6-дюймовый снаряд, заряженный взрывчаткой, брошен в дом в Леттеркенни. Взрыв причинил значительный ущерб.

2 апреля. Попытка уничтожить полицейский участок в Лимерике путем поджога динамита на подоконнике.

12 мая. Обнаружение посылки, содержащей от 12 до 20 фунтов пороха с прикрепленной зажженной бумагой или запалом в Мэншн-хаусе, Лондон.

1883: 21 января. Взрыв лигнин-динамита на мосту Поссил в Глазго. Два или три прохожих получили легкие травмы.

21 января. Взрыв лигнин-динамита на станции Бьюкенен-стрит в Глазго, в неиспользуемом товарном сарае.

15 марта. Взрыв в офисе Совета местного самоуправления в Уайтхолле, причинивший значительный местный ущерб.

15 марта. Неудавшийся взрыв лигнин-динамита снаружи окна редакции газеты Times.

Апрель. Две адские машины, содержащие 28 фунтов лигнин-динамита (вероятно, самодельного), обнаружены в Ливерпуле. Четыре человека были осуждены и приговорены к пожизненным каторжным работам.

Апрель. Обнаружение фабрики нитроглицерина в Бирмингеме и большого количества нитроглицерина, привезенного оттуда в Лондон. Владелец дома и другие лица были впоследствии осуждены и приговорены к пожизненным каторжным работам.

30 октября. Взрыв в метрополитене между Чаринг-Кросс и Вестминстером, не повлекший за собой человеческих жертв или серьезных структурных повреждений.

30 октября. Взрыв в метрополитене возле улицы Прэд-стрит. Три вагона получили серьезные повреждения, около шестидесяти двух человек были порезаны разбитым стеклом и обломками, а также получили другие травмы.

Ноябрь. Две адские машины обнаружены в доме в Вестминстере, занятом немцем по имени Вульф. Двое мужчин предстали перед судом, и в результате присяжные не пришли к согласию, и от имени Короны было подано заявление о прекращении дела (nolle prosequi).

1884: Январь. Обнаружение нескольких плит порошка «Атлас А» (американского производства) в туннеле Примроуз-Хилл.

Февраль. Взрыв в камере хранения багажа на вокзале Виктория (Лондон, Брайтон и Южно-Костская железная дорога) порошка «Атлас А» (американского производства), оставленного в сумке или чемодане.

27 февраля. Обнаружение сумки, содержащей немного порошка «Атлас А» с часовым механизмом и детонаторами, на станции Чаринг-Кросс.

28 февраля. Подобная находка на станции Паддингтон.

1 марта. Подобная находка на станции Ладгейт-Хилл.

Апрель. Обнаружение трех металлических бомб, содержащих динамит (вероятно, американского производства), в Биркенхеде у человека по имени Дэйли, который впоследствии был приговорен к пожизненным каторжным работам.

30 мая. Взрыв динамита в клубе «Джуниор Карлтон», Сент-Джеймс-сквер. Около четырнадцати человек получили ранения.

30 мая. Взрыв динамита в резиденции сэра Уоткина Уильямса Уинна, Сент-Джеймс-сквер.

30 мая. Взрыв динамита в писсуаре под комнатой, занимаемой некоторыми сотрудниками детективного отдела в Скотленд-Ярде. Это привело к обрушению части здания, а также к тяжелым ранениям полицейского и нескольких человек, находившихся в соседнем пабе.

30 мая. Обнаружение порошка «Атлас А» с запалом и детонаторами на Трафальгарской площади.

28 ноября. Попытка уничтожения дома в Иденберне, недалеко от Трали, занятого мистером Хасси. Ущерб, который, несомненно, был нанесен динамитом, оказался менее серьезным, чем предполагалось, и никто не получил телесных повреждений.

12 декабря. Взрыв заряда динамита или другого нитросоединения под Лондонским мостом, к счастью, причинивший очень мало ущерба.

1885: 2 января. Взрыв в туннеле Гауэр-стрит метрополитена, вызванный примерно двумя фунтами какого-то нитросоединения, подожженного, по-видимому, ударным запалом. Ущерб незначительный.

24 января. Взрыв в Тауэре, вызванный, вне всякого разумного сомнения, примерно пятью-восемью фунтами порошка «Атлас А» (американского производства). Три или четыре человека получили легкие ранения, и значительный ущерб был нанесен Оружейной палате.

24 января. Взрыв порошка «Атлас А» (американского производства) в Вестминстер-холле. Три человека получили тяжелые ранения, другие — легкие, и очень значительный ущерб был нанесен холлу и окрестностям.

24 января. Взрыв в Палате общин (вероятно, вызванный таким же количеством той же взрывчатки). Никто не пострадал, но очень значительный ущерб был нанесен зданиям Парламента.

Февраль. Обнаружение динамита (американского производства) в доме на Харроу-роуд, Паддингтон.

9 марта. Обнаружение порошка «Атлас А» на крыше лесопилки в Бутле.

В результате этих различных заговоров и политических терактов двадцать девять человек были осуждены.

Некоторые из бомб, использованных при взрывах в Лондоне, были сделаны очень искусно. Обычно они имели часовой механизм, который освобождал боек и взрывал адскую машину в установленное время. Другие имели замедлитель, зависящий от просачивания кислоты через пергамент. Однако в каждом случае разрушения, причиненные взрывчаткой, были смехотворно разочаровывающими для заговорщиков, и в Англии, как и везде, события доказали, что мощные взрывчатые вещества — это заблуждение и ловушка с точки зрения революционера. Они гораздо опаснее для тех, кто их применяет, чем для людей или собственности, против которых они могут быть направлены.

ГЛАВА III.

Исход в Чикаго — Ожидание возможности — Формирование политической партии — Вопрос о 600 000 долларов — Первая социалистическая платформа — Детали организации — Работа на избирательных участках — Статистика социалистического прогресса — «Интернациональная партия трудящихся» и «Партия трудящихся Соединенных Штатов» — Одиннадцать заповедей труда — Как должна была вестись работа — Любопытная конституция — Начало рабочей прессы — Конгресс профсоюзов — Критика избирательной урны — Исполнительный комитет и его полномочия — Летопись 1876 года — Период подготовки — Великие железнодорожные забастовки 1877 года — Первая атака на общество — Решительное поражение — Новая попытка в политике — «Социалистическая партия» — Ее лидеры и ее цели — Август Спайс в качестве редактора — Покупка «Арбайтер-Цайтунг» — Как собирались деньги — Анархистские песни кампании — Групповая организация — План пропаганды — Первое обучение динамиту — «Бюро информации» — Атака на арбитраж — Никаких компромиссов с капиталом — Единство интернационалистов и социалистов.

ПОСЛЕ принятия жесткого социалистического закона в Германии и решительной оппозиции принца Бисмарка доктрине социал-демократов начался исход в Америку, и Чикаго, к несчастью для этого города, стал Меккой, куда стекались изгнанники. Поначалу на приезжающих обращали мало внимания. Считалось, что свободный воздух и свободные институты разоружат их от враждебности к организованному обществу, и мало внимания уделялось пустословию лидеров. Мы уже слышали подобное раньше — особенно в годы после 1848-го — и это ни к чему не привело; и люди в целом, когда слышали разглагольствования апостолов беспорядка, говорили себе, что когда каждый из этих апостолов купит себе дом, то естественно, исходя из логики фактов, произойдет перемена в их убеждениях.

Поэтому, хотя и произносились некоторые подстрекательские речи и наблюдалась видимость социалистической активности, лишь в 1873 году к движению было проявлено серьезное внимание. Даже тогда интерес, который оно вызывало, был исключительно интересом к политической новинке.

Однако этот период был временем общего делового спада, и дополнительный импульс чувствам недовольства придали трудовые волнения в Нью-Йорке, Бостоне, Сент-Луисе и других крупных городах. В Нью-Йорке рабочие демонстрации были особенно бурными. Особой целью, которую там стремились достичь, было введение восьмичасового рабочего дня. Восточные интернационалисты видели в этом возможность укрепить свои позиции в Америке, и они не замедлили разжечь раздор среди членов различных профсоюзов, которые начали это движение. Они даже зашли так далеко, что провозгласили: если будет какое-либо вмешательство в забастовку за восьмичасовой рабочий день, улицы окрасятся кровью капиталистов. Коммунисты Чикаго сочувствовали своим братьям на Востоке, но им не хватало численности и подобных условий бурного недовольства, чтобы призывать к силе и кровопролитию для достижения той же цели, которая, однако, некоторое время обсуждалась Советом профсоюзов Чикаго. Вследствие этого они довольствовались дикими нападками на существующую систему труда и призывали к разрыву с существующими политическими партиями и формированию партии, исключительно посвященной улучшению положения рабочих.

К концу 1873 года лидеры, по-видимому, пришли к выводу, что у них достаточно сторонников для формирования партии, и был назначен комитет для подготовки и представления плана организации. 1-го января следующего года этот комитет отчитался. Они предложили организацию в общества по национальному признаку и чтобы все таким образом организованные общества направлялись центральным комитетом, назначаемым из нескольких секций. В то же время было публично объявлено, что «новая организация не стремится к свержению национального, штатного или городского правительства путем насилия», а будет выполнять свою миссию мирно через избирательную урну.

В то время как формирование партии находилось на стадии рассмотрения, времена в городе были чрезвычайно тяжелыми. Тысячи людей были безработными, и среди них раздавался общий призыв к помощи. Этим недовольством воспользовались, чтобы настроить умы бедняков против капитала, и было объявлено, что средство спасения заключается только в социализме. Общество помощи и содействия стало первой точкой атаки. Социалистические лидеры громко провозглашали, что у него на руках более 600 000 долларов — благотворительные взносы мира, отправленные в Чикаго после пожара для блага бедных, — каковую сумму, как они утверждали, удерживали для обогащения управляющих этого общества и на благо «богатых нищих». В начале декабря 1873 года процессия безработных прошла по улицам города и потребовала помощи от муниципальных властей. Наконец они решили обратиться в Общество помощи, и, подкрепленный сотнями людей в строю, комитет попытался встретиться с должностными лицами этой организации. Однако их не допустили на том основании, что все заслуживающие помощи случаи будут удовлетворены без вмешательства комитета.

Положение рабочих теперь стало предлогом для многих обличений капитала в целом и предполагаемого фаворитизма Общества помощи и содействия в частности; и многие примкнули к социалистической организации — не понимая ее значения, а потому, что она в тот момент апеллировала к их страстям.

Именно это положение дел подтолкнуло социалистических лидеров к формированию партии. Приняв общий план организации, рекомендованный комитетом, в январе 1874 года было проведено еще одно собрание. Тогда была сформулирована декларация принципов. Она состояла из девяти статей, которые можно резюмировать следующим образом:

Отмена всего классового законодательства и отмена всех существующих законов, благоприятствующих монополиям.

Все средства транспорта, такие как железные дороги, каналы, телеграф и т. д., должны контролироваться, управляться и эксплуатироваться государством.

Отмена существующей системы сдачи общественных работ по контракту, чтобы все работы общественного характера выполнялись государством или муниципалитетом под собственным надзором и контролем.

Поправка к законам о взыскании заработной платы, чтобы все иски, поданные для взыскания заработной платы, решались в течение восьми дней.

Выплата заработной платы по месяцам должна быть отменена и заменена еженедельными выплатами.

Прекращение сдачи в наем тюремного труда компаниям или частным лицам, чтобы заключенные использовались только государством и для его блага.

Принятие государством обязательного образования для всех детей в возрасте от семи до четырнадцати лет; наем детей до четырнадцати лет должен быть запрещен.

Все банковские операции, как коммерческие, так и сберегательные, должны осуществляться государством.

Все виды захвата жалованья должны быть прекращены; всем государственным служащим должна выплачиваться фиксированная зарплата вместо сборов.

Конкретно было заявлено, что организация состоит из секций, отделений и центрального комитета. Каждая секция должна состоять из двадцати пяти членов и имеет право на одного делегата на съезды ордена, с одним делегатом на каждые дополнительные сто членов или их часть. Центральный комитет должен состоять из девяти членов, избираемых делегатами. Обязанности комитета были определены правилами, которые могли быть приняты организацией. Срок их полномочий — от одного общего съезда до другого. Каждому делегату разрешалось столько голосов, сколько членов в секции, которую он представлял. Делегаты от каждой секции были обязаны собираться каждую неделю для отчета обо всех партийных делах и, при необходимости, должны были делать аналогичные отчеты центральному комитету. Секции и отделения избирали должностных лиц на шесть месяцев. Две трети членов каждой секции должны были быть наемными рабочими. Каждый член должен был платить только пять центов вступительного взноса и пять центов ежемесячных взносов. Половина дохода от взносов передавалась центральному комитету на печать и общие расходы. Все, имеющие задолженность за три месяца, за исключением случаев болезни или отсутствия работы, исключались. Каждая секция была наделена правом исключать тех членов, которые действовали словом, письменно или делом в ущерб партии и ее принципам. Право апелляции в центральный комитет предоставлялось любому члену в случае, если трое членов его секции поддерживали его. От секретаря требовались ежемесячные отчеты секциям и ежеквартальные отчеты центральному комитету о состоянии организации и казначейства. В случае, если какой-либо чиновник терял доверие своей секции, он мог быть исключен до истечения срока полномочий большинством голосов.

Таковы были принципы и планы организации в самом начале. Нигде не видно ничего, что указывало бы на то, что конечной целью партии было использование насилия для выполнения своих требований. Напротив, на последующем общем собрании в преамбуле к платформе прямо указывалось, что партия организована «для защиты и продвижения политической платформы Партии трудящихся, для приобретения власти в законодательных органах и для отстаивания принципов платформы». Последующие массовые собрания, проведенные в январе, ратифицировали декларацию принципов, и различные ораторы настаивали на том, что, поскольку «другие политические партии существуют для выгоды беспринципных проходимцев», их партия возникла «чистой и незапятнанной, чтобы обеспечить рабочим их права». Первыми застрельщиками в партии в то время были Джон Маколифф, Л. Торсмарк, Карл Клингс, Генри Шталь, Август Арнольд, Дж. Зимпл, Лео Мейлбек, Прокуп Худек, О. А. Бишоп, Джон Фелтес, Джон Симменс, Джейкоб Виннен, Дж. Крюгер, Уильям Джефферс и Роберт Мюллер. Организация называлась «Партия трудящихся Иллинойса».

Активная агитация сразу же началась в различных частях города. Собрания проводились везде, где это было возможно, в более бедных районах Северного и Западного округов. Во всех речах подчеркивалось царящее бедствие, и людей призывали объединиться против капитала. О некоторых пунктах, выдвинутых на этих собраниях, можно судить по замечаниям агитаторов на собрании различных секций партии по адресу 68 Уэст-Лейк-стрит 1 марта 1874 года. Хотя настроения были несколько неистовыми, призывов к актам насилия не было. Один из ораторов, мистер Зимпл, говорил, что цель собрания — «разработать средства для похода на оплоты аристократии и завоевания для рабочего класса того социального положения, на которое он по праву имеет право». Затем последовала инвектива против капитала и общества. «Все существующее должно быть разрушено, — продолжал он, — и построена новая система общества». Даже рабам позволяли жить, но, как обстояли дела тогда, рабочие, которые больше не могли работать, должны были голодать. Если они будут держаться вместе и выберут хороших людей в Законодательное собрание следующей осенью, это положение дел изменится. Законодатели были слишком глупы, чтобы зарабатывать на жизнь честным трудом, поэтому им приходилось существовать за счет грабежа народа. Мистер Торсмарк выразил уверенность в успехе социализма и сказал, что если все рабочие будут выполнять свой долг, «нынешнее состояние общества будет реформировано не только для их блага, но и для блага человечества». Карл Клингс не мог представить себе «ничего более бесчеловечного, жестокого и возмутительного, чем нынешнее состояние общества», и именно по этой причине, сказал он, они объединились, чтобы «нанести удар, который произведет перемену на все времена». Те же тираны, утверждал он, которые хладнокровно убивали их братьев и угнетали их во Франции, могут быть найдены в Чикаго. Рабочие Америки пока еще ничего не достигли, потому что они еще не полностью подготовлены, но постепенно они становятся великой силой и скоро «больше не будут вынуждены пить горький яд из чаши аристократов». Мистер Маколифф коснулся несправедливостей существующего состояния общества, как он их видел, и заявил, что «они все должны объединиться в один общий орган и искать успеха у избирательной урны».

Чтобы получить политическую власть, социалисты предприняли свою первую попытку, выставив список кандидатов. 29 марта 1874 года в театре Тилемана в Северном округе города состоялся съезд. Хотя в следующем месяце должны были быть избраны общие городские чиновники, социалисты ограничили свои усилия выдвижением кандидатур только на городские должности Северного Чикаго, в котором их теории, по-видимому, в то время нашли самую благодатную почву. Их список состоял из следующих лиц: оценщик — Джордж Ф. Даффи; сборщик налогов — Филип Кербер; супервайзер — Август Арнольд; городской клерк — Фредерик Ост; констебль — Джеймс Джонс.

На этом съезде был дан импульс новому органу партии, Vorbote, который только что выпустил свой первый номер, и, хотя этот журнал получил значительное распространение для раскрутки новоиспеченных кандидатов, список набрал всего 950 голосов.

Но лидеры не пали духом. Они продолжали свою политическую агитацию, и с приближением осенней кампании решили действовать более масштабно и скрестить шпаги с другими политическими партиями за все доступные должности. 25 октября 1874 года в Богемском зале Тёрнера на Тейлор-стрит, недалеко от Канала, состоялся съезд, и были выдвинуты списки кандидатов в Конгресс, округ и город. В Конгресс они выбрали: для Вест-Сайда — У. С. Ле Гранда; для Норт-Сайда — Ф. А. Хоффмана-младшего. Оставался открытым вопрос, кого они поддержат на Саут-Сайде. Их кандидатами в Законодательное собрание были: Мэдден, Райс, Худек, Кранел, Трэйн и Хайманн; а в Сенат — Роу, Бишоп, Метуа и Келлнер. Комиссары округа: Мюллер, Беттетил, Блей и Майевски для Вест-Сайда, и Герман и Брайтенштейн для Норт-Сайда. Их кандидатом в шерифы был Э. Мельхиор, а в коронеры — доктор Гейгер. Выбор олдерменов был следующим: во 2-м округе — Васика; в 4-м — Туэр; в 6-м — Грапсикски; в 7-м — майор Варнеке и Э. А. Халлер; в 8-м — Леонхард; в 9-м — Джордж Хек; в 10-м — Стикер; в 11-м — Уренхарст; в 12-м — Зирбес; в 14-м — Сиркс; в 15-м — Швенн и Андерсон; в 16-м — Сейлхаймер; в 17-м — Х. Дженсен; в 18-м — Фрей; и в 20-м — Отто Ф. Шалц. В округах, не указанных здесь, номинаций не было.

Силу этого списка кандидатов можно оценить по тому факту, что на выборах 5 ноября Мельхиор получил лишь 378 голосов, в то время как его оппонент, демократ Эгнью, набрал 28 549 голосов, а республиканец Брэдли — 21 080. Кандидат от социалистов, получивший наибольшее число голосов, Брайтенштайн, баллотировавшийся на пост члена совета графства, набрал 790 голосов.

Лидеры теперь убедились, что для продвижения интересов их партии необходима ежедневная утренняя газета на немецком языке. «Иллинойс штаатс-цайтунг» и «Фрайе прессе» практически свели на нет их усилия во время предвыборных выступлений, и они поняли, что им нужен собственный печатный орган, чтобы противостоять этим газетам и достучаться до масс. Они видели результаты работы рабочих газет в Германии, где несколько представителей были избраны в Рейхстаг, и поскольку их партийным лозунгом тогда было «завоевание власти в законодательных органах» в Иллинойсе, они решили основать собственную газету. 13 декабря 1874 года на Маркет-стрит они провели тайное собрание. Главными вдохновителями этого процесса были Мюллер, Симменс и Клингс. Было предложено выпустить акции на сумму 20 000 долларов для издания ежедневной газеты, но, поскольку никто, по-видимому, не был досконально осведомлен в вопросах издательского дела, было решено выбрать комитет. В него вошли господа Клингс, Хелмердег, Симменс, Метуа, Келтинг, Виннер и Финкензибер, но неизвестно, добились ли они какого-либо прогресса или представили отчет о своих выводах. Несомненно лишь то, что в то время не появилось никакой ежедневной газеты, которая дополнила бы усилия их еженедельного печатного органа, и лишь четыре или пять лет спустя такая газета наконец увидела свет.

Зимой 1874 года и весной 1875 года социалистические агитаторы не проявляли открытой агрессии, но тем не менее продолжали втайне сеять семена недовольства. Наконец, в октябре 1875 года они возобновили открытую и активную агитацию. Единственное собрание, которое они провели той осенью, состоялось в доме № 529 по Милуоки-авеню, и их гнев был направлен прежде всего против кандидатов от Республиканской и Демократической партий на пост казначея графства. Выступавшими были Дж. Вебекинг, Джон Фелтис, Якоб Виннен, А. Циммерман и Джон Симменс. Суть их речей сводилась к тому, что «рабочие больше не должны верить негодяям», выдвинутым другими партиями. Пришло время, призывали они, «уничтожить власть банды грабителей». Рабочие должны «организоваться, возвести трудящихся на трон и отстранить капиталистов от власти».

На выборах, состоявшихся в следующем месяце, они не приняли активного участия, и этот факт, наряду с кажущимся затишьем в деятельности организации, побудил «Трибьюн» заметить:

Они больше не действуют открыто (оправившись от прошлых неудач) и не позволяют посторонним, таким как Ольке, Грюнхут и другие, проникать в свои ряды. «Рабочая партия Иллинойса», как называют себя коммунисты этого города, больше не выступает как независимая организация, а поставила себя под протекторат общества интернационалистов, имеющего отделения в каждом городе мира. Исполнительный комитет этого общества, ранее находившийся в Париже и Лейпциге, теперь имеет штаб-квартиру в Нью-Йорке, и его директивы беспрекословно выполняются всеми местными организациями. Центральный комитет полагает, что зимой многие останутся без работы, и поэтому наступит подходящее время для нанесения удара. В течение нескольких месяцев они формировали военные роты и разрабатывали планы поджога Чикаго и других крупных городов в Соединенных Штатах и Старом Свете.

Примерно в это же время состоялось тайное собрание в доме № 140 по Уэст-Лейк-стрит. Присутствовали только члены местного комитета Интернационала и исполнительного комитета Рабочей партии. Выяснилось, что обсуждались не только политические меры. Социалистические лидеры отрицали всякое намерение отказываться от политики, но не стеснялись признавать свою веру в то, что некий ошеломляющий удар будет способствовать успеху их движения. То, что, по-видимому, придало сильный оттенок правдоподобия сообщениям об их подстрекательских намерениях, — это действия, которые они предприняли в отношении Карла Клингса. Он был одним из самых активных деятелей в их организации. Он был пламенным, импульсивным оратором и увлекал за собой толпу во всех своих речах. По какой-то неизвестной причине, которую невозможно объяснить иначе, как предположением о том, что в качестве перемены в их прежней политике планировалась некая насильственная демонстрация, партия решила не участвовать в ноябрьских выборах, и все же, вопреки этому решению, Клингс принял в них самое ожесточенное и яростное участие, чтобы добиться поражения кандидата, к которому питал величайшую вражду. Казалось бы, с социалистической точки зрения это должно было заслужить одобрение его собратьев, тем более что кандидат проиграл на выборах, но под предлогом того, что он нарушил приказ партии, Клингс был в административном порядке исключен из организации 13 декабря 1875 года. Тот факт, что он никогда тайно не выступал за насильственные методы, несомненно, объясняет его исключение.

Бесспорно, что в это время коммунисты начали задумываться о более серьезных вещах, чем политика, и постепенно отходили от своей мирной миссии, провозглашенной в их ранней партийной программе и публичных декларациях, и было бы не безосновательно приписать их невмешательство в политику той осенью усилиям и влиянию Интернационала. Они не раз доказывали, что в душе привержены революционным методам и лишь ждут подходящего момента, чтобы смело провозгласить свои настроения. Даже если бы на этот счет могли существовать сомнения, они были развеяны высказываниями социалистов на массовом митинге, состоявшемся 26 декабря 1875 года в Тернер-холле на Уэст-Твельф-стрит, в знак протеста против обращения французского правительства с коммунистическими заключенными в Новой Каледонии.

Как уже упоминалось, социалисты в 1874 году основали «Интернациональную рабочую партию штата Иллинойс», и некоторое время они проводили собрания под этим претенциозным названием, главным образом на Клайборн-авеню. Организация некоторое время боролась за существование, а затем исчезла из поля зрения. Впоследствии в социалистическом мире появилась «Рабочая партия Соединенных Штатов», и некоторые лидеры старой местной организации начали связывать себя с ее созданием и успехом. Они часто проводили собрания на Норт-авеню. Декларация принципов новой партии была следующей:

Эмансипация рабочего класса должна быть достигнута самими рабочими, независимо от всех политических партий имущего класса.

Борьба за эмансипацию рабочего класса означает не борьбу за классовые привилегии и монополии, а за равные права и обязанности и за отмену всякого классового господства.

СЦЕНЫ БЕСПОРЯДКОВ В ПИТТСБУРГЕ, 1877 Г.

Экономическое подчинение человека труда монополистам средств труда, источников жизни, лежит в основе рабства во всех его формах, всей социальной нищеты, умственной деградации и политической зависимости.

Экономическая эмансипация рабочего класса является, следовательно, великой целью, которой всякое политическое движение должно быть подчинено как средство.

Все усилия, направленные на эту великую цель, до сих пор терпели неудачу из-за отсутствия солидарности между многочисленными подразделениями труда в каждой стране и из-за отсутствия согласованных действий между рабочими всех стран.

Эмансипация труда — это не местная и не национальная, а социальная проблема, охватывающая все страны, в которых существует современное общество, и зависящая в своем решении от практического и теоретического согласия и сотрудничества наиболее передовых стран.

По этим причинам была основана Рабочая партия Соединенных Штатов. Она вступает в надлежащие отношения и связи с рабочими других стран.

Поскольку политическая свобода без экономической свободы — лишь пустая фраза, мы, в первую очередь, направим наши усилия на экономический вопрос. Мы полностью отвергаем связь со всеми политическими партиями имущего класса, независимо от их названия. Мы требуем, чтобы все средства труда — земля, машины, железные дороги, телеграфы, каналы и т. д. — стали общей собственностью всего народа с целью отмены системы наемного труда и замены ее кооперативным производством со справедливым распределением его результатов.

Политическая деятельность партии будет в целом ограничена получением законодательных актов в интересах рабочего класса как такового. Она не будет вступать в политическую кампанию, пока не станет достаточно сильной, чтобы оказывать заметное влияние, и тогда — в первую очередь на местном уровне в городах, где могут быть представлены требования чисто местного характера, при условии, что они не противоречат платформе и принципам партии. Мы работаем над организацией профсоюзов на национальной и международной основе, чтобы улучшить положение трудящихся, и стремимся распространять в них вышеуказанные принципы. Рабочая партия Соединенных Штатов предлагает внедрить следующие меры как средство улучшения положения рабочего класса:

1. Восьмичасовой рабочий день в настоящее время как нормальный рабочий день и законное наказание для всех нарушителей.

2. Санитарный надзор за всеми условиями труда, включая средства к существованию и жилищные условия.

3. Создание бюро статистики труда во всех штатах, а также при национальном правительстве; сотрудники этих бюро должны набираться из рядов рабочих организаций и избираться ими.

4. Запрет на использование тюремного труда частными работодателями.

5. Запретительные законы против использования труда детей в возрасте до четырнадцати лет на промышленных предприятиях.

6. Бесплатное обучение во всех образовательных учреждениях.

7. Строгие законы, возлагающие на работодателей ответственность за все несчастные случаи, повлекшие травмы работников.

8. Бесплатное отправление правосудия в судах.

9. Отмена всех законов о заговорах.

10. Железные дороги, телеграфы и все средства транспорта должны быть взяты под контроль и эксплуатироваться правительством.

11. Все промышленные предприятия должны быть переданы под контроль правительства по мере возможности и управляться свободными кооперативными профсоюзами на благо всего народа.

Конституция «Рабочей партии Соединенных Штатов» была следующей:

Делами партии руководят три органа: 1. Конгресс. 2. Исполнительный комитет. 3. Наблюдательный совет.

Статья I. Конгресс. 1. Не реже одного раза в два года должен созываться Конгресс, состоящий из делегатов от различных секций, которые были связаны с партией не менее двух месяцев назад и выполнили все свои обязанности. Секции численностью менее ста членов имеют право на одного делегата; от ста до двухсот — на двух делегатов; и по одному дополнительному делегату на каждую последующую сотню.

2. Ни одна приостановленная секция не допускается к участию до тех пор, пока Конгресс не рассмотрит дело и не вынесет по нему решение. Однако обязанностью каждого Конгресса является включение таких дел в повестку дня и их рассмотрение сразу после избрания должностных лиц.

3. Конгресс определяет и устанавливает политическую позицию партии, окончательно решает все разногласия внутри партии, назначает время и место следующего Конгресса и определяет местонахождение Исполнительного комитета и Наблюдательного совета.

4. Все расходы Конгресса, а также проездные и жалованье делегатов оплачиваются партией и обеспечиваются за счет специального налога, который должен быть введен за шесть недель до начала работы Конгресса до 1880 года; однако проездные не выплачиваются за пределами 36-й параллели северной широты и 59-го меридиана западной долготы.

5. Все предложения и ходатайства, подлежащие рассмотрению Конгрессом, должны быть доведены до сведения всех секций не менее чем за шесть недель до этого.

Статья II. Исполнительный комитет. 1. Исполнительный комитет состоит из семи членов и назначает из своей среды одного секретаря по переписке, одного секретаря-протоколиста, одного финансового секретаря и одного казначея. Исполнительный комитет избирается секциями того места, которое определено как его штаб-квартира, и вакансии заполняются таким же образом.

2. Исполнительный комитет исполняет свои обязанности от одного Конгресса до следующего.

3. В обязанности Исполнительного комитета входит выполнение всех резолюций Конгресса и контроль за их строгим соблюдением всеми секциями и членами, организация и централизация пропаганды, представление организации внутри страны и за рубежом, установление и развитие отношений с рабочими партиями других стран, представление секциям ежеквартального отчета о состоянии организации и ее финансовом положении, а также подготовка ко всем мероприятиям Конгресса и подробный отчет по всем партийным делам.

4. Права и полномочия Исполнительного комитета. Исполнительный комитет с согласия Наблюдательного совета может отказать в приеме в организацию отдельным лицам и секциям, а также приостановить членство членов и секций до следующего Конгресса за нанесение ущерба интересам партии. В случае необходимости Исполнительный комитет может вносить соответствующие предложения, которые становятся обязательными, если они одобрены большинством членов в течение двух месяцев. Исполнительный комитет имеет право устанавливать правила и нормы политики, которой должны придерживаться партийные газеты, следить за их курсом и в случае вакансий назначать редакторов временно. Исполнительный комитет может направить секретаря по переписке в качестве делегата на Конгресс; делегат не имеет права голоса и ему запрещено принимать любые другие полномочия.

5. Жалованье партийных функционеров устанавливается Исполнительным комитетом с согласия Наблюдательного совета.

6. Секретарь по переписке копирует все документы и бумаги, исходящие от Исполнительного комитета, подшивает все полученные сообщения и ведет их точный учет. Он получает соответствующее жалованье.

7. Финансовый секретарь ведет и составляет списки секций и членов, получает и регистрирует все денежные средства и передает их казначею, получая от него расписку.

8. Казначей получает все денежные средства от финансового секретаря, оплачивает счета и выполняет все распоряжения Исполнительного комитета после того, как они будут заверены секретарем по переписке и еще одним членом Исполнительного комитета, представляет точный отчет о состоянии казначейства Исполнительному комитету на каждом заседании и всей организации каждые три месяца, а также предоставляет обеспечение в размере, установленном Исполнительным комитетом. Отчет казначея должен быть рассмотрен на очередном заседании Исполнительного комитета и утвержден им.

Статья III. Наблюдательный совет. 1. Наблюдательный совет состоит из пяти членов, которые избираются и исполняют свои обязанности так же, как и Исполнительный комитет.

2. В обязанности Наблюдательного совета входит наблюдение за действиями Исполнительного комитета и всей партии; руководство административной и редакционной деятельностью органов партии и вмешательство в случае необходимости; урегулирование всех разногласий, возникающих в партии, в течение четырех недель после получения необходимых доказательств, с учетом окончательного решения Конгресса; представление подробного отчета о своих действиях Конгрессу.

3. В случае необходимости Наблюдательный совет может отстранять должностных лиц и редакторов до заседания следующего Конгресса, при этом такое отстранение должно быть немедленно вынесено на всеобщее голосование, результат которого должен быть объявлен в течение четырех недель после этого.

4. Наблюдательный совет имеет право направить одного делегата на Конгресс на тех же условиях, что и Исполнительный комитет.

Статья IV. Секции. Десять человек, говорящих на одном языке и являющихся наемными работниками, имеют право сформировать секцию при условии, что они признают принципы, статуты и резолюции Конгресса и не принадлежат ни к одной политической партии имущих классов. Они должны требовать приема в Исполнительный комитет, передавая взносы за текущий месяц и список своих членов; их письмо должно содержать имена, адреса и профессию членов и подтверждать их статус наемных работников. Не менее трех четвертей членов секции должны быть наемными работниками. В одном месте может быть не более одной секции одного языка, которые встречаются в разных частях города для ведения активной пропаганды. Деловые собрания проводятся раз в месяц. Каждая секция несет ответственность за добросовестность своих членов. Каждая секция обязана ежемесячно отчитываться перед Исполнительным комитетом о своей деятельности, членстве и финансовом положении, поддерживать дружеские отношения с профсоюзами и способствовать их формированию, проводить регулярные собрания не реже одного раза в неделю и направлять свои усилия исключительно на организацию, просвещение и эмансипацию рабочего класса. Ни одна секция не должна участвовать в политических движениях без согласия Исполнительного комитета. Пять секций из разных мест имеют право потребовать созыва чрезвычайного Конгресса, который созывается, если большинство секций проголосует за это.

Статья V. Взносы и пожертвования. Ежемесячный взнос в размере пяти центов с каждого члена должен перечисляться в Исполнительный комитет для покрытия расходов на пропаганду и администрацию. В случае необходимости и с согласия Наблюдательного совета Исполнительный комитет уполномочен взимать чрезвычайный налог.

Статья VI. Общие положения. Все должностные лица, комитеты, советы и т. д. избираются большинством голосов. Ни один член организации не может занимать более одной должности одновременно. Все должностные лица, органы, комитеты, советы и т. д. организации могут быть уволены или смещены в любое время путем всеобщего голосования своих избирателей, и такое всеобщее голосование должно быть проведено в течение одного месяца со дня внесения соответствующего предложения; при условии, однако, что указанное предложение будет поддержано не менее чем одной третью соответствующих избирателей. Исключение из одной секции действительно для всей организации, если оно одобрено Исполнительным комитетом и Наблюдательным советом.

Все члены организации с принятием этой конституции берут на себя обязанность помогать друг другу морально и материально в случае необходимости.

Только Конгресс имеет право вносить поправки, изменения или дополнения в эту конституцию, при условии всеобщего голосования всех секций, результат которого должен быть сообщен Исполнительному комитету в течение четырех недель.

Статья VII. Местные статуты. Каждая секция выбирает из своих рядов одного организатора, одного секретаря по переписке и протоколиста, одного финансового секретаря, одного казначея и двух членов ревизионной комиссии. Все эти должностные лица избираются на шесть месяцев, и Исполнительный комитет должен своевременно принимать меры, чтобы выборы в недавно сформированных секциях соответствовали общим выборам всей партии. Организатор ведет местную пропаганду и подотчетен секции.

Организаторы различных секций одной местности должны находиться в постоянном общении друг с другом для обеспечения согласованных действий. Секретарь отвечает за протоколы и переписку. Финансовый секретарь ведет и составляет список членов, подписывает членские карточки, собирает взносы, передает их казначею и правильно вносит их в отчетность. Казначей получает все денежные средства от финансового секретаря и хранит их в распоряжении секции. Ревизионная комиссия контролирует все книги и общее управление делами, а также проверяет счета. Все должностные лица представляют ежемесячные отчеты секции. На каждом собрании избирается председатель для поддержания обычного парламентского порядка.

Ежемесячный взнос каждого члена должен составлять не менее десяти центов, пять центов из которых выплачиваются Исполнительному комитету. Члены, имеющие задолженность в течение трех месяцев подряд, приостанавливаются до выполнения своих обязанностей, за исключением тех, кто болен или не имеет работы. Лица, не принадлежащие к классу наемных работников, могут быть приняты только на очередном деловом собрании двумя третями голосов. Результат каждых выборов внутри секции должен быть немедленно сообщен Исполнительному комитету.

Положения о прессе Рабочей партии Соединенных Штатов. — «Labor Standard» из Нью-Йорка, «Arbeiter-Stimme» из Нью-Йорка и «Vorbote» из Чикаго признаются органами и собственностью партии. Органы партии должны представлять интересы труда, пробуждать и развивать классовые чувства среди рабочих, способствовать их организации, а также профсоюзному движению, и распространять экономические знания среди них. Редакционное управление каждой из партийных газет поручается редактору, назначаемому Конгрессом или Исполнительным комитетом и Наблюдательным советом совместно; редактор получает соответствующее жалованье. При необходимости помощники редакторов назначаются Исполнительным комитетом по совету и с согласия главного редактора. Главный редактор несет ответственность за содержание газеты и в принципиальных вопросах руководствуется декларациями принципов партии; в технических и формальных вопросах — правилами Исполнительного комитета. В случае отказа в публикации сообщения от члена организации редактор должен довести это до сведения автора напрямую или через редакционное уведомление, после чего может быть подана апелляция в Исполнительный комитет. Редактор должен соблюдать строгий нейтралитет по отношению к разногласиям, возникающим внутри партии, до тех пор, пока Наблюдательный совет и Конгресс не вынесут свое решение. Для каждой из трех партийных газет по месту их издания избирается административный совет из пяти членов, который совместно с Исполнительным комитетом назначает и увольняет бизнес-менеджера и его помощников. Административный совет избирается сроком на один год в первую неделю августа каждого года. Административный совет устанавливает правила делового управления, контролирует его, расследует все жалобы, касающиеся делового управления, устраняет все недовольства, выплачивает еженедельное жалованье редакторам и менеджерам и каждые три месяца представляет полный отчет о состоянии газеты всем секциям посредством циркуляра. Менеджер обязан пунктуально рассылать и правильно адресовать газеты; он получает все денежные средства, ведет их учет и передает их казначею административного совета, а также должен содержать офис газеты в порядке; его жалованье устанавливается Конгрессом или Исполнительным комитетом. Все суммы сверх суммы обеспечения депонируются в банке административным советом. Поступления всех денежных средств извне публикуются в газете.

Казначей административного совета и менеджер предоставляют обеспечение административному совету в размере, установленном Исполнительным комитетом. Жалованье главного редактора составляет от 15 до 20 долларов в неделю. Все жалобы на редакционное управление в первую очередь подаются в Исполнительный комитет, во вторую — в Наблюдательный совет. Все жалобы на деловое управление сначала направляются в административный совет, во вторую очередь — в Наблюдательный совет. Секции несут ответственность за финансовые обязательства назначенных ими газетных агентов. Только Конгресс может изменять, дополнять или добавлять что-либо к этим правилам.

Весна 1876 года застала местную партию в состоянии покоя в отношении активного участия в политике, но они не прекращали своих собраний. Первый полк Национальной гвардии в этот период приобрел значительные размеры, и он, естественно, привлек к себе большое внимание со стороны ораторов. Они не упускали случая осудить его; но, чтобы скрыть свои собственные зловещие замыслы и усыпить бдительность других, они неизменно заявляли, что коммунисты не намерены воевать. Они продолжали свои выступления на «пустырях» и всячески стремились увеличить число своих партийных сторонников.

К концу июля 1876 года в Филадельфии состоялся Союзный конгресс, на котором были сформулированы новые декларации принципов:

Союзный конгресс Рабочей партии Соединенных Штатов заявляет: Эмансипация труда — это социальная проблема, касающаяся всего человечества и охватывающая оба пола. Эмансипация женщин будет достигнута вместе с эмансипацией мужчин, и так называемый вопрос о правах женщин будет решен вместе с рабочим вопросом. Все беды и несправедливости нынешнего общества могут быть устранены только тогда, когда будет достигнута экономическая свобода как для мужчин, так и для женщин. Поэтому долг жен и дочерей рабочих — организоваться и занять свои места в рядах борющегося труда. Помогать и поддерживать их в этой работе — долг мужчин. Объединив свои усилия, они преуспеют в разрыве экономических оков, и возникнет новая свободная раса мужчин и женщин, признающих друг друга равными. Мы признаем полное равенство прав обоих полов, и в Рабочей партии Соединенных Штатов это равенство прав является принципом и строго соблюдается.

Избирательная урна. — Принимая во внимание, что экономическая эмансипация рабочего класса является великой целью, которой всякое политическое движение должно быть подчинено как средство; принимая во внимание, что Рабочая партия Соединенных Штатов в первую очередь направляет свои усилия на экономическую борьбу; принимая во внимание, что только на экономической арене могут быть обучены и дисциплинированы борцы Рабочей партии; принимая во внимание, что в этой стране избирательная урна давно перестала отражать народную волю и служит лишь для ее фальсификации в руках профессиональных политиков; принимая во внимание, что организация трудящихся еще недостаточно развита, чтобы сразу свергнуть это состояние коррупции; принимая во внимание, что эта республика среднего класса породила огромное количество мелких реформаторов и шарлатанов, вмешательство которых будет только облегчено политическим движением Рабочей партии Соединенных Штатов; и принимая во внимание, что коррупция и злоупотребление избирательной урной, а также глупые реформистские движения процветают больше всего в годы президентских выборов, в такие времена сильно угрожая организации рабочих: По этим причинам Союзный конгресс, собравшийся в Филадельфии в июле 1876 года, постановляет:

ВЕЛИКАЯ ЗАБАСТОВКА В БАЛТИМОРЕ. Ополчение пробивается с боем через улицы.

Секции этой партии, как и все рабочие в целом, настоятельно приглашаются воздержаться от всех политических движений в настоящее время и отвернуться от избирательной урны. Таким образом, рабочие избавят себя от горьких разочарований, а их время и усилия будут направлены гораздо лучше на их собственную организацию, которая часто разрушается и всегда страдает от поспешного политического движения.

Подождем своего часа! Он придет.

Партийное управление. — Чикаго будет местом пребывания Исполнительного комитета на предстоящий срок; Нью-Хейвен — местом пребывания Наблюдательного совета.

Следующий Конгресс. — Исполнительный комитет совместно с Наблюдательным советом выберет место для проведения следующего Конгресса из следующих городов: Чикаго, шт. Иллинойс; Ньюарк, шт. Нью-Джерси; Бостон, шт. Массачусетс. Концом августа будет время проведения следующего Конгресса, и Исполнительный комитет совместно с Наблюдательным советом решит, будет ли следующий Конгресс проводиться в 1877 или 1878 году.

Партийная пресса. — Редактором «Labor Standard» назначен Дж. П. Макдоннелл с жалованьем 15 долларов в неделю; по крайней мере один член Типографского союза № 6 должен быть нанят в качестве наборщика. Редактором «Arbeiter-Stimme» назначен доктор А. Отто Вальстер с жалованьем 18 долларов в неделю; газета должна быть расширена надлежащим образом в октябре следующего года. Редактором «Vorbote» назначен К. Концетт с жалованьем 18 долларов в неделю. Принимая во внимание претензии К. Концетта к газете за прошлые заслуги, постановлено, что после тщательной проверки бухгалтерских книг Исполнительный комитет выдаст К. Концетту вексель на сумму, не превышающую 1430 долларов; для оплаты этого векселя должны быть выделены две трети чистой прибыли, полученной от партийных празднеств в Чикаго, и вся прибыль, полученная от общего новогоднего празднества в 1876 году. Акции и активы переходят в руки партии. В Чикаго должна быть сформирована кооперативная издательская ассоциация, подобная той, что в Нью-Йорке, которая будет издавать «Vorbote» по себестоимости, добавляя обычный процент на износ, и которая выкупит акции не менее чем за 600 долларов. Предложено уменьшение размера «Vorbote», и Концетт уполномочен действовать в этом вопросе с должным вниманием к интересам партии. Доктор А. Дуай назначен помощником редактора всех трех газет. Также постановлено нанять бывшего редактора английской газеты в качестве помощника редактора для номеров 18 и 19 «Labor Standard» и выплатить ему его обычное жалованье в размере 12 долларов в неделю еще за две недели. Постановлено взимать чрезвычайный налог в размере десяти центов с члена и продолжать указанный чрезвычайный налог каждые три месяца до тех пор, пока все обязательства партии не будут погашены. Все секции приглашаются провести празднества в честь Союза, который теперь состоялся, и направить доходы от этих празднеств на поддержку прессы партии и на уплату чрезвычайных налогов.

Далее было постановлено, что «никакая местная газета не может быть основана без согласия Исполнительного комитета и Наблюдательного совета». Было решено передать агентства всех иностранных изданий в руки партии. После достижения понимания с различными издателями рабочих газет в других странах должен был быть создан центральный склад. Двум административным советам партийных органов в Нью-Йорке было поручено сделать необходимые приготовления для открытия центрального склада первого октября в Нью-Йорке. Партийным органам также было рекомендовано публиковать рабочие брошюры, адаптированные к условиям этой страны.

Решения Исполнительного комитета. — Чтобы обеспечить сбор дополнительного налога в размере десяти центов за квартал, введенного Конгрессом, денежные средства, присланные в качестве взносов, будут зачислены в счет дополнительного налога за предыдущий квартал, если возникнут такие задолженности. Любая секция, имеющая задолженность в течение трех месяцев, будет уведомлена, и если в течение одного месяца после этого секция не восстановит свое положение, она будет объявлена несуществующей. Там, где секции не могут назначить своего собственного газетного агента из числа членов, они могут назначить любого человека своим агентом, но такой агент должен нести личную ответственность. Там, где секции не сообщают о приросте или убыли членов, с них будет взиматься плата за взносы и дополнительный налог в соответствии с количеством членов, зарегистрированных в последнем отчете. Каждая секция является судьей своих собственных членов, но исключение из всей партии не может быть осуществлено иначе, как в соответствии с конституцией. Никто не может быть членом двух секций одновременно.

Поправки к конституции. — Параграф 3, раздел 4, под заголовком «Секции». Первая поправка, принятая 16 декабря путем всеобщего голосования: В дополнение к одной секции (состоящей из мужчин каждого языка в любой местности) может быть организована одна секция женщин по тем же правилам, что и другие. Вторая поправка, принятая 15 июля: Статья 1, параграф 4, изменена и теперь гласит: «Для Конгресса, который состоится в 1887 году, расходы каждого делегата будут нести секция или секции, которые он представляет».

Зимой 1876 года волнение по поводу возможного исхода национальных выборов парализовало деловую активность по всей стране. Ходили даже слухи и угрозы кровавого конфликта. Капитал, естественно, колебался, и инвестиции ограничивались проектами, в которых не было элемента случайности и для которых доходы были в значительной степени предсказуемы. Социалисты Чикаго всеми возможными способами пытались извлечь выгоду из ситуации, разжигая умы безработных против капитала, и трудились, чтобы привлечь прозелитов, настаивая на том, что такое положение дел никогда не могло бы существовать при социализме. Собрания проводились везде, где можно было получить зал или пустырь. А. Р. Парсонс, Филип Ван Паттен, Джордж А. Шиллинг, Т. Дж. Морган и Бен Сибли, которые до сих пор выступали только перед небольшими уличными толпами, теперь стали видными ораторами на больших собраниях, и их речи доказали, что они были способными учениками в социалистической школе и готовыми толкователями предлагаемой новой социальной системы.

Законодательное собрание Иллинойса в то время, о котором идет речь, находилось на сессии, и в марте 1877 года социалистические лидеры вступили в обсуждение необходимости принудить этот орган принять законопроекты, находящиеся тогда на рассмотрении, касающиеся создания бюро статистики по заработной плате и доходам, стоимости и способу жизни, смертельным несчастным случаям в каждой отрасли труда и их причинам, кооперации, часам работы и т. д., а также по сбору заработной платы. Они настаивали на том, что рабочий класс должен требовать этих мер, и настаивали на том, что «классы боссов, капиталистические классы, аристократы, которые жили в разгуле и роскоши на плодах, которые возделывал труд и которыми он должен наслаждаться», не должны стоять на пути их принятия. Снова и снова они варьировали темы о «несправедливости и неравенстве нынешней социальной системы» и буквально охрипли, заявляя, что «Рабочая партия была организована не только для того, чтобы разрушить эту систему, но и для того, чтобы обеспечить раздел собственности, чего требовал социализм и чего он был полон решимости добиться».

В начале июля 1877 года пожарные и тормозные кондукторы Балтиморской и Огайской железной дороги начали забастовку в Балтиморе против снижения заработной платы. Эта забастовка вскоре достигла Мартинсбурга, Западная Виргиния, и вызвала огромную блокаду грузовых перевозок. Забастовщики в конце концов стали настолько буйными, что местные власти оказались бессильны, и президент Хейс, к которому обратился губернатор Мэриленда, издал прокламацию. В то же время из Вашингтона и Форт-Макгенри к месту беспорядков были направлены войска Соединенных Штатов, и порядок был наконец восстановлен.

Вслед за этой забастовкой последовала забастовка на Пенсильванской железной дороге в Питтсбурге против приказа об объединении поездов, что привело к увольнению большого числа сотрудников. Железнодорожники, объясняя свои действия, показали, что в течение июня, предшествовавшего этому, произошло не только большое обесценивание железнодорожных акций, но и сокращение стоимости железнодорожного имущества от 20 до 70 процентов, вызванное большим спадом в бизнесе. Нет необходимости для целей этой главы пересказывать дикие сцены беспорядков и кровопролития, которые последовали в Питтсбурге, когда войска численностью две тысячи человек, присланные из Филадельфии, вступили в смертельный конфликт с необузданной толпой и когда имущество на миллионы долларов было уничтожено поджигателями.

В то время как этот карнавал огня, смерти и кровопролития все еще потрясал мир, в Чикаго среди железнодорожников вспыхнула забастовка. В то время как забастовщики здесь пытались бороться упорядоченным образом против своих работодателей, тот же элемент, который вдохновлял и осуществлял акты насилия на Востоке — коммунисты — не замедлил воспользоваться возможностью в Чикаго, чтобы расширить пропасть между капиталом и трудом. Угрозы и буйные демонстрации были их оружием. Они фактически захватили все крупные промышленные предприятия в городе и путем запугивания и силы заставили людей, желающих работать и довольных своей заработной платой, присоединиться к их воющим толпам. Они не только преуспели в остановке грузовых перевозок, но и застопорили колеса индустрии на главных фабриках и в мастерских города. Лидеры были активны в течение дня, направляя буйные движения своих последователей, а ночью они собирались, чтобы разработать методы увеличения общего хаоса. Их штаб-квартира находилась в доме № 131 по Милуоки-авеню, и здесь иногда проводились ночные заседания. Прокламации часто рассылались рабочим с призывом твердо стоять на защите своих прав.

Ведущими деятелями в это время были Филип Ван Паттен, ныне из Цинциннати, Дж. Х. Уайт, Дж. Полсен и Чарльз Эриксон, которые составляли исполнительный комитет Рабочей партии, а также А. Р. Парсонс и Джордж Шиллинг.

Некоторые из упомянутых собраний были довольно бурными по своему характеру. Звучали угрозы «разобраться» с полицией, и некоторые ораторы советовали нападать на стражей порядка с камнями, кирпичами и револьверами. Лидеры, однако, были слишком осторожны, чтобы советовать что-либо подобное в своих публичных декларациях. Насилие было припасено для толпы по вдохновению момента или по подстрекательству доверенных сторонников в нужное время.

Что таковы были их намерения, видно из заявления одного из членов, который сказал:

«Завтра Чикаго увидит великий день, и никто не может предсказать, чем закончится этот спор».

Действительно, на следующий день — 25 июля — произошел конфликт между полицией и большими толпами на виадуке Халстед-стрит и в других местах, в котором несколько участников беспорядков получили ранения. На следующий день беспорядки достигли своей кульминационной точки, и между полицией, пехотой и кавалерией коммунистический элемент был загнан в свои норы с множеством убитых и раненых. Это эффективно положило конец царству беспорядков, и город вернулся к своему нормальному состоянию. Проблемы на Востоке также утихли примерно в то же время.

Коммунисты после этого сурового урока оставались в бездействии несколько месяцев. Очевидно, они видели, что время для начала той революции, к которой они стремились, еще не пришло. Осенью 1877 года они, по-видимому, пришли к выводу, что променяют искусство войны на политическое искусство. Соответственно, в октябре они снова были на предвыборной арене — впервые с 1874 года. Тогда на поле было четыре партии — демократы, республиканцы, индустриалисты и гринбекеры, — и эта ситуация, возможно, подсказала шанс на успех их списка или возможность добиться уступок от доминирующих партий, которые принесли бы им выгоду. К. Дж. Диксон был тогда председателем «Индустриальной партии». Эта партия претендовала на то, чтобы искать защиты от обид рабочих, не прибегая к разрушению общества или правительства, и если бы она отрицала связь с социалистами, она могла бы стать фактором в политике. Можно сказать, что некоторое время после выборов Диксон придерживался своих принципов, но несколько лет спустя стал представителем коммунистического элемента в Законодательном собрании.

Результатом политической агитации социалистов той осенью стало выдвижение следующего списка: на пост казначея графства — Фрэнк А. Стаубер; секретаря графства — А. Р. Парсонс; секретаря по делам наследства — Филип Ван Паттен; секретаря уголовного суда — Тим О'Мира; суперинтенданта школ — Джон Маколифф; членов совета графства — У. А. Барр, Сэмюэл Голдуотер, Т. Дж. Морган, Макс Нислер и Л. Торсмарк. В качестве судьи был поддержан Джон А. Джеймсон, тогда находившийся на скамье подсудимых, а Юлиус Розенталь — не социалист — был выдвинут на пост судьи суда по делам наследства. Выборы, состоявшиеся 8 ноября, показали некоторые успехи партии. Опуская «индустриалистов», которые были поглощены другими партиями путем «предвыборных сделок», социалисты получили 6592 голоса в борьбе за пост казначея графства, в то время как Маккри, республиканец, набрал 22 423 голоса; Линч, демократ, — 18 388, а Хаммонд, гринбекер, — 769.

В 1878 году снова состоялось заседание Конгресса, и тогда было решено изменить название «Рабочей партии Соединенных Штатов» на «Социалистическую рабочую партию», а также было решено «использовать избирательную урну как средство для возвышения трудящихся» и для «избрания людей из своих рядов в законодательные органы и в муниципальное правительство».

Различные округа Чикаго были впоследствии организованы в окружные клубы, каждый с капитаном и секретарем в качестве постоянных должностных лиц сроком на год. В обязанность капитана округа входило нахождение залов для публичных собраний и отчет перед центральным комитетом. Он должен был открывать собрания в своем округе и следить за тем, чтобы председатель был выбран из числа присутствующих. Обязанностью секретаря было выдавать членские карточки новым членам, собирать ежемесячные взносы в размере десяти центов с каждого члена и выдавать расписки на обороте карточек; он также должен был вести протоколы собраний и публиковать их в партийных газетах. Капитан был уполномочен назначать капитана участка для каждого участка в своем округе, в чьи обязанности входило контролировать распределение бюллетеней на выборах. Капитану участка также было поручено назначать лейтенантов на своем участке, по одному на каждый квартал, если возможно, чтобы помогать ему в работе по агитации и распределению бюллетеней.

Согласно планам, разработанным Социалистическим конгрессом, в городе Чикаго снова был организован центральный комитет. Он состоял из председателя, секретаря и казначея, которые избирались совместным собранием различных секций каждые шесть месяцев. В 1878 году в Чикаго было четыре секции — одна немецкая, одна английская, одна французская и одна скандинавская. Немецкая секция имела наибольшее число членов, от трех до четырехсот, и постоянно росла. Английская секция насчитывала всего около ста пятидесяти человек. Скандинавское отделение имело примерно такое же количество. Французское насчитывало всего пятьдесят членов. Во время кампании капитаны округов становились членами центрального комитета. На них была возложена обязанность сообщать о прогрессе окружных клубов, уведомлять комитет о том, где были арендованы залы, и указывать, какие ораторы нужны. В обязанности центрального комитета входило рекламировать все собрания клубов, оплачивать арендованные залы, когда клубы не могли платить, и оплачивать все счета и расходы, связанные с выборами. Комитет был единственным органом, уполномоченным заказывать печать бюллетеней, и за все свои действия они несли ответственность перед «Социалистической рабочей партией». Деньги, необходимые для покрытия расходов, собирались в основном за счет подписок и сборов в различных клубах. Заседания комитета проводились открыто. Представителям прессы разрешалось присутствовать, если на любом предыдущем собрании они намеренно не искажали ход событий. В течение 1878 и 1879 годов заседания комитета обычно проводились в зале на втором этаже дома № 7 по Саут-Кларк-стрит.

ТРУДОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ 1877 ГОДА. Беспорядки на виадуке Халстед-стрит, Чикаго.

С организацией, таким образом, усовершенствованной по плану Социалистического конгресса, социалисты чувствовали себя в состоянии соперничать с другими партиями. Они видели в голосовании 1877 года шанс для избрания некоторых своих членов в городской совет и начали говорить о политике на всех своих собраниях весной 1878 года. 15 марта того же года они провели конвент в доме № 45 по Норт-Кларк-стрит и выдвинули список кандидатов в олдермены во всех округах, кроме одиннадцатого и восемнадцатого, а также на различные городские должности в трех районах Чикаго. Поскольку «старый материал» был переработан для этих различных должностей, нет необходимости повторять имена. Их платформа повторяла требования, изложенные в первой декларации принципов, и, кроме того, требовала создания общественных бань в каждом районе города; расширения школьной системы; аннулирования хартий газовых и трамвайных компаний, чтобы они управлялись городом после выплаты владельцам основной суммы и процентов по фактически вложенным деньгам из прибыли; своевременной уплаты налогов и предоставления работы всем жителям города, которые в ней нуждались.

Во время кампании, связанной с выборами, Пауль Гротткау, тогда недавно прибывший из Берлина, оказался заметной фигурой и сделал ряд волнующих призывов. Он излагал принципы социализма и неизменно заканчивал тем, что характеризовал членов Демократической и Республиканской партий как «лжецов и конокрадов». Благодаря своему активному участию в социалистическом движении в Чикаго Гротткау стал редактором «Arbeiter-Zeitung», но, к счастью для себя, в 1880 году был смещен Августом Шписом.

Выборы в апреле 1878 года привели к избранию одного члена в городской совет — Стаубера из четырнадцатого округа.

Это была первая политическая победа, которую социалисты одержали в городе, и, заметив небольшой, но устойчивый рост своей электоральной силы, они начали организовываться и агитировать более усердно, чем когда-либо прежде, политическим путем. Тем временем они видели растущую силу ополчения штата и в противовес организации различных военных рот в Чикаго решили создать и оснастить роты из своих собственных рядов. Они начали в тихом порядке создавать ядро военных рот через некоторое время после того, как был организован Первый полк, но только в 1878 году стало широко известно, что у них есть люди, вооруженные и обученные военной тактике, чтобы выступить против общества при благоприятной возможности. В начале 1878 года самым цветом и силой их военных формирований был «Лер унд Вер Ферайн», состоявший из отборных людей и ветеранов, прошедших огонь на европейских полях сражений. Его численность оценивалась по-разному: от четырех до шести тысяч, но она никогда не превышала четырехсот членов. «Йегер Ферайн», «Богемские стрелки» и «Рабочая гвардия пятого округа», каждая численностью не более пятидесяти человек, были вспомогательными организациями и состояли в основном из необученных новобранцев. Их обучение строевой подготовке в основном проводилось майором Прессером, обученным и опытным европейским тактиком.

Тем временем партия значительно укрепила свои позиции благодаря поддержке газет, печатавшихся в ее интересах. В 1874 году акционерное общество под названием «Социал-демократическая издательская ассоциация» основало газету «Фолькс-Цайтунг» (Die Volks-Zeitung). Эта газета издавалась по адресу: Южная Маркет-стрит, 94, а ее редактором был г-н Брукер. Вскоре после этого под эгидой «Рабочей партии» по тому же адресу стала выходить еженедельная газета «Ворботе» (Vorbote). Ее редактором стал К. Концетт, ранее проживавший в Берне (Швейцария). Впоследствии он выкупил «Фолькс-Цайтунг» и стал выпускать газету три раза в неделю под названием «Арбайтер-Цайтунг» (Arbeiter-Zeitung), которая превратилась в частное предприятие, работающее в интересах рабочих. Его помощником был Густав Лейзер. Они сделали газету рупором революционных методов и призывали к созданию профсоюзов. Они поощряли забастовки и утверждали, что только таким путем рабочие могут отстоять свои права. Они бесплатно публиковали все жалобы рабочих на невыплату заработной платы и злоупотребления со стороны промышленных предприятий, но каждая статья должна была содержать полное имя автора. Поначалу редакторы не поддерживали использование избирательных урн для решения проблем. Только после великой железнодорожной забастовки в июле 1877 года они стали выступать за организованную борьбу на выборах независимо от старых партий. Они настаивали на том, что рабочие должны выбирать своих собственных представителей, чтобы добиться принятия благоприятного законодательства.

В 1878 году под эгидой основного отделения «Социалистической рабочей партии» Чикаго начала выходить еженедельная газета на английском языке под названием «Социалист» (Socialist). Это основное отделение состояло из немецкой, английской, скандинавской и французской секций, и они наняли Фрэнка Хирта редактором с жалованием 15 долларов в неделю, а А. Р. Парсонса — помощником с жалованием 12 долларов в неделю. Эта газета стала органом «Социалистической рабочей партии» на английском языке, и, хотя поначалу она добилась определенных успехов, в течение года она прекратила свое существование из-за разногласий и различий во мнениях между немецкой и английской секциями.

Примерно в то же время, когда была основана газета «Социалист», скандинавская секция выпустила еще одну газету. Она называлась «Ден Ни Тид» (Den Nye Tid), а ее редактором был г-н Петерсон.

В 1878 году владелец «Арбайтер-Цайтунг» выразил готовность продать свою газету «Социалистической рабочей партии», и для завершения сделки основное отделение в мае того же года провело собрание в зале Стейнмюллера на Северной Кларк-стрит, 45. Там же были разработаны планы ее покупки. Было решено занять деньги и выпустить векселя под 6 процентов годовых, подлежащие погашению, как только казна соберет достаточно средств из взносов и других источников. Для каждого района города были назначены сборщики, которым было поручено собирать деньги с рабочих и владельцев магазинов. Вечером 29 июня 1878 года на Южной Кларк-стрит, 7 состоялось собрание, отчеты которого показали, что было собрано достаточно средств для покупки «Арбайтер-Цайтунг». Впоследствии было проведено общее собрание и организовано общество под названием «Социалистическое издательское общество» (Socialistische Druckgesellschaft). Был избран совет попечителей, который обратился к секретарю штата за получением устава. Этот чиновник отказался выдать устав, поскольку название общества было на немецком языке. Было проведено еще одно собрание на Западной Лейк-стрит, 54, где название было изменено на «Социалистическая издательская компания» (Socialistic Publishing Company), после чего устав был без труда получен. Затем газета была передана г-ном Концеттом новой компании, и впоследствии управляющие добавили воскресное издание под названием «Ди Факель» (Die Fackel). Пауль Гротткау, бывший редактор берлинской «Фрайе Прессе» (Freie Presse), был назначен редактором при новом руководстве с жалованием 15 долларов в неделю, а Ф. Дж. Пфайффер из Чикаго стал помощником редактора. Общество, которое теперь управляло газетой, состояло из действительных членов немецкой секции. Их собрания проводились так же, как и собрания «Социалистической рабочей партии». Цена «Арбайтер-Цайтунг» была снижена, а все деньги, полученные от ее продажи сверх расходов, направлялись на цели агитации. Хотя сообщалось, что газета находится в процветающем состоянии, было решено принять меры к погашению задолженности по непогашенным векселям, и для этой цели должен был быть проведен грандиозный фестиваль, доходы от которого должны были быть направлены в фонд прессы. Возникли некоторые трудности с поиском зала, достаточно большого для этой цели. В конце концов выбор пал на здание Выставки, которое было получено без особых промедлений, с результатами, о которых будет сказано далее в этой главе.

Вскоре после того, как «Социалист» прекратил свое существование, члены «Рабочей партии» почувствовали необходимость в английском органе, и, достигнув к тому времени лучшего взаимопонимания, они решили предпринять еще одну попытку представить его публике. Результатом нескольких конференций стал грандиозный пикник в Райтс-Гроув 16 июня 1878 года. Процессия, сформированная для придания событию внушительности, насчитывала около трех тысяч человек, и бок о бок с американским флагом несли красное знамя анархии. Эта эмблема, хотя в конечном итоге она вытеснила «звездно-полосатый флаг», до сих пор на публичных демонстрациях отводилась на второй план. Некоторые из лозунгов, продемонстрированных по этому случаю, гласили: «Нет богатых, нет бедных — все равны», «Никаких монополий — все для одного и один для всех», «Земля принадлежит обществу» и «Нет господ, нет рабов».

Результатом пикника стало создание газеты «Аларм» (Alarm), редактором которой стал А. Р. Парсонс с еженедельным пособием в 5 долларов, впоследствии увеличенным до 8 долларов.

В ходе осенней кампании 1878 года мы снова видим социалистов на арене с полным списком кандидатов в Конгресс, законодательное собрание и на местные должности. Прежние партийные платформы были подтверждены, и часто проводились массовые митинги, чтобы разжечь сердца рабочих. На этих собраниях капиталисты, как обычно, подвергались осуждению, а полиция также привлекала к себе внимание. Была также представлена предвыборная песня, и припев одной из них, исполненный необузданным трубадуром по имени У. Б. Крич и относящийся к полиции, звучал в таком стиле, на мотив «Пилер и козел» (Peeler and Goat):

Д-Р КАРЛ ЭДУАРД НОБИЛИНГ.

Так возвысьте же голоса, рабочие,

Против таких трусливых наемников, о!

Идите на выборы и перебейте их

Бюллетенями, а не пулями, о!

На некоего д-ра Макинтоша всегда можно было рассчитывать в плане сочинения любого количества подобных виршей для любого случая. Социалисты заявляли, что в день выборов — 5 ноября — они наберут от 9 000 до 13 000 голосов. Однако их расчеты, как и их высказывания, были дикими и далекими от истины, так как их кандидат в шерифы, Райан, получил всего 5 980 голосов, в то время как Хоффман, республиканец, получил 16 592; Керн, демократ, 16 586, а Диксон, представитель «гринбекеров», 4 491. Тем не менее, они обеспечили себе место в Сенате штата для Сильвестра Артли и три места в нижней палате законодательного собрания — для Лео Мейлбека, Чарльза Эрхардта и Кристиана Мейера.

МАКС ХЁДЕЛЬ.

Это придало им большую уверенность, и они с еще большей энергией продолжили свою политическую работу. В течение всей зимы проводились собрания, на которых, среди прочего, обсуждались меры, которые они требовали от законодательного собрания в интересах труда. Эти требования включали сокращение рабочего дня; создание бюро статистики труда; отмену каторжного труда; санитарный контроль продуктов питания, жилых помещений, фабрик, мастерских и шахт; отмену детского труда; ответственность работодателей за все несчастные случаи с работниками, произошедшие по вине работодателей, и приоритет требований о выплате заработной платы перед всеми другими претензиями. Они также находили время уделять внимание своим братьям в Европе, и на собрании, состоявшемся в воскресенье, 19 января 1879 года, они приняли резолюции, осуждающие Бисмарка за преследования рабочих в Германии. Предлогом для этих преследований, как они утверждали, послужили покушения на жизнь императора Вильгельма, совершенные Хёделем и д-ром Нобилингом. Несостоявшиеся убийцы, признавали они, когда-то были социалистами, но во время нападения не имели ничего общего с этим движением. Хёдель, говорили они, был исключен и впоследствии вступил в «Христианско-социалистическую партию», которая, как они утверждали, пользовалась благосклонностью правительства и во главе которой стоял правительственный чиновник. Они утверждали, что Хёдель был подстрекаем к этому деянию германским двором, и даже сомневались, что он был обезглавлен в искупление своего преступления. Хёдель, по их словам, был лишь инструментом в руках Бисмарка, которому нужен был предлог для преследования социалистов и обеспечения принятия в Рейхстаге закона об их подавлении. Согласно положениям этого закона, утверждали они, мужчин, женщин и детей бросали в темницы без суда, и они настаивали на том, чтобы Конгресс Соединенных Штатов выразил свой протест против таких преследований.

Почти на каждом крупном собрании, состоявшемся в течение той зимы, Крич выступал с новыми песнями, припев одной из которых звучал так:

Поднимите высоко алое знамя, эмблему свободных; Могучие тираны теперь дрожат, здесь и за морем.

Вечером 22 марта 1879 года они провели празднование в здании Выставки, о котором уже упоминалось. Формально это было приурочено к годовщине установления Парижской коммуны в 1848 и 1871 годах. Однако реальной целью было получение средств для покрытия расходов, связанных с предстоящей весенней кампанией, и помощь в превращении их трижды в неделю выходящего органа «Арбайтер-Цайтунг» в ежедневную газету. В здании находилось от 20 000 до 25 000 человек, а сумма, которую, как сообщалось, удалось собрать, достигла 4 500 долларов. Выступали д-р Эрнст Шмидт, А. Р. Парсонс, Пауль Гротткау и менее значимые фигуры, а различные военные отряды организации расхаживали в своей форме, с ремнями, патронными сумками, ножнами для штыков и казнозарядными винтовками Ремингтона.

На часть доходов от этого празднования социалисты оборудовали штаб-квартиру кампании в комнате на верхнем этаже на северо-восточном углу Мэдисон-стрит и Ла-Салль-стрит, в самом сердце делового центра. Их список кандидатов охватывал все должности от мэра до олдерменов. Единственными новыми именами, которые фигурировали в этом списке, были Н. Х. Йоргенсен, Дж. Дж. Альпетер, Роберт Бак, Генри Джонсон, Макс Селле, Джордж Браун, Р. Лоренц, Джеймс Линн и Р. Ван Девентер. Выборы состоялись 1 апреля 1879 года, и их кандидат в мэры, д-р Шмидт, получил 11 829 голосов, в то время как Картер Х. Харрисон, демократ, набрал 25 685, а А. М. Райт, республиканец, 20 496. Однако они избрали трех олдерменов — Альпетера от Шестого округа, Лоренца от Четырнадцатого и Мейера, тогдашнего члена законодательного собрания, от Шестнадцатого, что вместе со Стаубером составило четырех представителей в городском совете.

ЗНАМЕНА СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ — I. По фотографиям.

С вступлением в должность администрации Картера Харрисона социалистам было уделено немало внимания как им самим, так и его коллегами-демократами. Некоторые из их людей получили работу в городских департаментах. Хотя они продолжали свою агитацию, эти назначения и другие милости привели к подрыву их политической силы.

На следующих выборах мэра они сделали вид, что сохраняют свою организацию, и выдвинули Джорджа Шиллинга на пост мэра, а Фрэнка Стаубера — на пост городского казначея. Но на выборах, состоявшихся 5 апреля 1881 года, первый набрал всего 240 голосов, а Стаубер — 1 999, что продемонстрировало почти полный крах партии.

Это фактически вывело их из политики. С тех пор социалисты, по-видимому, решили отказаться от избирательных урн и полагаться только на силу для достижения своих целей. Соответственно, их речи были направлены на распространение доктрин революции. Правда, они все еще пытались сохранить представительство в городском совете, но в 1884 году социалистический элемент был полностью исключен из этого органа.

КАРТЕР Х. ХАРРИСОН.

На сессии Конгресса «Интернациональной ассоциации трудящихся», состоявшейся в Питтсбурге с 14 по 16 октября 1883 года, присутствовала большая делегация чикагских анархистов. Возник вопрос об использовании избирательного бюллетеня для исправления несправедливостей по отношению к трудящимся. Делегаты из Балтимора настаивали на том, что следует прибегнуть к избирательным урнам, но делегаты из Питтсбурга были иного мнения и выступали за нечто более решительное. Это предложение дало возможность анархистскому контингенту из Чикаго выйти на первый план, и, хотя некоторые из них не придерживались крайних мер, все они согласились с тем, что избирательная урна служит лишь для удержания капиталистических представителей у власти. Радикальный чикагский элемент пошел еще дальше, утверждая, что теория Карла Маркса — использование силы — является правильной и что этой силой должен быть динамит. Но здесь в их собственной делегации произошел раскол: более умеренные придерживались теории Лассаля о том, что они должны сначала дать избирательному бюллетеню всестороннюю проверку и использовать силу только в случае неудачи. Настроение съезда склонилось в пользу силы, и консервативные анархисты перестали быть членами.

Начавшаяся таким образом полемика была перенесена в Чикаго, и радикалы принялись энергично работать над тем, чтобы склонить своих недовольных соратников к пропаганде динамита. Члены «Лер унд Вер Ферайн» были особенно против использования бомб. Они вооружились и тренировались в обращении с оружием, чтобы иметь возможность противостоять полиции и ополчению после неудачи на выборах, и они утверждали, что люди, несущие бомбы, из-за отсутствия опыта могут нанести вред себе не меньше, чем своим противникам. Люди, тщательно обученные обращению с оружием, доказывали они, могут чего-то добиться, и для этого каждый должен быть обучен военному делу. Однако радикалы из различных «групп» не верили в оружие и считали, что, поскольку они экспериментировали с динамитом с некоторым успехом, им следует принять его как средство ведения войны. В конце концов они склонили всех к своим идеям, и с того времени до настоящего момента они уделяют изучению темы динамита и взрывчатых веществ очень много внимания.

В качестве отражения духа Питтсбургского конгресса здесь приводятся их план организации и резолюции:

Название организации — «Интернациональная ассоциация трудящихся».

1. Организация состоит из федеральных групп, которые признают принципы, изложенные в манифесте, и считают себя связанными ими.

2. Пять человек имеют право сформировать группу.

3. Каждая группа обладает полной независимостью (автономией) и далее имеет право вести пропаганду в соответствии со своим собственным суждением, но это не должно вступать в противоречие с фундаментальными принципами организации.

4. Каждая группа может называть себя по месту своего нахождения. Когда групп больше одной, они должны быть пронумерованы.

5. В местах, где существует более одной группы, рекомендуется сформировать общий комитет для обеспечения единых действий. Такие комитеты, однако, не должны обладать исполнительной властью.

6. В Чикаго должно быть создано Информационное бюро, состоящее из секретаря каждой из групп, говорящих на разных языках. В обязанности такого бюро входит ведение точного списка всех групп, входящих в организацию, и поддержание переписки с отечественными и зарубежными группами и между ними.

7. Группы, намеревающиеся вступить в организацию, должны после признания ее принципов направить свое заявление и список членов в группы, расположенные ближе всего к ним, в чью обязанность затем входит пересылка такого заявления в Информационное бюро. Группы должны направлять отчет о ситуации в Информационное бюро не реже одного раза в три месяца.

8. Конгресс может быть созван в любое время большинством групп.

9. Все необходимые расходы Информационного бюро покрываются добровольными взносами групп.

План пропаганды. — Организация Северной Америки делится на девять агитационных округов, а именно: 1. Канада. 2. Округ Колумбия. 3. Восточные штаты (Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр и Мэриленд). 4. Средние штаты (Огайо, Западная Виргиния, Индиана, Кентукки, Мичиган, Висконсин и Иллинойс). 5. Западные штаты (Миссури, Айова, Миннесота, Небраска, Дакота, Канзас, Индейская территория и Нью-Мексико). 6. Штаты Скалистых гор (Колорадо, Монтана, территория Айдахо, Юта и Невада). 7. Штаты Тихоокеанского побережья. 8. Южные штаты (Виргиния, Северная Каролина, Южная Каролина, Джорджия, Флорида, Алабама, Теннесси, Миссисипи, Арканзас, Луизиана и Техас). 9. Мексика.

Нескольким округам рекомендуется организовать общие окружные комитеты для более эффективных и единых действий. В обязанности этих общих комитетов входит обеспечение того, чтобы везде, где это практически возможно, направлялись агитаторы. Если в округе не хватает подходящих агитаторов, общий комитет должен проинформировать Информационное бюро. Это должно быть сделано также при избытке работников, чтобы бюро могло обеспечить равное распределение рабочих элементов.

Расходы разъездных агитаторов оплачиваются местными группами или, если таковые не имеют средств, общей организацией.

Резолюции. — Следующие резолюции были предложены А. Р. Парсонсом:

«Принимая во внимание, что капиталисты-протекционисты — это люди, которые, исключая дешевые продукты труда конкурирующих стран, намерены получать огромные прибыли, в то время как капиталисты свободной торговли намерены получать такие же большие прибыли за счет продажи дешевых продуктов труда других стран; и

«Принимая во внимание, что единственная разница между ними заключается в следующем: одни хотят импортировать продукты дешевого иностранного труда, в то время как другие считают более выгодным импортировать саму дешевую рабочую силу других стран; и

«Принимая во внимание, что великой несправедливостью является облагать налогом через протекционистский тариф весь народ в пользу нескольких привилегированных капиталистов или отраслей промышленности: поэтому,

«Постановлено, что мы, Интернациональная ассоциация трудящихся, считаем вопросы протекционистского тарифа и свободной торговли капиталистическими вопросами, которые не представляют ни малейшего интереса для наемных рабочих — вопросами, которые призваны запутать и ввести в заблуждение рабочего человека. Борьба с обеих сторон — это лишь борьба за обладание награбленными продуктами труда. Вопрос о том, должен ли быть протекционистский тариф или свободная торговля, — это политические вопросы, которые в течение некоторого времени разделяли правительства и нации на противоборствующие фракции, но которые, как уже было сказано, не способствуют решению социальных вопросов. Поговорка Polvere negli occhi (пускание пыли в глаза) выражает намерения обеих сторон.

«Принимая во внимание, что мы видим в профсоюзах, отстаивающих прогрессивные принципы, отмену системы наемного труда — краеугольный камень лучшей и более справедливой системы общества, чем нынешняя; и

«Принимая во внимание, далее, что эти профсоюзы состоят из армии ограбленных и обездоленных товарищей по несчастью и братьев, призванных свергнуть экономические устои нынешнего времени с целью всеобщего и свободного сотрудничества: поэтому,

«Постановлено, что мы, И. А. Т., протягиваем им руку дружбы и оказываем им наше сочувствие и помощь в их борьбе против постоянно растущего деспотизма частного капитала; и

«Постановлено, что, хотя мы выражаем таким прогрессивным профсоюзам наше полное сочувствие и заверяем их во всяческой поддержке, насколько это в наших силах, мы, с другой стороны, полны решимости бороться и, если возможно, уничтожить любую организацию, приверженную реакционным принципам, поскольку они являются врагами эмансипации рабочих, а также человечества и прогресса.

«Принимая во внимание, что третейские суды для урегулирования разногласий между рабочими и их работодателями без фундаментального условия свободных и независимых действий с обеих сторон просто противоречат разуму; и

«Принимая во внимание, что свободное урегулирование между богатыми и бедными невозможно, поскольку наемный рабочий имеет лишь выбор: подчиниться или голодать; и

«Принимая во внимание, что арбитраж возможен и справедлив только в том случае, если обе стороны находятся в таком положении, что могут принять или отклонить предложение исключительно по своей собственной воле: поэтому,

«Постановлено, что арбитраж между капиталом и трудом следует осудить. Наемные рабочие никогда не должны прибегать к нему».

После выражения сочувствия бастующим угольщикам в Дюбуа, штат Пенсильвания, которым было рекомендовано вооружиться для защиты от бандитов порядка, резолюции гласят:

«Принимая во внимание, что наши братья и товарищи по борьбе в Старом Свете ведут ужасную борьбу против нашего общего врага, коронованных и некоронованных деспотов мира, церкви и поповщины, и тысячи из них томятся в тюрьмах и в Сибири и страдают в изгнании: поэтому,

«Постановлено, что мы выражаем этим героическим мученикам наше сочувствие, поддержку и помощь.

«Принимая во внимание, что не существует существенной разницы между целями И. А. Т. и Социалистической рабочей партии: поэтому,

«Постановлено, что мы приглашаем членов С. Р. П. объединиться с нами на основе принципов, изложенных в нашем манифесте, с целью общей и эффективной пропаганды».

Издано по приказу Питтсбургского конгресса Интернациональной ассоциации трудящихся. За дополнительной информацией обращайтесь в нижеподписавшееся «Информационное бюро».

Secretary of the English language,
Aug. Spies.

Secretary of the German language,
Paul Grottkau.

Secretary of the French language,
Wm. Medow.

Secretary of the Bohemian language,
J. Mikolanda.

Пятая авеню, 107, Чикаго.

Таким образом, в соответствии с заранее разработанными планами, когда летом 1885 года на железной дороге Западного дивизиона произошли беспорядки из-за уличных трамваев, анархисты и социалисты Чикаго приняли в них активное участие и сделали все возможное, чтобы спровоцировать кровавый конфликт между полицией и бастующими. В 1886 году, когда рабочий класс Чикаго решил 1 мая начать забастовку за восьмичасовой рабочий день, они выступили вперед и решили нанести удар, который терроризировал бы общество и установил правление Коммуны. То, как они действовали в этом направлении и как преуспели, полностью показано в последующих главах.

ГЛАВА IV.

Социализм, теоретический и практический — Заявления лидеров — Месть «шпицелям» — Черный флаг на улицах — Резолюции в «Аларм» — Процессия Торговой палаты — Почему она провалилась — Эксперты по анархии — Парсонс, Спайс, Шваб и Филден излагают свои убеждения — Платформа Интернационала — Почему коммунизм должен потерпеть неудачу — Французский эксперимент и его урок — Закон средних величин — Выдержки из анархистской прессы — Проповедь убийства — Динамит или избирательная урна? — «Реакция в Америке» — Планы уличных боев — Учения и тактика беспорядков — Бакунин и социальная революция — Двадцать одно заявление о долге анархиста — Формула Хервейса — Предсказание Хеймаркета — «Лер унд Вер Ферайн» и Верховный суд — Белый террор и красный — Рейнсдорф, отец анархии — Его связь с Хёделем и Нобилингом — Покушение на германского императора — Рейнсдорф в Берлине — Его отчаянный план — «Старик Леман» и кинжал социалиста — Памятник Германии — Попытка убить весь двор — Водопропускная труба, полная динамита — Мокрый запал и отсутствие взрыва — Рейнсдорф приговорен к смерти — Его последние письма — Чикагские студенты его учений — Токвиль и социализм.

КОНСТИТУЦИЯ Соединенных Штатов гарантирует право на свободу слова, свободу дискуссий и свободу собраний. Это основные доктрины наших свободных институтов. Но когда свобода ущемляется до такой степени, что начинается пропаганда революционных методов, подрыв закона и порядка и свержение существующего общества, социализм ставит себя вне рамок моральных сил и встает на сторону грабителя, бандита, головореза и предателя. Общественные меры и общественные деятели открыты для самой широкой критики, совместимой с правдой, порядочностью и справедливостью, но разногласия во мнениях не должны приводиться к гармонии через кровь, так же как урегулирование частных споров не должно осуществляться с помощью дубинки, ножа или пули. Свобода слова, которая ценна как для индивида, так и для человечества, — это та, которая созидает, а не разрушает общество.

Итак, чему именно учит социализм, или анархия, и к чему он стремится? Правда, существуют две школы социализма — одна консервативная, а другая радикальная до кровожадности; одна ищет изменения существующего общества и правительства через просвещение, а другая — достижение тех же принципов через силу. Но консерваторы составляют столь малую часть социалистического движения, что они не играют никакой роли в общем руководстве и управлении организацией; и что касается видимых проявлений этого движения, социализм в Соединенных Штатах можно рассматривать как синоним анархии.

Как я уже показал, формальной целью организации в Чикаго, как и в других местах, поначалу было мирное сосуществование, но скрытая цель — установление социализма силой, когда они станут достаточно мощными по численности, — в последние годы ясно проявилась. Ранние социалистические ораторы лишь намекали на силу как на возможный фактор социальной революции, которую они проповедовали, и активным агитаторам последних десяти лет оставалось лишь смело и открыто провозгласить методы Парижской коммуны.

Прежде чем переходить к подробностям относительно высказываний лидеров анархистов, источников их вдохновения и их определения социализма, возможно, стоит упомянуть некоторые инциденты, связанные с их движениями как революционной партии. Одним из инцидентов, заслуживающих особого упоминания, было собрание, состоявшееся в зале Мюллера, на углу Седжвик-стрит и Норт-авеню, вечером 12 января 1885 года. Это было тайное собрание, но, несмотря на бдительность социалистов, офицеру Майклу Хоффману удалось остаться и тихо отметить ход выступлений. Парсонс первым взял слово и сказал:

Черный флаг. С фотографии.

Господа, прежде чем мы откроем это собрание, я хочу, чтобы вы были уверены, что мы все свои и все едины. Я хочу, чтобы вы посмотрели, нет ли здесь репортеров или полицейских. Посмотрите, сможете ли вы обнаружить каких-нибудь шпионов. Если вы найдете кого-нибудь здесь, вы можете поступить с ним, как пожелаете, но мой совет вам: схватите его, задушите, а затем выбросьте из окна; пусть люди думают, что этот парень выпал сам. А если вы дадите одному из них шанс на жизнь, скажите ему: если у него еще есть мысли приходить на наши собрания, пусть сначала пойдет в церковь Св. Михаила, увидится со священником и подготовится к смерти, попрощается со всеми своими друзьями и семьей — и тогда пусть входит. Я хочу, чтобы все эти люди знали, что я их не боюсь; они мне не нравятся, и пусть они держатся от меня подальше.

После того как были приняты меры предосторожности для исключения нежелательных лиц, началось заседание. Было произнесено четыре речи: две на английском и две на немецком языке. Парсонс ограничил свои замечания капиталистами. Все присутствующие были бедны, сказал он, и винить в этом они могли только себя. Половина всего богатства страны принадлежала бедным людям, но капиталисты ограбили их. Бедные не оказывали сопротивления, и все же капиталист делал одно и то же изо дня в день. Он становился богаче, а бедные — беднее, потому что рабочие люди опускали руки и позволяли себя грабить. Он пересказал некоторые из опытов Моста и настаивал на том, что капиталисты должны подчиниться рабочим. Им нужно показать, что их жизни стоят не больше, чем жизни рабочих людей.

ОФИС «АРБАЙТЕР-ЦАЙТУНГ». С фотографии.

Затем он коснулся достоинств нового изобретения, с помощью которого, по его словам, можно было поджечь многие сотни домов, и продемонстрировал небольшую жестяную коробку или банку емкостью четыре унции. Эту банку, заметил он, можно наполнить каким-нибудь химическим веществом, чтобы она послужила взрывчаткой. Множество таких банок можно было носить в корзине, и, ходя вокруг под видом продавцов спичек или под другим предлогом, его слушатели могли обеспечить себе доступ в дома капиталистов. Все, что им тогда оставалось сделать, — это либо положить, либо бросить одну из «этих прелестей» в надежное место и заняться своими делами. Она сделала бы свое дело без присутствия кого-либо, кто присматривал бы за ней, менее чем за час. Если они подготовят коробки, он скажет им, где взять «материал». Этот план действий заставил бы пожарную и полицейскую службы изрядно потрудиться. Если бы они организовались и принялись за работу с решительным духом, они могли бы вершить дела по-своему по всему городу и завладеть тем, что осталось после их разрушительной работы. Он также призвал всех своих товарищей ознакомиться с динамитом и сказал, что за необходимыми инструкциями они могут прийти в здание на Пятой авеню (107, офисы «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм»), где он и другие могут помочь им. Другого пути теперь не осталось, продолжил он, кроме как рабочим использовать меч, пулю и динамит, и, завершая сентенциозно, он сказал:

Меня, вероятно, повесят, как только я выйду на улицу, но если они все-таки повесят меня, ребята, не забывайте то, что я вам рассказывал о маленькой банке и дорогом материале, динамите, потому что это единственный способ, которым я и вы можете получить свои права.

Само собой разумеется, что Парсонсу аплодировали до изнеможения. Другой оратор подчеркнул его замечания о динамите, но воздержался от речи, потому что, как он сказал, Парсонс «осветил вопрос так хорошо и основательно». Один из немецких ораторов уделил внимание королю Вильгельму и Папе Римскому, критикуя их самыми сильными словами, какими только мог. Он утверждал, что «полиция Чикаго существует только для того, чтобы защищать собственность капиталистов и дубинками бить бедных рабочих».

Еще одним памятным событием в истории партии стало первое в истории Чикаго размахивание черным флагом на улицах. По этому случаю — 25 ноября 1884 года, в День благодарения — они прошли маршем по фешенебельным улицам Южного и Северного дивизионов, и, имея двух женщин в качестве знаменосцев черного и красного флагов, они сделали своей целью останавливаться перед резиденциями богатых, издавая стоны и используя угрожающие выражения. Их маршрут включал Дирборн-стрит до Мейпл на Северной стороне. Там они собрались перед резиденцией достопочтенного Э. Б. Уошберна, бывшего посла во Франции. Они звонили в дверной звонок и оскорбляли семью, издавая всяческие шумы, стоны и улюлюканье. Они остались довольны этим последним представлением и повернули назад, направившись к Маркет-сквер, где и разошлись.

Подготовка, приведшая к только что описанной процессии, была изложена в «Аларм» в следующую субботу:

ЧЕРНЫЙ ФЛАГ.

Эмблема голода, развернутая пролетариями Чикаго. — Красный флаг, поднятый тысячами рабочих в День благодарения. — Бедность бедных создается грабежом богатых. — Речи, резолюции и грандиозная демонстрация безработных, бродяг и обездоленных города. — Знаменательные инциденты.

Незадолго до Дня благодарения некоторые из рабочих людей после консультаций выпустили следующую листовку для наемных рабочих и бродяг:

Губернатор назначил следующий четверг Днем благодарения. Вы должны благодарить за то, что ваши хозяева отказывают вам в работе; за то, что вы голодны и без дома или крова, а ваши хозяева забрали то, что вы создали, и договорились расстрелять вас силами полиции или ополчения, если вы откажетесь умирать в своих лачугах, в должном соблюдении Закона и Порядка. Вы должны благодарить за то, что встречаете метели без пальто; без подходящей обуви и одежды, в то время как в изобилии одежда, сделанная вами, портится на складах; что вы страдаете от голода, пока миллионы бушелей зерна гниют в элеваторах. Для этой цели на Маркет-сквер в 2:30 состоится благодарственный митинг, за которым последует демонстрация, чтобы выразить нашу благодарность нашим «христианским братьям на Мичиган-авеню». Каждый, кто чувствует насмешку этого приказа о Дне благодарения, должен присутствовать. Подписано: Комитет благодарной Интернациональной ассоциации рабочих.

Четверг начался с дождя со снегом, холодно и неприятно. В 2:30 более трех тысяч человек собрались на Маркет-стрит под беспощадным дождем со снегом. Один незнакомец сказал: «Что вам нужно, так это оружие; вам не нужно, чтобы вас слышали говорящими». Его остановили для обычных приготовлений. Когда собрание было открыто, А. Р. Парсонс сказал: «Мы собираемся как представители обездоленных, чтобы говорить от имени сорока тысяч безработных рабочих Чикаго — двух миллионов в Соединенных Штатах и пятнадцати миллионов в цивилизованном мире». Он сравнил пир в честь Дня благодарения с пиром Валтасара и сказал, что шампанское, выжатое из крови бедных, должно задушить богатых. Затем он прочитал следующее: «Иаков, глава 5, говорит: „Послушайте теперь вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью. Золото ваше и серебро изоржавели, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни.“

АНАРХИСТСКАЯ ПРОЦЕССИЯ.

Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа. Горе тем, кто творит беззаконие законом. Пророк Аввакум говорит: „Горе тому, кто созидает город на крови и устрояет крепости неправдою“. Пророк Амос говорит: „Слушайте это, алчущие поглотить бедных и погубить нищих земли, чтобы покупать бедных за серебро и нищего за пару обуви“. Пророк Исаия говорит: „Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле“. Соломон говорит: „Есть род, который чист в глазах своих, а между тем не омыт от нечистот своих; род, о, как высоко подняты глаза его и как подняты веки его: род, у которого зубы — мечи, и челюсти — ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми“».

И, заключая, он сказал: «Мы не намерены ждать будущей жизни, а хотим сделать что-то для себя в этой».

Он представил С. С. Гриффина, который сказал, что это интернациональное собрание в интересах человечества, не имеющее ссор друг с другом и возражающее против того, чтобы его заставляли работать по правительственной схеме. «Не верьте, что какому-либо правительству или системе должно быть позволено натравливать человека на человека по какой-либо причине; и чтобы добраться до корня этих зол, мы должны дойти до основания прав собственности и системы наемного труда. Старая система не могла удовлетворить требования нашей нынешней цивилизации. Нынешний крик направлен против перепроизводства, потому что оно действует против человечества. Перепроизводство, переполняющее рынок, вызывает локаут, лишая класс наемных работников средств к покупке. Пустующие дома останавливают строительную индустрию и приводят к тому, что строители остаются без работы. Оборванные из-за избытка одежды; бездомные из-за слишком большого количества домов; голодные из-за того, что слишком много хлеба; замерзающие из-за того, что производится слишком много угля. Система должна быть изменена. Человек может носить только один костюм одежды за раз и может потреблять только определенное количество. Гений нашего века изобретает и увеличивает производительную силу. Система, которая, по сути, говорит рабочим классам, что чем больше они производят, тем меньше им придется наслаждаться, является тормозом человеческого прогресса и не может продолжаться. Все должно быть сделано свободным. Ни один человек не должен контролировать то, для чего у него нет личного использования».

По призыву г-на Парсонса были зачитаны резолюции следующего содержания:

Принимая во внимание, что мы пережили систему наемного труда и собственности; и принимая во внимание, что право собственности требует больше усилий для его регулирования между человеком и человеком, чем для его производства и распределения:

Постановлено, что права собственности больше не должны поддерживаться или уважаться, и что все бесполезные работники должны быть лишены бесполезной занятости и обязаны заниматься производительным трудом; и поскольку это невозможно при системе оплаты,

Постановлено, что никто не должен платить за что-либо, или получать плату за что-либо, или лишать себя того, что он может пожелать, что он находит неиспользуемым или пустующим.

Постановлено, что всякий, кто отказывается посвятить разумное количество энергии производству или распределению предметов первой необходимости, является врагом человечества и должен рассматриваться как таковой; то же самое касается и умышленного расточителя.

Поскольку эта система не может быть введена против существующего невежества и эгоизма без силы, Постановлено, что при введении благо человечества и спасение крови требуют, чтобы насильственное сопротивление пресекалось немедленно; но никто не должен пострадать за приверженность противоположным мнениям.

Постановлено, что наша политика мудра, гуманна и практична и должна быть приведена в исполнение в кратчайшие сроки.

В качестве выражения благодарности, Постановлено, что мы благодарны за то, что узнали истинную причину бедности и средства ее устранения, и можем быть еще более благодарны, когда средство будет применено.

Следующим оратором был Сэмюэл Филден. Он осудил лицемерие призывов к людям благодарить Бога за процветание, не обеспечивая при этом никаких изменений к лучшему, когда так много людей действительно нуждаются посреди изобилия. Когда он был мальчиком, его мать учила его говорить: «Отче наш, сущий на небесах», но, насколько он знал, Бог оставался там и не придет сюда, пока дела не будут лучше устроены. «Наш девиз: Свобода, Равенство и Братство, охватывающий всех людей. Наше интернациональное движение призвано объединить все страны и покончить с классом грабителей».

Август Спайс взял слово. Указывая на черный флаг, он сказал, что это первый раз, когда эмблема голода и нищеты была развернута на американской земле. Он сказал, что мы должны сокрушить этих грабителей, которые грабят рабочих людей.

В ответ на призыв немцев г-н Шваб несколько минут говорил по-немецки. Один незнакомец сказал: «Доставайте свои пушки и идите на них. Это все, что я хочу сказать». Трижды прокричали «ура» социальной революции. Затем аудитория сформировала процессию численностью в три тысячи человек.

ТОРГОВАЯ ПАЛАТА. С фотографии.

Еще одна примечательная процессия состоялась вечером открытия нового здания Торговой палаты. Анархисты собрались перед офисом «Арбайтер-Цайтунг», и перед ними выступили Парсонс и Филден. Речи были крайне подстрекательскими. Парсонс настаивал на том, что они должны взорвать это учреждение, и призывал их вооружиться, «чтобы встретить своих угнетателей с оружием в руках». Торговая палата, сказал он, — это притон грабителей, и они пируют на доходы рабочих. «Сколько, — спросил он, — из моих слушателей могут дать двадцать долларов за ужин сегодня вечером? Мы никогда ничего не добьемся аргументами и словами. Пока эти люди наслаждаются роскошным ужином, рабочие голодают». Он охарактеризовал полицию как ищеек и слуг грабящих капиталистов и предложил толпе разграбить магазин Маршалла Филда и другие места и захватить то, что им нужно. Было очевидно, что эти настроения сильно взывали к наклонностям собравшегося сброда, и когда Парсонс закончил, толпа была готова к еще более яростной тираде.

Филден зашел так далеко, что призвал толпу следовать за ним и грабить эти места, и, подобно Парсонсу, утверждал, что здание Торговой палаты было построено на деньги, которые у них были украдены, и что все, кто совершал сделки в этом месте, были «грабителями и ворами и должны быть убиты».

В толпе, к которой обращались, были сотни бродяг, и, естественно, все намеки на капиталистов как на грабителей и все предложения грабить встречались аплодисментами. Была сформирована процессия с Оскаром У. Нибе, Парсонсом и Филденом во главе, а за ними следовали две женщины, несущие красный и черный флаги. Они направились к Торговой палате, но, дойдя до улицы, ведущей к зданию, рота полиции преградила им путь. Таким образом, потерпев неудачу, они были вынуждены довольствоваться маршем по улицам обратно к месту своего отправления, где они разошлись без дальнейшего проявления насилия, кроме последующего бросания камня в окно экипажа, в котором находился видный житель Вест-Сайда со своей женой, которых они приняли за миллионера, направляющегося на прием в Торговую палату. Более суровых на вид людей, чем те, что составляли процессию, трудно было бы найти, и, как только они встали на путь насилия у здания, невозможно сказать, какого масштаба ущерб они могли бы нанести. Терпимость к такому параду со стороны муниципальных властей подверглась суровой критике со стороны общественности, ибо, если бы не действия покойного полковника Велтера, тогдашнего инспектора полиции, по перехвату процессии, произошел бы серьезный бунт.

Парсонс, когда его впоследствии спросили, почему они не взорвали здание Торговой палаты, ответил, что они не ожидали вмешательства полиции и не были готовы. «В следующий раз, — сказал он, — мы будем готовы встретить их с бомбами и динамитом». Филден повторил те же настроения и выразил мнение, что в течение года они могут быть готовы к полиции.

Итак, что же такое социализм или анархия, которые они стремятся установить? В своей речи перед судьей Гэри в Уголовном суде, когда его спросили, почему ему не должен быть вынесен смертный приговор, анархист Парсонс, среди прочего, так описал положение дел, когда социализм восторжествует:

Анархия — это свободное общество, в котором нет сосредоточенной или централизованной власти, нет государства, нет короля, нет императора, нет правителя, нет президента, нет магистрата, нет властителя какого бы то ни было рода. Закон — это порабощающая сила людей. Блэкстон определяет закон как правило действия, предписывающее, что есть правильно, и запрещающее, что есть неправильно. Что ж, это верно. Анархисты же считают, что неправильно, когда один человек предписывает другому, что является правильным действием, а затем принуждает его подчиняться этому правилу. Следовательно, правильное действие состоит в том, чтобы каждый человек занимался своим делом и позволял всем остальным делать то же самое. Тот, кто предписывает другому правило действия, которому тот должен подчиняться, — тиран, узурпатор и враг свободы. Именно это делает каждый статут. Анархия — это естественный закон, а не созданный человеком статут, и она дает людям лидеров вместо погонщиков и хозяев. Любой политический закон, статутный или общий, получает право на действие от статута; следовательно, все политические законы являются статутными. Статутный закон — это письменная схема, с помощью которой хитрецы пользуются доверчивостью других, создают стимулы для этого и защищают того, кто это делает. Иными словами, статут — это наука о мошенничестве или закон узурпации. Если несколько акул грабят человечество, лишая его всей земли, — выгоняют всех из домов, превращают в оборванных рабов и нищих, замораживают и морят голодом до смерти, — от них все равно ожидают подчинения статуту, потому что он священен. Этот нелепый вздор, будто человеческие законы священны и что если их не уважать и не поддерживать, мы не сможем процветать, — самый глупый и преступный кошмар нашей эпохи. Статуты — это последнее и величайшее проклятие людей, и когда они будут уничтожены, мир станет свободным... Статутное право — это великая наука о мошенничестве, с помощью которой лишь немногие попирают и порабощают многих. Существуют естественные законы, предусмотренные для всякого дела человека. Естественные законы действуют сами по себе. Они наказывают всех, кто их нарушает, и вознаграждают всех, кто им подчиняется. Их нельзя отменить, изменить, обойти или подкупить, и их применение не требует ни времени, ни денег, ни внимания. Пора прекратить законодательство против них. Мы хотим подчиняться законам, а не людям или их уловкам. Статуты — это человеческие уловки. Закон — статутный закон — это оружие труса, инструмент вора... Свободный доступ к средствам производства — естественное право каждого человека, способного и желающего работать. Законное право капиталиста — отказывать в таком доступе труду и забирать у рабочего все богатство, которое он создает сверх скудного пропитания, за предоставление ему привилегии работать. У рабочего есть естественное право на жизнь, а поскольку жизнь невозможна без средств производства, равное право на жизнь подразумевает равное право на средства производства... Законы — справедливые законы — естественные законы — не создаются; они открываются. Принятие законов — это оскорбление божественного разума; а обеспечение исполнения законов — это вызов честности и силе Бога.

Август Спайс по тому же памятному случаю высказал свои взгляды на социализм в следующих словах:

Социализм — это созидательная, а не разрушительная наука. В то время как капитализм экспроприирует массы в пользу привилегированного класса; в то время как капитализм — это та экономическая школа, которая учит, как можно жить за счет труда (т. е. собственности) другого, социализм учит, как все могут владеть собственностью, и далее учит, что каждый человек должен честно работать на свое пропитание, а не изображать из себя респектабельного биржевого дельца или любого другого высокопоставленного бизнесмена или банкира. Короче говоря, социализм стремится создать всеобщую систему сотрудничества и сделать доступными для каждого члена человеческой семьи достижения и блага цивилизации, которые при капитализме монополизируются привилегированным классом и используются не так, как следовало бы — для общего блага всех, а для скотского удовлетворения алчного класса. При капитализме великие изобретения прошлого, вместо того чтобы стать благословением для человечества, превратились в проклятие! Социализм учит, что машины, средства транспорта и связи являются результатом объединенных усилий общества, прошлых и настоящих, и что поэтому они по праву являются неделимой собственностью общества, точно так же, как ею должны быть почва, недра и все природные дары. Эта декларация подразумевает, что те, кто присвоил это богатство незаконно, пусть и законным путем, должны быть экспроприированы обществом. Экспроприация масс монополистами достигла такой степени, что экспроприация экспроприаторов стала настоятельной необходимостью, актом социального самосохранения. Общество вернет свое, даже если вы воздвигнете виселицу на каждом углу улицы. И анархизм, этот ужасный «изм», делает вывод, что при кооперативной организации общества, при экономическом равенстве и индивидуальной независимости «государство» — политическое государство — уйдет в варварскую древность. И мы окажемся там, где все свободны, где больше нет господ и слуг. Там, где интеллект стоит выше грубой силы, больше не будет нужды в полицейских и ополчении для поддержания так называемого «мира и порядка». Анархизм или социализм означают реорганизацию общества на научных принципах и устранение причин, порождающих порок и преступность.

Майкл Шваб в своих выступлениях перед тем же судом заявил следующее:

Социализм, как мы его понимаем, означает, что земля и машины должны находиться в общем владении народа. Производство товаров должно осуществляться производственными группами, которые будут удовлетворять потребности людей. При такой системе каждый человек имел бы возможность заниматься полезным трудом и, несомненно, работал бы. Нескольких часов работы каждый день было бы достаточно, чтобы произвести все, что, согласно статистике, необходимо для комфортной жизни. Оставалось бы время для развития ума и содействия науке и искусству. Это то, что предлагают социалисты. Согласно нашему словарю, анархия — это состояние общества, в котором единственным правительством является разум. Состояние общества, в котором все люди поступают правильно просто потому, что это правильно, и ненавидят зло, потому что оно зло. В таком обществе не нужны будут ни законы, ни принуждение.

Сэмюэл Филден, стоя перед тем же судом, также остановился на социализме, сказав:

И это будет хорошее время, великий день для мира; это будет великий день для человечества; оно никогда не сделает такого шага вперед к совершенству, если вообще сможет достичь этой цели, как тогда, когда примет принципы социализма. Это принципы, которые никому не вредят. Это принципы, которые учитывают интересы каждого. Это принципы, которые покончат со злом; и несправедливость и страдания будут сведены, по крайней мере, к минимуму при такой организации общества. По сравнению с нынешней борьбой за существование, которая унижает общество и превращает людей просто в вещи и животных, социализм даст им возможности развивать возможности своей природы.

Платформа Интернационала рабочих, одобренная местной организацией, формулирует принципы социализма следующим образом:

1. Уничтожение существующего классового господства посредством неумолимой революции и международной деятельности.

2. Построение свободного общества на коммунистических организациях или производстве.

3. Свободный обмен эквивалентными продуктами через производственную организацию без посредничества и извлечения прибыли.

4. Организация системы образования на нерелигиозной, научной и равной основе для обоих полов.

5. Равные права для всех, без различия пола или расы.

6. Регулирование общественных дел посредством соглашений между независимыми коммунами и конфедерациями.

Вышеизложенное было опубликовано в «Аларм» от 1 ноября 1884 года со следующим комментарием:

Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Товарищи рабочие, все, что нам нужно для достижения этой великой цели, — это организация и единство.

Сейчас не существует большого препятствия для этого единства. Работа мирного просвещения и революционного заговора будет, может и должна идти параллельными путями.

Пришел день солидарности. Вступайте в наши ряды! Пусть барабан вызывающе бьет боевой сбор; рабочие всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих цепей; вы должны завоевать мир. Трепещите, угнетатели мира! Недалеко за пределами вашего близорукого взора занимаются алые и черные огни судного дня!

Таковы, вкратце, цели социализма, как их излагают его самые крайние представители. Состояние общества, которое они стремятся установить, может быть весьма полезным для класса, который при любых условиях лишен трезвости, бережливости, экономности и уверенности в себе; но где именно общая масса человечества должна стать лучше или возвыситься социально, морально или политически — это момент, который не объяснен удовлетворительно. Их теория может хорошо смотреться на бумаге, а их блестящие общие фразы могут привлечь сторонников из рядов неграмотных и порочных, но состояние общества, в котором нет господ и нет власти, может привести только к хаосу. В обществе, «в котором все люди поступают правильно просто потому, что это правильно», не может быть ни стабильности, ни постоянства, если только человеческая природа не будет переделана, реконструирована и возрождена. К человеческой природе нужно относиться так, как она проявляется в общем устройстве человека; и поэтому общество, в котором устранены все особые желания, все амбиции и все стремление к самосовершенствованию, исключает развитие и прогресс. Оно сводит все к полному безделью и застою. В таком обществе не может быть стимула к великим достижениям в искусстве, литературе, механике или изобретательстве. Если все должны быть поставлены в равные условия — невежда с образованным, тупица с гением, распутник с бережливым, а пьяный негодяй с трудолюбивым, — то какое поощрение для особых усилий? Если вы «делаете доступными для каждого члена человеческой семьи достижения и блага цивилизации», владея «собственностью сообща», зачем человеку ломать голову или напрягать мышцы, производя что-то, что, как он ожидает, принесет ему какую-то выгоду, но что при социалистическом государстве пойдет на финансовую пользу всем? Отнимите всякий стимул к улучшению, и вы сделаете жизнь едва ли стоящей того, чтобы жить. Там, где государству или «независимой коммуне» предстоит доверить заботу и равное распределение богатства и занятость людей, индивид будет мало заботиться о завтрашнем дне или о чем-либо, выходящем за рамки его непосредственных потребностей. Зачем ему достигать большего, чем его сосед, если все, что производится, делится совместно?

В социалистическом обществе каждый человек мог бы «честно работать на свое пропитание», как заявляет Спайс, но каков был бы неизбежный результат системы, в которой государство или коммуна берет на себя обязательство обеспечить всех работой?

История не оставляет нам места для сомнений. Различные конституции Франции признавали право народа на труд. В 1792 году было предусмотрено, что долг общества — предоставлять такую работу, а в следующем году было добавлено, что вознаграждение рабочего должно быть достаточным для его содержания. Эта доктрина признавалась до 1819 года, когда она пришла в «невинное запустение», и не возрождалась до 1848 года. В том году на глухих стенах Парижа появился плакат следующего содержания:

Временное правительство Французской Республики гарантирует существование рабочему посредством труда. Оно гарантирует труд каждому гражданину. Оно гарантирует, что рабочие могут объединяться для получения прибыли от своего законного труда.

Вследствие этой прокламации к правительству обратились с призывом, и под эгидой правительства были созданы национальные мастерские. Учреждения были открыты для всех, но, поскольку никто не был особо заинтересован в их финансовом успехе, они вскоре оказались слишком большим бременем для ресурсов нации. Результатом стал провал. При распределении работы на фабриках мастерство и пригодность никогда не принимались во внимание. Один рабочий был так же хорош, как другой, и люди, пока у них за спиной было правительство с гарантированным прожиточным минимумом, не особо беспокоились о том, какой товар они производят. Результатом стало то, что на рынок выбрасывались некачественные товары, и покупателей было трудно найти. Это быстро привело к закрытию мастерских, и с тех пор французское правительство никогда не утверждало, что общество в целом должно управлять мастерскими на благо всех. Любая коммуна, которая снова возьмется за ту же задачу, неизбежно потерпит неудачу.

BANNERS OF THE SOCIAL REVOLUTION—II.

From Photographs.

1. “Down with all Laws.”——6. “Long live the Social Revolution!”

Теперь предположим, что в новых экономических условиях «независимыми коммунами» будет определено, что заработная плата должна в некоторой степени устанавливаться в соответствии с мастерством, способностями и энергией рабочих, какая доля достанется основной массе трудящихся? Эдвард Аткинсон, точный статистик с мировой репутацией, предоставил общественности сводку, показывающую, что получил бы каждый, если бы совокупное производство в Соединенных Штатах было разделено между его жителями. Годовое производство, подсчитал он, всех отраслей нашей страны не превышает 200 долларов на душу населения. Это дало бы в общей сложности 12 000 000 долларов. Если бы это было разделено поровну между семьями из пяти человек каждая, исходя из шестидесятимиллионного населения, каждая семья имела бы 1000 долларов в год. Но, как я уже сказал, предположим, что некоторые семьи получают больше других из-за большей эффективности, и что одна треть этих семей получает по 2000 долларов в год каждая. Оставшиеся две трети получили бы в среднем только 500 долларов. «Предположим, — говорили, — что половина этой трети достаточно удачлива или достаточно искусна, чтобы увеличить свою долю в среднем до 3000 долларов. Оставшаяся половина продолжает получать 2000 долларов, средняя доля двух третей упадет до 250 долларов, или всего 50 долларов на человека в год».

Как говорит профессор Барнард, останавливаясь на фактах, которые можно вывести из данных Аткинсона: «Поскольку идея среднего значения подразумевает, что столько же людей находится ниже него, сколько и выше, легко увидеть, что единственный способ избавить весь человеческий род от бича бедности — это повысить производительность труда, чтобы нужда могла быть только следствием умышленного безделья, или непредусмотрительности, или порока».

В той «чудесной перестройке» богатства и продуктов труда, которую предлагают внедрить социалисты, повсюду было бы больше нищеты, больше бедности и больше преступности, чем те, с которыми люди сейчас сталкиваются в трущобах Лондона и Парижа. То, что есть возможности для улучшения состояния нашего социального устройства, — правда, но то, что перемены к лучшему могут быть достигнуты социализмом и с помощью насилия, — ложь. Эти социальные, как и правительственные, улучшения могут быть достигнуты только мирными средствами. Никогда силой, как продемонстрировала логика событий в тюрьме округа Кук. Нет сомнений, что сумасбродные теоретики будут продолжать появляться и существовать. Они существовали в прошлом. Бабёфы, Лассали, Фурье и Карлы Марксы могут продолжать проповедовать свои однобокие идеи, но всеобщее образование в Соединенных Штатах и общая мораль масс могут быть с уверенностью приняты как гарантия того, что ни евангелие насилия, ни отдельные случаи кровопролития никогда не преуспеют в установлении опровергнутых и разрушительных теорий политики.

ГРУППА АНАРХИСТОВ.

С фотографии. — Центральная фигура — человек в форме «Лер унд Вер Ферайн». Полулежащая фигура на переднем плане — Мориц Нефф, владелец «Зала Неффа».

После того как социалисты Чикаго организовали свои военные роты, вскоре стало очевидно, что они намерены использовать свои силы против организованного общества, и поскольку они демонстрировали их обществу по всем публичным поводам как угрозу общественному порядку, законодательное собрание штата Иллинойс в 1879 году эффективно урегулировало их статус, приняв закон, запрещающий вооруженные силы в штате, за исключением тех, кто готов присягнуть на верность институтам штата, а также нации, или стать членами ополчения штата. Также было сделано наказуемым правонарушением для любой группы людей собираться с оружием, проводить учения или парады в пределах штата без разрешения. Социалисты не искали государственных почестей и подали апелляцию в Верховный суд штата на том основании, что законодательный акт был неконституционным. Они проиграли и, соответственно, были вынуждены распустить свои десять рот.

Однако от ношения оружия они вскоре переключили свое внимание на изучение взрывчатых веществ. Они сразу же начали эксперименты, а несколько лет спустя смело призывали своих сторонников стать знатоками в производстве и использовании самого совершенного взрывчатого вещества — динамита.

В «Аларм» от 18 октября 1884 года было опубликовано следующее:

Один человек, вооруженный динамитной бомбой, равен полку ополчения, если она используется в нужное время и в нужном месте. Анархисты придерживаются мнения, что штык и пулемет Гатлинга сыграют лишь жалкую роль в социальной революции. Весь метод ведения войны был революционизирован открытиями науки последних дней, и американский народ воспользуется его преимуществами в конфликте с выскочками и презренными хвастунами, которые надеются продолжать свое мошенничество под предлогом сохранения закона и порядка.

Та же газета в выпуске от 1 ноября 1884 года содержала этот манифест:

Как все это можно сделать? Просто став хозяевами использования динамита, затем заявив, что мы больше не будем претендовать на право собственности на что-либо, и отрицая право любого другого человека быть владельцем чего-либо, и применяя немедленную смерть, любыми средствами, к любому человеку, который пытается продолжать претендовать на личную собственность на что-либо. Этот метод, и только он один, может избавить мир от этого адского монстра, называемого «правом собственности».

Давайте постараемся не наносить удар слишком рано, когда наши ряды слишком малы, или прежде чем больше из нас поймут использование и производство оружия.

Чтобы избежать ненужного кровопролития, путаницы и разочарования, мы должны быть готовы, знать, почему мы наносим удар и за что именно мы наносим удар, а затем наносить удар сообща и изо всех сил.

Наша война не против людей, а против систем; однако мы должны готовиться убивать людей, которые будут пытаться победить наше дело, иначе мы будем бороться напрасно.

Богатые хуже бедных только потому, что у них больше власти, чтобы использовать это адское «право собственности», и потому, что у них больше власти для реформ, и они проявляют меньше интереса к тому, чтобы делать это. Поэтому легко увидеть, где должны быть нанесены самые кровавые удары.

Мы можем ожидать лишь немногих или вообще не ожидать новообращенных среди богатых, и для нашего дела будет лучше, если они не будут ждать, пока мы ударим первыми.

Снова, 21 февраля 1885 года, из той же газеты:

Глубоко укоренившееся, злокачественное зло, которое заставляет производителей богатства становиться независимыми наемниками нескольких капиталистических царей, не может быть преодолено с помощью бюллетеня.

Бюллетень может быть использован только свободными людьми; но рабы могут только восстать и подняться на восстание против своих грабителей.

Давайте помнить о том факте, что здесь, в Америке, как и в других местах, рабочий удерживается в экономической кабале с помощью силы, и применение силы, следовательно, становится необходимостью для его экономического выживания. Бедность не может голосовать!

В том же выпуске также появилось следующее:

Динамит! Из всего хорошего материала это самый лучший материал. Набейте несколько фунтов этого возвышенного материала в дюймовую трубу (газовую или водопроводную), заткните оба конца, вставьте капсюль с прикрепленным запалом, поместите это в непосредственной близости от кучки богатых бездельников, которые живут за счет пота других людей, и подожгите запал. Последует самый радостный и приятный результат. Дав динамит угнетенным миллионам земного шара, наука сделала свою лучшую работу. Этот дорогой материал можно носить в кармане без опасности, в то время как он является грозным оружием против любой силы ополчения, полиции или детективов, которые могут захотеть подавить крик о справедливости, исходящий от ограбленных рабов. Это вещь не очень декоративная, но чрезвычайно полезная. Его можно использовать против людей и вещей. Лучше использовать его против первых, чем против кирпичей и кладки. Это подлинное благо для обездоленных, в то время как оно приносит ужас и страх грабителям. Фунт этого хорошего материала бьет пуд бюллетеней напрочь, и не забывайте об этом! Наши законодатели могли бы так же хорошо попытаться сесть на кратер вулкана или штык, как пытаться остановить производство и использование динамита. Нужно больше справедливости и права, чем содержится в законах, чтобы успокоить дух беспокойства.

В «Арбайтер-Цайтунг» от 19 марта 1886 года появилось следующее, после того как ранее было опубликовано много статей того же толка, что и в «Аларм»:

Единственной целью рабочего человека должно быть освобождение человечества от оков существующего проклятого рабства. Здесь, в Америке, где рабочий человек еще обладает свободой собраний, слова и печати, больше всего должно быть сделано для эмансипации страдающего человечества. Но газетная братия и учителя в школах делают все, что в их силах, чтобы держать людей в темноте. Таким образом, все стремится унижать человечество все больше и больше, изо дня в день, и это вызывает «озверение», как это наблюдается у ирландцев, и даже более очевидно у китайцев.

Если мы вскоре не поднимемся на кровавую революцию, мы не сможем оставить нашим детям ничего, кроме нищеты и рабства. Поэтому готовьтесь, в полной тишине, к революции.

Следующие отрывки взяты из первого номера «Анархиста», газеты Энгеля, датированного 1 января 1886 года, с девизом: «Всякое правительство мы ненавидим»:

Рабочие и товарищи: Мы признаем своим долгом бороться против существующего правления, но тот, кто хочет воевать успешно, должен вооружиться всеми инструментами, приспособленными для уничтожения своих противников и обеспечения победы. В связи с этим мы решили издавать «Анархист» как линию в борьбе за обездоленных. Необходимо распространять анархистскую доктрину. Поскольку мы стремимся к свободе от правительства, мы отстаиваем принцип автономии в таком смысле: мы стремимся к свержению существующего порядка, чтобы был положен конец «отвратительной работе разрушения со стороны человечества и покончено с братоубийством». Равенство всех, без различия расы, цвета кожи или национальности, является нашим фундаментальным принципом, тем самым положив конец правлению и рабству. Мы отвергаем реформаторские усилия как бесполезную игру, добавляющую к насмешкам и угнетению рабочих. Против никогда не насыщающейся свирепости капитала мы рекомендуем радикальные средства нынешнего века. Все усилия рабочего класса, не направленные на свержение существующих условий собственности и на полное самоуправление, для нас реакционны. Идея отсутствия власти гарантирует, что мы будем вести борьбу только принципов...

Никто не может отрицать, что человек приносит с собой в мир право на жизнь. Но это отрицается зверем собственности. Тот, у кого есть кнут власти, будет размахивать им над бедными. Что предлагает мир бедным, которые вынуждены вести лишь борьбу за существование? Запатентованные машины в сочетании с капиталом и другими средствами сохранения отказывают рабочим в работе из-за чрезмерного предложения рабочей силы. Поэтому рабочие должны вступить в ряды тех, кто предлагает отменить нынешнюю систему неравенства и построить систему равенства и свободы. Пусть каждый вступит в Интернационал рабочих и вооружится лучшим оружием современных времен...

Власти в Америке до сих пор отказывались преследовать анархистов, как это делают европейские державы, не из ненависти к деспотизму, а из страха, что американский народ может быть вовлечен в анархизм. Однако по мере роста числа анархистов предполагается постепенно покончить с ними. С этой целью в Конгресс был внесен законопроект об отказе в гражданстве и его аннулировании для таковых. Тем не менее анархист отказывается от гражданства, потому что считает себя космополитом. Мы надеемся на большее количество глупостей, чтобы открыть глаза американским рабочим...

Размышления анархиста на могиле Лейске. — После того как рабочий становится подмастерьем, он чувствует себя свободным, бросает взгляд на мир — он славный, прекрасный. Он думает, что где-то для него есть счастье. Он собирается отправиться за границу, но ужасный крик доносится до его ушей — крик измученного народа. Он спрашивает, имеют ли парии сегодняшнего дня право на жизнь? и отвечает: да. Зачем иначе рождаться, если суждено умереть от голода? А голод и нищета — результаты воровства богатых. Придя к такому выводу, он клянется помочь в деле освобождения, «в великой борьбе человечества за лучшее состояние»; отомстить тем, кто несет ответственность за эту нищету. В своих исследованиях он узнает о полной подлости полицейской власти, и полицейский убит. После чего рабочий арестован, обвинен в убийстве Румпфа и убит после почти года самых дьявольских пыток. С каким презрением Лейске встретил своих палачей и с каким героизмом он пошел на смерть, известно нашим товарищам, и он будет отомщен.

«Аларм», 13 января 1885 года:

«Сила — единственная защита от несправедливости и угнетения». Поскольку социалисты выступают за сопротивление, их обвиняют в жестокости и недостатке мудрости. Все люди согласны с тем, что их самих не должны попирать другие. Если вы можете заставить человека согласиться позволить другим осуществлять контроль над ним, вы обнаружите, что солдат вскоре потребует все, что вы приобрели для себя. Это лишь учит, что опасно для злых учить войне; не так с правосудием. Правосудие никогда не может создать оппозицию самому себе. Поэтому «правосудие всегда в безопасности, накапливая силу, в то время как несправедливость может накапливать силу только на свой страх и риск». Нам говорят, что сила жестока, но это верно только тогда, когда оппозиция менее жестока. Если оппозиция — это безжалостная власть, голод, холод и т. д., и применение силы потребует меньше страданий, то сила гуманна. Поэтому мы говорим, что динамит — это и гуманно, и экономично. Он, ценой меньших страданий, предотвратит большие. Негуманно заставлять десять человек умирать от голода, когда казнь пяти человек предотвратила бы это. Систему, которая морит голодом и замораживает десятки тысяч маленьких детей посреди мира изобилия, нельзя защитить от динамитчиков на почве гуманности. Если бы за каждого ребенка, умершего от голода в Соединенных Штатах, мстили казнью богатого человека в его собственной гостиной, жестокая система наемной собственности не продержалась бы и шести недель. Удивительно, что отец, после тщетных поисков хлеба, может видеть, как его малыши голодают или замерзают, не нанося того мстительного, справедливого и кровавого удара по причине, которая предотвратила бы подобную участь других малышей. Невероятно, что люди будут вечно терпеть этот жестокий, безжалостный процесс монополии и конкуренции.

Привилегированный класс использует силу для увековечения своей власти, и ограбленные рабочие должны использовать силу, чтобы предотвратить это.

«Аларм», 25 июля 1885 года:

УЛИЧНЫЕ БОИ.

Как встретить врага. — Несколько ценных советов для революционных солдат. — Что говорит офицер армии Соединенных Штатов.

Следующее письмо, опубликованное в сан-францисской «Трут» некоторое время назад, будет прочитано с интересом. Письмо цитируется, по сути, следующим образом: «Я офицер армии Соединенных Штатов и знаю, о чем пишу. Джон Аптон сказал мне с большой серьезностью, что день армий уходит в прошлое. Я верю в это. Это вводит в мою тему. Я желаю представить детали науки бойни перед людьми; указать на ее слабые стороны, чтобы в будущих восстаниях люди имели хоть какой-то шанс на победу. Последние двадцать лет они были побеждены только из-за собственного невежества. Их резали и подавляли из-за недостатка хладнокровия, отсутствия знаний и приверженности тому, что называется «гуманностью», «почетной войной» и т. д. Я исхожу из того, что мои читатели согласны со мной в том, что против тиранов все средства законны и что на войне тот курс лучше, хотя и кровавее, который скорее заканчивает борьбу. Моя цель — убедить людей добавить немного здравого смысла в будущем к своему героизму и тем самым обеспечить успех».

ЗНАМЕНА СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ — III. С фотографий.

«Полки Соединенных Штатов и штатов организованы по принципу четверки, что позволяет наиболее быстро и эффективно менять фронт, который только можно придумать. Искусство войны состоит в том, чтобы заставить солдат сражаться. Линия отхода должна быть открыта, чтобы избежать захвата. В будущих восстаниях люди должны взять на себя инициативу. Армейские офицеры потратили годы на изучение науки уличных боев, безуспешно. План ниже показывает метод, принятый как лучший. Войска формируются на улице в два отряда в колонне по четыре, во главе с пулеметом Гатлинга. На тротуаре — линия застрельщиков и снайперов, чья обязанность — стрелять в дома, все продвигаются осторожно. Когда достигается перекресток, рота остается удерживать его, чтобы держать открытым путь отхода. Военные знания стали популярными с 1877 года, и теперь, почти в любом состязании, было бы легко найти некоторых неплохих лидеров народа, которые придумали бы средства противодействия такому продвижению, как показано на следующей диаграмме. Диаграмма представляет собой уличный угол. План состоит в том, чтобы на перекрестке улиц иметь отряды революционеров с передвижными баррикадами, расположенными косо на поперечной улице, и которые оттуда будут вести энергичный огонь по наступающей колонне. У них также есть сторонники в здании, также на углу, чья обязанность — бросать динамит на войска. Если позиция взята, защищающаяся сторона спасается через поперечные улицы. Тылы колонны также могут быть атакованы с поперечных улиц. Если люди на баррикадах вооружены новой международной динамитной винтовкой (которая, как мне сказали, существует в руках революционеров), я даю это как осторожное техническое мнение, что, следуя этой тактике под руководством храбрых и способных лидеров, пятьдесят человек могут удерживать и в конечном итоге уничтожить в любом из ваших городов атакующие силы в пять тысяч солдат». Подписано «Р. С. С.», остров Алькатрас, 8 декабря.

«Аларм», 26 декабря 1885 года:

Основы Бакунина для социальной революции. — Долг революционера перед самим собой. (Свободный перевод с немецкого.)

1. Революционер — это самопожертвование; не имеет личного интереса, но поглощен одной страстью — революцией.

2. Он находится в состоянии войны с существующим порядком общества и живет, чтобы уничтожить его.

3. Он презирает общество в его нынешней форме и оставляет его реорганизацию будущему, сам зная только науку разрушения. Он изучает математику, химию и т. д. для этой цели. Быстрое и верное свержение нынешнего неразумного порядка — его цель.

4. Он презирает общественные настроения и признает моральным все, что способствует революции; преступным — все, что противостоит ей.

5. Он посвящен; он не пощадит, и не ожидает пощады. Между ним и обществом царит война не на жизнь, а на смерть.

6. Строгий к себе, он должен быть строг к другим. Все чувства должны быть подавлены его страстью к революционной работе. Он должен быть готов умереть и убить.

7. Он исключает романтику и чувства, а также личную ненависть и месть; никогда не подчиняясь своим личным склонностям, но своему революционному долгу.

По отношению к своим товарищам.

8. Его дружба — только для его товарища, и измеряется полезностью этого товарища в практической работе революции.

9. Что касается важных дел, он должен советоваться со своими товарищами, но в исполнении полагаться на себя. Каждый должен быть самодействующим и должен просить помощи только тогда, когда это крайне необходимо.

10. Он должен использовать себя и своих подчиненных как капитал, который должен быть использован для работы революции, но ничем из этого он не может распоряжаться без согласия вовлеченных лиц.

11. Если товарищ в опасности, он должен учитывать не свои личные чувства, а интересы дела.

Его долг перед обществом.

12. Новый кандидат может быть принят в компанию только после доказательства его заслуг и при единогласном согласии.

13. Он живет в так называемом цивилизованном мире, потому что верит в его скорое разрушение. Он ни за что не цепляется в том виде, в каком оно есть сейчас, и не колеблется уничтожить любой институт. Он не революционер, если его удерживают личные связи.

14. Он должен получить доступ везде, даже в детективное агентство и императорский дворец.

15. Нынешнее общество должно быть разделено на категории, первая из которых включает тех, кто приговорен к немедленной смерти, другие классифицируют преступников в соответствии с их мошенничеством.

16. На списки не должны влиять личные соображения, но первыми должны быть уничтожены те, чья смерть может напугать правительства и лишить их самых умных агентов.

КРАСНОЕ ЗНАМЯ СОЮЗА ПЛОТНИКОВ. С фотографии.

17. Вторая категория охватывает тех, кому позволено жить, но чьи злые дела подтолкнут народ к открытому восстанию.

18. Третья категория охватывает распутных богачей, чьи секреты должны быть раскрыты, чтобы контролировать их ресурсы.

19. Четвертая категория состоит из амбициозных чиновников и либералов, чьи цели мы должны раскрыть, чтобы предотвратить их отход от нашего дела.

20. Пятая категория состоит из доктринеров-заговорщиков; их нужно подталкивать к действию.

21. Шестая категория — это женщины, которые делятся на три класса: первый — безмозглые и бессердечные; второй — страстные и квалифицированные; и третий — полностью посвященные, которых нужно беречь как самую ценную часть революционных сокровищ.

«Аларм» от 9 января 1886 года, редактировавшийся в отсутствие редактора и его помощника Августом Спайсом, содержал эту наводящую редакционную статью:

«Право на ношение оружия». — После заговора рабочих, рабочего класса в 1877 году, разгона собрания на площади Хеймаркет, жестокого нападения на собрание мебельщиков в зале «Форвертс Тернер», убийства Тессмана и общего избиения и расстрела мирно настроенных наемных рабочих, пролетарии организовали «Лер унд Вер Ферайн», которая примерно за полтора года выросла до тысячи членов. Это рассматривалось капиталистами как угроза, и они добились принятия закона об ополчении, согласно которому стало правонарушением для любой группы людей, кроме уполномоченных губернатором, собираться с оружием, проводить учения или парады на улицах. Члены «Лер унд Вер Ферайн», в основном социалисты, верившие в бюллетень, создали прецедент, чтобы определить конституционность этого акта, отвергнув советы экстремистов. Судья Барнум признал закон неконституционным — была подана апелляция — и Верховный суд отменил это решение и признал закон конституционным. После этого «Лер унд Вер Ферайн» обратилась в Верховный суд Соединенных Штатов, который в течение нескольких дней подтвердил решение Верховного суда штата. Нужны ли нам комментарии к этому?

Этот закон об ополчении имел свое применение. Там, где раньше была публично организованная военная организация, чью силу можно было легко определить, теперь существует организация, членов которой невозможно оценить, и сеть разрушительных агентств современного военного характера, которые будут сопротивляться подавлению.

«Арбайтер-Цайтунг», 17 февраля, редакционная статья:

Во Франции во время забастовок и т. д. в последнее время принят новый метод. Рабочие баррикадируются на фабриках с провизией, захватывая собственность, которую производители желают сохранить, и прибегнут к силе для их выселения только в самом крайнем случае. Конфликт между капитализмом и рабочими постоянно обостряется, и есть признаки того, что сила принесет решающие результаты в битве за свободу.

«Арбайтер-Цайтунг» от 30 апреля:

Нам сообщают, что полиция получила приказ быть готовой к конфликту в субботу на следующей неделе. Капиталисты жаждут крови рабочих. Рабочие больше не хотят, чтобы их мучили и обращались с ними как с собаками, и за это сопротивление капиталисты кричат о крови. Возможно, они ее получат и потеряют немного своей собственной. Рабочим мы снова говорим: вооружайтесь, но скрывайте свое оружие, чтобы его у вас не украли.

«Арбайтер-Цайтунг», 3 мая:

Мужество, мужество — наш клич. Не забывайте слова Гервега: «Хозяева угнетателей бледнеют, когда ты, устав от своего бремени, в углу откладываешь плуг; когда ты говоришь: «Довольно».

«Арбайтер-Цайтунг», 4 мая:

Кровь пролилась. Это случилось так, как должно было случиться. Ополчение не зря проводило учения. Исторически сложилось так, что частная собственность берет свое начало в насилии. Война классов началась. Вчера, перед фабрикой Маккормика, были расстреляны рабочие, чья кровь взывает к отмщению. В прошлом бесчисленные жертвы были принесены на алтари золотого тельца среди криков капиталистических грабителей. Нужно только вспомнить Ист-Сент-Луис, Чикаго и другие места, чтобы распознать тактику вымогателей. На белый террор ответят красным, ибо рабочие не спят. Они скромно просили о восьми часах. Ответом было обучение полицейских сил и ополчения, а также запугивание тех, кто выступал за перемены. И вчера пролилась кровь — ответ этих дьяволов на эту скромную петицию их рабов. Смерть лучше, чем жизнь в нищете. Капиталистический тигр готов к прыжку, его глаза сверкают, жаждущие убийства, а когти сжаты. Самооборона кричит: «К оружию, к оружию!» Если вы не защитите себя, вы будете раздавлены зубами зверя.

Силы, враждебные рабочим, объединились, и наши разногласия должны быть подчинены общей цели. Заявление капиталистической прессы о том, что рабочие вчера открыли огонь первыми, — это наглая, бесстыдная ложь.

В бедной лачуге бедно одетые женщины и дети плачут по мужу и отцу. Во дворце они чокаются бокалами, наполненными дорогим вином, и пьют за счастье кровавых бандитов закона и порядка. Осушите свои слезы, вы, бедные и несчастные; наберитесь мужества, вы, рабы; восстаньте в своей мощи и свергните систему грабежа.

Это лишь несколько из многих статей, исходящих от социалистической пропаганды, призывающих чернь к убийству и разрушению. Другие декларации, напечатанные в «Арбайтер-Цайтунг» и произнесенные с трибуны, выдержаны в том же ядовитом духе, изложены в разной манере, как того требовали события момента, но все они дышат вызовом и смертью так называемому «капиталистическому классу». Существуют также подробные и конкретные указания по подготовке, а также использованию динамита, причем работа герра Моста на эту тему широко использовалась для просвещения тех, кто верил, что динамит — это оружие, с помощью которого можно совершить социальную революцию. Параграфы, разделы и главы «Основ для социальной революции» Бакунина также зачитывались социалистам и публиковались в их органах.

ПОПЫТКА ДОКТОРА НОБИЛИНГА УБИТЬ ИМПЕРАТОРА ГЕРМАНИИ.

Еще одним источником, из которого черпали вдохновение, был Рейнсдорф, апостол анархии в Германии. Чикагские анархисты считали его великолепным представителем своего класса и хвалили его покушение на жизнь императора Германии. Его смерть на эшафоте рассматривалась как мученичество, а его дела часто превозносились. Его сообщники по заговору, Хёдель и Нобилинг, упоминались в хвалебных тонах Джорджем А. Шиллингом на собрании в зале «Тернер» на Западной Двенадцатой улице. Луи Линг был лично знаком с Рейнсдорфом и гордился работой и мужеством этого человека. Крайняя секция чикагских социалистов всегда стремилась внушить его идеи, и чтобы читатель мог получить некоторое представление о характере Рейнсдорфа, я воспроизвожу следующий перевод из немецкой социалистической газеты, показывающий его карьеру:

АВГУСТ РЕЙНСДОРФ.

Он был главным лидером всех анархистов в Германии. Люди смотрели на него как на спасителя их великого дела. Им восхищались не только мужчины, но и женщины. Куда бы он ни приходил, ему устраивали грандиозные приемы, и у него было много учеников.

Рейнсдорф родился в Пруссии. Достигнув совершеннолетия, он вступил в партию и благодаря своей усердной и быстрой работе вскоре стал отцом анархистской агитации. Но закон преследовал его, и он скитался из государства в государство. В 1876 году мы находим его в Швейцарии, где у него было много последователей. Одним из его учеников и почитателей был Макс Хёдель, который вместе с Рейнсдорфом задумал заговор с целью убийства короля Пруссии Вильгельма. Покушение на его жизнь было совершено Хёделем 11 мая 1878 года. Он произвел несколько выстрелов в престарелого воина, но безуспешно, так как ни один из них не достиг цели. Они промахнулись. Не удовлетворившись этим, другой человек, доктор Нобилинг, также ученик Рейнсдорфа, три недели спустя предпринял еще одну попытку, выстрелив в старого короля из охотничьего ружья, заряженного картечью, но снова безрезультатно. Поступок Нобилинга был следствием покушения Хёделя, а Рейнсдорф был агитатором. Потерпев неудачу, они решили подождать некоторое время, пока их партия не окрепнет и не сможет обеспечить лучший материал. Среди прочих к анархистам в Цюрихе примкнул Луи Лингг. Луи был тогда очень молод, но стал таким же радикалом, как и их главный лидер. Социалисты должны были провести там съезд в мае 1880 года, но собрание не состоялось, так как полиция была предупреждена, и Рейнсдорф со своими последователями был вынужден покинуть Цюрих и отправиться во Фрайбург (Баден), где они проводили тайные собрания и где Рейнсдорф заявил, что сам отправится в Берлин и убьет жалкого махди, вонзив ему кинжал в сердце. Он отправился в Берлин, чтобы осуществить этот план, но был арестован полицией. Они не смогли состряпать против него дело о заговоре, но его отправили в тюрьму на несколько месяцев по обвинению в ношении кинжала. После освобождения Рейнсдорф ездил из Швейцарии в Германию, Францию и Бельгию, выступая во всех местах, где останавливался, и приобретая много последователей. Его единственным желанием было убрать с дороги старого императора Вильгельма (обычно называемого «старым Леманом») — сделать что-то великое, чтобы все люди стали смотреть на него с уважением. Его единственными целями были королевские дворцы и дворцы дипломатов. Затем он и другие разработали план убийства короля, Бисмарка, а также всех принцев и других лиц, которые должны были участвовать в освящении памятника «Германия» в Рюдесхайме 28 сентября 1883 года. Но с Рейнсдорфом произошел несчастный случай при переходе через железнодорожные пути, и он получил тяжелые травмы. Это было очень болезненное положение для Рейнсдорфа. День действий приближался, а он был прикован к постели. Неужели из-за этого нужно отказаться от такого прекрасного плана? Никогда! Разве другие люди не могли осуществить то, что он задумал? Конечно. Но было ли уверенности, что у них хватит необходимого мужества в критический момент? Мог ли он им доверять? Терзаемый такими мыслями, Рейнсдорф наконец смирился с неизбежным и доверил свою миссию двум своим товарищам. Он позвал этих людей к своей постели и рассказал им, что хочет сделать. Он подробно изложил свой план. Рупш и Кюхлер — таковы их имена — дали обязательство сделать то, что он желал. Они отправились в путь с необходимым материалом, благополучно добрались до Рюдесхайма и в ночь на 27-е число направились к месту недалеко от памятника, где железная дорога проходит у края леса. Они заполнили водопропускную трубу большим количеством динамита, вставили в него капсюль-детонатор и протянули запальный шнур в лес. В то время шел дождь, и они прикрыли шнур влажной землей, а конец его привязали к дереву, которое пометили зарубкой. Затем они вернулись в Рюдесхайм. На следующее утро они вернулись на место. Появился королевский поезд. Кюхлер подал сигнал; Рупш поднес горящую сигару к шнуру. Мгновение затаенного ожидания! Поезд прошел, а взрыв — не произошел. Кюхлер спросил Рупша о неудаче. Последний показал, что конец шнура был подожжен, но не горел, потому что был сырым. Они не теряли надежды, так как поезд должен был вернуться тем же путем после окончания церемоний. Был прикреплен новый шнур. Королевская делегация снова проследовала по критическому участку, где для них была приготовлена смерть. Рупш снова поджег шнур, но он не загорелся. Расследование впоследствии показало, что шнур прогорел лишь на короткое расстояние, а затем погас. Они выполнили все инструкции Рейнсдорфа, кроме одной — вместо водонепроницаемого шнура они запаслись обычным. Взаимно обвиняя друг друга, Кюхлер и Рупш извлекли динамит из-под водопропускной трубы и вернулись в Рюдесхайм, где напились до беспамятства. Протрезвев, они вернулись в Эльберфельд и доложили Рейнсдорфу, который уже знал, что его прекрасный план провалился. С великим гневом он выслушал их и сказал: «Со мной такого случиться не могло бы». Он думал, что будет еще один шанс. Тогда он не был бы в больнице, а мог бы осуществить все сам. Его надежды были тщетны. После выписки из больницы в Эльберфельде он направился во Франкфурт-на-Майне, где был арестован. Полиция выяснила, что он был сообщником в заговоре, но, подвергнув его допросу, они не смогли ничего из него вытянуть, так как он не отвечал ни на один вопрос. Он сказал: «Вы можете спрашивать меня сколько угодно, я не буду отвечать». Бахман, один из его товарищей и сообщник, бежал в Люксембург, где, как он думал, будет в безопасности от закона, но он также был арестован, экстрадирован и отправлен в Эльберфельд, чтобы составить компанию Рейнсдорфу, вместе с Рупшем и Кюхлером.

Рейнсдорф и его сообщники предстали перед судом в Лейпциге, и процесс длился семь дней. Бахман и двое других были приговорены к десяти годам каторги. Рупш получил пожизненное заключение, а Рейнсдорф был приговорен к обезглавливанию. На суде Рейнсдорф был так же упрям, как и всегда. Он все отрицал. Когда его спросили, кто он такой, он ответил:

«Я анархист».

«Что такое анархия?» — спросили его.

«Общество, в котором каждый разумный человек может развить свои способности. Чтобы позволить это, никто не должен быть обременен чрезмерным трудом; нужда и нищета должны быть изгнаны; всякое насилие должно прекратиться; всякая глупость, всякое суеверие должны быть изгнаны из мира».

Председательствующий судья спросил его, признает ли он себя виновным или нет, и попросил ответить «да» или «нет».

Рейнсдорф ответил твердым голосом: «Я рассматриваю все это как вопрос силы. Если бы у нас, немецких анархистов, было в распоряжении пара армейских корпусов, то мне не пришлось бы разговаривать с этим судом. Я со своей стороны ничего не имею сказать. Делайте со мной, что хотите».

После того как суд закончил, Рейнсдорф возобновил свои замечания и сказал: «Покушение в Нидервальде провалилось, потому что, как выражается обвинение, “явилась рука Провидения”. Я же скажу вам, что это сделала неуклюжая рука Рупша. Мне жаль говорить, что у меня не было никого другого в распоряжении. Мне не в чем каяться, только в том, что покушение не удалось. На фабриках люди гибнут только ради выгоды акционеров. Эти честные христиане обворовывают рабочих, лишая их половины средств к существованию. Мой адвокат хотел спасти мою голову, но для такого затравленного пролетария, как я, самая быстрая смерть — лучшая. Если бы у меня было десять голов, я бы с радостью предложил их и положил на плаху ради благого дела».

Перед тем как взойти на эшафот, Рейнсдорф плотно поел, выкурил сигару и спел песню. Он твердой походкой вошел во двор, где стоял эшафот, охраняемый отрядом солдат, помимо примерно сотни других присутствующих.

«Вы Август Рейнсдорф?» — спросил шериф.

«Да, это я».

Затем был зачитан смертный приговор и показана королевская подпись. Палач затем подвел его к эшафоту. Последними словами Рейнсдорфа были: «Долой варварство; да здравствует анархия!» Топор опустился, и голова была отделена от тела.

Расплата за обезглавливание Рейнсдорфа последовала быстро. Приговор едва был приведен в исполнение, как 13 января 1885 года «жалкий Румпф», как они его называли, был зарезан рукой анархиста во Франкфурте-на-Майне. Sic semper tyrannis.

Имея перед глазами такой пример мужества и месть, которую вызвала его казнь, почти излишне отмечать, что кровожадные анархисты Чикаго с жадностью читали все, что касалось их героя. Соответственно, в «Vorbote» от 16 декабря 1885 года можно найти следующее:

НАСЛЕДИЕ РЕЙНСДОРФА.

В брошюре о Рейнсдорфе опубликовано письмо, которое наш великий мученик написал за день до своей казни. Мы можем теперь опубликовать два других письма, которые Рейнсдорф написал в то же время своим родителям и своему второму брату.

Одно письмо гласит следующее:

Галле, 6 февраля 1885 г.

Мой дорогой брат: Сегодня мой последний день, и я не мог позволить ему пройти, не написав тебе, чтобы показать, что я всегда вспоминал о тебе с братской любовью. Когда ты прочтешь это письмо, я буду одним из счастливцев, которые ушли, и о которых могут сказать только хорошее. Теперь мои дела, особенно те, что вменялись мне в вину перед судом, открыты перед миром, и, хотя я приговорен к смерти, у меня есть чувство, что я выполнил свой долг; и именно это чувство облегчает мой последний путь, чтобы радостно принять вечный сон как нечто заслуженное.

Дорогой Август, у тебя часто были беды и печали, хотя ты в расцвете жизни. Люди обычно прислушиваются к словам покойного больше, чем к речам философов. Я хочу сказать тебе несколько слов. Неси с силой, выносливостью и дружеской покорностью бремя, которое ты возложил на себя, и старайся найти в нем удовлетворение, чтобы ты мог воспитать своих детей так, чтобы они были полезны тебе и украшением для тебя. Что бы ты выиграл, если бы участвовал в никчемных развлечениях людей? Подумай, я мог бы это сделать, но предпочел скитальческое существование анархиста.

Когда ты, таким образом, в грядущие годы оглянешься на дни честного, мирного труда и выполненного тяжелого долга, тогда ты будешь наполнен радостной уверенностью и тихим счастьем, которые вознаградят тебя за все твои страдания. Мы все еще живем, к сожалению, в мире эгоизма и незавершенности, и лишь немногие в состоянии плыть против течения — даже рискуя своей жизнью. Ты никогда этого не делал. Хорошо. Так исполняй свой долг как отец своего семейства. Прощай. Прими привет от всего сердца для твоей жены и семьи, от

Твоего брата, —————— Августа.

Второе письмо адресовано его родителям:

Галле, 6 февраля 1885 г.

Мои дорогие родители: Примите молча то, чего нельзя изменить! Кто должен жертвовать своими детьми, если не вы, у которых их так много? Или должны делать это богатые, когда это дело бедных, за которое мы боремся? Или мы должны сложить руки на коленях и ждать, пока другие пожертвуют собой ради нас? И такая ли это великая жертва, которую я приношу? Больной, как я, и с перспективой долгих страданий, это следует рассматривать как благословение, когда такое существование прерывается быстрой смертью. И что это за конец? Кем бы они ни были, прогрессивными или реакционными, либеральными или консервативными, они все ненавидят анархиста Рейнсдорфа. Как они осудили его действия, так они приветствуют его смерть, венец верного, самопожертвующего человека. Но его стойкость, вопреки тысячам препятствий, никто не может отрицать. И это должно быть вашим утешением.

Скольким пришлось умереть за меньшие дела? Сколько потеряли свои жизни в динамитных завоеваниях? Примите все это во внимание и не позволяйте вашим сердцам отяжелеть от болтовни ничтожных и ограниченных людей. Мои последние мысли о вас, о братьях и сестрах и о великом деле, за которое я умираю. Глубокие пожелания наполняют мое сердце о благополучии каждого из вас. Приветы моим братьям и сестрам, особенно Карлу, Эмилии, Эмме и Анне, которым я не смог написать лично. Пожмите еще раз их руки за меня. Вы и я обнимаемся со всей любовью детства, и я приветствую вас тысячу раз. Прощайте, все.

Ваш, —————— Август.

О том, что думал о Рейнсдорфе герр Иоганн Мост, нынешний американский лидер непримиримых, можно судить по следующим отрывкам из биографии Моста:

С 15 по 22 декабря 1884 года восемь рабочих, захваченных в войне бедных против богатых, сидели на скамье подсудимых не для того, чтобы свершилось правосудие, а чтобы ожидать приговора силы, который судьи, выступая рупорами правящих властей, подготовили для них. Самой заметной фигурой среди этих жертв варварского общественного порядка был Август Рейнсдорф. Этому человеку моя маленькая книга должна стать данью уважения.

Я хорошо осознаю трудность моего в остальном весьма скромного начинания — написать биографию отца анархистского движения на территории немецкого языка, однако я надеюсь оказать братьям, близким и далеким, услугу, по крайней мере на данный момент, набросав для них портрет истинного героя социальной революции...

Действительно, Рейнсдорф не был агитатором обычного толка. Речи, произносимые время от времени, или написанные статьи были для него лишь средствами для высшей цели — стимулами к действию.

С тех пор как он признал свой идеал в анархизме; ... с тех пор как необходимость «тактики террора» забрезжила перед ним в противовес тактике подачи петиций, голосования, «парламентирования», торга и мирной и законной практики игры в прятки — все его мышление и планирование было направлено лишь на одно, он знал лишь одно стремление, он отдал все свое существо лишь одной движущей силе социальной революции — это была пропаганда действием.

ИОГАНН МОСТ.

В этом отношении его можно поставить в один ряд с самыми благородными заговорщиками древних и современных времен...

Чтобы быть революционером на самом деле, нужно обладать способностью мыслить с предельной ясностью. Но религиозный «туман» — это противоположность ясности интеллекта. Да, там, где религиозная чепуха однажды пустила глубокие корни, там всякое умственное развитие фактически исключено, и своего рода идиотизм формально занимает его место...

Совсем иначе обстоит дело в случае с «пролетарием». Если он однажды признает старого Господа Бога с его молнией выдуманным пугалом, которое хитрая банда негодяев поставила перед раем, — чтобы человек не вкушал от древа познания, а скорее терпеливо ждал жареных птиц, которые после его смерти прилетят ему в рот с небесной кухни, — если бедный черт научился видеть, что и его тезка, которым его пытались запугать ранее, также является изобретением злонамеренных мошенников, — тогда он вскоре применяет правило критика к «высоким» и «высшим» идолам земли. Он теряет уважение к так называемым «правительствам» и все больше учится видеть в них орду жестоких мучителей. Эти хранители существующих сокровищ привлекают его взгляд также к обладателям богатств земли, и вскоре его осеняет вопрос: кто создал все эти вещи? Ответ приходит сам собой. Он и ему подобные сделали это. Им, следовательно, принадлежит весь мир. Им нужно только взять.

Таким образом, человек, порвавший с Богом, становится революционером par excellence.

После того как Рейнсдорфу удалось найти людей, которые, по его мнению, были способны принять участие в революционных действиях и даже рискнуть своими жизнями, ему также посчастливилось обнаружить источник, из которого можно было достать динамит, этот славный материал, который буквально проложит путь к свободе.

И как он умер? Незадолго до момента смерти, находясь в руках палача, он воскликнул: «Долой варварство! Да здравствует анархия!»

Это назидательные слова, которые не должен оставлять без внимания никто, кто идет под знаменем Революции.

Что ж, тогда! Давайте действовать соответственно! Долой все сентиментальные колебания, когда дело доходит до нанесения удара по Государству, Церкви и Обществу и их представителям, а также по всему, что существует.

Никогда не будем забывать, что революционеры наших дней могут войти в общество свободных и равных людей только через руины и пепел, через кровь и трупы.

Давайте поднимемся до высоты Августа Рейнсдорфа! Давайте завершим работу, которую он так смело начал! Только так мы сможем отомстить; только так мы сможем показать себя достойными его; только так мы сможем победить.

Рабочие! Посмотрите вниз в свежевырытую яму. Там лежит ваш лучший друг и советчик, передовой борец вашего дела, замученный свидетель величия анархистской идеи. Живите, стремитесь и действуйте как он! Анархисты, от вашего имени я возлагаю заслуженный лавровый венок на его могилу...

Возмездие за уничтожение Рейнсдорфа пришло быстро. Едва был произнесен приговор, и до того, как он был исполнен, кинжал Немезиды уже отомстил. 13 января 1885 года глава немецких детективных сил, жалкий Румпф, был зарезан рукой анархиста.

«Sic semper tyrannis — так будет со всеми тиранами!» — слышалось повсюду. С большим удовлетворением каждый честный человек, особенно каждый человек труда, воспринял то, что Румпф должен был умереть, потому что он был причиной смерти Рейнсдорфа...

Горючее накоплено. Пролетарии, бросьте в него зажигательную искру.

Да здравствует сила! Да здравствует Социальная революция!

Революционеры Чикаго кажутся более осторожными в отношении подвергания себя опасности, чем их иностранные созаговорщики, и, призывая к кровопролитию, предлагают способы осуществления разрушения с минимумом опасности. В «Arbeiter-Zeitung» от 16 марта 1885 года появилась следующая редакционная статья, предлагающая наиболее эффективный способ использования динамита:

Во всяком революционном действии следует различать три различных периода времени: во-первых, часть подготовки к действию, затем момент самого действия и, наконец, тот отрезок времени, который следует за делом. Все эти отрезки времени должны рассматриваться один за другим.

Во-первых, революционное действие должно увенчаться успехом. Затем должно быть принесено как можно меньше жертв — то есть, другими словами, опасность обнаружения должна быть ослаблена насколько возможно, и, если это удастся, должна быть сведена к нулю. Это требует одного из важнейших тактических принципов, который кратко можно сформулировать словами: сбережение бойцов. Все это заставляет нас далее объяснить меры организации и тактики, которые должны быть приняты во внимание в таком действии.

Упоминалась опасность обнаружения. Она, по сути, присутствует во всех трех периодах конфликта. Эта опасность неизбежна при подготовке самого действия и, наконец, после его завершения. Вопрос теперь в том, как ей противостоять?

Если мы рассмотрим различные фазы развития дела, то у нас есть, во-первых, время подготовки.

Для каждого легко понять, что опасность обнаружения тем больше, чем многочисленнее масса людей или группа, которая замышляет дело, и наоборот. С другой стороны, угрожающая опасность приближается тем ближе, чем лучше действующие лица известны властям места действия, и наоборот. Придерживаясь этого, получаем следующее:

При совершении дела товарищ, который не живет в месте действия — то есть товарищ из какого-то другого места — должен, если позволяет возможность, участвовать в действии; или, сформулировано иначе, революционное дело должно совершаться там, где тебя не знают.

Дальнейший вывод, который можно сделать из упомянутого, таков:

Тот, кто желает совершить дело, должен, во-первых, задать себе вопрос, способен ли он или нет выполнить действие в одиночку. Если первое — случай, пусть он абсолютно никого не посвящает в дело и действует один; но если это не так, то пусть он с величайшей осторожностью ищет ровно столько товарищей, сколько ему необходимо, абсолютно — ни одним больше, ни меньше; с ними пусть он объединится в боевую группу.

Создание специальных групп действия или войны является абсолютной необходимостью. Если бы была предпринята попытка использовать существующую группу для осуществления действия, обнаружение дела последовало бы по пятам, если бы дело вообще дошло до революционного действия, что было бы весьма сомнительно. Это особенно верно в Америке, где реакция имеет бархатные лапки и где ослиная доверчивость, с определенной стороны, прямо-таки безгранична. Даже при подготовке развивались бы бесконечные дебаты; дело было бы повешено на большой колокол; это был бы сначала публичный секрет, а затем, после того как дело стало бы известно всем, оно достигло бы и длинных ушей святой Hermandad (священного округа стража общественной безопасности), которые, как известно каждому мужчине, женщине и ребенку, слышат, как растет трава и кашляют блохи.

При формировании группы действия необходимо проявлять величайшую осторожность. Должны быть отобраны люди, у которых голова и сердце на нужном месте.

Если формирование боевой группы осуществлено, если намерение развито, если каждый видит совершенно ясно способ исполнения, тогда действие должно последовать с величайшей возможной быстротой, без промедления, ибо теперь они движутся в рамках величайшей опасности, просто по той самой непосредственной причине, что избранные союзники могли бы еще совершить предательство, не разоблачая себя при этом.

В самом действии нужно лично находиться на месте, чтобы лично выбрать ту точку места действия и ту часть действия, которые являются наиболее важными и сопряжены с величайшей опасностью, от которых главным образом зависит успех или провал всего дела.

Если дело завершено, то группа действия немедленно распускается, без дальнейших разговоров, согласно договоренности, которая должна быть достигнута заранее, покидает место действия и рассеивается во всех направлениях.

Если действовать согласно этой теории, то опасность обнаружения чрезвычайно мала — да, сведена почти к нулю, и с этой точки зрения автор осмеливается сказать: так, и не иначе, нужно действовать, если продвижение должно быть правильным.

Было бы легко представить доказательство, на основе различных революционных актов, которыми так богата история ближайшего прошлого, что исполнители грешили против того или иного из вышеупомянутых принципов, и что в этом факте кроется причина обнаружения и связанная с этим потеря для нас очень важных товарищей-борцов; но мы будем кратки и оставим это на индивидуальное размышление читателя. Но один факт установлен — это следующее: что все упомянутые правила могут соблюдаться без особых трудностей; далее, что кровь наших лучших товарищей может быть тем самым сбережена; наконец, как следствие последнего, что легкие действия могут быть существенно увеличены, ибо полный успех действия — лучший импульс к новому делу, и вещи всегда должны удаваться, когда соблюдаются правила мудрости.

Дальнейший вопрос, который, вероятно, мог бы возникнуть, был бы таким: в случае, если для целей действия должна быть сформирована специальная или условная группа, какова в этом случае обязанность публичных групп или всей публичной организации ввиду вышеупомянутого действия? Ответ очень близок. Во-первых, они должны служить прикрытием — щитом, за которым обнажается одно из самых эффективных орудий революции; затем эти постоянные группы должны быть источником, из которого черпаются необходимые денежные средства и вербуются товарищи-борцы; наконец, совершенные дела должны предоставлять постоянным группам материал для критической иллюстрации. Эти дискуссии должны пробудить дух восстания — этот важный рычаг продвигающегося курса развития нашей расы, без которого мы были бы навсегда прикованы к состоянию развития гориллы или орангутана. Этот правильный дух должен быть воспламенен, революционный инстинкт должен быть пробужден, который все еще спит в груди человека, хотя эти монстры, которые по недосмотру природы были покрыты человеческой кожей, серьезно пытаются искалечить поистине благородную и возвышенную форму человека давлением тысячи и еще тысячи лет — морально кастрировать человеческую расу. Наконец, средства и форма завоевания должны быть найдены неустанным поиском и сравнением, которые увеличивают силу каждого пролетария в тысячу раз и делают его гигантом Бриареем, единственно способным раздавить огров Капитала.

Я таким образом показал манеру и методы, которыми социализм стремится закрепиться в Америке. В своих декларациях принципов и поощрениях к насилию эти агитаторы доказали, что они предатели своей страны или страны своего пребывания и неблагодарные люди по отношению к обществу. Они стремились и стремятся установить «анархию посреди государства, войну во времена мира и заговор средь бела дня». Они — «гунны и вандалы современной цивилизации».

Как говорит де Токвиль: «Демократия и социализм — антиподы друг друга. В то время как демократия расширяет сферу индивидуальной независимости, социализм сужает ее. Демократия развивает в человеке всю его человечность; социализм делает его агентом, инструментом, нулем. Демократия и социализм гармонируют только в одном пункте — равенстве, которое они вводят. Но заметьте разницу: демократия ищет равенства в свободе, в то время как социализм ищет его в рабстве и принуждении».

ГЛАВА V.

Социалистическая программа — Борьба с компромиссом — Противодействие движению за восьмичасовой рабочий день — Меморандум Конгрессу — Восемь часов работы достаточно — Позиция анархистов — Редакционная статья «Тревога» — «Капиталисты и наемные рабы» — Идеи Парсонса — Анархисты и «Рыцари труда» — Предупреждение Паудерли — Разжигание бунта — Эффект машин, экономящих труд — Взгляды Эдисона и Уэллса — Социалистическая демонстрация — Шествие 25 апреля 1886 года — Как «Arbeiter-Zeitung» способствовала кризису — Секретный циркуляр 1886 года.

В ТО ВРЕМЯ КАК социалисты стремятся к революции в экономическом положении рабочего класса, или, как они предпочитают называть его, пролетариата, они убедительно показали, что не желают продвигать это движение мирными средствами. Проникнутые доктринами насилия и нацеленные на полное уничтожение правительства, они не ищут своей цели упорядоченными, законными методами. Этот факт был наиболее полно установлен выдержками из их публичных деклараций, которые я уже привел.

Но если какие-либо сомнения все еще существуют в отношении этого, они полностью рассеиваются при изучении отношения, занятого социалистами к рабочему вопросу, как он существует в наши дни. Не в моих целях входить в детальный обзор всей области. Я просто обращу внимание на один факт, и в этом факте охватывается весь рабочий горизонт, рассматриваемый с социалистической точки зрения, как астроном охватывает небеса своим телескопом, поражая самые заметные объекты в пределах диапазона наблюдения. Этот один факт — позиция социалистов по отношению к движению за восьмичасовой рабочий день.

Общеизвестно, что многие экономисты и агитаторы, не имеющие ни связей, ни симпатий к социализму, годами утверждали, что с быстрым увеличением количества машин, экономящих труд, и последующим вытеснением труда, сокращение часов службы стало абсолютной необходимостью. Пункты, выдвинутые в поддержку этой позиции, многочисленны, и поскольку самые яркие из них появляются в меморандуме со стороны Национального рабочего конвента Комитету по депрессии в труде и бизнесе Сорок шестого Конгресса, составленном 10 ноября 1879 года, я могу кратко процитировать несколько. Меморандум просил сокращения:

1. Во имя политической экономии. «Все политические экономисты согласны», — говорили они, — «что стандарт заработной платы определяется стоимостью существования, а не количеством отработанных часов. Заработная плата признается результатом необходимой стоимости жизни в любом данном сообществе. Стоимость существования для средней семьи определяет ставку, и именно по этой причине одинокие мужчины могут сэкономить больше, если захотят».

2. В интересах цивилизации. «Битва за сокращение часов труда — это борьба за более широкую цивилизацию». При меньшем количестве часов предоставляется больше досуга для умственного и социального совершенствования. В доказательство меморандумисты апеллировали к прошлому и к тому факту, что один день отдыха из семи поднял социальное положение людей. Кроме того, они настаивали, что «история движения за короткие часы в Англии доказала убедительно, что каждое сокращение времени в Соединенном Королевстве неизменно сопровождалось увеличением заработной платы» и последующим улучшением положения рабочих.

3. Измененные отношения между производством и потреблением требуют исправительного законодательства. Сокращение часов дало бы работу большему количеству людей. При существующих условиях капитал и производство увеличились, в то время как число занятых лиц сократилось.

Это доктрины, которые, как можно было бы подумать, социалист, притворяющийся, что принимает интересы труда близко к сердцу, несомненно и сердечно поддержал бы. Далеко от этого. Верный своей природе как социального возмутителя, дезорганизатора и недовольного, он видит в этом возможное решение многих трудовых проблем и приближение к переустройству существующих условий на основе, отличной от его собственных теорий. Когда этот вопрос возник в Чикаго зимой 1885-86 годов, «Alarm» выразил свой самый решительный протест. В выпуске от 12 декабря 1885 года он высказался следующим образом под заголовком «Никаких компромиссов»:

Нас, Интернационал, часто спрашивают, почему мы не оказываем активной поддержки предложенному движению за восьмичасовой рабочий день. Давайте возьмем то, что можем получить, говорят наши друзья восьмичасового дня, иначе, прося слишком многого, мы можем не получить ничего.

Мы отвечаем: потому что мы не пойдем на компромисс. Либо наша позиция, что капиталисты не имеют права на исключительную собственность на средства жизни, верна, либо нет. Если мы правы, то уступить пункт, что капиталисты имеют право на восемь часов нашего труда, — это больше, чем компромисс; это фактическая уступка, что система заработной платы правильна. Если капиталисты имеют право владеть трудом или контролировать результаты труда, то ясно, что мы не имеем права диктовать условия, на которых мы можем быть наняты. Мы не можем сказать нашим работодателям: «Да, мы признаем ваше право нанимать нас; мы удовлетворены тем, что система заработной платы в порядке, но мы, ваши рабы, предлагаем диктовать условия, на которых мы будем работать». Как непоследовательно! И все же это именно позиция наших друзей восьмичасового дня. Они берутся диктовать капиталу, в то время как поддерживают справедливость капиталистической системы; они регулировали бы заработную плату, защищая притязания капиталистов на абсолютный контроль над промышленностью.

Эти настроения часто повторялись А. Р. Парсонсом, который был редактором «Alarm»; и в Августе Спайсе он нашел энергичного союзника. Среди прочего Спайс сказал относительно движения:

Мы не выступаем против движения за восьмичасовой рабочий день. Рассматривая его с той точки зрения, что это социальная борьба, мы просто предсказываем, что это проигранная битва, и мы докажем, что, даже если бы восьмичасовая система была установлена в этот поздний день, наемные рабочие ничего бы не выиграли. Они все равно остались бы рабами своих хозяев.

Предположим, часы труда были бы сокращены до восьми, наша производственная мощность от этого не уменьшилась бы. Сокращение часов труда в Англии немедленно сопровождалось общим увеличением количества машин, экономящих труд, с последующим увольнением пропорционального числа служащих. Произошло обратное тому, что искали. Эксплуатация тех, кто работает, была усилена. Они теперь выполняли больше труда и производили больше, чем прежде.

Движение, однако, прочно овладело рабочими классами. Они видели в нем шанс обеспечить больше досуга и, вдохновленные своими антисоциалистическими лидерами, делали все возможное, чтобы продвинуть его. В Чикаго тогда было много безработных, и под предлогом того, что сокращение часов труда не только даст больше времени для самосовершенствования, но и потребует найма многих из праздной толпы, лидеры выступали за его скорейшее введение. В это время преобладало общее мнение, что это просто движение за сокращение рабочего времени, вопрос заработной платы не затрагивался. Некоторые безответственные болтуны социалистического толка, правда, утверждали, что это будет борьба и за заработную плату, но самые влиятельные и консервативные представители труда настаивали, что они хотят только восемь часов работы за восемь часов оплаты. Великий мастер-рабочий Паудерли придерживался последнего взгляда и неоднократно призывал членов «Рыцарей труда» не выходить за рамки этого требования. Он даже выразил сомнение, было ли частью мудрости и политики предпринимать в то время забастовку такого рода, ввиду осложнений, возникавших тогда из-за «остановки» Миссури-Тихоокеанской железной дороги — известной как система Гулда. Трафик и промышленность были серьезно затронуты по всему Западу упрямством Мартина Айронса, и очевидно, что у Паудерли были сомнения относительно исхода восьмичасовой забастовки. Однако лидеры продолжали свою агитацию, и было решено, что резолюция, принятая в 1884 году рядом торговых организаций на национальной сессии о восьмичасовой забастовке 1 мая 1886 года, должна быть выполнена в Чикаго, как и в других крупных производственных и торговых центрах. Если бы это простое предложение не было «заряжено», результат движения мог бы быть другим, но, по мере приближения времени, стало совершенно очевидно, что, несмотря на предупреждения Паудерли, вопрос заработной платы должен был играть ведущую роль. Выяснилось, что требование о сокращении часов должно сопровождаться требованием той же заработной платы, что и при старой десятичасовой системе. Это был камень, о который они впоследствии разбились. Если бы они были довольны принятием сниженной заработной платы и полагались на повышенную эффективность и мастерство и логику событий, чтобы обеспечить повышенную оплату в будущем, они могли бы одержать много побед, если не полный успех.

Но они были одинаково невнимательны к совету Паудерли и урокам истории. Они, по-видимому, забыли, что работодатели естественно будут сопротивляться любой такой широкой уступке, и что, как и в других случаях, безработные будут немедленно установлены, когда это возможно, на их места, и что в отраслях, где не существовало перепроизводства, мощность машин будет более сильно обложена, и будут введены новые машины, чтобы делать работу, до сих пор выполнявшуюся вручную. Лондонская публикация показала, как в последние годы, в крайности ожесточенных забастовок, мануфактуры увеличили свои машины, экономящие труд, чтобы компенсировать отсутствие своих рабочих, и как изобретение в линии новых машин было сильно стимулировано упорным конфликтом между работодателем и служащим. Достопочтенный Дэвид А. Уэллс также указал на аналогичный результат в этой стране. Идентично то же самое произошло в нескольких заведениях в Чикаго. Безработные и новые машины были призваны к реквизиции, когда это было возможно.

Но машины, экономящие труд, не обязательно должны рассматриваться как враг труда. Эта доктрина, которая имела свое происхождение в то время, когда бунт в Испании последовал за введением машины для производства шерстяных изделий, и которая продолжалась до изобретения швейной машины, в наши дни стала рассматриваться всеми просвещенными экономистами как кошмар заплесневелого прошлого. Факт в том, что труд был поддержан и принесен пользу машинами.

Профессор Эдисон, великий изобретатель, является авторитетом для утверждения, что увеличение количества машин и изобретений за последние пятьдесят лет удвоило заработную плату рабочих и сократило стоимость предметов первой необходимости на 50 процентов. «Впервые в мировой истории», — говорит он, — «квалифицированный механик может купить бочку муки за один день работы». Достопочтенный Дэвид А. Уэллс, в статье в «Popular Science Monthly» за октябрь 1887 года, рассматривающей депрессию цен с 1873 года, также демонстрирует факт, что сокращения, которые он заявляет как 30 процентов, в течение времени под его обзором, обусловлены изобретениями. Эдисон идет еще дальше в своем утверждении относительно повышения заработной платы. Он предсказывает, скорее слишком ярко, возможно, что в другом поколении даже «неквалифицированный рабочий, если трезв и трудолюбив, будет иметь дом свой, библиотеку, пианино и лошадь с экипажем», со всеми удобствами, которые это подразумевает.

Анархист Спайс, очевидно, не верил в такое состояние как результат новых и улучшенных механических приспособлений, ибо в своем раннем противодействии инаугурации движения за восьмичасовой рабочий день он заявил, что «для человека, который желает оставаться наемным рабом, введение каждого нового улучшения и машины является угрожающим конкурентом».

Я таким образом указал на некоторые факты, касающиеся забастовок и заработной платы, потому что с тех пор выяснилось, что анархисты или социалисты, намеревающиеся ускорить «социальную революцию», были главными подстрекателями требования десятичасовой оплаты за восьмичасовой рабочий день, тем самым надеясь раздражить работодателей до решительного сопротивления, а рабочих не-социалистических идей — до точки насилия. Прошлый опыт был отброшен под их тайным руководством. В то время как движение было в зачаточном состоянии, социалисты как таковые держались в стороне, но, как только они увидели, что оно набирает силу и, вероятно, вовлечет всех наемных рабочих в городе, и что восемь часов на основе сниженной оплаты могут быть обеспечены, они увидели свою возможность осложнить дела введением требования старой заработной платы при сокращенном времени. Это сразу бросило перчатку. В то время как раньше они выступали против движения, теперь они стали активными агитаторами в его пользу и казались более озабоченными его верной инаугурацией, чем его успешным окончанием. Их органы ощетинились подстрекательским языком. Их ораторы едва могли найти слова, достаточно сильные, чтобы зажечь своих слушателей в требовании восьми часов. Они даже организовали шествие под эгидой Центрального рабочего союза и в воскресенье, 25 апреля 1886 года, прошли по улицам с красными флагами и красными значками.

Среди некоторых отображенных девизов были: «Социальная революция», «Рабочие, вооружайтесь», «Долой трон, алтарь и денежные мешки» и «Сила создает право, и вы — самые сильные».

Шествие собралось на Лейк-Фронт. Там ведущие ораторы громко призывали к забастовке за восемь часов. Парсонс настаивал, что «если требования рабочих будут встречены всеобщим локаутом, сигнал будет принят как сигнал к “войне, и войне до ножа”». Спайс заявил, что «за восьмичасовой день спорили двадцать лет. Мы наконец можем надеяться реализовать его». Шваб и Филден были одинаково категоричны.

«Arbeiter-Zeitung» также сердечно поддержала движение. В выпуске от 26 апреля 1886 года появилась редакционная статья, из которой приводится следующий заключительный абзац:

Какое скромное требование, введение восьмичасового дня! И все же корпус сумасшедших не мог бы вести себя хуже, чем капиталистические вымогатели. Они постоянно угрожают своей дисциплинированной полицией и своим сильным ополчением — и это не пустые угрозы. Это доказывается историей последних нескольких лет. Это хорошая вещь, это терпение, и у рабочего, увы! слишком много этого товара; но нельзя предаваться слишком легкомысленной игре с ним. Если вы пойдете дальше, его терпение прекратится; тогда это будет уже не вопрос восьмичасового дня, а вопрос эмансипации от наемного рабства.

В той же газете два дня спустя редактор сказал:

Что принесет первое мая? Рабочие смелы и решительны. Решающий день настал. Рабочий, вдохновленный справедливостью своего дела, требует облегчения своей участи, уменьшения своего бремени. Ответ, как всегда: «Наглый сброд! Вы намерены диктовать нам? Это вы сделаете к своему горю. Голод скоро избавит вас от желания каких-либо представлений о свободе. Полиция, палачи и ополчение окажут свою помощь».

Люди труда, до тех пор, пока вы признаете милостивые пинки ваших угнетателей словами благодарности, до тех пор вы — верные собаки. Проник ли в ваши черепа луч света, или голод гонит вас стряхнуть свою рабскую натуру, что вы оскорбляете своих вымогателей? Они разъярены и попытаются через наемных убийц покончить с вами, как с бешеными собаками.

Когда настал знаменательный день — 1 мая, «Arbeiter-Zeitung» стала более угрожающей, чем когда-либо, и появилось следующее:

Смело вперед! Конфликт начался. Армия наемных рабочих бездействует. Капитализм скрывает свои тигриные когти за валами порядка. Рабочие, пусть вашим лозунгом будет: Никаких компромиссов! Трусы назад! Люди вперед!

Жребий брошен. Первое мая пришло. В течение двадцати лет рабочие люди умоляли вымогателей ввести восьмичасовую систему, но их откладывали обещаниями. Два года назад они решили, что восьмичасовая система должна быть введена в Соединенных Штатах в первый день мая 1886 года. Разумность этого требования была признана со всех сторон. Все, по-видимому, были за сокращение часов; но, по мере приближения времени, стало заметно изменение. То, что в теории было скромным и разумным, стало наглым и неразумным. Наконец стало очевидно, что восьмичасовой гимн был заведен только для того, чтобы удержать трудовых дураков от социализма.

ЗНАМЕНА СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ — IV. С фотографий.

То, что рабочие могли энергично настаивать на восьмичасовом движении, никогда не приходило в голову работодателю. И предлагается снова отложить их обещаниями. Мы не боимся масс рабочих, но их притворных лидеров. Рабочие, настаивайте на восьмичасовом движении. «По всем признакам, это не пройдет гладко». Вымогатели полны решимости вернуть своих рабочих к рабству голодом. Это вопрос, подчинятся ли рабочие или передадут своим потенциальным убийцам понимание современных взглядов. Мы надеемся на последнее.

В том же номере «Арбайтер-Цайтунг» на видном месте было опубликовано следующее:

Говорят, что у одного из арестованных товарищей в Нью-Йорке был найден список членов организации и что все скомпрометированные товарищи были арестованы. Поэтому прочь все списки членов и протокольные книги, где таковые ведутся. Чистите свое оружие, пополняйте боезапас. Наемные убийцы капиталистов, полиция и ополчение, готовы к убийству. Ни один рабочий в эти дни не должен выходить из дома с пустыми карманами.

Полная непоследовательность социалистов лучше всего иллюстрируется не тем, что уже было показано, а их деятельностью в Чикаго. Они всегда стремились, перефразируя известное выражение Эмери А. Сторрса, «запрыгнуть на подножку поезда», когда полагали, что это даст им шанс возглавить шествие; и как только они получали право направлять музыку, они уводили ее далеко за пределы простых настроений «Марсельезы». Возьмите любую крупную забастовку в городе, и они неизменно подстрекали чернь к беспорядкам и насилию. Что им до трудовых реформ, достигнутых путем мирной агитации? Только когда появляется предлог для углубления раскола между капиталом и трудом и приближения времени революции, социалисты присоединяются к любому движению, направленному на реальную пользу для рабочих. Правда, они фигурировали в трудовых реформах, таких как агитация за создание национальных и штатных бюро статистики труда, отмена каторжного труда, конкурирующего с внешними производствами, предотвращение детского труда на фабриках и в мастерских, санитарная инспекция доходных домов и фабрик; но все это было лишь второстепенными вопросами для их единственной и главной цели — Революции. Ради приличия они хвастались своими достижениями в указанных направлениях, но исторический факт заключается в том, что без усилий несоциалистического рабочего движения ни одна из достигнутых до сих пор реформ не была бы обеспечена. Факт в том, что социалисты и анархисты радикально настроены против всей системы наемного труда и присоединяются к требованиям законопослушных и миролюбивых рабочих лишь как к средству достижения одной цели — возможности для беспорядков. Только ради этой цели они стали членами «Рыцарей труда», и, вступив в них, проявили себя как элемент беспорядка и раздора. Они настолько явно сеяли смуту во время агитации за восьмичасовой рабочий день, что г-н Паудерли весной 1886 года наконец счел необходимым издать секретный циркуляр для ордена. В этом циркуляре, среди прочего, он сказал:

ВИД ИЗНУТРИ ЗАЛА НЕФФА. — С фотографии.

Люди, владеющие капиталом, — не наши враги. Если бы эта теория была верна, рабочий сегодня стал бы врагом своего товарища-труженика завтра, ибо, в конце концов, мы стремимся научиться тому, как приобретать капитал и как правильно его использовать. Нет! Человек капитала не обязательно является врагом рабочего; напротив, их нужно сближать. Я прекрасно понимаю, что некоторые экстремисты скажут, что я отстаиваю слабый план, и заявят, что только кровопролитие и разрушение собственности решат проблему. Если человек высказывает такие настроения в собрании, прочтите ему обвинение, которое Мастер-рабочий повторяет вновь принятым членам, вступающим в нашу «армию мира». Если он повторяет такую чепуху — выгоните его.

Мудрые слова, хорошо сказанные.

ГЛАВА VI.

Движение за восьмичасовой рабочий день — Деятельность анархистов — Локаут на заводе Маккормика — Искажение фактов — Социалистическая ложь — Истинные факты о Маккормике — Кому управлять мастерскими? — Оскорбление «штрейкбрехеров» — Высокая зарплата за дешевую работу — Профсоюз теряет 3000 долларов в день — Подготовка к неприятностям — Вооружение анархистов — Склады боеприпасов — Пистолеты и динамит — Угрозы полиции — Заговорщики трусят — Великолепная полицейская работа капитана О’Доннелла — Революция заблокирована — Иностранная резервация — Попытка нападения на полицию — История первого тайного собрания — Первое появление Лингга в заговоре — Захваченные документы — Кровопролитие у Маккормика — «Битва проиграна» — Чудесное спасение офицера Кейси.

СОБЫТИЯ, непосредственно предшествовавшие началу забастовки за восьмичасовой рабочий день, были примечательны теми возможностями, которые они предоставили анархистам для разжигания ненависти рабочих к капиталу и возбуждения их низменных страстей. Лидеры уже усилили требования о сокращении рабочего времени, и нужен был лишь повод, чтобы полностью пробудить истинное хулиганство, скрывающееся за социалистической чернью. Этот повод представился в ходе неприятностей, возникших из-за «локаута» на заводе сельскохозяйственных машин Маккормика, и, поскольку факты, связанные с этим, необходимы для ясного и всестороннего понимания ситуации, я кратко рассмотрю их. Прежде чем сделать это, однако, возможно, стоит заранее сказать, что реальное положение дел в этом конфликте было сильно преувеличено и что, вместо того чтобы разделить ответственность, социалистические ораторы стремились возложить все бремя на владельцев и управляющих этого предприятия, обвиняя их в пылу и возбуждении того времени в грубом нарушении данного рабочим слова и подстрекая к насильственному сопротивлению при приеме на работу новых людей, или «штрейкбрехеров», как их оскорбительно называли, на освободившиеся места.

Этот так называемый «локаут» произошел 16 февраля 1886 года, и из-за него около двенадцати сотен человек остались без работы. Анархисты сразу же принялись искажать каждый факт, связанный с этим. Взгляд, который они представили на это дело, лучше всего виден из следующей выдержки из истории чикагских анархистов, опубликованной Социалистическим издательским обществом:

Служащие этого предприятия некоторое время совершенствовали свою организацию и, наконец, представили петицию об удовлетворении определенных жалоб и общем повышении заработной платы. Спор возник из-за дополнительного требования дать гарантию того, что ни один человек на фабрике не будет уволен за то, что выступал в качестве представителя своих товарищей. В этом было категорически отказано. Забастовка на фабрике в апреле предыдущего года была урегулирована на основе того, что никто из людей, работавших в комитетах и т. д. и проявивших себя в интересах своих товарищей-рабочих, не будет уволен за это. Это соглашение было грубо нарушено, и каждый человек, который навлек на себя неудовольствие г-на Маккормика, был не только уволен, но и занесен в черный список, во многих случаях не имея возможности получить работу в других мастерских.

Таким образом, представляется, что социалистические лидеры не только надеялись использовать забастовку для ускорения своей революции, но и, намеренно искажая жалобы людей Маккормика, разжечь горькое и насильственное чувство против этого предприятия. Теперь, каковы были истинные факты в этом деле? В феврале служащие на заводе попросили об унификации заработной платы, повторном приеме на работу, по мере необходимости, всех старых работников, которые оставались без работы со времени забастовки в апреле предыдущего года, и увольнении пяти не состоящих в профсоюзе рабочих, занятых в литейном цехе. Г-н Сайрус Маккормик великодушно уступил первым двум требованиям, но твердо отказался уволить рабочих, не состоящих в профсоюзе, так как рассматривал это как вмешательство в право компании нанимать кого им угодно. После этого служащие провели собрание и сформулировали ультиматум, в котором настаивали на увольнении, как было запрошено, «не потому», как они сказали, «что они хотели ограничить привилегию найма и увольнения, а потому, что мастер Уорд угрожал преследовать старых работников с такой мстительностью, что он загонит их на «Черную дорогу», или же им придется ходить нагими», и в справедливости по отношению к старым служащим рабочие, не состоящие в профсоюзе, должны быть «выброшены». Г-н Маккормик занял позицию, что это была попытка продиктовать, что на заводе должны работать только члены профсоюза, и он наконец заявил, что компания всегда решала и всегда будет решать, кто лучше всего подходит для выполнения ее работы, и кого или сколько людей она будет нанимать или увольнять. Если уже сделанные уступки были неудовлетворительны, он закроет завод.

Во время забастовки предыдущей весной Маккормик сделал именно то, что делали другие производители в подобных случаях — внедрил новые машины для выполнения работы, которая до этого выполнялась вручную. Он установил новые формовочные аппараты и обнаружил, что новые машины в руках обычных рабочих, как только они научились ими пользоваться, ежедневно выдавали гораздо больше форм и более надежных, чем старый ручной процесс. К моменту начала неприятностей в феврале в литейном цехе работало пятнадцать человек — десять старых работников и пять рабочих, не состоящих в профсоюзе. Услуги всех их, таким образом, могли быть не нужны, поскольку квалифицированный труд не требовался, и, с добавлением большего количества машин и нескольких необученных рук, можно было производить столько же и такого же хорошего качества работы, утверждал он. Но владельцы желали оказать услугу служащим и, предоставив унификацию заработной платы даже до такой степени, что повысили оплату обычного труда до 1,50 доллара в день, сумму, большую, чем та, что платили подобные производства в других местах, и пообещав отдавать предпочтение старым служащим, когда потребуются дополнительные руки, они решили не подчиняться диктату внешних недовольных и не увольнять людей, которые выполняли эффективную работу для компании.

ЗАБАСТОВКА. Профсоюзный агитатор сеет семена недовольства.

Удовлетворение такой просьбы, по их мнению, было бы фактически передачей управления предприятием в руки посторонних. Поэтому, когда служащие, подстрекаемые анархистами, решили бастовать ради своего требования, Маккормик сыграл на опережение и приказал закрыть завод с девяти часов утра 16 февраля, чтобы он оставался закрытым до тех пор, пока бастующие не решат вернуться.

ЗАЛ ГРЕЙФА.

Из-за этого «локаута» служащие лишились 3000 долларов в день в виде заработной платы, эта сумма представляла собой ежедневную ведомость предприятия. Тем временем, в ожидании окончания локаута, компания изучила возможность скорейшего возобновления бизнеса и тихо завершила приготовления к этому шагу, который они решили предпринять 1 марта. Конечно, этот предполагаемый шаг привел в ярость все группы в городе. Бастующие в окрестностях фабрики были особенно возбуждены. С тех пор как предприятие закрыло свои двери, район был наводнен бездельниками и людьми с порочными лицами. Они все были уверены, что фирма в конечном итоге будет вынуждена подчиниться, но когда до их сознания постепенно дошло, что приготовления к возобновлению работы были действительно сделаны без учета пожеланий «выброшенных», они решили предотвратить это силой. Они первыми решили прибегнуть к насильственным мерам и представили свою цель членам профсоюза плотников № 1. Результатом стало то, что между 27 февраля и 3 марта в зале Грейфа состоялись два тайных собрания вооруженных людей обоих профсоюзов. Первое собрание собрало почти всех «вооруженных людей» профсоюза металлистов и около ста сорока человек, принадлежащих к Международному профсоюзу плотников № 1, некоторые с винтовками, револьверами и динамитными бомбами. Там же они сформулировали план, как помешать «штрейкбрехерам» выйти на работу. План состоял в том, что металлисты должны собраться в окрестностях фабрики около пяти часов утра в день, когда завод должен был открыться, хорошо оснащенные бомбами, винтовками и револьверами. Те, у кого не было винтовок, должны были достать револьверы и бомбы, которые можно было получить, как им сказали, на Блу-Айленд-авеню, между 22-й улицей и заводом Маккормика. В этом месте, назвав пароль и номер места, каждый член получал бы все необходимое. В случае нехватки боеприпасов они должны были отправиться в это место, и там всегда находился кто-то, кто мог бы их обслужить. Было объявлено, что местом управляют металлисты, которые позаботятся о том, чтобы все необходимые бомбы были под рукой. Члены, у которых были друзья, живущие в окрестностях фабрики, должны были остаться у них на ночь, чтобы встать рано утром, а те, кто жил далеко, должны были постараться встать достаточно рано, чтобы быть на месте в указанное время. Была назначена точка сбора, и, когда все прибыли, они должны были окружить фабрику и не позволять никому входить, кроме как под угрозой расстрела. Эта ситуация, говорили они, неизбежно вызовет полицию, но в тот момент, когда они прибудут, «вооруженные люди» должны были открыть огонь. Первый залп должен был быть сделан над головами «синих мундиров», и если это не заставит их бежать, их следовало расстреливать без пощады. Когда они начнут бросать бомбы, «красные» должны были выстроиться в линию, чтобы никто из их числа не пострадал от взрывов, и везде, где полиция формировала роту, нужно было выставить сплошной фронт и вести непрерывный огонь. Они также должны были сформировать различные линии вдоль «Черной дороги», и когда патрульные фургоны прибудут на помощь офицерам, они должны были бросать в них бомбы.

Это должна была быть борьба не на жизнь, а на смерть. Все согласились, как мне сказали, «умереть достойно, не давать пощады и позаботиться о том, чтобы зеленая трава вокруг фабрики Маккормика была удобрена человеческой кровью». В соответствии с планом, члены профсоюза плотников должны были собраться с винтовками и боеприпасами в зале Грейфа не позднее шести часов утра и оставаться там до тех пор, пока не будут отправлены приказы об их услугах. Плотники выполнили свою часть программы, и в назначенное время в зале было не менее двухсот человек, полностью вооруженных и, по-видимому, готовых к любой чрезвычайной ситуации. Они рассредоточились по всему зданию зала, чтобы не привлекать внимания, и с нетерпением ждали приказов или информации, указывающей на ход дел на фабрике. Но никаких приказов не поступало. Некоторое время они ничего не слышали, но когда услышали, они были более счастливой группой людей. Шум и возбуждение того часа стимулировали их ложной храбростью, но каждый, тем не менее, питал тайную надежду, что не будет призыва к проявлению их доблести. И его не было.

По-видимому, в то утро, когда они должны были учинить такое страшное разрушение, храбрые металлисты проспали! «На земле лежал снег», и, вероятно, они не хотели пачкать его кровью своих врагов. Никто из них не появился в точке сбора вовремя, а когда они приплелись позже, они были полны оправданий, главным из которых было то, что их верные супруги забыли разбудить их вовремя. Никто ни на минуту не обвинил других в трусости, и все же в этом был весь секрет их неудачи. Каждый ожидал, что другие будут в назначенном месте, готовые к битве, но единодушие, с которым все продлили свой сон, предотвратило то, что все ожидали увидеть — блестящую победу, при которой они сами оставались бы вне всякой опасности.

Но примерно в то время, когда эти храбрецы должны были быть на месте согласно программе, поле заняла другая сторона. Это был храбрый и бесстрашный капитан Саймон О’Доннелл из Второго участка с двумя лейтенантами и тремя ротами хорошо дисциплинированных офицеров. Они взяли под контроль «Черную дорогу» и окрестности фабрики Маккормика еще в шесть часов утра, и так называемые «штрейкбрехеры» прошли на завод, «и никто не беспокоил их и не пугал». Когда те, кто проспал, прокрались вокруг, один за другим, они были совершенно поражены. Там, где они надеялись увидеть землю, усеянную трупами полицейских, они обнаружили порядок и спокойствие.

В ожидании каких-либо беспорядков окрестности в течение первой половины дня заполнились бездельниками и любопытными людьми, собравшимися со всех частей города. Увидев эту толпу и полагаясь на присутствие многих анархистов, дерзкие металлисты воспряли духом и надеялись все же спровоцировать конфликт, подстрекая к нему с безопасного расстояния в тылу. Они соответственно начали выкрикивать громкие угрозы и призывать возбужденную чернь к нападению на «проклятых ищеек», полицию.

В толпе было много полупьяных поляков и богемцев, которые, живя по соседству, утверждали, что присутствие полиции является угрозой их личным правам и привилегиям. Полиция находилась на том, что эти заблудшие люди считали своей резервацией, и с целью изгнать их некоторые начали бросать камни и дубинки в офицеров в патрульных фургонах. Другие выбирали офицеров отдельно от их товарищей и делали их мишенями для своих снарядов. Капитан О’Доннелл узнал, пока эта дезорганизованная атака продолжалась, что у многих в толпе были револьверы и динамит в карманах. Он быстро решил план ареста и разоружения таких людей и отдал приказы своим лейтенантам окружить толпу и обыскать всех подозрительных лиц. В результате было обнаружено, что оружие имели следующие лица, и они были арестованы: Стивен Рейски, Адольф Хейман, Чарльз Кош, Генри Класен, Джон Херманн, Джордж Херманн, Эрнест Хакер, Отто Сиверт, Эмиль Кернсер, Фрэнк Трокински и Станифон Гейнер. Детективы из Центрального участка помогали в обыске, и правонарушители были доставлены в Полицейский суд, где их оштрафовали на 10 долларов каждого.

Считалось, что эта процедура успокоит толпу, но позже в тот же день анархисты снова собрались вокруг Маккормика. Толпа снова была окружена, и следующие лица были арестованы за ношение скрытого оружия: Луис Хартман, Уильям Брекер, Джулиус Вимерт, Питер Печ, Уильям Холден, Луис Лингг, Карл Ягуш, Сэмюэл Барн, Уильям Мейер, Рудольф Миллер, Джон Хобен и Джон Отто. Они также были оштрафованы.

«ОБЛАВА».

Во время этих неприятностей на фабрике банда анархистов собралась в Зале рабочих на Западной 12-й улице, и они только что сформировали процессию, чтобы маршировать единым строем к Маккормику, когда были окружены и обысканы. В этой «облаве» был арестован великий «Маленький Август» Крюгер в полной форме «Лер унд Вер Ферайн» под пальто, и в то же время были взяты под стражу многие из его товарищей. У многих из них были динамитные бомбы, и кто-то крикнул, что «все братья, у которых есть «вещество», должны уйти, а остальные должны помочь им».

Но с полицией нельзя было шутить, и некоторые из самых дерзких офицеров бросились в самую гущу толпы и сумели собрать несколько бомб. В толпе было много женщин, и некоторые из них прятали бомбы под своими юбками. Офицеры, конечно, были слишком галантны, чтобы беспокоить их. Но обыск и аресты послужили тому, чтобы разогнать процессию и предотвратить дальнейшие вспышки на фабрике в тот день.

Таковы были результаты заговоров первого тайного собрания. Второе тайное собрание, несколько дней спустя, состоялось, как и предыдущее, в зале Грейфа. Оно было созвано металлистами и плотниками совместно. Они были более демонстративны, чем когда-либо. Густаву Бельцу была оказана честь председательствовать над бурными членами профсоюза плотников. Все плотники, принадлежащие к «Лер унд Вер Ферайн», числом сто восемьдесят человек, присутствовали со своими винтовками, и они громко требовали войны. В то же время металлисты собрались отдельно, и когда делегация от них вызвала плотников и объявила, что они готовы вступить в битву в тот день, собрание плотников пришло в бред от возбуждения. Они кричали и прыгали так живо, что некоторые из более консервативных членов были вынуждены предупредить их, чтобы они успокоились, иначе они привлекут внимание полиции. Горячие головы, разъяренные этим предостережением, ответили обвинением консерваторов в трусости. Они отказались успокоиться и, подобно индейцам команчи, собирающимся на тропу войны, осматривали свои револьверы и размахивали ружьями. Они даже проверяли запал на своих бомбах и настаивали, что будут готовы в тот момент, когда будет отдан приказ. В ожидании крови они укрепляли свою храбрость частыми возлияниями; и чем больше они пили, тем счастливее становились при мысли о скором приобретении богатства, когда начнется их революция.

Тем временем это было неудобное место для консервативных членов, и у них часто возникал повод во время бурных разбирательств пожалеть, что они высказали слово протеста. Но был один, кто не позволил своим чувствам взять верх над здравым смыслом. Это был Бальтазар Рау. Он взял слово и сказал, что, как бы он ни желал сражаться и смести Маккормика и всех других капиталистов с лица земли, все же он ясно видит, что время для начала революции еще не пришло. Было бы безумием, настаивал он, выходить на улицы с винтовками в руках, когда все окружение против них и когда они в целом не готовы справиться с полицией и ополчением. Начать всеобщий переворот сейчас — значит разрушить их перспективы в ближайшем будущем.

«Прежде чем начать войну, — сказал Рау, — вы должны иметь что-то, на что можно опереться; но сейчас у нас ничего нет. Мы должны иметь хорошо наполненную казну. Если мы начнем драку, мы должны ожидать, что некоторые из нас будут убиты, другие ранены, а третьи снова арестованы. Где деньги, чтобы помочь тем, кто в беде? Что будут делать ваши семьи, если вы будете убиты? Вы должны принять все это во внимание. Нам очень легко выйти, стрелять и убить кого-то, но что мы можем ожидать получить от всего этого? Мы должны быть готовы, подготовлены и защищены».

Эта речь оказала успокаивающее действие на некоторых, но Бельц хотел крови, и немедленно. Он презирал капиталистов, и чем скорее их кровь будет пролита, тем лучше это будет для него. Большинство присутствующих на собрании выразили согласие с идеями Рау, и один из членов подчеркнул замечания Рау, сказав, что это было бы похоже на человека, который выходит на улицу, бьет другого, а затем убегает — ничего не достигнуто.

Бельц, видя направление настроений, очень рассердился и предложил кому-нибудь внести предложение об отсрочке на другой день, когда они могли бы надеяться собрать более храбрую группу людей. Такое предложение было сделано, и собрание разошлось, те, кто не был слишком пьян, сразу же отправились домой.

Гинек Дженеk. ———————— Антон Севески. ОБРАЗЦЫ БУНТОВЩИКОВ — I. С фотографий, сделанных Департаментом полиции.

Бельц стал довольно демонстративным из-за отсутствия результатов на этом собрании и заявил, что больше не будет иметь ничего общего с такой толпой трусов. Несколько дней спустя, однако, состоялось еще одно собрание; но, ввиду многих арестов, которые капитан О’Доннелл произвел среди их членов, они не смогли решить никаких дел. Некоторые из горячих голов свалили всю вину на Рау и некоторых его друзей за то, что они предотвратили решительные действия, когда они могли надеяться выйти победителями. Но все это было просто бахвальством, и если бы кто-либо из этих крикливых парней был действительно испытан, они были бы найдены прячущимися в тылу атакующей стороны. Предыдущие и последующие события доказали, что все они — дрожащие трусы, когда на кону стояла их личная безопасность.

Пожалуй, самой опасной, потому что самой скрытной, фигурой в клике в то время был Луис Лингг. Похоже, он был выбран специально для руководства революционным замыслом в юго-западной части города, и его советы пронизывали каждый социалистический кружок в этом районе. В его сундуке после ареста было найдено следующее письмо, написанное его собственной рукой, очевидно, копия или оригинал отправленного:

Дорогой братский профсоюз: По случаю последнего общего собрания в зале Зепфа Международный профсоюз плотников принял резолюцию, спрашивающую профсоюз мебельщиков, удовлетворены ли они действиями своих делегатов, особенно г-ном Хаушем и г-ном Менде, которые согласились взять на себя руководство революцией.... Естественно, что правящий класс применит эти — свои средства — как только рабочие попытаются взять свои права. Вследствие этих фактов мы считаем своим долгом обратить внимание равнодушных рабочих на эти факты и предложить принятие силы, силы против силы, и призываем всех вооружиться. Поэтому стойте со всей своей энергией против системы прибыли, не обращая внимания на то, как они готовятся. Мы просим наш братский профсоюз ознакомить нас со своей точкой зрения, чтобы мы могли сформировать наши планы соответственно.

С приветствием и рукопожатием.

Международный профсоюз плотников № 1.

Лингг также выпустил личное обращение, копия которого также была найдена в сундуке, призывающее рабочих Юго-Западной стороны практиковаться в обращении с оружием. Среди прочего, найденного написанным за его подписью, есть следующее:

На наши законные требования отвечают дубинками, порохом и свинцом. Вследствие этого опыта будет не более чем правильным, если мы примем силу и вооружимся. Возможность вооружиться дешево можно узнать у всех хорошо известных товарищей, а также в вооруженной организации, где вы можете найти хорошие места для тренировок. Не упустите эту возможность. Лекарство динамит, в свинцовой бомбе, мощнее винтовки. Не забывайте об этой возможности.

Лингг также отправил еще один циркуляр своим товарищам в этом районе, копия которого приводится ниже:

Джон Потоцки. ———————— Фрэнк Новак. ОБРАЗЦЫ БУНТОВЩИКОВ — II. С фотографий, сделанных Департаментом полиции.

Братья: Как вы заметили в течение долгого времени, полиция более чем готова проломить вам головы своими убийственными дубинками и не заботится о том, сделают ли они вас калеками на остаток ваших жалких дней, и не заботится о том, придется ли вашим женам и детям просить милостыню после того, как вы станете бесполезными; также они не заботятся о любящем молодом сыне, который поддерживает своих старых родителей, убьют они его или нет: поэтому, принимая все эти вещи во внимание — что эти полицейские готовы, по указанию капиталистов, совершить убийство рабочего народа, — я говорю, что мы должны сопротивляться этим монстрам, и способ, которым мы должны это сделать, — это подготовиться и быть всем как один человек. Мы должны сражаться с ними таким же хорошим оружием, даже лучшим, чем они обладают, и поэтому я призываю вас всех к оружию! Так как мы не капиталисты, мы можем договориться с оружейной фабрикой за пределами этого штата. Пусть это дело будет очень конфиденциальным. Пусть только комитет из трех членов купит оружие как можно дешевле, и посмотрите, можно ли что-то получить в кредит, чтобы вы могли также дать время покупателю. Таким образом, вы можете получить все новое и хорошее оружие, лучше, чем у полиции. Затем я снова обращаю ваше внимание и внушаю вам, что недостаточно того, что у вас есть оружие; вы также должны понимать, как его использовать, чтобы вы могли быть так же хорошо обучены с ним, как и ваши противники. Тогда вы сможете оказать им успешное сопротивление. И теперь, чтобы сделать это дело очень легким и успешным для всех, рабочие этого города, с третьей ротой «Лер унд Вер Ферайн» и некоторыми членами Международного профсоюза плотников, провели вчера собрание, и они все согласились давать уроки строевой подготовки любому, кто хочет научиться пользоваться оружием. Все желающие должны приходить каждый четверг вечером в 8 часов в зал Тернера «Форвертс» на Западной 12-й улице, и там они получат инструкции бесплатно.

Вацлав Дженеk. ———————— Антон Стимак. ОБРАЗЦЫ БУНТОВЩИКОВ — III. С фотографий, сделанных Департаментом полиции.

Я хочу, чтобы вы, люди с Юго-Западной стороны, были так же полезны с оружием, как люди на Северной и Северо-Западной сторонах. У нас все почти так полно, как мы хотим. На Северной стороне у нас есть зал Неффа или Тюрингии, Клайборн-авеню, 58, и вы можете прийти и посетить нас там и посмотреть, как тренируются ребята. У нас есть человек по имени Херманн, он солдат из старого дома и первоклассный инструктор по строевой подготовке, и всегда рад видеть новых рекрутов. Теперь, рабочие Юго-Западной стороны, я умоляю вас воспользоваться этой возможностью. Не позволяйте этому пройти, как сон. Помните, мы все едины. Неважно, находитесь ли вы на Южной, Северной или Западной стороне; мы все должны бороться ради одной цели. Не сидите дома и не позволяйте вашим братьям быть убитыми, когда вы можете помочь им и сделать ваше дело победой. Приходите большими массами, приходите часто, приходите вовремя. Если вы сделаете это, все будет легким делом для нас. Наш труд будет вознагражден.... Первое мая приближается. Мы должны будем убить монстра. Мы должны быть готовы встретить его. Это наш единственный шанс сейчас. Вероятно, у нас не будет этой возможности встретить монстра так, чтобы мы могли сразиться с ним нашим оружием. Вы должны убить пиратов. Вы должны убить кровопийц; и впервые за века бедные рабочие станут счастливыми. Наша работа коротка; нам не нужна тридцатилетняя война. Будьте решительны. Не позволяйте вашему близкому родственнику, если он враг, стоять на вашем пути. Делая все это, тогда победа за нами.

Луис Лингг.

В работе по разжиганию вражды Лингг, по-видимому, не упустил ни одного момента, который мог бы повлиять на недовольных рабочих. Он знал, что среди бастующих было много немецких «Рыцарей труда», и с изобретательностью, достойной лучшего применения, он воспользовался случаем, чтобы особо указать на статью, опубликованную в «Арбайтер-Цайтунг» от 22 апреля 1886 года, излагающую взгляды губернатора Оглсби на бойкот. Эта газета была впоследствии найдена в его сундуке, несколько испачканная от частого использования, и рассматриваемая статья для удобства ссылки была сильно отмечена карандашом. Лингг, без сомнения, полагал, что те, кто верил в бойкот, впоследствии сплотятся на стороне тех, кто выступал за силу. Перевод замечаний губернатора, как они приведены в «Арбайтер-Цайтунг», следующий:

Система бойкота — это самое проклятое предложение, которое когда-либо было придумано. Оно отвергает Конституцию, закон и все остальное. Это изобретение дьявола. Да (обращаясь к Джону В. Фарвеллу), когда оно продвинется настолько, что ополчение будет вынуждено вмешаться, вы обнаружите, что эти проклятые бойкотчики придут к ним (торговцам и деловым людям) и скажут: «Вы должны запретить своим служащим вступать в ополчение, и те, кто упорствует в принадлежности к нему, должны быть уволены с работы, иначе вы будете бойкотированы». Это прекрасное устройство. Правда, встречая сопротивление повсюду, оно вымрет, но я говорю вам, что это самое проклятое нарушение, которое когда-либо было придумано.

Игнац Урбан. ———————— Джозеф Шугар. ОБРАЗЦЫ БУНТОВЩИКОВ — IV. С фотографий, сделанных Департаментом полиции.

Парсонс и Шваб также приняли участие в «локауте» у Маккормика, но они использовали платформу, чтобы подстрекать людей к насилию. 2 марта в зале Тернера на Западной 12-й улице состоялось массовое собрание анархистов и горячих голов из числа бастующих. Парсонс и Шваб были главными ораторами. Они особенно оскорбляли владельцев и управляющего завода и советовали применять насилие против полиции. Речи были настолько подстрекательскими, что Э. Э. Сандерсон, член постоянного комитета бастующих, счел нужным осудить эти действия.

«Такие ораторы, — заявил он, — заставляют исчезнуть любую искру сочувствия и позорят нас». Если бы у него была власть, сказал он, он бы остановил собрание. Он принадлежал к истинному рабочему классу и, чтобы должным образом выразить его настроения, нанял другой зал на следующий день.

Постоянное присутствие полиции на заводе в конечном итоге восстановило порядок в окрестностях, и казалось, что анархисты отказались от дальнейших намерений насилия. Но они тайно работали, выжидая своего времени и наблюдая за своей возможностью. Она пришла во второй половине дня 3 мая. В это время от 40 000 до 50 000 человек в Чикаго были без работы из-за забастовки за восьмичасовой рабочий день. По всему городу царило сильное возбуждение. Жатвенный завод теперь работал почти в полную силу, и, ведомые анархистами, некоторые из горячих голов среди бастующих, став нетерпеливыми из-за очевидного провала их плана, совершили нападение на «штрейкбрехеров», работающих в мастерских. Зачинщиками этой атаки и главными нападавшими были анархисты, которые изо всех сил старались вызвать смертельный конфликт между полицией и безработными.

На указанный день в окрестностях было назначено собрание профсоюза грузчиков леса, чтобы получить отчет комитета, который ожидал своих работодателей по вопросу о восьмичасовом рабочем дне. Социалисты, узнав об этом, решили воспользоваться возможностью. Профсоюз состоял из более чем шести тысяч лесных рабочих, трех тысяч богемцев и более трех тысяч немцев, и не имел никакого отношения к забастовке у Маккормика, но Центральному профсоюзу труда пришло в голову, что, поскольку многие из них были приверженцами социализма, не составит труда подстрекнуть их к буйным демонстрациям. Накануне Спайс был делегирован своим профсоюзом для выступления на собрании. Президент профсоюза лесорубов Фрэнк Харастер узнал о намерениях анархистов и счел нужным предупредить людей, чтобы они не слушали социалистических ораторов и не участвовали в бунте. Но слышались ропот недовольства, и толпа была в мстительном настроении. На собрании было не менее 8000 человек — некоторые оценивали число даже в 15 000. Некоторые были настроены на революцию, а другие были привлечены на место из праздного любопытства.

Нужна была лишь искра, чтобы создать огромный пожар. Анархисты были заняты среди различных групп, которые собрались. В течение нескольких дней они работали рано и поздно в этой местности, чтобы стимулировать революционные действия. Их планы были тщательно разработаны, и их сеть заговора простиралась во всех направлениях. Они открыли каналы подземной связи и так расставили свои мины социалистического пороха, что в назначенное время надеялись произвести взрыв, который отозвался бы эхом по всему земному шару. Это назначенное время, как они полагали, наступило с началом движения за восьмичасовой рабочий день, и в локауте у Маккормика представилась первая возможность для всеобщего переворота. Это была их надежда и бремя их забот.

Поэтому, когда группа обученных анархистов появилась на месте неприятностей — очевидно, по заранее согласованной договоренности — с перевернутым флагом Нации, волочащимся в грязи и слякоти, было вызвано самое дикое возбуждение, и нужен был только лидер, чтобы соединить электрические токи подавленной враждебности, чтобы начать вспышку насильственных действий.

Этот случай выдвинул такого лидера в лице импульсивного и стремительного Спайса. Он вместе с некоторыми доверенными лейтенантами взобрался на товарный вагон в окрестностях собрания лесорубов и завода Маккормика. Он собрал вокруг себя огромную толпу и, говоря по-немецки, обратил внимание своих слушателей на «жестокости капитала, его эгоизм и его сокрушительное угнетение» наемных рабочих, делающее их положение хуже, чем у рабов. Огненными инвективами он довел чувства толпы до состояния безрассудного неистовства. В кульминациях своих отравленных высказываний он держал толпу под очарованным заклинанием, и он вызвал их самые громкие аплодисменты, когда советовал насилие как средство для исправления их жалоб.

До окончания этой яркой речи многие, до сих пор казавшиеся апатичными, заразились, и когда некоторые из рабочих, не состоящих в профсоюзе, вышли из ворот литейного цеха Маккормика по окончании своего рабочего дня — время было три часа — многие из толпы бросились к предприятию, намереваясь отомстить. Они едва начали движение, как кто-то на товарном вагоне закричал: «Идите и убейте проклятых штрейкбрехеров!» Личность этого человека так и не была раскрыта, но нетрудно предположить, что это был доверенное лицо Спайса, а также Лингга, который тайно отвечал за разжигание беспорядков в этом районе. Лингг присутствовал на этом собрании, и, поскольку он впоследствии утверждал, что его избила полиция в последовавшем бунте, он, возможно, сам поднял этот крик.

Толпа в короткие сроки достигла завода, бросая камни и стреляя в окна караульного помещения, которое они в конце концов разрушили. Рабочие, не состоящие в профсоюзе, видя приближающуюся толпу, пустились в бегство, некоторые искали убежища на заводе, а другие разбегались по прерии вне досягаемости. В это время на дежурстве было только два полицейских. Один из них, Дж. А. Уэст, пытался успокоить толпу, но получил в ответ кирпичи и грязь. Другой некоторое время, как мог, сдерживал толпу у ворот. Уэст в конце концов пробрался сквозь толпу к патрульному ящику и вызвал подкрепление. Тем временем толпа развлекалась, бросая камни и стреляя из револьверов, и в конце концов пробилась через ворота во двор.

Вскоре патрульный фургон, нагруженный офицерами, прорвался сквозь бурлящую массу и, закрепившись на земле между толпой и зданиями, начал вытеснять и разгонять бунтовщиков. Это только разозлило анархистов, которые стреляли в сторону полиции и бросали град камней. Офицеры тщетно протестовали, предупреждая толпу держаться подальше, и в конце концов бросились на бунтовщиков с обнаженными револьверами, стреляя направо и налево.

АТАКА НА ТОЛПУ.

Толпа качалась из стороны в сторону, немного отступала, затем снова сплачивалась и, расходясь в разные стороны в беспорядочном, но компактном теле, казалось, была намерена удержать свои позиции и сражаться за каждый дюйм. Но стремительные и агрессивные движения полиции, подкрепленные мужеством и дисциплиной, вскоре продемонстрировали воющей черни безнадежность борьбы. Сам воздух казался заряженным пулями, дубинками и снарядами. Револьверы яростно щелкали, требования момента вынуждали их использовать со стороны полиции, и несколько революционеров грызли пыль, искалеченные и раненые. Что кажется странным, так это то, что никто не был убит в этой яростной атаке.

Толпа, которая насчитывала не менее 8000 человек, вскоре была обращена в поспешное бегство. Некоторые из самых порочных лидеров, однако, продолжали вести непрерывный огонь из ружей, револьверов, кирпичей и палок до тех пор, пока их отступление было в значительной степени прикрыто бегущей толпой, окружающей их. Несколько из этих лидеров, с еще дымящимся оружием, были впоследствии настигнуты, разоружены и заперты.

Во время всей этой короткой стычки Спайса нигде не было видно, но, как только вся опасность казалась позади, он вышел из своего укрытия, дыша мужеством и местью. Он ворвался на поле, как человек, готовый пожертвовать собой ради своего дела, но осторожно держался там, где его не могли достать случайные пули. Еще одной странной особенностью, связанной с ролью, которую он сыграл в этом деле, была его попытка выставить напоказ свои собственные героические добродетели, косвенно, в осуждениях и упреках, которые он обрушил на своих товарищей в отчете, опубликованном о бунте в тот же день после его возникновения. Вот что он сказал в «Арбайтер-Цайтунг»:

ОПАСНОСТЬ ОФИЦЕРА КЕЙСИ.

Автор этого поспешил на фабрику, как только были сделаны первые выстрелы, и товарищ призвал собрание поспешить на помощь своим братьям, которых убивали, но никто не пошевелился.... Автор побежал обратно. Он умолял людей пойти вместе — тех, у кого были револьверы в карманах, — но это было напрасно. С раздражающим безразличием они засунули руки в карманы и пошли домой, болтая, как будто все это дело их нисколько не касается. Револьверы все еще трещали, и свежие отряды полиции, то тут, то там обстреливаемые камнями, спешили к месту битвы. Битва была проиграна!

Вскоре после этого в другой местности произошел бунт меньшего масштаба, спровоцированный анархистами, которые были так сурово отбиты во второй половине дня. После вспышки у Маккормика один из раненых бастующих был доставлен в патрульном фургоне на станцию 12-й улицы, а оттуда домой на 17-ю улицу. Офицер Кейси был одним из людей, отвечавших за фургон, и остался в доме, чтобы принять отчет об имени человека, его месте жительства и характере его травм. Когда офицер вышел из дома раненого, на него напала толпа, крича:

«Повесить его! Повесить синий мундир!»

Богемец по имени Вацлав Дженеk закричал:

«Помогите мне; помогите мне повесить эту каналью!»

Двое или трое подошли к нему и попытались исполнить угрозу. Кейси с большим трудом удалось вырваться, и он побежал. Толпа стреляла в него из пистолетов, но, к счастью, он спасся без травм.

ФРАНЦ МИКОЛАНДА, ПОЛЬСКИЙ ЗАГОВОРЩИК. С фотографии.

Тем временем по телефону некоторые миролюбивые граждане вызвали патрульный фургон со станции Западной Чикаго-авеню, и он быстро помчался к месту беспорядков. Офицеры увидели всю ситуацию, разогнали толпу и принялись арестовывать лиц, которые так близко подошли к тому, чтобы повесить офицера. Они обнаружили, что для Кейси это был очень опасный момент, что веревка была готова, и что, если бы не его собственные геркулесовы усилия, он болтался бы на фонарном столбе через несколько секунд.

Дженеk, который впоследствии был опознан как главный участник этого эпизода, был выслежен и арестован. Он был судим и приговорен к одному году в тюрьме. Во время суда два офицера со станции Западной Чикаго-авеню случайно оказались в офисе прокурора штата, когда выставлялось много богемской литературы и анархистских принадлежностей. Среди прочего они заметили фотографию Франца Миколанды и сразу же воскликнули:

«Это другой человек, который помог Дженеку повесить Кейси!»

Миколанда появился на суде с целью присягнуть на алиби для Дженека и был немедленно опознан. Он не успел сойти со свидетельской трибуны, как был арестован по ордеру и впоследствии привлечен к ответственности. Он был признан виновным и приговорен к шести месяцам в Брайдвелле.

ГЛАВА VII.

Государственный переворот — неудача — Эффект провала анархистов у Маккормика — «Месть» — Текст знаменитого циркуляра — Немецкая версия — Подстрекательство к убийству — Разжигание конфликта — Дьявольский план Энгеля — Роль «Лер унд Вер Ферайн» — Сбор вооруженных групп — Кровожадная речь Фишера — Сигнал к убийству — «Ruhe» и его значение — Держаться подальше от мышеловки — Выбран Хеймаркет — Его преимущества для революционной войны — Призыв к собранию убийц — «Рабочие, вооружитесь» — Подготовка динамита — Арсенал «Арбайтер-Цайтунг» — Притон убийц на Клайборн-авеню, 58 — Планируемая атака на полицейские участки — Бомбы для всех, кто хотел их — Ожидание слова приказа — Почему оно не было дано — Мужество лидеров подвело.

НИКОГДА старая поговорка «Кого боги хотят погубить, того они сначала лишают разума» не находила лучшего подтверждения, чем в действиях лидеров анархистов после их отчаянных выходок на заводе Маккормика. Тот бунт должен был стать поворотным пунктом их социальной революции. Он обернулся унизительным фиаско. Они надеялись совершить государственный переворот под алым знаменем и рассчитывали на такую победу, которая устрашит капитал, повергнет в ужас народ и парализует руку установленной власти. Когда они обнаружили, что полиция отделалась лишь легкими ушибами, что некоторые из их собственных товарищей были серьезно ранены и что даже так называемые «штрейкбрехеры» прошли через нападение, отделавшись лишь испугом, их ярости не было предела. Они поняли, что «битва проиграна», и для исправления ситуации потребовались решительные и энергичные действия.

Спайс, их признанный лидер, пока пот еще стекал с его лица, а кровь еще кипела от его речи перед бастующими и его «героических усилий» сплотить обращенных в бегство социалистов, схватил перо и, обмакнув его в желчь своего негодования, написал то, что впоследствии стало знаменитым как «Листовка о мести». Она была напечатана на немецком и английском языках, и точное факсимиле представлено здесь. Немецкая версия несколько отличается от английской: она адресована приверженцам анархии и социализма, тогда как английская, по-видимому, предназначалась для американцев в целом. Несколько тысяч экземпляров были разбросаны по всему городу.

Текст английской части листовки можно увидеть на иллюстрации. Немецкая часть в переводе гласит следующее:

ЗНАМЕНИТАЯ «ЛИСТОВКА О МЕСТИ». Гравюра с оригинала, выполненная методом прямой фотопечати.

Месть! Месть! Рабочие, к оружию!

Люди труда, сегодня днем ищейки ваших угнетателей убили шестерых ваших братьев на заводе Маккормика. Почему они убили их? Потому что они осмелились быть недовольными той долей, которую отвели им ваши угнетатели. Они требовали хлеба, а в ответ получили свинец, помня о том, что так людей заставляют замолчать наиболее эффективно. Вы много лет терпели всякое унижение без протеста, гнули спину с раннего утра до поздней ночи, переносили всяческие лишения, даже жертвовали своими детьми. Вы делали все, чтобы наполнить казну ваших хозяев — все для них! И теперь, когда вы подходите к ним и умоляете облегчить ваше бремя в награду за ваши жертвы, они посылают на вас своих ищеек — полицию, чтобы вылечить вас пулями от вашего недовольства. Рабы, мы просим и заклинаем вас всем, что для вас свято и дорого, отомстите за чудовищное убийство, совершенное сегодня над вашими братьями и которое, вероятно, будет совершено над вами завтра. Трудящиеся, Геркулес, вы подошли к распутью. Какой путь вы выберете? Рабство и голод или свободу и хлеб? Если вы выберете последнее, то не медлите ни секунды; тогда, народ, к оружию! Уничтожение зверям в человеческом облике, которые называют себя правителями! Бескомпромиссное уничтожение их! Это должен быть ваш девиз. Думайте о героях, чья кровь удобрила путь к прогрессу, свободе и человечности, и стремитесь стать достойными их!

Ваши братья.

Не довольствуясь этим, Спайс также написал и опубликовал в «Арбайтер-Цайтунг» от 4 мая следующее:

КРОВЬ! — Свинец и порох как лекарство для недовольных рабочих. — Около шести рабочих смертельно, и в четыре раза больше легко ранены. — Так запугивают сторонников восьмичасового рабочего дня! — Это и есть закон и порядок. — Бравые парни маршируют по городу! — Звери закона и порядка пугают голодных детей дубинками.

Шесть месяцев назад, когда началось движение за восьмичасовой рабочий день, представители И. А. А. призвали рабочих вооружиться, если они хотят добиться выполнения своих требований. Было бы возможно вчерашнее происшествие, если бы этому совету последовали? Вчера на заводе Маккормика, насколько сейчас можно установить, четверо рабочих были убиты и двадцать пять более или менее серьезно ранены. Если бы члены, защищавшиеся камнями (у немногих из них были маленькие «хлопушки» в виде револьверов), были обеспечены хорошим оружием и хотя бы одной динамитной бомбой, ни один из убийц не избежал бы своей заслуженной участи. Эта бойня должна была наполнить рабочих этого города страхом. Удастся ли это?

Вчера на Блэк-Роуд состоялось собрание лесорубов, чтобы назначить комитет для встречи с комитетом владельцев и представления согласованных требований. Это было огромное собрание. Было произнесено несколько речей на английском, немецком и польском языках. Наконец был представлен г-н Спайс, когда один поляк закричал: «Это социалист», и было выражено большое неодобрение, но оратор продолжал, говоря им, что они должны осознать свою силу и не должны отступать от своих требований; что дело в их руках и требует от них лишь решимости.

В этот момент кто-то закричал: «На Маккормик! Давайте прогоним штрейкбрехеров», и около двухсот человек побежали к заводу Маккормика. Оратор, не зная, что произошло, продолжал свою речь и впоследствии был назначен членом комитета, чтобы уведомить хозяев о принятом решении.

Затем выступил поляк, когда к заводу Маккормика примчался патрульный фургон, и толпа начала рассеиваться. Вскоре возле завода Маккормика послышались выстрелы, и около семидесяти пяти упитанных, крупных и сильных убийц под командованием толстого полицейского лейтенанта промаршировали мимо, за ними следовали еще три патрульных фургона, полных зверей закона и порядка. Менее чем через десять минут там было двести полицейских, стрелявших в убегающих рабочих и женщин. Автор поспешил к заводу, в то время как один товарищ безуспешно призывал собравшихся спасти своих братьев. Молодой ирландец сказал автору: «Какие жалкие (—— ——) те, кто не пошевелит и пальцем, пока их братьев хладнокровно расстреливают! Мы оттащили двоих. Думаю, они мертвы. Если у вас есть хоть какое-то влияние на людей, ради всего святого, бегите назад и призовите их следовать за вами». Автор сделал это, но тщетно. Револьверы все еще трещали; прибывали новые полицейские; и битва была проиграна. Было около половины четвертого, когда небольшая толпа с собрания добралась до завода Маккормика. Полицейский Уэст попытался сдержать их своим револьвером, но был обращен в бегство градом камней и грубо избит. Толпа забросала окна завода камнями и разрушила караульное помещение. Штрейкбрехеры были в смертельном ужасе, когда прибыл патрульный фургон с Хинман-стрит. Они собирались атаковать толпу своими дубинками, когда полетел град камней, за которым в следующую минуту последовала стрельба полиции по бастующим. Впоследствии делался вид, что они стреляли поверх голов. У бастующих было несколько револьверов, и они открыли ответный огонь. Тем временем прибыло больше полиции, и тогда вся банда открыла огонь по людям. Люди сражались камнями и, как говорят, вывели из строя четырех полицейских. Банда, как всегда, стреляла по убегающим, в то время как женщины и мужчины уносили тяжелораненых. Сколько было ранено, сказать невозможно. Умирающего мальчика, Джозефа Добика, привезли домой на экспресс-фургоне двое полицейских. Толпа угрожала линчевать офицера, но была остановлена патрульным фургоном. Различные бастующие были арестованы. Маккормик сказал, что «Август Спайс выступил с речью перед несколькими тысячами анархистов, а затем встал во главе толпы и напал на наши заводы. Наши рабочие бежали, а тем временем приехала полиция и разогнала кучу анархистов с окровавленными головами».

Внимательно вчитайтесь в формулировки — попытка разжечь умы социалистов злонамеренным утверждением, что четверо мужчин были убиты, хотя на самом деле никто не получил смертельных ранений, — в его едкие инвективы, хитрую фразеологию, грубое красноречие и страстный призыв. Все это было хорошо рассчитано на то, чтобы вызвать чувство мести в то время, когда общественные настроения по всему городу были накалены. События, последовавшие по пятам за забастовкой за восьмичасовой рабочий день, были крайне критическими, и никто не знал точной ситуации лучше, чем лидеры анархистов. Их курс был сформирован с особым учетом этого.

ПРИЗЫВ НА МИТИНГ НА ХЕЙМАРКЕТ. — I. Фотографическая гравюра, прямо с оригинала.

Их тайные заговоры направлялись событиями текущего часа. Они чувствовали, что пришло время провозгласить Коммуну. Нельзя было, настаивали они, упустить возможность. Провал бунта на Маккормике сразу же подсказал возмездие способом, лучше всего известным им самим, и листовка была выпущена с ясным пониманием того, что ее смысл будет легко понят всеми, кто посвящен в темную тайну их заговора.

Но чтобы не было ошибочных действий и чтобы все могли быть должным образом проинструктированы на случай чрезвычайной ситуации, было решено провести тайное совещание. Казалось, настал час, когда их вооруженные секции, различные группы организации, обученные обращению с оружием и взрывчаткой, должны быть приведены в готовность, а полиция в частности и общественность в целом должны почувствовать их силу. Как лучше всего достичь этой цели, было главной мыслью в их умах с момента катастрофы на заводе жатвенных машин. Конфликт между полицией и бастующими считался неизбежным при их подстрекательстве, и планы, направленные на поиск лучших средств использования этой забастовки, а также забастовки за восьмичасовой рабочий день, обсуждались еще до бунта на Маккормике.

Всего за день до этого события члены второй роты «Лер унд Вер Ферайн» и групп Северо-Западной стороны встретились на совместном заседании в Богемском зале на Эмма-стрит и рассмотрели вероятности в свете движения за восьмичасовой рабочий день. Они ясно предвидели конфликт и, среди прочего, обсудили план действий на случай такой непредвиденной ситуации. Этот план, предложенный Энгелем и одобренный Фишером, а впоследствии признанный одним из заговорщиков, присутствовавших на той встрече, заключался в том, что всякий раз, когда дело дойдет до конфликта между полицией и группами Северо-Западной стороны, в полицейские участки должны бросаться бомбы. Стрелки «Лер унд Вер Ферайн» должны были выстроиться в линию на определенном расстоянии, и каждый, кто выходил из участков, должен был быть застрелен. Затем они должны были войти в центр города, где борьба началась бы всерьез. Членам групп Северо-Западной стороны было рекомендовано взаимно помогать друг другу в нападении на полицию, и «если у кого-то что-то было с собой, он должен был это использовать». «Поскольку полиция попытается подавить рабочих, направив все свои доступные силы к месту нападения, анархисты могли легко взорвать участки, а офицеры, которым удалось бы спастись из зданий, могли быть убиты их стрелками. Затем они перерезали бы телеграфные провода, чтобы предотвратить связь с другими участками, после чего направились бы к ближайшему участку и уничтожили его. По пути они бросали бы огненные бомбы в некоторые здания, и это вызвало бы пожарную команду и помешало бы пожарным быть призванными для подавления бунта. Действуя таким образом, они получили бы подкрепление, и в последовавшем сильном возбуждении полиция, как и ополчение, пришла бы в замешательство и разделилась бы во мнениях относительно того, где они могут принести наиболее эффективную пользу. Нападения должны были быть почти одновременными в разных частях города по данному сигналу. Когда они наконец достигли бы центра города, они подожгли бы самые видные здания и атаковали бы тюрьму, открыли бы двери и освободили бы заключенных, чтобы те присоединились к ним в будущих движениях».

Этот план, почти излишне говорить, был принят единогласно. Но среди всех групп требовались согласованные действия, и ввиду «разбивания черепов», говоря их собственными словами, во второй половине дня 3 мая было решено провести тайное совещание всех групп в качестве дополнения к прокламации Спайса и как подстрекательство к будущим революционным движениям. В «Арбайтер-Цайтунг» было помещено объявление, понятное всем в вооруженных секциях: «Y, приходите в понедельник вечером». Командир «Лер унд Вер Ферайн» арендовал пивной подвал по адресу: Уэст-Лейк-стрит, 54, известный последователям социализма как зал Грейфа, и около восьми часов вечера там собрались представители всех вооруженных секций Интернационала. Чтобы обеспечить максимальную конфиденциальность, у переднего и заднего входов были выставлены охранники с инструкциями не позволять никому стоять снаружи и впускать только доверенных сторонников.

Когда заседание открылось, присутствовало от семидесяти до восьмидесяти членов различных секций. Их совещания проходили под председательством Готфрида Уоллера, который впоследствии стал важным свидетелем со стороны государства.

«Листовка о мести» Спайса, написанная поздно вечером того же дня, была распространена на собрании, и ее настроения были горячо поддержаны всеми присутствующими. Энгель наконец представил план, уже приведенный выше, и последовало некоторое обсуждение, в котором участвовали различные члены. Фишер счел план восхитительным и, чтобы не было признаков слабости, заявил, что если кто-то проявит трусость, его собственный кинжал или пуля из его винтовки пронзят сердце этого человека. В ответ на вопросы о запасе бомб он предложил членам изготовить их самостоятельно. Лучшее, сказал он, — это взять жестяную кофейную бутылку, наполнить ее бензином, прикрепить капсюль и запал, и у них будет самая эффективная бомба.

План Энгеля прошел стремительно. Теперь, когда был согласован определенный курс, необходимо было принять сигнал, чтобы предупредить секции об опасности и призвать их к действию. Фишер оказался на высоте. Он предложил немецкое слово «Ruhe» — означающее «покой» или «мир» — и добавил, что всякий раз, когда оно появится в колонке «Почтовый ящик» в «Арбайтер-Цайтунг», все будут знать, что настал момент для решительных действий и что все должны немедленно направиться к назначенным местам встречи, полностью вооруженными и готовыми к выполнению задачи. Предложение было принято.

Но что значат планы, если они не подкреплены энтузиазмом со стороны толпы, которая должна их осуществить? Социалистическое сердце должно быть разожжено до должной степени неистовства. Каждая душа должна почувствовать, что дело социализма — это ее собственное дело. Массовый митинг — это именно то, что нужно, и этот почтенный круг заговорщиков решил созвать массовый митинг. Время было единственным спорным моментом. Председатель настаивал на проведении его на следующее утро на Маркет-сквер, которая представляет собой расширение Маркет-стрит между Мэдисон и Рэндольф-стрит, но Фишер протестовал, потому что, как он сказал, это «мышеловка», и настаивал на том, чтобы митинг проводился вечером, когда они могли бы вывести толпу не менее чем из 25 000 человек, и чтобы местом был Хеймаркет. Там, сказал он, у них будет большая безопасность в случае беспорядков и больше и лучше средств для побега. Его совет в конце концов возобладал, и после того, как призыв был должным образом составлен, Фишеру было поручено его напечатать.

Помня, что «у семи нянек дитя без глазу», собрание решило назначить комитет, состоящий из одного или двух членов от каждой группы. Этот комитет должен был внимательно следить за всеми движениями, которые могли происходить на площади Хеймаркет и в разных частях города, и в случае конфликта немедленно сообщать об этом членам различных вооруженных секций путем вставки в «Арбайтер-Цайтунг» слова «Ruhe», если беспорядки произойдут днем, или освещения неба красным светом ночью. Если любой из сигналов нельзя было удобно использовать, то они должны были уведомлять членов индивидуально.

ПРИЗЫВ НА МИТИНГ НА ХЕЙМАРКЕТ. — II. Фотографическая гравюра, прямо с оригинала.

Перед завершением этого тайного собрания каждому присутствующему было поручено уведомить отсутствующих членов о том, что было сделано, а Рудольф Шнаубельт, который, как было доказано позже, был тем, кто бросил бомбу, посеявшую смерть и разрушения на следующий вечер, хотел пойти еще дальше и уведомить социалистов в других городах, чтобы предложенная революция могла стать всеобщей. Зачинщиками только что описанного собрания были Спайс, Парсонс, Филден и Нибе, но по какой-то причине они не появились.

В соответствии с договоренностями, призыв на массовый митинг был напечатан на следующее утро. Существовало две версии этого призыва. Приведены факсимиле обеих.

Во второй половине дня 4 мая сигнальное слово «Ruhe» появилось в «Арбайтер-Цайтунг», и все вооруженные люди начали приводить себя в готовность к конфликту. Они также энергично предавались культивированию мстительных настроений. Готовясь к запланированному бунту, они сообщали о принятом плане каждому члену организации, и всех призывали приходить полностью вооруженными тем оружием, которым они могли обладать.

ЗАЛ НЕФФА.

Но их главная надежда возлагалась на использование динамита. Этот высокоэффективный взрывчатый материал рассматривался как главное оружие их дела. В течение многих недель лидеры экспериментировали с ним. Примерно за шесть недель до катастрофического бунта на Хеймаркете Луи Лингг принес бомбу в дом Уильяма Селигера, Седжвик-стрит, 442, где он снимал комнату, и объявил о своем намерении сделать другие такие же бомбы. До этого он обеспечил себя динамитом, деньги на покупку которого были получены на балу, устроенном некоторое время назад, и переданы ему для использования в экспериментах. Будучи в то время безработным, он энергично посвятил себя экспериментам с этим материалом и изготовил большие бомбы из газовых труб. Одну из них он вынес в рощу к северу от города и, поместив ее в развилку дерева, взорвал, разнеся дерево на куски. Результат испытания, по-видимому, был удовлетворительным, и затем он обратил свое внимание на производство шарообразных снарядов. При их отливке он использовал кухонную плиту для расплавления металла и часто получал помощь Селигера, Тилена и Германа. Весь вторник, 4 мая, он работал с величайшим упорством и, казалось, очень спешил сделать как можно больше бомб. В тот день ему помогали названные лица и двое других, Хюбер и Мунценбергер. К концу дня они закончили более сотни бомб. Пока они работали, Леман навестил их и унес домой саквояж с динамитом, который впоследствии, после бунта на Хеймаркете, закопал в прерии, и который был позже выкопан полицией. Не только он и его друзья экспериментировали с динамитом, но, по-видимому, Спайс, Парсонс, Фишер, Филден и Шваб также пробовали свои силы в этом и обращались со смертоносным материалом в офисе «Арбайтер-Цайтунг». У них там было несколько бомб, и они не делали секрета из цели, для которой они предназначались. Впоследствии выяснилось, что офис был арсеналом револьверов и динамита.

После того как бомбы были закончены Линггом и его помощниками, Лингг и Селигер положили их в сундук или саквояж и понесли в сторону зала Неффа, Клайборн-авеню, 58. По пути их встретил Мунценбергер, который взял сундук и, взвалив его на плечо, пронес остаток пути. В это время — был вечер — в зале позади салуна Неффа проходило собрание художников, и пакет был выставлен у входа для кратковременного обозрения. Лингг спросил владельца, не заходил ли кто-нибудь и не спрашивал ли его, и, получив отрицательный ответ, проследовал с Селигером и Мунценбергером в коридор, соединяющий салун и актовый зал. Поставив сундук на пол, он открыл его для осмотра. Несколько человек осмотрели бомбы и забрали некоторые из них. Селигер взял себе две и хранил их до взрыва на Хеймаркете, после чего спрятал их под тротуаром на Сигель-стрит. Лингг, Селигер и Мунценбергер затем покинули помещение. Направление, в котором направился последний, остается под вопросом. Нефф никогда не видел его раньше, Леман не знал его, а Селигер даже не узнал его имени.

Ясно, что вся эта работа была частью заговора, состряпанного в зале Грейфа накануне вечером. Также хорошо установлено, что Мунценбергер был выбранным агентом для получения бомб и обеспечения того, чтобы они были переданы в руки доверенных анархистов для использования в нужный момент. Секретность, окружавшая личность последнего, была в полном соответствии с методом действий, изложенным в инструкциях, данных социалистам:

При совершении дела товарищ, который не живет в месте действия, то есть товарищ из какого-то другого места, должен, если позволяет возможность, участвовать в действии, или, сформулируем трудность, революционное дело должно совершаться там, где тебя не знают.

Были предприняты дальнейшие шаги для ускорения революции. В соответствии с планом на вечер понедельника, вооруженные люди должны были быть размещены вечером во вторник вблизи полицейских участков. Мы обнаруживаем, что Лингг, Селигер, Леман, Смидке, Тилен и двое крупных неизвестных мужчин находились вблизи участка на Норт-авеню. Они слонялись по углам улиц, ведущих к этому участку, между восемью и десятью часами, полностью вооруженные бомбами и готовые к отчаянным делам. Другие, получившие бомбы в зале Неффа, направились дальше на север и кружили вокруг полицейского участка возле угла Вебстер-авеню и Линкольн-авеню. Селигер и Лингг также посетили эту местность. Были также вооруженные люди в Диринге, где проходило собрание бастующих рабочих, на котором выступил Шваб после того, как покинул Хеймаркет. Анархисты также разместились вблизи участка на Чикаго-авеню. Люди были также возле участка на Норт-авеню, и около двадцати пяти человек разместились на углу Халстед-стрит и Рэндольф-стрит, в двух кварталах от участка на Десплейнс-стрит. Спайс и Шваб вошли в эту группу и провели тайную консультацию с лидерами. Фишер и Уоллер также находились недалеко от этого участка.

Более того, оказывается, что несколько человек заходили во вторник вечером к Уоллеру домой, пока он ужинал, и просили его сопровождать их в Уикер-парк, говоря, что они «хотят быть на своем посту». Двое из этих людей были Крюгер и Крамер, принадлежавшие к «вооруженным секциям». Некоторые люди также заходили в магазин Энгеля, и один из них продемонстрировал револьвер. Другой, незнакомец, объяснил товарищу, что ждет «пилюли». Он ждал всего пять минут, когда вошла молодая девушка лет десяти-двенадцати, неся таинственный пакет. Она передала его незнакомцу, который зашел за ширму, а затем поспешно вышел.

Таким образом, очевидно, что различные стороны были настроены на карнавал бунта и разрушения и только ждали надлежащего сигнала от комитета. Люди, посвященные в секреты грабежа, убийства и всеобщего разрушения, принадлежали к тому, что было известно в организации как «Революционная группа». План не сообщался никому другому. Для его успешного осуществления необходимо было соблюдать величайшую секретность, и заговор сообщался только тем, кто доказал себя в прошлом, словом и делом, в полном соответствии с революционными методами. «Революционная партия» состояла из «Лер унд Вер Ферайн» под командованием Брайтенфельда; группы Северо-Западной стороны под командованием Энгеля, Фишера и Грумма; группы Северной стороны под командованием Нибе, Лингга и Германа; Американской группы под командованием Спайса, Парсонса и Филдена; группы Карла Маркса под руководством Шиллинга; группы «Фрайхайт» и вооруженных секций Международного союза плотников и Союза металлистов. Эти различные секции, или группы, находились под управлением генерального комитета, в число ведущих деятелей которого входили Спайс, Шваб, Парсонс, Нибе, Рау, Хиршбергер, Дойш и Бельц. Этот комитет собирался в установленные сроки в офисе «Арбайтер-Цайтунг» и формулировал приказы для руководства группами. Его расходы покрывались ежемесячными взносами всех социалистических обществ. Именно под вдохновением этого комитета состоялось собрание в понедельник вечером. Почему сигнал к согласованному налету на полицейские участки, поджогу зданий и резне капиталистов не был дан в роковую ночь бунта на Хеймаркете — или, если был дан, как, кажется, полагают во многих кругах, в заявлении Филдена «Мы мирные», почему он не был выполнен полностью — необъяснимо ни на какой другой гипотезе, кроме той, что мужество доверенных лидеров изменило им в критический момент.

ГЛАВА VIII.

Воздух полон слухов — Опасение бунта — Подготовка полиции — Бонфилд в командовании — Хеймаркет — Стратегическое значение позиции анархистов — Аллея Крейна — Теория уличной войны — Разжигание толпы — Шнаубельт и его бомба — «Задушить закон» — Предел терпения достигнут — «Именем народа, разойдитесь» — Сигнал дан — Грохот динамита впервые услышан на американской улице — Убийство в воздухе — Сбор и атака — Анархисты сметены — Битва, достойная ветеранов.

При такой активной работе среди заговорщиков, как я показал, было лишь вопросом времени, когда произойдет какая-то ужасная катастрофа с помощью мощных бомб, которые они изготовили. Общественное сознание находилось в состоянии страха и ожидания, не зная, откуда может появиться угроза опустошения и разрушения. Подстрекательских речей было достаточно, чтобы вызвать трепет, а появление «Листовки о мести» раздуло волнение до всеобщей тревоги и негодования. Нападение на Маккормика убедительно доказало, что анархисты намерены практиковать то, что проповедуют. После их разгрома и поражения слышно было, как они выражали сожаление, что не захватили заводы силой до прибытия полиции, а затем встретили офицеров залпом из огнестрельного оружия, как это однажды планировалось на тайном заседании одной из их «революционных групп». Воздух был полон слухов, и широкая общественность была убеждена, что произойдет великая катастрофа, если полиция немедленно не запретит проведение дальнейших революционных собраний. Внимание мэра было обращено на возможные результаты, если такие собрания будут продолжаться, и он, в свою очередь, приказал Департаменту полиции внимательно следить за собранием, назначенным на площади Хеймаркет, и разогнать его в случае, если ораторы будут использовать подстрекательские выражения. В течение дня многие листовки Спайса были распространены вблизи предприятия Маккормика, и ожидалось, что многие из разъяренных бастующих из той местности посетят митинг. Было ясно, что, учитывая настрой социалистов, потребуется лишь небольшое поощрение, чтобы вызвать беспорядки, и было крайне важно принять решительные меры при первом же признаке неприятностей. Впоследствии выяснилось, что лидеры намеревались сделать речи угрожающими, чтобы спровоцировать атаку полиции на толпу, а затем, во время замешательства, выполнить программу понедельника вечером.

МИТИНГ НА ХЕЙМАРКЕТЕ. «Именем народа я приказываю вам разойтись».

Городские власти полностью понимали ситуацию, но решили не вмешиваться в митинг, если дискуссия не будет сопровождаться насильственными угрозами. Однако, чтобы быть готовыми к любой чрезвычайной ситуации, было решено сосредоточить большие силы вблизи места проведения митинга — в участке на Десплейнс-стрит. Сто человек из района капитана Уорда, Третьего участка, под командованием лейтенантов Боулера, Стэнтона, Пензена и Берда, двадцать шесть человек из Центрального отряда под командованием лейтенанта Хаббарда и сержанта Фитцпатрика и пятьдесят человек из Четвертого участка под командованием лейтенантов Стила и Куинна были соответственно назначены для специальной службы в тот вечер. Инспектору Джону Бонфилду было приказано принять командование всеми силами, и его инструкции заключались в том, чтобы направить детективов смешаться с толпой и, если ораторы будут советовать что-либо подстрекательского характера, приказать офицерам разогнать собрание.

Митинг был назначен на 7:30, и к этому часу довольно много людей собралось в районе площади Хеймаркет. Эта площадь — просто расширение Рэндольф-стрит между Десплейнс-стрит и Халстед-стрит; и в прошлые годы использовалась фермерами для продажи сена и продуктов. Именно для этого места был выпущен призыв, но по определенным причинам митинг проводился в девяноста футах к северу от Рэндольф-стрит, на Десплейнс-стрит, недалеко от пересечения с аллеей, которая с тех пор стала общеизвестной как «аллея Крейна». В поле зрения почти этой аллеи находился зал Зепфа, на северо-восточном углу Лейк-стрит и Десплейнс-стрит, а примерно в двух кварталах дальше на восток по Лейк-стрит находились зал Флоруса и зал Грейфа — все печально известные притоны и штаб-квартиры анархистов. В тот вечер эти места и прилегающие улицы, ведущие к месту митинга, были переполнены бастующими и сочувствующими социалистам, некоторые в салунах угощались пивом, а некоторые толкались на дорогах, либо направляясь за жидкостями, либо возвращаясь на митинг после того, как на мгновение удовлетворили «внутреннего человека». Здесь было положение вещей, которое позволило бы легко смешаться с толпой и легко скрыться через нее в случае начала революционного плана, принятого накануне вечером. Толпы послужили бы прикрытием для, казалось бы, безопасных операций. Еще одно преимущество проведения митинга в указанном месте заключалось в том, что улица была тускло освещена, и, поскольку здание, перед которым происходило выступление, было производственным предприятием — Crane Bros., — не используемым и не освещаемым ночью, а аллея, прилегающая к трибуне оратора, образовывала букву L с другой аллеей, ведущей к Рэндольф-стрит, там были точки кажущейся безопасности для конфликта с полицией. Кроме того, точка находилась примерно в 350 футах к северу от полицейского участка на Десплейнс-стрит, и, очевидно, было рассчитано, что когда полиция атакует толпу, ту часть программы понедельника вечером о подрыве участков можно будет легко осуществить.

Это были несомненные причины для осуществления изменения. Читатель помнит, что одним из возражений, выдвинутых Фишером против проведения митинга на Маркет-сквер, было то, что это «мышеловка», и одним из его потенциальных аргументов в пользу Хеймаркета было то, что это более безопасное место для исполнения их заговора. Таким образом, в их «безумии» был «метод». Все непредвиденные обстоятельства, очевидно, были очень тщательно рассмотрены.

БУНТ НА ХЕЙМАРКЕТЕ. Взрыв и конфликт.

Но, как я уже сказал, настал час для открытия митинга, и поскольку не оказалось никого, кто взял бы на себя быстрое руководство, толпа проявила некоторые признаки нетерпения. Около восьми часов в районе выбранного места было, возможно, 3000 человек, а минут через пятнадцать-двадцать появился Спайс. Он взобрался на грузовой фургон, импровизированный в качестве трибуны оратора, и спросил Парсонса. Не получив ответа, он спустился и, встретив Шваба, они вдвоем вошли в аллею, где было довольно много людей и где их подслушали, когда они использовали слова «пистолеты» и «полиция», и Шваб, как слышали, спросил: «Одного достаточно, или нам лучше пойти и взять еще?» Оба затем исчезли вверх по улице, и это справедливое предположение — подтверждаемое тем фактом, что они вошли в группу анархистов на углу Халстед-стрит и Рэндольф-стрит, как отмечено в предыдущей главе, и другими обстоятельствами — что они пошли за бомбами. Спайс вскоре вернулся и, встретив Шнаубельта, провел с ним короткий разговор, одновременно передав ему что-то, что Шнаубельт осторожно положил в боковой карман. Спайс снова взобрался на фургон (время было около 8:40 — Шнаубельт стоял рядом с ним) и начал речь на английском языке. Нет необходимости в этом месте воспроизводить речь, так как ее содержание появляется позже, как в изложении репортеров, так и в том, как она была впоследствии записана Спайсом. Но оба отчета не дают правильного представления о ее коварном воздействии на аудиторию. Она касалась в основном жалоб рабочих, обращения с бастующими со стороны Маккормика и объяснения его (Спайса) связи с беспорядками предыдущего дня. Урок, который он извлек из происшествия на Маккормике, заключался в том, что «рабочие должны вооружиться для защиты, чтобы они могли справиться с правительственными наемниками своих хозяев».

ИНСПЕКТОР ДЖОН БОНФИЛД.

Тем временем за Парсонсом послали, и по окончании речи Спайса он был представлен. Он рассмотрел недовольство трудящихся в стране, проблемы, вытекающие из него, коснулся монополии, раскритиковал так называемую «капиталистическую прессу», разнес банки, объяснил социализм, подверг критике систему выборов и закончил свои замечания призывом к слушателям защищать себя, утверждая, что если требования рабочего класса будут отвергнуты, это означает войну. Его речь, как и речь Спайса, была мягкой по сравнению с тем, чего можно было ожидать в таком случае. Возможно, это объясняется тем фактом, что во время их речей мэр Харрисон смешался с толпой и внимательно следил за настроениями ораторов. Впоследствии он охарактеризовал выступление Парсонса как «хорошую политическую речь» и, будучи, по-видимому, удовлетворен тем, что неприятностей не будет, ушел в полицейский участок на Десплейнс-стрит, поделившись своими впечатлениями о собрании с капитаном в участке и сказав Бонфилду, что, по-видимому, нет дальнейшей необходимости держать силы в резерве.

Не успел Харрисон уйти в участок, а оттуда к себе домой, как следующий оратор, Филден, стал смелее в своих замечаниях и пустил слова катиться горячо и быстро с маслянистого, бойкого и мстительного языка. Он начал с упоминания о незащищенности рабочего класса при нынешней социальной системе, перешел к забастовке на Маккормике, в которой люди, по его словам, были «хладнокровно расстреляны законом в городе Чикаго при защите собственности», и утверждал, что бастующим «больше нечего делать с законом, кроме как наложить на него руки и душить его, пока он не сделает свой последний удар. Душите его! Убейте его! Заколите его! Можем ли мы сделать что-нибудь», — спросил он, — «кроме как сильной рукой сопротивления? Линии стычек встретились. Люди были расстреляны. Мужчины, женщины и дети не были пощажены капиталистами и приспешниками частного капитала. У него не было милосердия — не должно быть и у вас. Вы призваны защищать себя, свои жизни, свое будущее. У меня есть немного сопротивления внутри. Я знаю, что у вас тоже».

КАПИТАН УИЛЬЯМ УОРД.

В этот момент появилась полиция. Во время замечаний Спайса и Парсонса детективы часто докладывали в участок, что высказываются только умеренные, сдержанные настроения, но после того, как Филден достаточно разогрелся по своей теме, это изменилось. Толпа была доведена до высокой степени возбуждения, и часто раздавались выкрики одобрения и крики негодования. Речь Филдена была именно такой, какую они ожидали услышать. Требовалось совсем немного, чтобы подстрекнуть их к совершению отчаянных дел. Как скульптор со своей пластичной моделью, Филден вылепил свою аудиторию, чтобы соответствовать цели случая. Своим грубым и готовым красноречием он взбудоражил их самые сокровенные страсти. Его едкие намеки на капиталистов цепляли сердца грубой толпы, как крючья, а его призывы к уничтожению существующих законов потрясали их, как вихрь.

Было бы так же хорошо, сказал он, для рабочих умереть в бою, чем умереть с голоду. «Истребите капиталистов, и сделайте это сегодня вечером!» Офицеры, прикомандированные для наблюдения за ходом событий, увидели, что речь не предвещает ничего хорошего, и сообщили факты инспектору Бонфилду. Даже тогда инспектор колебался. Используя его собственные слова в отчете, который он отправил суперинтенданту Эберсолду: «Желая быть ясно в рамках закона и желая не оставить места для сомнений в правильности наших действий, я не действовал по первым отчетам, а отправил офицеров обратно для дальнейших наблюдений. Через несколько минут после десяти часов офицеры вернулись и доложили, что толпа становится возбужденной, а оратор становится все более подстрекательским в своем языке. Я тогда почувствовал, что медлить дольше было бы преступно, и отдал приказ выстроиться и двинуть наши силы вперед на Уолдо-Плейс» — короткую улицу к югу от участка на Десплейнс-стрит.

ЛЕЙТЕНАНТ (НЫНЕ ШЕФ) Г. У. ХАББАРД.

Силы сформировались в четыре дивизиона. Роты лейтенантов Стила и Куинна сформировали первый; роты лейтенантов Стэнтона и Боулера — второй; роты лейтенанта Хаббарда и сержанта Фитцпатрика — третий; а две роты под командованием лейтенантов Берда и Пензена составили четвертый, сформировав арьергард, который имел приказ выстроиться вправо и влево на Рэндольф-стрит, чтобы охранять тыл от любой атаки со стороны Хеймаркета. Эти различные дивизионы таким образом покрывали улицу от бордюра до бордюра. Инспектор Бонфилд и капитан Уорд возглавляли силы, перед первым дивизионом. Увидев их приближение вдалеке, Филден воскликнул:

«Вот идут ищейки. Вы делайте свой долг, а я сделаю свой!»

Прибыв на место, они обнаружили агитатора прямо в разгаре его подстрекательских увещеваний, в тот момент, когда он говорил своим фанатикам-анархистам, что у него есть немного сопротивления внутри, и уверял их, что знает, что у них тоже. В этот момент полиции было приказано остановиться в нескольких футах от грузового фургона, и капитан Уорд, подойдя на три фута к оратору, сказал:

«Я приказываю вам, именем народа штата, немедленно и мирно разойтись».

Повернувшись к толпе, он продолжил: «Я приказываю вам и вам помочь».

Филден тем временем спрыгнул с фургона и, достигнув тротуара, заявил ясным, громким тоном голоса:

«Мы мирные».

Это, должно быть, был тайный сигнал — в нем есть намеки на слово «Ruhe» — и не успел он быть произнесен, как искра вспыхнула в воздухе. Это выглядело как зажженный остаток сигары, но шипело как миниатюрная ракета. Она упала в ряды второго дивизиона и возле разделительной линии между ротами лейтенантов Стэнтона и Боулера, чуть южнее того места, где происходило выступление.

Последовал ужасающий взрыв — детонацию было слышно на кварталы вокруг. Направление, в котором была брошена бомба — ибо это была она, — было с восточного тротуара из аллеи. Она была брошена человеком в тени этого узкого, но переполненного прохода на той же стороне, всего в нескольких футах от трибуны оратора.

СЕРЖАНТ (НЫНЕ КАПИТАН) Дж. Э. ФИТЦПАТРИК.

Взрыв создал ужасающий хаос и страшное смятение. За ним мгновенно последовал залп из небольшого огнестрельного оружия со стороны толпы на тротуаре и на улице перед полицейскими силами, направленный против офицеров. Они на мгновение были ошеломлены и охвачены ужасом. В непосредственной близости от взрыва вся колонна под командованием Стэнтона и Боулера и многие из первого и третьего дивизионов были сброшены на землю, некоторые убиты, а многие в агонии смерти.

Как только первая вспышка трагического шока прошла, и даже в тот момент, когда толпа начала стрелять, инспектор Бонфилд собрал полицейских, которые остались невредимыми, и приказал открыть беглый огонь из револьверов по отчаянным анархистам. Лейтенанты Стил и Куинн атаковали толпу на улице от бордюра до бордюра, а лейтенанты Хаббард и Фитцпатрик с теми людьми, которые остались у них из Специального отряда, прочесали оба тротуара быстрым и грохочущим огнем.

ЛЕЙТЕНАНТ ДЖЕЙМС П. СТЭНТОН.

Натиск офицеров был подобен могучему потоку в узком русле — они сметали все на своем пути и сбивали всех, кому не повезло попасть под их огонь или дубинки. Мастерское мужество и блестящий порыв людей вскоре заставили анархистов разлететься в разные стороны, и более отчаянной борьбы за жизнь и безопасность никогда не приходилось видеть. Даже самые дерзкие заговорщики теряли голову и искали уголки и ниши зданий, чтобы укрыться, пока не смогут совершить побег без неминуемой опасности пуль или быть раздавленными стремительной толпой.

Филден, такой храбрый и бесстрашный при появлении полиции, вытащил револьвер, пригнувшись под защитой колес фургона, выстрелил в офицеров, а затем пустился наутек и исчез. Спайс получил дружескую помощь, чтобы выбраться из фургона, и поспешно бросился сквозь толпу в неистовой попытке укрыться. Он наконец достиг безопасности, в то время как его брат, который был с ним на фургоне, ушел с легким ранением. Парсонс, кажется, взял время за бороду и нервно ожидал развития событий в баре зала Зепфа.

ЛЕЙТЕНАНТ БОУЛЕР.

Фишер был среди толпы, пока Спайс и Парсонс выступали, но он был в компании Парсонса в зале Зепфа, когда произошел взрыв. Шнаубельт, который сидел на фургоне с руками в карманах, пока Филден не начал свою речь, поспешил сквозь толпу после того, как отправил снаряд на его смертоносную миссию, и ушел без единой царапины. Другие менее значительные, но влиятельные светила в анархистской комбинации нашли дружеское убежище и, как впоследствии выяснилось, не теряли времени, чтобы добраться домой как можно скорее. Как кому-то из этих лидеров, находившихся в центре ужасной бойни, удалось спастись, в то время как другие их товарищи пострадали, неясно, если только они не перебегали из одного уединенного места в другое, пока буря бушевала в самом разгаре — и есть много обстоятельств, показывающих, что это было именно так. В любом случае, этот момент несущественен: факт остается фактом, что всем им не хватило мужества в критический момент, и каждый, казалось, был больше озабочен собственной безопасностью, чем безопасностью своих товарищей-революционеров.

Благодаря мастерской атаке полиции конфликт был недолгим, но, пока он длился, он создал сцену замешательства, смерти и кровопролития, не имеющую равных в анналах американских бунтов по своему масштабу и далеко идущим результатам. Свист пуль, стоны умирающих, крики раненых и проклятия убегающих создали сочетание ужасов, которые присутствующие никогда не забудут.

Не успело поле боя очиститься от толпы, как инспектор Бонфилд приступил к заботе о мертвых и раненых. Они были найдены разбросанными во всех направлениях. Многие офицеры лежали простертыми там, где они упали, а на севере, где толпа оспаривала землю с полицией, лежало много анархистов. На порогах домов и в нишах зданий были найдены раненые и искалеченные. Полиция присмотрела за всеми и оказала помощь как друзьям, так и врагам. Мертвых, умирающих и раненых доставили в участок на Десплейнс-стрит, куда были вызваны многочисленные врачи.

Впоследствии, говоря о храбрости своих людей в этом случае, в своем отчете начальнику полиции инспектор Бонфилд совершенно справедливо заметил:

Утверждалось, что регулярные войска впадали в панику по менее значительным причинам. Я не вижу иного способа объяснить это, кроме следующего. Солдат действует как часть механизма. Редко, если вообще когда-либо, находясь на службе, ему позволяется действовать как личности или использовать собственное суждение. Подготовка полицейского учит его полагаться на себя. Изо дня в день, ночь за ночью он выходит на службу в одиночку, и, вступая в конфликт с вором или грабителем, он вынужден полагаться на свои собственные усилия. Поскольку солдат является частью механизма, из этого следует, что, когда одна его часть выходит из строя, остальное бесполезно, пока повреждение не будет устранено. Полицейский же, будучи механизмом в самом себе, редко, если вообще когда-либо, сдается, пока не окажется поверженным на землю и неспособным подняться вновь. В заключение позвольте доложить, что поведение рядовых и офицеров, за немногими исключениями, было достойным восхищения — как сказал мне на следующий день один военный, «достойным героев сотни сражений».

ГЛАВА IX.

Мертвые и раненые — Стоны муки в полицейском участке — Забота о друге и враге — Подсчет потерь — Сочувствие города — Список погибших — Очерки о людях — Работа врачей — Опустошение от динамита — Ветераны Хеймаркета — Почетный список — Потери анархистов — Догадки об их погибших — Сокрытие раненых бунтовщиков — Провал взрыва — Разочарование террористов.

Сцена в участке на Десплейнс-стрит была такой, что могла потрясти самое твердое сердце. Было задействовано каждое свободное место в здании, и едва ли можно было передвигаться по различным комнатам, не опасаясь случайно задеть рану или потревожить сломанную конечность. Во многих случаях изувеченных анархистов клали рядом с пострадавшими офицерами. Полы буквально были залиты кровью, капавшей и стекавшей с растерзанных тел жертв бунта. Воздух был наполнен стонами умирающих и воплями муки раненых. Когда по городу распространилась весть о страшной бойне, жены, дочери, родственники и друзья как офицеров, так и анархистов, которые не вернулись домой или не прислали вестей о своем местонахождении, поспешили к участку и просили впустить их. Получив отказ, они начинали причитать и плакать у дверей участка, и эти скорбные звуки делали ситуацию внутри еще более печальной.

Все, что было в силах человека, делалось для облегчения страданий и создания максимально комфортных условий для пациентов. Врачи департамента Мерфи, Ли и Анротен энергично работали и, используя все возможные средства, приносили относительное облегчение и избавление от мучительных болей страждущих. Более тяжелораненых, когда это было возможно, доставляли в больницу округа Кук. Всю ночь после бунта, ранним утром и в течение следующего дня пациентам оказывался самый тщательный уход, и по всему городу в течение многих дней и недель единственным вопросом, единственным проявлением великого сочувствия было состояние раненых офицеров. Все сердце города было сосредоточено на их выздоровлении. Повсюду живым, как и павшим героям, воздавалась высочайшая хвала. Преступники, стремившиеся ниспровергнуть закон и порядок путем убийств и грабежей, были прокляты со всех сторон. В течение многих дней и недель город ни на минуту не ослаблял своего интереса. С того момента, как людей привезли в участок, долго оставалось вопросом, сколько из них поддадутся своим ранам. Непрестанная забота и внимание помогли спасти многих от безвременной могилы; но даже те, кто в конечном итоге вернулся к своим семьям и друзьям, будучи искалеченными и изувеченными, балансировали между жизнью и смертью на тончайшей нити в течение многих беспокойных ночей и утомительных дней, долгих недель и мучительных месяцев. Преданность друзей и мастерство врачей придавали людям сил и терпения. Тот факт, что из столь большого числа людей, растерзанных, изрезанных и раздробленных мощной бомбой и пронзенных пулями, умерло лишь восемь человек, свидетельствует о достоинствах лечения.

Единственным, кто был убит почти мгновенно, был офицер Матиас Дж. Деган. Следующий список послужит для того, чтобы показать имена убитых и раненых офицеров, участки, к которым они принадлежали, их места жительства, характер их ранений, их состояние и другие обстоятельства:

Матиас Дж. Деган — Третий участок, станция на Уэст-Лейк-стрит; проживал по адресу: Южная Канал-стрит, 626. Убит почти мгновенно. Родился 29 октября 1851 года, поступил на службу в полицию 15 декабря 1884 года. Был вдовцом, потеряв жену незадолго до поступления на службу, и оставил маленького сына. Он был храбрым офицером, эффективным во всех своих обязанностях и высоко ценимым.

Майкл Шиэн — Третий участок; проживал по адресу: Барбер-стрит, 163. Ранен в спину чуть ниже девятого ребра. Пуля застряла в брюшной полости, и после того, как хирург ее извлек, он впал в коллапс и скончался 9 мая. Ему было двадцать девять лет, родился в Ирландии, приехал в Америку в 1879 году. Поступил на службу 15 декабря 1884 года, и в Америке у него был только один родственник — брат, а родители все еще жили на родине. Он был очень способным, исполнительным и эффективным офицером, и перед ним открывались отличные перспективы. Был холост.

Джордж Мюллер — Третий участок; проживал по адресу: Уэст-Мэдисон-стрит, 836; был ранен в левый бок, пуля прошла сквозь тело и застряла с правой стороны над тазовой костью. Он страдал больше других и испытывал ужасные мучения. Он не давал согласия на операцию, и в конце концов его правое легкое спалось, что сильно затруднило дыхание. Он скончался 6 мая. Ему было двадцать восемь лет. Родился в Осуиго, штат Нью-Йорк, где жили его родители и куда были отправлены его останки. Мюллер, приехав в Чикаго, начал работать возчиком, а 15 декабря 1884 года поступил в полицейский департамент, будучи назначенным на службу в участок на Десплейнс-стрит. Он был хорошо сложенным, мускулистым молодым человеком и стал любимцем своих сослуживцев благодаря своим спокойным привычкам и добродушным манерам. На момент смерти он был помолвлен с мисс Мэри Макавой.

Джон Дж. Барретт — Третий участок; проживал по адресу: Ист-Эри-стрит, 99; был ранен в печень, откуда был извлечен осколок снаряда, также имел тяжелый перелом локтя. Была оторвана пяточная кость одной ноги. С таким количеством серьезных ранений он лежал в больнице почти без сознания до дня своей смерти, 6 мая. Родился в Уокигане, штат Иллинойс, в 1860 году и приехал в Чикаго с родителями, когда ему было всего четыре года. Здесь он посещал государственные школы, а затем освоил профессию литейщика, которую оставил 15 января 1885 года, чтобы поступить на службу в полицию, будучи назначенным на службу в участок на Десплейнс-стрит. Он был храбрым и эффективным офицером, всегда готовым выполнить свой долг в любой чрезвычайной ситуации. Он был женат всего за несколько месяцев до своей смерти и оставил жену, овдовевшую мать, трех сестер и младшего брата.

Томас Редден — Третий участок; проживал по адресу: Уолнат-стрит, 109; получил тяжелый перелом левой ноги в трех дюймах ниже колена, от которого большая часть кости была полностью оторвана. У него также были пулевые ранения левой щеки и правого локтя, а также несколько ранений в спину. В ноге и локте были найдены осколки снаряда. Он умер 16 мая. Ему было пятьдесят лет, и он был связан с полицией в течение двенадцати лет, поступив на службу 1 апреля 1874 года. Он был приписан к участку на Уэст-Лейк-стрит и считался образцовым и надежным офицером. У него остались жена и двое маленьких детей.

Тимоти Флэвин — Четвертый участок; проживал по адресу: Норт-Ашленд-авеню, 504; был поражен осколком снаряда в четырех дюймах выше голеностопного сустава, что оторвало часть большой кости и привело к перелому малой кости. У него также были два ранения чуть ниже плечевого сустава в правой руке, вызванные осколком, и два осколочных ранения в спину, одно из которых прошло в брюшную полость, а другое — в легкое. Его нога была ампутирована выше колена на второй день после взрыва, и, кроме того, у него был вырван большой кусок из правого бедра. Он умер 8 мая. Родился в Листовеле, Ирландия, и приехал в Америку в 1880 году с молодой женой, на которой женился в день своего отъезда. Он работал возчиком и поступил на службу в полицию 15 декабря 1884 года, будучи назначенным на службу в участок на Роусон-стрит. У него остались жена и трое маленьких детей.

УЧАСТОК НА ДЕСПЛЕЙНС-СТРИТ. С фотографии.

Нельс Хансен — Четвертый участок; проживал по адресу: Фаулер-стрит, 28; получил осколочные ранения тела, рук и ног, и одну из его конечностей пришлось ампутировать. Он потерял много крови, но продолжал мучиться в невыносимых страданиях до 14 мая, когда скончался. Он был уроженцем Швеции, приехал в Чикаго много лет назад, поступил на службу 15 декабря 1884 года, ему было около пятидесяти лет. У него остались жена и двое детей.

Тимоти Салливан из Третьего участка был последним, кто умер от последствий бунта на Хеймаркет; этот храбрый офицер промучился до 13 июня 1888 года. Он проживал по адресу: Хикори-стрит, 123, был вдовцом, четверо детей оплакивали его кончину. Болезнь, от которой он умер, была прямым следствием пулевого ранения чуть выше левого колена.

Ниже приводится список раненых офицеров, принадлежащих к Третьему участку:

Огаст С. Келлер; проживал по адресу: Гринвич-стрит, 36; осколочное ранение в правый бок и пулевое ранение в левый бок; жена и пятеро детей.

Томас Макгенри; проживал по адресу: Уэст-Пол-стрит, 376; осколочное ранение в левое колено и три осколочных ранения в левое бедро; холост; на иждивении сестра и слепая мать.

Джон Э. Дойл, Уэст-Джексон-стрит, 142½; пулевые ранения в спину и икры обеих ног; серьезно; жена и один ребенок.

Джон А. Кинг, Уобаш-авеню, 1411; перелом челюстной кости от осколка и два пулевых ранения в правую ногу ниже колена; серьезно; холост.

Николас Шеннон-младший, Миллер-стрит, 24; тринадцать осколочных ранений с правой стороны и пять осколочных ранений с левой стороны; серьезно; жена и трое детей.

Джеймс Конуэй, Морган-стрит, 185; пулевое ранение в правую ногу; холост.

Патрик Хартфорд, Нобл-стрит, 228; осколочное ранение в правую лодыжку, ампутированы два пальца на левой ноге, пулевое ранение в левый бок; жена и четверо детей.

Патрик Нэш, участок на Десплейнс-стрит; ушибы левого плеча, нанесенные палкой; холост.

Артур Коннолли, Уэст-Гурон-стрит, 318; два осколочных ранения в левую ногу; кость слегка повреждена; жена.

Луис Джонсон, Уэст-Эри-стрит, 40; осколочное ранение в левую ногу; жена и четверо детей.

М. М. Кардин, Норт-Пеория-стрит, 18; пулевое ранение в икры обеих ног; жена и двое детей.

Адам Барбер, Уэст-Джексон-стрит, 321; осколочное ранение левой ноги, пулевое ранение в правую часть груди; пуля не извлечена; жена и один ребенок.

Генри Ф. Смит, пулевое ранение в правое плечо; довольно серьезно, жена и двое детей в Калифорнии.

Фрэнк Тайрелл, Линкольн-стрит, 228; пуля в правом бедре возле позвоночника; жена и двое детей; жена в то время болела в окружной больнице.

Джеймс А. Брэди, Уэст-Ван-Бюрен-стрит, 146; осколочное ранение в левую ногу, легкое повреждение пальцев левой ноги и осколочное ранение в левое бедро; холост.

Джон Рид, Саут-Холстед-стрит, 237; осколочное ранение в левую ногу и пулевое ранение в правое колено; пуля не извлечена; холост.

Патрик Маклафлин, Тридцать седьмой корт, 965; ушибы правого бока, ноги и бедра, травмы легкие; жена и двое детей.

Фрэнк Мерфи, Уолнат-стрит, 980; затоптан, сломаны три ребра; жена и трое детей.

Лоуренс Мерфи, Фултон-стрит, 317½; осколочные ранения левой стороны шеи и левого колена, ампутирована часть левой стопы; жена.

Майкл Мэдден, Саут-Грин-стрит, 119; ранен в левое легкое 5 мая, после чего застрелил своего нападавшего-анархиста; жена и семеро детей.

Следующие принадлежали к участку на Уэст-Лейк-стрит Третьего участка:

Лейтенант Джеймс П. Стэнтон, проживал по адресу: Кэрролл-авеню, 584; осколочное ранение в правый бок, пулевое ранение в правое бедро, пулевое ранение в икру ноги; жена и трое детей.

Томас Брофи, Никсон-стрит, 25; легкое повреждение левой ноги; вернулся к исполнению обязанностей; жена.

Бернард Мерфи, Ист-Двадцать вторая улица, 325; пулевое ранение в левое бедро, осколочное ранение правой стороны головы и подбородка; не опасно; жена.

Чарльз Х. Финк, Саут-Сангамон-стрит, 154; три осколочных ранения в левую ногу и два ранения в правую ногу; не опасно; жена.

Джозеф Норман, Уолнат-стрит, 612; пуля прошла сквозь правую стопу и легкое повреждение пальца на левой руке; жена и двое детей.

Питер Баттерли, Уэст-Двенадцатая улица, 436; пулевое ранение в правую руку и небольшое ранение на каждой ноге возле колена; жена и один ребенок.

Александр Джеймисон, Герли-стрит, 129; пулевое ранение в левую ногу; серьезно; жена и семеро детей.

Майкл Хоран, пулевое ранение в левое бедро, пуля не извлечена; легкое осколочное ранение левой руки; холост.

Томас Хеннесси, Фултон-стрит, 287; осколочное ранение левого бедра, легкое; на иждивении мать-инвалид и две сестры.

Уильям Бернс, Уэст-Ван-Бюрен-стрит, 602; легкое осколочное ранение левой лодыжки; холост.

Джеймс Планкетт, Депуйстер-стрит, 15½; удар дубинкой и затоптан; жена.

Чарльз У. Уитни, Саут-Роби-стрит, 453; осколочное ранение в левую часть груди; осколок не извлечен; холост.

Джейкоб Хансен, Норт-Морган-стрит, 137; правая нога ампутирована выше колена, три осколочных ранения в левую ногу; жена и один ребенок.

Мартин Каллен, Уоштено-авеню, 236; перелом правой ключицы и легкое повреждение левого колена; жена и пятеро детей.

Саймон Клидзис, Кэрролл-стрит, 158; ранен в икру левой ноги; серьезно; жена и трое детей.

Джулиус Л. Симонсон, Уэст-Гурон-стрит, 241; ранен в руку возле плеча; очень серьезно; жена и двое детей.

Джон К. Макмэхон, Норт-Грин-стрит, 118; осколочное ранение в икру левой ноги, осколок не найден; пулевое ранение левой ноги возле колена, очень серьезно; жена и двое детей.

Саймон Макмэхон, Норт-Ашленд-авеню, 913; ранен в правую руку и два ранения в правую ногу; жена и пятеро детей.

Эдвард У. Руэл, Норт-Пеория-стрит, 136; ранен в правую лодыжку, пуля не извлечена; серьезно; холост.

Александр Халворсон, Норт-Окли-авеню, 850; ранен в обе ноги, пуля не извлечена; холост.

Карл Э. Джонсон, Уэст-Эри-стрит, 339; ранен в левый локоть; жена и двое детей.

Питер Маккормик, Уэст-Эри-стрит, 473; легкое пулевое ранение левой руки; жена.

Кристофер Гейнор, Фэй-стрит, 45; легкий ушиб левой руки; жена.

Следующие принадлежали к Четвертому участку:

С. Дж. Вернеке, Уэст-Дивижн-стрит, 73; ранен в левую часть головы, пуля не найдена; серьезно; жена и двое детей.

Патрик Макналти, Норт-Ливитт-стрит, 691; ранен в правую ногу и оба бедра; опасно; жена и трое детей.

Сэмюэл Хилго, Милуоки-авеню, 452; ранен в правую ногу; несерьезно; холост.

Герман Крюгер, Рэмси-стрит, 184; ранен в правое колено; несерьезно; жена и двое детей.

Джозеф А. Гилсо, Эмма-стрит, 8; легкие травмы спины и ноги; несерьезно; жена и шестеро детей.

Эдвард Баррелл, Уэст-Огайо-стрит, 297; ранен в правую ногу; довольно серьезно; жена и шестеро детей.

Фримен Стил, Райс-стрит, 30; легко ранен в спину; несерьезно; холост.

Джеймс П. Джонсон, Диксон-стрит, 740; растяжение правого колена; несерьезно; жена и трое детей.

Бенджамин Ф. Снелл, Моцарт-стрит, 138; ранен в правую ногу; несерьезно; холост.

Следующие принадлежали к Центральному отряду:

Джеймс Х. Уилсон, Остин-авеню, 810; серьезно ранен в брюшную полость осколком; жена и пятеро детей.

Дэниел Хоган, Остин-авеню, 526; ранен в икру правой ноги и руку; очень серьезно; жена и дочь.

М. О’Брайен, Пятая авеню, 495; осколочное ранение в левое бедро; очень серьезно; жена и двое детей.

Фред А. Эндрю, Норт-Холстед-стрит, 1018; ранен в ногу, несерьезно; жена.

МУЧЕНИКИ ХЕЙМАРКЕТА.

1. Джон Дж. Барретт. 2. Майкл Шиэн. 3. Тимоти Флэвин. 4. Тимоти Салливан. 5. Томас Редден. 6. Матиас Дж. Деган. 7. Нельс Хансен. 8. Джордж Мюллер.

Джейкоб Эбингер, Тридцать седьмая улица, 235; осколочное ранение тыльной стороны левой кисти; несерьезно; жена и трое детей.

Джон Дж. Келли, Шеффилд-авеню, 194; осколочное ранение левой кисти; несерьезно; жена и трое детей.

Патрик Лавин, Шолто-стрит, 42; палец поврежден осколком; женат.

Офицер Террелл получил осколочное ранение правого бедра.

У Патрика Хартфорда было отверстие в голеностопном суставе. Осколок был извлечен. Часть его левой стопы, вместе с пальцами, была оторвана.

Артур Коннолли получил открытый перелом большеберцовой кости. Осколок ударил его примерно в двух дюймах ниже колена, оторвал кусок малоберцовой кости, пробил большеберцовую кость и застрял примерно посередине большой кости ноги, на небольшом расстоянии ниже колена. Осколок был извлечен.

Лоуренс Мерфи получил пятнадцать осколочных ранений: одно в шею, три или четыре в руки и одно в левую стопу; последнее, весом почти полторы унции, застряло у основания большого пальца, оставив стопу висеть на куске кожи. Стопу пришлось ампутировать примерно на два дюйма выше. У него был вырван кусок размером два дюйма на передней поверхности ноги. У него были два проникающих ранения в левое бедро и несколько в правое.

Эдвард Барретт получил два осколочных ранения в области коленного сустава, вырвавших большие куски плоти и оставивших рваные раны на поверхности.

Дж. Х. Кинг был ударен в подбородок осколком, который прошел сквозь верхнюю губу; другой кусок оторвал около дюйма его нижней челюстной кости.

Дж. Х. Грейди получил тяжелые ранения мягких тканей, как в бедре, так и в ногах. Из них были извлечены несколько осколков.

Джон Дойл получил несколько ранений ног в области коленного сустава.

Список показывает характер ранений и состояние офицеров сразу после той знаменательной ночи. Некоторые из тех, кто умер, промучились еще некоторое время, но имя Тимоти Салливана было последним, добавленным в список погибших. Некоторые из шестидесяти восьми раненых мужчин с тех пор вернулись к активной службе, но многие остались инвалидами на всю жизнь и неспособны к работе.

Невозможно сказать, сколько анархистов было убито или ранено. Как только они были в состоянии передвигаться, те, кто находился в участке на Десплейнс-стрит, были переданы их родственникам и друзьям. Анархисты никогда не пытались составить точный список или даже приблизительную оценку количества убитых или раненых со своей стороны. Однако их число значительно превышало число пострадавших со стороны полиции. После минутного замешательства офицеры бросились на врага и открыли огонь. Будучи хорошими стрелками, они стреляли на поражение, и многие революционеры, должно быть, отправились домой, с помощью товарищей или без нее, с ранениями, которые привели к летальному исходу или сделали их инвалидами на всю жизнь. Некоторые из тех, кто находился в участке, имели опасные ранения, и по большей части это были люди, которые в суматохе отделились от своих товарищей или были затоптаны так, что не могли подняться и доковылять до безопасного места. Известно, что из мест скопления анархистов в глухие ночные часы проводилось много тайных похорон. В течение многих месяцев до взрыва на Хеймаркете анархисты громко рассуждали о разрушительной мощи динамита. Одна бомба, утверждали они, эквивалентна полку ополчения. Немного динамита, правильно упакованного, можно носить в кармане жилета и использовать для уничтожения большого отряда полиции. Они, вероятно, рассуждали так: если станет известно, что их число погибших намного больше, чем со стороны полиции, это не только уменьшит веру их сторонников в реальные достоинства динамита, но и докажет, что полиция более чем способна справиться с Социальной революцией, даже если революционеры полагаются на это мощное средство. Поэтому общественность, вероятно, никогда не узнает, сколько из них пострадало.

ГЛАВА X.

Ядро заговора — Обыск в редакции «Арбайтер-Цайтунг» — Захваченная рукопись — Ревность в полицейском департаменте — Угроза провала дела — Глупость в Центральном управлении — Фишер доставлен — Никудышная детективная работа — Арест Спайса — Его вопиющее тщеславие — Анархист-«дамский угодник» — Винные ужины с актрисами — Прошлое Нины Ван Зандт — Ее романтическая связь с делом — Модные туалеты — Действительно ли Спайс любил ее? — Его странное поведение — Доверенный брак — Конец романа — Другие заговорщики — Происхождение миссис Парсонс — Метатель бомбы под стражей — Убийца, вышвырнутый из кабинета начальника — Шнаубельт и детективы — Подозрительное поведение в штаб-квартире — Шнаубельту приказано держаться подальше от мэрии — Удивительный инцидент — Дружеский совет убийце — Мои впечатления от эпизода со Шнаубельтом — Бальтазар Рау и мистер Фуртманн — Призрачные кандалы в пульмановском вагоне — Эксперименты с динамитом — Взрывчатка, опасная для друзей и врагов — Испытание бомб — Филден и начальник.

Было несложно определить моральную ответственность за дерзкое и кровавое нападение на закон и власть. Мятежные высказывания таких людей, как Спайс, Парсонс, Филден, Шваб и другие лидеры на публичных собраниях в течение недель и месяцев, предшествовавших восьмичасовой забастовке, и вызывающие декларации таких газет, как «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм», ясно указывали на источники, из которых пришло вдохновение для венчающего преступления анархии. Также существовало твердое убеждение, что метатель бомбы был не просто сумасшедшим вроде Гито, а что должен был существовать преднамеренный, организованный заговор, агентом которого он являлся. Поэтому в работе по выяснению внутренних фактов искомыми точками были: какова была точная природа этого заговора и кто составлял главных заговорщиков? Обладание каждой деталью в связи с этими двумя пунктами было абсолютно необходимо для установления уголовной ответственности, и на решение этой проблемы офицеры направили все свои силы.

Детективы прекрасно знали, что редакция «Арбайтер-Цайтунг» была штаб-квартирой центрального, контролирующего органа анархистских организаций в Чикаго, и на следующее утро после взрыва инспектор Бонфилд решил совершить налет на это заведение и доставить тех лидеров, которые могли быть там найдены. Несколько детективов были назначены на это задание, и вскоре они вернулись, имея под арестом Августа Спайса, его брата Криса, Майкла Шваба и Адольфа Фишера. Их заперли в Центральном участке. Вскоре после этого пятнадцать или шестнадцать наборщиков газеты были арестованы и доставлены в то же место. Они были кроткими на вид и заметно дрожали от страха.

Сразу после 12 часов прокурор штата Гриннелл, помощник прокурора штата Фуртманн, лейтенант Джозеф Кипли, лейтенант Джон Д. Ши, детективы Джеймс Бонфилд, Слейтон, Бэр, Палмер, Техорн и несколько других офицеров направились в здание «Арбайтер-Цайтунг» и провели самый тщательный обыск в каждой комнате помещения. На крючках, прикрепленных к наборным кассам, было найдено множество рукописей, которые были тщательно упакованы и изъяты. Подшивки «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм» также были погружены в фургон и доставлены в Центральный участок.

АДОЛЬФ ФИШЕР. С фотографии, сделанной полицией.

Последующее расследование мистером Фуртманном всех клочков бумаги, доставленных полицией, выявило рукопись Спайса с сигнальным словом «Ruhe» (Тишина), рукопись «Циркуляра о мести», выпущенного днем 4 мая, рукопись уведомления «Y, приходите в понедельник вечером», экземпляр статьи Спайса под заголовком «Кровь», опубликованной в «Арбайтер-Цайтунг» от 4 мая, и ряд других документов, носящих компрометирующий характер. Это открытие было расценено как весьма важное, и на суде оно оказалось чрезвычайно полезным для обвинения. Оно также послужило, как будет показано, предоставлением точки, с помощью которой, когда я взялся за это дело, я смог окончательно раскрыть весь заговор от его зарождения до завершения.

Имея улики, полученные из редакции «Арбайтер-Цайтунг», офицеры смогли задать несколько острых вопросов заключенным, но они не смогли должным образом использовать даже ту скудную информацию, которую им удалось извлечь. В то время полицейский департамент, от начальника до детективного отдела, был раздираем соперничеством, разногласиями и ревностью, и не требовалось много хмурых взглядов или намеков со стороны одного, чтобы уничтожить в другом особый интерес к преследованию улики до ее законных результатов. Вначале все офицеры были на остром нюхе, и хотя внешне все казались работающими как троянцы, чтобы оправдать ожидания общественности, которые были накалены до предела не только в Чикаго, но и по всей стране, все же страх, что один может получить кредит за работу, проделанную другим, разрушал дисциплину и притуплял личный энтузиазм. Только внешние события предотвратили полный провал обвинения.

Арестованные анархисты, однако, ничего не знали об этих разногласиях. Все, что они знали, это то, что общественное возмущение было сильным против них, и они осознавали, что находятся в очень неловком положении.

СЕМЬЯ ФИШЕРА. С фотографии.

Фишер, казалось, чувствовал свое положение в участке острее, чем другие. При аресте у него обнаружили револьвер 44-го калибра, напильник, заточенный так, чтобы служить кинжалом, и детонатор, и, поскольку он был старшим наборщиком в редакции, его трепет мог быть вызван подозрением, что офицеры могли принять его за лидера вооруженной банды среди них. Перед налетом на редакцию, по-видимому, он пытался спрятать это оружие, но не смог избавиться от него, так как другие в редакции не соглашались на сокрытие в их присутствии, опасаясь, что обнаружение в случае расследования может уличить их в заговоре. Фишер спускался по лестнице, чтобы найти место для своего оружия, в тот самый момент, когда его настигла полиция и избавила от всех дальнейших хлопот. Кинжал был своеобразным инструментом, и общее мнение тех, кто его осматривал, заключалось в том, что он был окунут в какой-то смертельный яд, от которого, через небольшую царапину или глубокий удар оружием, смерть была бы быстрой.

Фишер всегда казался совершенно беспринципным в отношении средств, используемых для достижения смерти капиталистов, и он никогда не уставал произносить страшные угрозы против врагов социализма. Он был высоким, гибким и мускулистым мужчиной, и с решительной целью он производил на своих товарищей впечатление того, кого нелегко остановить. Трудно определить, как именно Фишер пришел к своим кровожадным принципам, так как мало что известно о его прошлом. На момент ареста ему было двадцать семь лет, и он был женат. Он был в Соединенных Штатах тринадцать или четырнадцать лет. Он освоил профессию печатника в Нэшвилле, штат Теннесси, работая на брата, который издавал там немецкую газету. Впоследствии он приобрел долю в немецком издании в Литл-Роке, штат Арканзас, а в 1881 году переехал в Сент-Луис, где работал в наборном цехе и где стал известен своими крайними идеями о социализме. Вскоре он нашел путь в Чикаго, где был уверен, что найдет более близких по духу людей в работе, которой он посвятил свое сердце. Здесь он стал ассоциироваться с Энгелем и Фелингом в издании немецкой газеты «Анархист», но так как она недолго просуществовала, он стал наборщиком в «Арбайтер-Цайтунг». Где бы он ни был, он всегда говорил об анархии и проявлял самую непримиримую ненависть к существующему обществу.

Когда его доставили в участок, Фишер заметно ослаб, но впоследствии собрался и не дал никакой информации, кроме того, где он находился в течение нескольких дней до митинга на Хеймаркете. Он не питал любви к полиции и делал все, что было в его силах, чтобы подставить нас в наших последующих расследованиях. С момента ареста до дня своей казни он придерживался самой скрытной политики.

ПОЯС ФИШЕРА И ОТРАВЛЕННЫЕ КИНЖАЛЫ. С фотографии.

Спайс также ослаб вначале, когда его привели в участок, почти дрожа от страха, но после того, как первый прилив волнения прошел, он принял вид бравады и демонстрировал смелый фронт, несмотря на документальные разоблачения против него. Он стал бойким на язык, но упорно отрицал какое-либо знание о заговоре с целью спровоцировать бунт на Хеймаркете. Его яростно осуждал суперинтендант Эберсольд, но он стоял на своем и решил играть роль невинной жертвы. Его активное участие во всех крупных демонстрациях, особенно на фабрике Маккормика и на Хеймаркете, сделало его великолепной мишенью для критического допроса, но каждая попытка извлечь определенную информацию оказывалась тщетной.

АВГУСТ СПАЙС. С фотографии, сделанной полицией.

Спайс был молодым человеком со значительными способностями, получившим в Германии образование выше начальной школы, и во всех своих разговорах он демонстрировал, что был прилежным читателем истории и увлеченным студентом социализма и анархии. Однако, несмотря на все его чтение, было очевидно, что он не тщательно переварил свою информацию. Он всегда вел себя так, будто осознавал свои великие знания. Он был сильным и эффективным оратором, но во всех его речах, казалось, не хватало элемента искренности. Долгое время некоторые из его соратников сомневались, действительно ли он имел в виду то, что говорил, и есть анархисты сегодня, которые не верят, что он когда-либо был по-настоящему серьезен в своих публичных высказываниях. Они думают, что он старался просто для того, чтобы на него смотрели как на популярного лидера и героя, и что он работал на дело только как на средство получения легкой жизни. Он был чрезвычайно тщеславен и напыщен, и искал публичной известности.

Спайс получал очень хорошую зарплату в качестве редактора «Арбайтер-Цайтунг» и не любил ничего больше, чем писать огненную передовицу или произносить подстрекательскую речь. Все это служило тому, чтобы приковать внимание к самому себе. Чем больше внимания, тем больше это льстило его тщеславию. Его постоянным желанием было поставить себя на парад, так сказать, и он обычно искал, когда обедал в центре города в полдень, какой-нибудь модный или переполненный ресторан. Он вышагивал к столу, к которому можно было добраться, только пройдя мимо других переполненных столов, и наслаждался замечаниями вполголоса, когда проходил мимо или когда сидел за выбранным им столом: «Вон Спайс, известный анархист». Никакие обычные анархистские закусочные с лагером и кренделями ему не подходили.

Именно в большом ресторане, 3 мая, в полдень, он встретил известного адвоката, которому был представлен и с которым имел некоторый разговор шутливого, поддразнивающего характера. Адвокат впоследствии дал показания перед большим жюри относительно этого разговора, и суть его будет найдена в главе, посвященной обзору его заседаний. Но выясняется, что был еще некоторый разговор, который не фигурирует в отчете расследования большого жюри, но который с тех пор был выявлен благодаря воспоминаниям другой стороны, и который, хотя и был дан в небрежной манере, полностью показал, что Спайс желал произвести большое впечатление на ум своего случайного знакомого, а также намекнуть на существование некоторого тайного соглашения для провоцирования кровопролития. В том случае Спайс, после того как убедился, что адвокат не анархист, заметил:

«Вам лучше стать им, ибо менее чем через двадцать четыре часа социалист, хорошо вооруженный, с винтовкой на плече, появится из каждой двери, и тот, у кого нет знака или пароля, будет застрелен на месте. Я сейчас собираюсь на фабрику Маккормика, к западу отсюда, с целью обратиться к множеству рабочих, и я устрою черт знает что, прежде чем закончу».

Помимо его пристрастия к популярным ресторанам, у Спайса была еще одна особенность. Он часто посещал немецкие театры, якобы ради отдыха, который он мог найти в пьесах, но главным мотивом было культивирование знакомства с актрисами. Знакомства, которых он жадно искал, сопровождались приглашениями на винные ужины. Он был приятной компанией, и его знакомые дамы не были против принять его приглашения, даже несмотря на то, что он был анархистом. Возможно, они сомневались в искренности его убеждений — хотя они не сомневались в реальности его наличности. Никто из них, однако, кажется, не навещал его во время заключения, кроме одной, высокой женщины, которая сейчас живет на Уэллс-стрит недалеко от Чикаго-авеню.

Во время своих неприятностей Спайс познакомился с женщиной из другого социального слоя. Именно во время его суда мисс Нина Ван Зандт заинтересовалась им и поддержала его дело. Она читала о его деле, и в его поведении, как оно описывалось в газетах, была какая-то прелесть, которая побудила ее искать знакомства с ним. Она была молодой девушкой редкой красоты и значительных умственных способностей, и она вращалась в лучшем обществе, но, несмотря на свое социальное положение и культуру, она искала знакомства и вскоре отчаянно влюбилась в анархиста. Она была единственным ребенком и избалованной дочерью родителей с высокими социальными связями, а ее ближайшие родственники были богатыми людьми в Питтсбурге. Ее родители не чинили препятствий ее привязанности, и она поддержала дело Спайса со всей своей пылкой натурой и связала свою судьбу с заговорщиком и его сбродом низколобых последователей. Это могла быть любовь, но это была любовь, которая могла быть только продуктом расстроенного ума.

На более поздних стадиях суда над Спайсом она была постоянным посетителем окружной тюрьмы, часто в сопровождении матери, а иногда и отца, и по каждому случаю она приносила ему какое-нибудь лакомство или знак своего уважения. Редкие цветы и букеты она приносила или присылала ежедневно, и привязанность, которую она проявляла, казалась плодом месяцев, а не дней. Она имела большое доверие к присяжным и безоговорочно верила, что результатом их действий будет оправдание. Ее присутствие неизменно украшало зал суда, когда это было возможно, и сами подсудимые не могли быть более жадными слушателями процесса. Когда ее любовь к Спайсу стала публично известна, она привлекла большое внимание, но ее поведение заставило бы поверить, что она совершенно не осознавала достигнутой ею известности. Это было не так. Это скорее льстило ей, и, чтобы еще больше усилить общественное внимание и любопытство, она сделала своим правилом демонстрировать самый разнообразный гардероб в ходе суда. На утреннем заседании она появлялась в суде в одном модном наряде, и она меняла его на столь же ошеломляющий наряд во второй половине дня. У нее была поразительная фигура, она была величественна в облике, достойна в манерах, и с прекрасным, красивым лицом, неудивительно, что она стала объектом заметного внимания как в здании суда, так и на улицах.

МИСС НИНА ВАН ЗАНДТ. С фотографии.

Но при всем этом она никогда не упускала из виду своего возлюбленного и судебного процесса. Спайс был в ее мыслях постоянно, и каждое движение в суде вызывало ее пристальное внимание. Это была действительно странная инфантильность, которую она проявляла к анархисту, и это было тем более странно, что Спайс казался равнодушным к ее знакам внимания. Общественность постепенно начала узнавать об этом положении дел через слухи и газетные сообщения, но общее мнение заключалось в том, что, если это так, Спайс принял ее знаки внимания просто как вопрос либо целесообразности, либо врожденного желания известности с его стороны. Общественность была права. Спайс играл на очки, как сказали бы бильярдисты. Конечно, он принимал ее любезно и очень вежливо, и предавался выражениям, которыми обычно обмениваются влюбленные, но те, кто наблюдал за ним внимательно и долго, никогда не могли обнаружить, что его любовь исходила от сердца. Он просто видел в ее преданности и ее положении в обществе возможный шанс благоприятно повлиять на умы присяжных, и таким образом, через нее, он надеялся обеспечить освобождение от неприятностей, окружавших его. Когда это не удалось и смерть смотрела ему в лицо, он все еще полагал, что она может оказаться полезной ему, влияя на своих богатых родственников, чтобы помочь ему финансово в дальнейшем ведении его дела, или помочь ему каким-либо образом в осуществлении изменения в общественных настроениях. Таковы, несомненно, были его мотивы — по крайней мере, близкие наблюдатели его действий придерживаются этой теории. Когда, позже, дела шли не совсем так, как он надеялся, он охотно согласился на брак и вступил в приготовления к его празднованию с явным рвением.

Этот курс, Спайс, без сомнения, предполагал, продемонстрирует бесчувственному миру, что существовала искренняя взаимная привязанность, и его требования на заинтересованное рассмотрение со стороны ее родственников значительно усилятся. Но это только доказало его отчаянное положение. Его любовь была поставлена под сомнение общественностью, и брак был рассчитан на то, чтобы разрешить сомнение. Общественность не отнеслась благосклонно к предложенной церемонии. В тот момент, когда газеты объявили о таком предполагаемом шаге, поднялось величайшее возмущение, и протест за протестом посыпались на шерифа Мэтсона. Мистер Мэтсон немедленно заявил, что никакой брак не должен состояться между ними, пока Спайс находится под его стражей, и после этого мисс Ван Зандт была помещена под строжайший надзор всякий раз, когда она посещала своего жениха.

КРИС СПАЙС. С фотографии, сделанной полицией.

Но все это неожиданное вмешательство в то, что он считал своим собственным делом, только имело тенденцию сделать Спайса отчаянным, и, подстегиваемый своими внешними друзьями-анархистами, которые также возмутились публичным вмешательством в любовную историю, он отбросил свою дипломатию и решил, что желания его пылкой возлюбленной не должны быть сорваны ни чиновниками, ни общественностью. Мисс Нина в своем неразумном увлечении легко согласилась на предложение доверенного брака, и был проконсультирован судья Энгельхардт. Этот джентльмен утверждал, что по законам такой брак будет действительным, и он согласился на совершение церемонии. Соответственно, 29 января 1887 года был совершен доверенный брак между мисс Ниной и Крисом Спайсом, братом обреченного человека. Адвокаты Чикаго рассматривали церемонию как незаконную, но анархисты считали ее такой же обязательной, как если бы она была заключена напрямую.

Мисс Нина продолжала свои посещения тюрьмы после этой фиктивной процедуры, но рысьи глаза чиновников следили за тем, чтобы во время ее интервью со Спайсом не было никого, чтобы тайно и законно соединить их вместе. Она была предана ему всегда и все время, и всякий раз, когда она не была достаточно здорова, чтобы навещать его в течение нескольких дней, или ее удерживали другие обстоятельства, она писала ему нежные послания любви и поддержки. Она цеплялась за него до последнего, и в их последнем интервью, за два дня до его казни, она плакала очень горько.

МИСС ГРЕТХЕН СПАЙС. С фотографии.

Ее любовь была замечательной, но во всем этом Спайс доказал, что он совершенно недостоин. Он был негодяем, хитро играющим на ее чувствах, заботясь о ней очень мало, и он должен был знать, что ее положение в жизни в то время делало ее неподходящим компаньоном. Ради него, однако, она отреклась от друзей и всего. После его смерти она надела глубокий траур, повесила кабинетную фотографию его в окне гостиной модного дома своего отца на Гурон-стрит и заперлась от внешнего мира на несколько дней. Она до сих пор хранит память о Спайсе и держит в своей гостиной мраморный бюст казненного анархиста. Недавно она расширяла круг своих знакомств среди анархистов за пределами Чикаго, и она недавно посетила некоторых из самых ярых и демонстративных социалистов в Оттаве, штат Иллинойс.

Спайс родился в Фридевальде, в провинции Гессен, Германия, в 1855 году. Он приехал в Америку в 1872 году, а год спустя прибыл в Чикаго, где занимался различными видами деятельности, пока в 1876 году не сменил Пола Гротткау на посту редактора «Арбайтер-Цайтунг». Его приобщение к социализму началось в Чикаго в 1875 году. Он был холост и содержал мать и сестру, мисс Гретхен Спайс. У него есть два брата в Чикаго, Крис и Генри.

МАЙКЛ ШВАБ. С фотографии, сделанной полицией.

Майкл Шваб, когда его привели к офицерам, выглядел как восклицательный знак, и если бы его длинные, густые волосы были иглами дикобраза, каждая из них встала бы дыбом. Он был сбит с толку, ошеломлен, а в его глазах застыло отрешенное, отсутствующее выражение. Он осознал, что попал в беду, и на многочисленные вопросы офицеров отвечал заикаясь, извиняющимся, но уклончивым тоном. Было ясно видно, что он был как глина в руках гончара, простой марионеткой своих сообщников. Он был гораздо менее талантлив и активен, чем другие лидеры, но все же по-своему сыграл довольно заметную роль в анархистской драме. Он повидал мир, будучи странствующим переплетчиком. Из-за своего разнообразного опыта его характер стал раздражительным и черствым, и анархия казалась единственным средством исправить несправедливость в мире. Он попал под влияние идей чикагских чудаков и вскоре втерся в доверие, получив должность помощника редактора с окладом 18 долларов в неделю в «Арбайтер-Цайтунг». На вид Шваб был неуклюжим и свирепым, но когда его подвергали испытанию, он был спокоен и кроток, как ягненок. Единственное, что было в нем действительно порочного, — это его подстрекательские статьи и речи. Он стремился, в меру своих ограниченных способностей, стать великим лидером, но как только попал в лапы закона и осознал смертельную опасность, он отрекся от всего, что так настойчиво и упрямо отстаивал. Его новые неприятности выявили тот факт, что он писал и выступал исключительно ради денег, а не потому, что искренне верил в проповедуемые им теории. Он всегда был послушным инструментом в руках Спайса и Парсонса, и за время своего пребывания в тюрьме у него будет предостаточно возможностей раскаяться в своих прошлых злодеяниях.

Шваб родился в деревне Кибринген-на-Майне, недалеко от Мангейма, в Баварии, в 1853 году и эмигрировал в Соединенные Штаты в 1879 году, добравшись до Чикаго в следующем году. Впоследствии он путешествовал с места на место по Западу, вел суровую жизнь, а три или четыре года спустя вернулся в Чикаго. Он является братом печально известного нью-йоркского анархиста Юстуса Шваба и имеет жену и двоих детей, которых сейчас содержат друзья.

Альберт Р. Парсонс был еще одним лидером, которого разыскивала полиция, и поиски были начаты немедленно. Офицеры отправились к нему домой, но обнаружили, что он сбежал, и некоторое время считалось, что он скрывается у своих друзей в городе. Однако все попытки найти его оказались безуспешными, и строились всевозможные догадки о его местонахождении. Впоследствии выяснилось, что он встревожился из-за положения дел, сложившегося после митинга на Хеймаркет, и, решив, что «осторожность — лучшая часть доблести», собрал немного денег, сел на отходящий поезд и прибыл в Женеву, штат Иллинойс, тщательно замаскировавшись. Он нашел дом друга по имени Холмс, разделявшего анархистские взгляды, и скрывался у него три или четыре дня. С потрепанным снаряжением он решил сменить место жительства и отправился в Элгин, штат Иллинойс, где о нем позаботились. Оттуда через несколько дней он уехал в Уокешу, штат Висконсин, и там искал работу в качестве бродячего плотника. Уокеша — популярное место отдыха для жителей Чикаго, но никто не узнал его в измененном облике. Ему удалось найти работу, и некоторое время он трудился плотником, оставаясь неузнанным и нераскрытым. Работа оказалась слишком тяжелой для его неразвитых мышц и противоречила его принципам анархиста, поэтому он начал искать более легкий труд и сумел устроиться маляром. Семь недель он оставался в Уокеше, общаясь с женой под вымышленным именем через третье лицо, живущее за пределами Чикаго.

АЛЬБЕРТ Р. ПАРСОНС. С фотографии.

Когда начался суд, адвокаты анархистов были уверены, что у штата недостаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора, и, получив заверения от капитана Блэка в том, что оправдание неизбежно, Парсонс решил сдаться властям. Он сел на поезд, добрался до города, взял извозчика и поехал к себе домой на Милуоки-авеню, где встретился с женой. Пробыв там три или четыре часа, он сел в экипаж вместе с миссис Парсонс и поехал к зданию уголовного суда. Это было 21 июня, после того как судья Гэри отклонил ходатайство о раздельных процессах, когда Парсонс прибыл к зданию. Он вышел, взбежал по лестнице и вошел в зал суда. Если бы снаружи взорвалась бомба, это вряд ли вызвало бы большее удивление, чем появление Парсонса, когда он вошел и занял свое место среди заключенных.

Парсонс родился в Монтгомери, штат Алабама, 20 июня 1848 года, и после того, как ему исполнилось пять лет, его брат, генерал У. Х. Парсонс из армии Конфедерации, взял на себя его образование в своем доме в Тайлере, штат Техас. Когда юному Парсонсу было одиннадцать лет, он освоил профессию печатника и в конце концов поступил на службу в армию Конфедерации. После «неприятностей» он стал редактором газеты в Уэйко, штат Техас, а затем связал себя с «Хьюстон Телеграф». Примерно в это же время он примкнул к Республиканской партии и, принимая активное участие в политике, стал секретарем Сената штата при федеральном правительстве.

МИССИС ЛЮСИ ПАРСОНС. С фотографии.

В 1872 году он женился на мулатке в Хьюстоне, и, будучи отвергнутым братом и друзьями, в 1873 году эмигрировал с ней в Чикаго. Едва прибыв в Чикаго, он вступил в ряды социалистов. Некоторое время он работал газетным наборщиком, но его радикальные идеи и навязчивые споры мешали ему постоянно удерживаться на какой-либо должности. В конце концов он стал редактором газеты «Аларм» и зависел от своих друзей-анархистов в плане средств к существованию. Он всегда был активен на их собраниях, как тайных, так и публичных, и выставлял себя рабочим агитатором. Ему удалось стать членом организации «Рыцари труда», но эта организация в целом, увидев, насколько радикальны его теории, отреклась от него.

Когда его настигли неприятности в связи с судом, брат Парсонса пришел ему на помощь и проявил живой интерес к его делу, работая на него до самого конца. Миссис Парсонс рано приняла взгляды своего мужа и была одной из тех, кто организовал женское отделение анархистов. Она умеет произносить эффектные речи и всегда играла ведущую роль в расширении членства своего союза. Что касается своего происхождения, она утверждает, что имеет мексиканские корни и в ее жилах нет негритянской крови, но ее смуглый цвет лица и отчетливо негритянские черты не подтверждают ее утверждений. После казни мужа она выступала с речами в различных частях Соединенных Штатов, и сейчас она настроена еще более агрессивно, чем когда-либо.

ОСКАР У. НИБЕ. С фотографии.

Оскару У. Нибе повезло, что обвинению не удалось доказать его прямое соучастие в убийстве на Хеймаркет. Не было сомнений в его активном участии во всех заговорах лидеров анархистов, и если бы не пропажа некоторых важных документов, он сейчас отбывал бы пожизненное заключение, а не пятнадцатилетний срок в тюрьме. Он принимал активное участие в подстрекательстве членов профсоюза пивоваров после беспорядков на заводе Маккормика и внес немалый вклад в то, чтобы многие из этих членов отправились на митинг на Хеймаркет, готовые к насилию и отчаянным поступкам. Сразу после бойни на Хеймаркет он был арестован и доставлен в Центральный участок в мэрии. Там его допросили в общем порядке, но близорукие чиновники, отвечавшие за этот важный отдел, не увидели причин для его задержания и позволили ему уйти вместе с его другом Шнаубельтом, которого схватили примерно в то же время. Это заставило его поверить, что у него есть друзья в Центральном штабе. Однако его вера в свое «влияние» несколько пошатнулась, когда я приказал провести обыск в его доме 8 мая. В тот раз офицеры нашли одну винтовку Спрингфилд, один 38-калиберный револьвер Кольта, одну саблю и пояс «Лер унд Вер Ферайн», красный флаг, транспарант, кучу листовок с призывами на различные собрания, включая ту, что призывала к «мести», и несколько карточек анархистских групп. Со всеми этими и другими доказательствами его связи с великим заговором я предстал перед большим жюри и добился его обвинения в заговоре с целью убийства. 27 мая, около 6 часов вечера, заместитель шерифа Александр Рид зашел в участок на Чикаго-авеню и попросил меня помочь арестовать Нибе по обвинению. Я выделил офицера Уэйлена для этой задачи, и они вдвоем отправились к дому этого человека, Седжвик-стрит, 307. Заместитель шерифа сообщил Нибе, что он арестован, а офицер объяснил суть обвинения против него. Они сказали ему, что вынуждены доставить его в окружную тюрьму.

Нибе улыбнулся, когда его уведомили об обвинении, и заметил самым небрежным тоном:

«Это все? Это пустяки. Я сейчас же выйду под залог».

Но он не вышел; ему пришлось задержаться надолго.

Нибе родился в штате Нью-Йорк в 1850 году в семье немцев, и с момента своего обоснования в Чикаго ему удалось наладить процветающий бизнес по продаже дрожжей бакалейщикам и торговцам. Однако он стремился проявить себя и в других направлениях и выбрал анархию в качестве основы для создания репутации лидера среди людей. Он добился значительной известности, так как был активным, энергичным и пробивным, а во время демонстрации у Торговой палаты выступал в качестве главного маршала процессии.

Нибе имел обыкновение возить членов группы Северной стороны в Шеффилд, штат Индиана, с целью практики и экспериментов с динамитными бомбами. Именно во время одной из таких экспериментальных поездок он лишился фаланг всех пальцев на правой руке из-за преждевременного взрыва. Когда его спрашивали об этом, он рассказывал всем друзьям и даже своей семье, что потерял пальцы, помогая другу поднять тяжелый строительный камень на Южной стороне. Его семейного врача спросили об этом деле, и после некоторого колебания он наконец заявил, что Нибе признался ему, что потерял пальцы в результате взрыва бомбы. В объяснении, которое Нибе дал своим друзьям, он упустил из виду тот факт, что если бы острый строительный камень оторвал ему пальцы, он не задел бы большой палец, поскольку эта часть руки никогда не находится в положении, где ее можно раздавить при подъеме тяжелого камня.

После суда и вынесения приговора жена и маленькие дети Нибе часто навещали его в тюрьме, и миссис Нибе старалась как могла поднять его упавший дух. Но впоследствии она заболела и после короткой болезни скончалась. Анархисты организовали весьма демонстративные похороны. Зал, в котором проводились церемонии, был обильно украшен цветами и траурными эмблемами. Под самые строгие обязательства со стороны анархистов шериф Мэтсон разрешил Нибе в сопровождении надлежащего официального эскорта в последний раз взглянуть на останки жены в доме, и эта сцена была весьма впечатляющей. Миссис Нибе была твердо верующей в доктрины, проповедуемые ее мужем, но его друзья утверждали, что неожиданные неприятности в семье ускорили болезнь и привели к смерти. Одно время предполагалось, что из демонстрации может вырасти серьезное беспокойство и что, когда Нибе вернется домой, может быть предпринята попытка спасти его из рук окружных властей. Но полиция присутствовала, чтобы следить за соблюдением порядка. Единственным, что граничило с беспорядком, были пламенные речи ораторов в зале, куда сначала доставили останки и откуда огромная процессия двинулась к месту захоронения.

Смерть жены стала тяжелым ударом для Нибе. Воистину, путь преступника тернист. Впоследствии он был переведен в тюрьму, и, возможно, к тому времени, когда истечет срок его заключения, он сможет увидеть жизнь в ином свете, нежели через анархистские очки.

РУДОЛЬФ ШНАУБЕЛЬТ, метатель бомбы. С фотографии.

Рудольф Шнаубельт — действительно удачливый человек, и где бы он сейчас ни находился, он должен поздравлять себя с тем, что избежал смерти преступника. Утром 5 мая, после того как весь персонал «Арбайтер-Цайтунг» был арестован, Шнаубельта схватили и доставили в Центральный участок. Его подозревали в соучастии в заговоре, но против «молодого человека» было так мало улик, что его незамедлительно отпустили, не потрудившись даже навести справки о его прошлом. При той свободной и беспечной системе, которая тогда царила в департаменте, казалось, никто не думал, что офицеры наняты для чего-то иного, кроме как просто для получения жалованья. Я внимательно изучил обстоятельства освобождения Шнаубельта, и чем больше я узнавал, тем больше убеждался, что допрос этого важнейшего заключенного был таким же расследованием, какие можно было наблюдать на некоторых праймериз три или четыре года назад, когда, если человек принадлежал к определенной политической вере, его пропускали со словами: «Он свой», и разрешали голосовать. Шнаубельту задали всего два-три вопроса, а затем позволили уйти. Глупые детективы знали, что он близкий друг Спайса и Филдена, которые уже были заперты, и, чтобы доказать эту дружбу теперь, когда они попали в беду, Шнаубельт часто заглядывал в мэрию, чтобы узнать об их судьбе. Он продолжал околачиваться там при попустительстве властей, и я всегда считал, что единственное, что спасло его от заключения, — это счастливое обстоятельство, что никто не приклеил ему на спину табличку с надписью, что он метатель бомбы.

Офицерам Палмеру и Косгроуву удалось получить небольшую зацепку против этого человека, и они снова арестовали его 6 мая. Они изложили свое дело лейтенанту Джону Д. Шеа, и тот доложил об аресте своему начальнику. Каков был результат? Шеа не хотел возиться с этим делом. Глава департамента также не хотел, чтобы его беспокоили. Соответственно, они избавили себя от дальнейших хлопот, сказав Шнаубельту убираться. Заключенный с удивительной невозмутимостью, казалось, не особенно переживал и должен был снова услышать, что он волен идти куда угодно. Удивительно, что чиновники не предложили ему сигару в знак своих добрых чувств. Когда Шнаубельта отпустили, офицер Палмер выразил протест лейтенанту, но ему сказали оставить человека в покое и больше не приводить его туда. На этом дело для офицера закончилось. Тем временем несколько других детективов узнали о тесной дружбе Шнаубельта со Спайсом и другими анархистами, но когда они узнали об инструкциях, полученных офицерами Палмером и Косгроувом, они также прекратили все расследования, как только дело доходило до Шнаубельта. Человек, естественно, был доволен таким дружеским расположением и оставался в городе примерно до 13 мая.

Именно 14 мая я впервые получил информацию о той роли, которую Шнаубельт играл на всех анархистских собраниях, и узнал кое-что о его особой близости с Фишером и Бальтазаром Рау.

«Вы поймайте его, — сказал мой информатор, — и я расскажу вам кое-что интересное, что удивит всех».

В то время этого человека называли Шнабель, и информация гласила, что он работает в магазине на Южной стороне. Я немедленно отправил офицеров Уэйлена и Стифта на его поиски. Во время поисков они встретили офицеров Палмера и Косгроува. Уэйлен объяснил их миссию, а затем Палмер спросил:

«Вы не боитесь его арестовывать?»

Уэйлен хотел знать, почему в этом деле должен быть какой-то страх, и Палмер заметил:

«Ну, вы рискуете навлечь на себя неприятности. Мы хотели арестовать Шнаубельта в офисе «Арбайтер-Цайтунг», но нам не позволили этого сделать. Мы застали его, Нибе, Фишера, миссис Парсонс, миссис Шваб и миссис Холмс в редакторской комнате. Шеа сказал нам не арестовывать его, что он «большой болван», и тут же приказал Шнаубельту убираться оттуда, иначе он вышвырнет его пинками. Всех остальных арестовали, а его отпустили. Меня приставили дежурить вокруг здания. Шнаубельт снова появился там позже, и я арестовал его и отвез в Центральный участок. Там человеку сказали уходить и проваливать. На следующий день он снова пришел туда. Я тем временем получил немного информации о нем и арестовал его, доставив в Центральный участок. Меня снова спросили, не приказывали ли мне оставить его в покое, и сухо сообщили, что я слишком навязчив. Шнаубельта снова отпустили. Я объяснил, что он партнер Фишера, что у него был большой револьвер и кинжал; но все было бесполезно — ему позволили уйти».

Офицер Уэйлен ответил: «Мы работаем на другого человека, и я хотел бы увидеть Шнаубельта, если он в городе».

Офицер Косгроув заметил, что знает, где работает этот человек, и два офицера предложили свои услуги, чтобы проводить Уэйлена и Стифта на место. Они отправились на Вашингтон-стрит, 224, третий этаж, но, добравшись туда, узнали, что «птичка улетела». Он даже не получил причитающуюся ему зарплату, отправив за деньгами свою сестру. Впоследствии выяснилось, что Шнаубельт был тем самым человеком, который бросил бомбу на Хеймаркет, но он «взял быка за рога» и сбежал в неизвестном направлении. Возможно, ему надоело, что его вышвыривают из офиса начальника полиции, и он в отвращении покинул Чикаго, а возможно, его друзья в Центральном штабе дали ему «наводку», чтобы спасти от серьезных неприятностей.

Примерно через две недели после этого я получил информацию о том, где можно найти Шнаубельта.

Я рассказал мистеру Гриннеллу о том, что узнал, и он попросил меня немедленно послать нескольких человек и схватить его. Я сообщил мистеру Гриннеллу, что не могу направлять офицеров за пределы города без согласия начальника. Мистер Гриннелл посчитал, что мне все равно лучше это сделать. Я настоял на том, что сначала должен увидеть начальника, и мистер Гриннелл заметил:

«Если вы это сделаете, на этом все и закончится».

Тем не менее я пошел в кабинет начальника и изложил свое дело. Там мне сказали, что они сами поймают этого человека. Начальник сказал, что сам отправится в Калифорнию и таким образом перехватит его. Я доложил мистеру Гриннеллу о результате нашей беседы, и он заметил:

«Ну, это именно то, чего я и ожидал — ревность, вот и все».

Таким образом, у Шнаубельта был хороший друг в мэрии, и он не может достаточно отблагодарить тамошних офицеров за то, что они избавили его от мучительной необходимости отправиться на смерть 11 ноября 1887 года вместе с другими заговорщиками.

Бальтазар Рау был еще одним человеком, который не задержался в Чикаго. Он был верным лейтенантом Спайса и зарабатывал на жизнь в качестве агента по подписке для «Арбайтер-Цайтунг». Он проявлял живой интерес ко всем планам Спайса и в субботу днем, накануне дня беспорядков, посетил окрестности завода Маккормика, чтобы собрать сведения о забастовке для своего друга. Он сообщил, что десять тысяч бастующих грузчиков леса собрались в тот день и назначили комитет, который должен встретиться с лесопромышленниками, чтобы убедить их ввести восьмичасовой рабочий день на различных складах. Рау видел это собрание, и, поскольку назначенный им комитет должен был отчитаться перед другим собранием в следующий понедельник, он знал, что это соберет такую же, если не большую толпу, чем предыдущее собрание. Он сообщил об этом Спайсу, а тот, в свою очередь, посоветовал своему другу вставить в воскресный выпуск «Факкель» от 2 мая объявление «Y, приходи в понедельник вечером», что было сигналом для вооруженных групп собраться в ту ночь на Уэст-Лейк-стрит, 54. Бандиты действительно встретились и довели до конца заговор, который был осуществлен на следующую ночь на Хеймаркет. В понедельник Рау отправился со Спайсом на завод Маккормика, помогал подстрекать людей к бунту, а затем сопровождал своего друга в штаб забастовщиков на Лейк-стрит, где они сообщили людям, что десять или двенадцать их товарищей-рабочих были жестоко расстреляны «кровавыми псами» — полицией — в тот же день.

БАЛЬТАЗАР РАУ. С фотографии, сделанной полицией.

Из-за своей близости со Спайсом Рау сразу же — и поначалу был единственным — попал под подозрение в том, что именно он бросил роковую бомбу. Он, по-видимому, осознал, что находится под подозрением, так как поспешно покинул город после взрыва. Помощник прокурора штата Фуртманн узнал, что он бежал в Омаху, и немедленно отправился в этот город. По инструкции Джеймс Бонфилд должен был получить необходимые документы на экстрадицию Рау из штата Небраска и должен был последовать за Фуртманном в Омаху. Помощник прокурора штата обнаружил, что Рау готов говорить, и попросил его написать под диктовку текст сигнала: «Y, приходи в понедельник вечером». Рау быстро понял, что Фуртманн знает некоторые внутренние факты заговора, и дрожащим голосом спросил, что он может сделать, чтобы спасти свою шею от петли. Ему сообщили, что только «безоговорочная капитуляция» поможет ему выпутаться из этой истории и что он не должен скрывать никакой информации. Тогда он раскрыл душу и рассказал все, что знал.

В то время как эти события происходили, лидеры анархистской группы в Омахе собирали деньги, чтобы вырвать Рау у мистера Фуртманна через процедуру хабеас корпус. Рау тем временем был заперт в камере, где его друзья не могли легко до него добраться, и, поскольку ему не нравилась обстановка, он стремился вернуться в Чикаго даже без документов об экстрадиции. В понедельник перед рассветом он согласился ехать, и мистер Фуртманн немедленно перевез его через реку в Каунсил-Блафс, штат Айова, чтобы избежать судебных разбирательств, так как он узнал, что судья Омахи готов и желает помочь анархистам этого региона добиться освобождения Рау. В это время документы об экстрадиции еще не прибыли. Во время поездки в Чикаго Рау стал более разговорчивым, чем когда-либо, и начал вдаваться в довольно интересные подробности.

Кто-то в вагоне-салоне, который вез их в Чикаго, узнал мистера Фуртманна, и вокруг зашептались:

«Там Фуртманн с метателем бомбы!»

Быстро поднялся переполох, и вскоре Фуртманну предъявили требование: если он не наденет на Рау наручники, пассажиры будут возражать против того, чтобы он сидел в вагоне-салоне, и они определенно не позволят Рау ехать в том же вагоне, если на его конечности не будут надеты кандалы. Последовало много споров. Наконец мистер Фуртманн согласился успокоить теперь уже окончательно напуганных пассажиров. Мистер Фуртманн поставил только одно условие: наручники и кандалы должны быть предоставлены, так как у него их не было. За инструментами немедленно отправили телеграмму, и они были на руках, когда поезд достиг Сидар-Рапидс. Но сама мысль о том, чтобы надеть наручники и кандалы на человека, который добровольно возвращался без документов об экстрадиции, была противна мистеру Фуртманну.

В голове помощника прокурора штата мелькнула оригинальная мысль. Он сообщил Рау обо всем, что произошло, и сказал, что не желает надевать на него кандалы. Но ради успокоения пассажиров он будет греметь железными браслетами как следует, если Рау отдаст свой пиджак, жилет, брюки, рубашку, кальсоны, чулки, ботинки и шляпу на ночь. Это было сделано, и пассажиры, слыша время от времени лязг цепей в течение ночи, отдыхали в сладкой уверенности, что насильственный выпад со стороны дикого анархиста был предотвращен.

Заключенный был благополучно доставлен в Чикаго, и на него не было надето ни наручников, ни кандалов. Его доставили в участок на Чикаго-авеню, где он был подвергнут допросу прокурором штата Гриннеллом.

В заявлении, которое он сделал мистеру Гриннеллу и мне, Рау указал свой возраст — тридцать лет, профессию — печатник, и место жительства — Ларраби-стрит, 418.

«У нас, — сказал он, — была поездка в Шеффилд, Индиана, и там присутствовали Август Спайс, Шваб, Нибе, Энгель и Шнаубельт. Это единственные, кого я сейчас могу вспомнить. Энгель и Шнаубельт были теми, кто устанавливал динамитные бомбы для экспериментов».

«Почему вы, добрые люди, используете динамитные бомбы и что вы собираетесь с ними делать?» — спросил мистер Гриннелл.

Рау заколебался, но наконец ответил: «В тот раз, когда мы взрывали динамитные бомбы в Шеффилде, во время взрыва нас было всего несколько человек. Это были те лица, чьи имена я назвал, и человек, который пришел с Энгелем. Мы взорвали только две бомбы, и они были сделаны из железа и были круглыми».

«Что означает и с какой целью появляется эта буква «Y» в «Арбайтер-Цайтунг»?» — спросил мистер Фуртманн.

«В последний раз я видел ее в воскресенье, 2 мая 1886 года. Воскресный выпуск «Арбайтер-Цайтунг» называется «Факкель». Лоренцу Херманну было поручено вставить букву «Y» в газету, и она была напечатана в упомянутом выпуске. Он принес объявление в офис. Мы не брали никакой платы за объявления, принесенные членами вооруженной секции. И эта буква «Y» должна была означать, что 3 мая на Уэст-Лейк-стрит, 54, состоится собрание для вооруженных людей. Я был в зале Зепфа на собрании, состоявшемся в понедельник, 3 мая. У меня с собой была куча листовок «Месть», призывающих людей к оружию. Я раздал листовки ребятам, которые присутствовали на собрании. Было после девяти часов. Одно собрание было созвано плотниками на ту ночь. Август Бельц — человек, который сказал мне значение этого слова. Он спросил меня в зале Грейфа, знаю ли я значение слова «Ruhe» (покой) и знаю ли я, какой эффект произведет его публикация. Затем он сказал мне, что они договорились, что слово «Ruhe» будет относиться к собранию на Хеймаркет. Если оно появится в «Арбайтер-Цайтунг», сказал он, то будут неприятности. Неприятности будут заключаться в борьбе с полицией, штурме зданий и бросании динамитных бомб. Когда я увидел это слово в «Арбайтер-Цайтунг», я работал в офисе этой газеты. Я заметил Августу Спайсу, что это вызовет неприятности в городе, и его ответ был, что это сделал Фишер, имея в виду, что Фишер несет за это ответственность. Спайс, после того как я сказал ему, какие неприятности это вызовет, разволновался и позвал Шнаубельта. Спайс спросил его: «Как это понимать?», имея в виду слово «Ruhe». Шнаубельт ответил: «Ну, они хотят бросать динамитные бомбы». Он также сказал, что если полиция вмешается, то на Хеймаркет будут неприятности. Он далее сказал, что люди, размещенные на окраинах города, на востоке, западе, юге и севере, должны быть проинформированы о том, когда начнутся беспорядки и когда придет их время для штурма города. Когда Фишера спросили об этом слове «Ruhe», он был молчалив. Он не хотел ничего нам говорить. Я слышал, как Спайс сказал в своем офисе: «Если это слово «Ruhe» будет в газете, будут неприятности, а я этого не хочу. Это развалит нашу организацию». Спайс сказал: «Я напечатаю листовки, чтобы остановить собрание на Хеймаркет 4 мая». Он сказал, что сам позаботится об этом. Я сказал, что нам лучше развесить объявления на углах, чтобы уведомить людей, что собрания на Хеймаркет в ту ночь не будет. Спайс сказал, что если собрание состоится, то будут неприятности. Шнаубельт должен был отправиться на Северную сторону в тот день, 4 мая, и сказать людям, что собрания на Хеймаркет в ту ночь не будет. 4 мая, вечером, кто-то позвонил в офис и хотел, чтобы Спайс выступил на собрании на станции Диринг; но его нельзя было найти, и, следовательно, мы отправили Шваба. Впоследствии я отправился на собрание Западной стороны на Хеймаркет. Я видел Спайса, стоящего на повозке и произносящего речь перед присутствующими. Когда он увидел меня, он позвал меня и попросил пойти и найти Парсонса. Спайс сказал: «Мне нужна здесь помощь, и он должен мне помочь». Я пошел искать Парсонса и нашел его. Парсонс и Филден были вместе. Я рассказал им, что сказал Спайс, и попросил их пойти и помочь ему. Они пошли — я пошел вместе с ними. Мы добрались туда быстро. Я попросил Фишера дать объяснение по поводу публикации в нашей газете объявления, призывающего людей к оружию, но он не дал мне никакого ответа».

«Почему вы не дали мне это показание сразу, когда я просил вас об этой информации?» — спросил мистер Гриннелл.

«Потому что я боялся, что это повредит мне самому, или это может меня осудить. Вот причина, по которой я не сказал вам сразу. Я видел динамит в здании «Арбайтер-Цайтунг». Я видел динамит, лежащий на полке в задней комнате от офиса. Я знаю Джорджа Энгеля и Фелинга. Они печатали «Анархист». Это была маленькая газета. Они опубликовали только шесть номеров».

Эдмунда Деусса также искали с некоторым интересом. Он был городским редактором «Арбайтер-Цайтунг» при Спайсе. В первую неделю после того, как была брошена бомба, власти в полицейском управлении получили информацию, что Пол Гротткау и Деусс, оба бывшие сотрудники «Арбайтер-Цайтунг», живут в Милуоки. Мистер Фуртманн подумал, что от них можно получить некоторые сведения, и соответственно отправился в этот город. Он нашел их обоих. Гротткау, который с тех пор вкусил горечь тюремной жизни за свои проповеди насилия в «Кремовом городе», выразил удовлетворение тем, что Спайс был арестован и обвинен в ответственности за убийство на Хеймаркет.

«Я давно знал, — сказал Гротткау, — что Август Спайс закончит свою безумную и амбициозную карьеру именно так».

Гротткау и Спайс не были в очень дружеских отношениях с тех пор, как последнему удалось сместить первого с поста редактора «Арбайтер-Цайтунг». Но, как бы сильна ни была его вражда, Гротткау не хотел давать нам никакой информации относительно Спайса, или практики использования динамита, или чего-либо еще, что могло бы привести к петле на шее Спайса или навредить кому-либо из его товарищей. Он направил мистера Фуртманна к Деуссу, который тогда зависел от Гротткау в плане средств к существованию и получал доллар время от времени за написание подстрекательской статьи для газеты, которую Гротткау редактировал в Милуоки.

Деусса нашли в соседнем салуне без гроша в кармане. Он стоял, с тоской разглядывая посетителей салуна, надеясь встретить кого-нибудь, кто захочет купить ему стакан пива или сигару. Мистер Фуртманн сразу начал разговор о чикагских анархистах. Деусс пообещал рассказать все, что знает относительно «Арбайтер-Цайтунг», динамита, принесенного туда, людей в здании этой газеты и гнусных вещей, практикуемых ими, при условии, что мистер Фуртманн сначала купит ему хорошую сигару, несколько сэндвичей и необходимое пиво. Условия были выполнены, и Деусс выложил длинную историю. Он оказался первым человеком, который сообщил мистеру Фуртманну, когда динамит, который впоследствии был найден в «Арбайтер-Цайтунг», был принесен туда и где он был спрятан. Жирное пятно, вызванное динамитом, было впоследствии найдено именно там, где, по словам Деусса, был помещен взрывчатый материал, а именно прямо рядом со столом, который использовал Малков, репортер газеты и сосланный русский анархист. Рау в то время, по-видимому, не знал свойств динамита, так как однажды на мешок с динамитом в офисе была брошена случайная спичка, и он был почти до смерти напуган.

«Ты что, не понимаешь, что делаешь?» — воскликнул он.

«Ты, зеленый новичок, — был ответ, — Малков годами обращался с этой штукой и знает к этому времени, как и ты должен знать, что динамит нельзя взорвать при контакте с огнем в такой форме».

Эта информация, хотя и неважная на первый взгляд, очень помогла мистеру Фуртманну заставить Деусса говорить, а также послужила соломинкой, показывающей, что человек выдал всю информацию, которой владел.

ПОДСВЕЧНИК ЛИНГГА. С фотографии.

К этому времени мистеру Фуртманну удалось получить много ценных зацепок, и мы сразу же изучили лучший метод их отработки. Выслеживая указания, однажды мистер Фуртманн разыскал доктора Ньюмана, одного из хирургов, который оказал героическую помощь в лечении раненых в ночь после взрыва. Доктора спросили относительно металла и кусков свинца, которые он извлек из тел некоторых мужчин, раненых на Хеймаркет. Он сообщил мистеру Фуртманну, что молодой человек по имени Хан, сапожник с Западной стороны, пришел в больницу раненый взрывом, и что при осмотре была обнаружена рана в мясистой части бедра, из которой был извлечен кусок железа. Этот кусок был не чем иным, как гайкой, которая использовалась для скрепления двух половин составной бомбы, взорванной на Хеймаркет. Это открытие было самым важным. Оно стало лучшим доказательством, использованным обвинением на суде, поскольку продемонстрировало, что бомба, взорванная на Хеймаркет, была одной из бомб, изготовленных Луисом Линггом, так как пятьдесят болтов и гаек того же размера и описания были впоследствии найдены у Лингга.

Металл, извлеченный из тел раненых офицеров, был передан профессорам Хейнсу и Делафонтену, химикам-экспертам, для анализа, и они обнаружили, что он содержит то же количество свинца, цинка, олова и других ингредиентов, а также ту же пропорцию примесей, что и бомбы, найденные у Лингга. Даже следы меди, обнаруженные в бомбе, взорванной на Хеймаркет, как было показано, произошли от подсвечника, использованного Линггом. От подсвечника отсутствовал небольшой фрагмент, и было ясно показано, что он попал в ту смертоносную бомбу.

В этот период я также узнал, что Лингг был не первым и не единственным, кто экспериментировал с динамитом в Чикаго. Я узнал, что еще в 1881 году среди социалистов были отчаянные люди, но, храня свои секреты при себе, им удавалось держать основную массу партии и общественность в неведении относительно своих тайных операций. Они даже экспериментировали с динамитом, надеясь усовершенствовать его так, чтобы с ним можно было обращаться безопасно; но почему-то им не удалось найти средства для того, чтобы сделать его использование практичным. Они принимали различные меры, чтобы проверить его силу, когда он был заключен в небольшой инструмент, и в своих трудах несколько человек получили серьезные травмы. Четверо или пятеро мужчин живут сегодня, которые были искалечены неосторожными и безрезультатными экспериментами. Один коммунист был особенно активен в изучении свойств взрывчатого вещества и разработке плана сделать его пригодным для боя с полицией. Этот человек бежал из Франции после падения Парижской коммуны и считал себя вполне способным довести динамит до такой степени совершенства, что когда его новообретенные братья по анархии начнут свою революцию, они будут более успешны, чем его французские соратники. Ему наконец удалось сделать взрывчатое вещество, похожее на динамит, но которое оказалось очень небезопасным в обращении. После того как некоторые анархисты попробовали его и пострадали, они воздержались от дальнейшего вмешательства и бросили как француза, так и его взрывчатку. Долгое время после этого о динамите не было слышно.

Человек, живущий на Уэст-Лейк-стрит, однако, все еще питал надежды и в конце концов снабдил некоторых анархистов рецептом динамита, с помощью которого они могли использовать его с большим эффектом. Передавая свои знания, он сказал им держать «вещество» герметично закрытым, ибо если воздух достигнет его, взрыв обязательно последует. Некоторые убедились в этом на своем горьком опыте.

Затем выступил человек, проживающий на Уэст-Двенадцатой улице, и предоставил то, что, по его утверждению, можно было успешно использовать. Однажды в воскресенье около полудюжины анархистов отправились в Риверсайд, чтобы испытать новое соединение, положив часть его под кучу камней возле реки Дес-Плейнс, но, к их удивлению и огорчению, они обнаружили, что оно было настолько слабым, что едва издало шум.

Впоследствии группа Юго-Западной стороны взялась за проблему динамита и экспериментировала с этим «веществом». Члены этой группы, известные в то время как «группа Бриджпорта», были самыми сумасшедшими анархистами в городе и, судя по их разговорам, всегда были готовы участвовать в бунте или революции. Они были большими любителями книг по социализму, коммунизму, анархии и нигилизму и тщательно тренировались в обращении с оружием для грядущего восстания. Но они хотели чего-то более мощного и эффективного, чем простые ружья и револьверы, и, поскольку у них была работа «Чудеса химии», они не видели причин, почему они не могли бы выполнить ее инструкции относительно динамита и найти какие-то средства для их практического применения. Соответственно, они экспериментировали. У них был друг в аптеке на Стейт-стрит, недалеко от Ван-Бюрен, и от него они получали свои запасы, платя хорошую круглую цену. Этот магазин в конце концов стал известен всем социалистам в городе, но, поскольку владелец испугался полученной огласки, он отказался поставлять больше материалов для экспериментов. Анархисты, однако, добились некоторого небольшого успеха, и они не пали духом. Они нашли другого друга на Уэст-Двенадцатой улице, и этот человек продал им динамитные патроны, такие, какие используют шахтеры.

В городе в то время были группа Бриджпорта, группа Таун-оф-Лейк, группа Южной стороны, группа Юго-Западной стороны, группа «Фрайхайт», группа Северо-Западной стороны, группа Северной стороны, группа Карла Маркса, английская группа, группа Лейк-Вью (возле Клайборн-авеню) и еще одна группа, которая просуществовала недолго, все вместе имевшие список членов около 1500 человек, которые с большой радостью встретили сообщение о том, что при некоторых дальнейших экспериментах динамитные патроны могут быть сделаны пригодными не только для взрыва зданий, но и для использования в рукопашной схватке в толпе.

Члены «Лер унд Вер Ферайн» тогда не интересовались этой ветвью социализма. Они тренировались с оружием и верили в то, что нужно встречать врага с ружьями. Именно в это время — в октябре 1883 года — в Питтсбурге состоялся национальный съезд социалистов для формулирования планов и принципов, и возникло разделение мнений по поводу использования динамита. Радикальные делегаты из Чикаго, как указано в предыдущей главе, были многочисленны и настаивали на использовании самого эффективного оружия, которое они могли найти, чтобы истребить капиталистов. Результатом конфликта стало то, что по возвращении домой они поставили своей целью склонить к своим идеям членов «Лер унд Вер Ферайн», некоторые из которых выступали против них в Питтсбурге, и некоторое время спустя им удалось добиться того, что превосходство динамита над ружьями было почти повсеместно признано. Мало того, некоторые члены стали с энтузиазмом относиться к проводимым экспериментам. Один член даже достиг точки, превзойдя своих конкурентов в изготовлении круглых чугунных бомб, и сумел выпустить пятьдесят штук. Несколько были испытаны, с каким успехом — неизвестно, но однажды ночью двое друзей этого человека пришли к нему и сказали, что слышали о том, что у него есть бомбы, и что его арест состоится на следующий день. На самом деле они заверили его, что он уже некоторое время находится под наблюдением детективов. Это напугало человека, и он умолял своих друзей помочь ему вынести бомбы и таким образом помочь ему выбраться из неприятностей. Затем трое принялись за работу, вынесли бомбы и, чтобы эффективно уничтожить все доказательства, бросили их в озеро.

Эта процедура дала великому человеку из «Лер унд Вер Ферайн» шанс вздохнуть немного свободнее, воздух казался более бодрящим, и он мог смотреть в глаза полицейскому, когда проходил мимо, с большей уверенностью и спокойствием. Но одна из этих бомб затерялась во время перевозки, как раз перед тем, как остальные были погружены в воду, и впоследствии она попала в руки полиции. Ее сфотографировали, и на бумаге она выглядит вполне невинно.

Гравюра с нее представлена здесь. Этот вид железной бомбы был впоследствии принят в качестве модели и стал довольно популярным среди храбрых экспериментаторов с динамитом, пока кто-то не изготовил меньшую, которую можно было удобно носить в кармане пальто.

Затем они приняли длинную железную газовую трубку-бомбу, шесть дюймов в длину, которую можно было носить во внутреннем кармане жилета. Все влюбились в новое изобретение, особенно Фишер, и он держал большую мыльную коробку, полную таких бомб, у себя дома, тщательно спрятанную под кроватью.

Но анархисты были нацелены на еще большие улучшения. Они продолжали свои эксперименты, и следующим новым изобретением стала круглая свинцовая бомба, называемая ими «бомбой царя». Это был тот тип, который принес в офис Августа Спайса «человек из Кливленда», или, скорее, Луис Лингг. Одна из этих бомб показана на полностраничной гравюре, представленной в другом месте. Их называли «бомбой царя», пока бомбы не начали заполнять мой офис, а затем их стали называть «круглыми свинцовыми бомбами». Полиция знала их как бомбы Лингга.

Некоторые из бомб Фишера были розданы надежным анархистам во время шествия Торговой палаты, и их эффективность была бы проверена в том случае, если бы не вмешательство полиции. Характер и взрывоопасность «бомбы Лингга» описаны в показаниях офицеров и экспертов-химиков во время судебного процесса.

Сэмюэл Филден был обнаружен у себя дома днем 5 мая и взят под стражу. Он спокойно принял ситуацию и без возражений последовал с офицерами в Центральный участок. Офицер Слейтон, отвечавший за него, представил его лейтенанту, возглавлявшему детективный отдел, и, учитывая ту заметную роль, которую задержанный сыграл на Хеймаркете, можно было бы предположить, что его подвергнут очень строгому допросу о его действиях в течение нескольких дней, предшествовавших вечеру 4 мая. Но ничего подобного не произошло. Лейтенант принялся обличать его на языке, который был скорее энергичным, чем изысканным, и высказал свое мнение о человеке и работе анархистов на Хеймаркете. Филден выслушал все это без единого слова протеста и, вероятно, промолчал бы, если бы лейтенант не назвал его «голландцем». Этот намек стал «последней каплей». Филден выразил протест и решительно заявил, что он англичанин. Впоследствии его передали суперинтенданту Эберсольду, и, когда он демонстрировал свою рану, полученную от выстрела во время беспорядков на Хеймаркете, тот офицер заметил, что пуля должна была пройти через его голову. Это замечание было уместным в тот момент, и, возможно, удачность этого выражения убедила должностное лицо в том, что на этом его долг по данному делу был выполнен. Во всяком случае, Филден не был допрошен начальником сколько-нибудь существенно, и этот чиновник, как и глава детективного отдела, не узнал ничего нового после ареста этого человека.

СЭМЮЭЛ ФИЛДЕН. С фотографии, сделанной полицией.

Задержанного, который, как было доказано, заявил на Хеймаркете: «Идут ищейки, полиция; вы делайте свое дело, а я буду делать свое», и который выстрелил в сторону полиции, спрыгнув с повозки ораторов, затем препроводили в камеру. В его доме был проведен обыск, но ничего компрометирующего обнаружено не было. Он, несомненно, обладал большим объемом информации относительно революционного заговора. Если бы не работа, проделанная вне Центрального участка, Филден был бы быстро освобожден, и, возможно, ему были бы принесены извинения за неудобства, вызванные его арестом, и за непреднамеренное оскорбление английской и немецкой национальностей.

Филден был оставлен под стражей, ему было предъявлено обвинение, и в конечном итоге он был осужден на основании открытий, сделанных независимо от офиса начальника или детективного отдела. Образование, манеры и независимость этого человека вполне могли ввести в заблуждение самых опытных знатоков человеческой натуры, и его решительные утверждения об отсутствии каких-либо знаний о заговоре сделали бы его свободным человеком сегодня, если бы его дело зависело только от усилий Центрального участка. Филден был своего рода «необработанным алмазом». Он обладал большими природными способностями, суровостью характера, вызывавшей восхищение, а также силой и беглостью речи, которые увлекали необразованные массы. Если бы он получил академическое или университетское образование, неизвестно, каких высот он мог бы достичь в высших слоях общества. Его грубая, неотесанная внешность значительно усиливала эффект его высказываний, так как мало кто ожидал красноречия от такого человека. Он родился в Тодмордене, Ланкашир, Англия, в 1847 году и провел несколько своих ранних лет на хлопчатобумажной фабрике. Будучи занятым там, он в возрасте восемнадцати лет стал учителем в воскресной школе, а некоторое время спустя начал выступать как странствующий методистский проповедник. Спустя некоторое время (в 1868 году) он приехал в Америку, поселившись в Нью-Йорке, а в следующем году добрался до Чикаго. Он пошел работать в Саммите, деревушке в нескольких милях к юго-западу от города, на ферме бывшего мэра Джона Вентворта, но пробыл там недолго, прежде чем отправился в Арканзас и Луизиану, чтобы заняться строительством железных дорог. В 1871 году он вернулся в Чикаго и занялся физическим трудом, в основном в качестве возчика камня. В 1880 году он стал членом Либеральной лиги, и под руководством и наставничеством Джорджа Шиллинга вскоре превратился в ярого социалиста. Оттуда был лишь короткий шаг к необузданной анархии, и ученик в конце концов стал учителем для Шиллинга в передовых теориях об устройстве общества, которое они все стремились создать. Филден в конечном итоге стал близким соратником Спайса и Парсонса, и все суровое красноречие, которым он обладал, было отдано этому делу. Он был более убедительным оратором, чем двое только что названных, и всякий раз, когда он проповедовал силу, как он всегда делал после того, как стал анархистом, его язык привлекал более широкое внимание и производил более глубокое впечатление. Если бы не его собственное искреннее раскаяние в прошлых проступках и вмешательство влиятельных друзей из-за этого раскаяния, он бы умер на виселице. Но он отрекся в последний момент, когда еще была надежда на помилование, и губернатор заменил ему смертную казнь пожизненным заключением. Он женатый человек с двумя маленькими детьми, и страдания, которые он причинил им, не поддаются описанию. Таков плод анархии.

ГЛАВА XI.

Моя связь с делами анархистов — Сцена в Центральном управлении — Открытие мистера Ханссена — Политика и детективная работа — Ревность к инспектору Бонфилду — Демонстрация динамитчиков — Любезности по отношению к призовым бойцам — Дружеский совет — Мой первый свет на это дело — Обещание конфиденциальности — Работа одной ночи — Начальник соглашается на то, чтобы я занялся делом — Составление наших планов — «Мы нашли фабрику бомб!» — Ловушка ли это? — Патрульный фургон, полный динамита — Никакой надежды на помощь из штаба — Совещание с прокурором штата Гриннеллом — Работа Фуртманна — Раскрытие заговора — Проблемы с газетчиками — Неожиданное преимущество враждебной критики — Информация из неожиданных источников — Странные эпизоды охоты — Улики хорошие, плохие и безразличные — Таинственная леди под вуалью — Совещание на моем заднем дворе — Анархисты встревожены — Оживленное совещание с Эберсольдом — Письма с угрозами — Угрозы, посланные женам людей, работающих над делом — Как вели себя дамы — Судья и миссис Гэри — Детективы на следах друг друга — Юмор дела — Забавные инциденты.

Меня часто спрашивали, как получилось, что я возглавил детективную работу, которая была проделана для привлечения анархистов к правосудию, и я думаю, что теперь пришло время рассказать всю историю. Я думаю, было бы ложной деликатностью с моей стороны в этой книге, которую я намерен сделать, насколько могу, честной и правдивой летописью дела анархистов, обойти молчанием вопиющую некомпетентность, царившую в то время в полицейском управлении. Нельзя отрицать, что если бы дело было оставлено в руках людей из Центрального управления, обвинение сошло бы на нет, и эти убийцы с окровавленными руками ушли бы от правосудия. Это было то, что каждый добропорядочный гражданин был обязан предотвратить, а полицейский — тем более, ибо в наши руки вверена забота о жизни и собственности общества и сохранение законности и порядка. Я знал так же хорошо, как и те, кто задавал мне вопросы, что дело принадлежало Центральному управлению. Там был начальник; там были два главы детективного отдела; там был детективный корпус, который, как предполагалось, состоял из самых проницательных и лучших офицеров полиции.

С самого начала я был убежден, что люди в штаб-квартире не осознавали всей серьезности ситуации и не были способны справиться с заговорщиками — группой хитрых, скрытных и способных людей, которые специально изучали искусство и тайну того, как сбивать с толку закон и избегать полиции. В штаб-квартире не было ни порядка, ни дисциплины, ни ума. Каждый офицер делал что хотел, а департамент был раздираем и парализован распрями и ревностью между начальниками и подчиненными. Это происходило в то время, когда жители Чикаго находились в состоянии, почти граничащем с паникой. Они ждали от нас защиты. Красный флаг развевался на улицах, демагоги кричали о динамите в дюжине частей города, бунтующие толпы уже сталкивались с полицией — а полицией руководил человек, который — будет милосердно сказать не больше — не имел ни должного представления о своих обязанностях, ни способности их выполнять.

Например, вечером 3 мая всем капитанам города было приказано собраться в кабинете начальника, и они вместе с инспектором Бонфилдом оперативно откликнулись. Пока обсуждалась ситуация, в дверь постучали. Я был ближе всех к входу и открыл ее. Там был мистер Ханссен, один из редакторов «Фрайе Прессе». Он передал бумагу, сказав, что она имеет самое серьезное значение — настолько серьезное, что, как только он увидел ее, он счел своим долгом принести ее в полицейское управление. Это был циркуляр «Месть», о котором так много говорится в других местах этой книги и который впоследствии стал столь печально известным. Я передал его начальнику Эберсольду, который взглянул на него и сказал, что это все чепуха. «Почему, — сказал он, — мы готовы к ним». Бонфилд просмотрел его и счел серьезным. Я был уверен, что это означает зло и убийство, но остальные отнеслись к этому как к фарсу. Теперь, чего можно было ожидать от людей, у которых не было более ясного представления о серьезности кризиса, в котором мы оказались, чем то, что передает история этого инцидента.

ДЕТЕКТИВ ДЖЕЙМС БОНФИЛД. С фотографии.

На следующий вечер грохот динамита впервые был услышан на улицах американского города. Красный террор был среди нас.

Что было сделано?

Каждый гражданин Чикаго требовал правосудия для храбрых людей, которые пали — правосудия над негодяями, которые предали их смерти. Зная то, что я знал о том, как обычно велась детективная работа, не стоит удивляться, что я сразу же решил сделать все, что в моих силах, чтобы выследить этих убийц. Даже если бы я не пришел к такому выводу, события того дня, 5 мая, закрепили бы это решение в моем сознании. В десять часов утра мне по телефону приказали немедленно явиться в Центральный участок с двумя ротами — на Черной дороге ожидались беспорядки. Когда я разместил своих людей в Сити-холле и договорился о патрульных фургонах, которые мы должны были занять в случае вызова, не оставалось ничего другого, как ждать в кабинете начальника, пока нас не вызовут. Ни у кого не было лучшей возможности увидеть, как ведется полицейское дело в городе.

Это было время острого возбуждения, на следующий день после Хеймаркета. Начальник пребывал в состоянии тревоги, которое было бы смешным, если бы не было жалким. Всякий раз, когда звонил телефон, он нервно вздрагивал и спрашивал: «Это в прерии или на Черной дороге?», и когда его заверяли, что проблем нет, его облегчение было до нелепости очевидным. Среди детективов обсуждался вопрос, призовут ли их работать по делу анархистов и сколько человек от них потребуют арестовать.

Другой вопрос, который беспокоил их, был: что скажет старик (мэр Харрисон), если они начнут арестовывать анархистов, и понравится ли ему это?

Офицеры, которые выполняли свой долг после такого чудовищного преступления, как убийство полицейских, в конечном итоге ничего бы не потеряли, даже если бы лишились своих должностей. Вопрос «Понравится ли это Харрисону?», заданный одним из детективов, поэтому не должен был играть никакой роли, и, возможно, так оно и было. Вероятно, офицер прибег к нему как к оправданию своей собственной лени и некомпетентности. Но одно можно сказать наверняка: департамент не сделал ничего стоящего упоминания по этому делу.

ОФИЦЕР ГЕНРИ ПАЛМЕР. С фотографии.

Я видел, как некоторые из этих убийц с окровавленными руками выходили из этого кабинета, улыбаясь и смеясь, вместо того чтобы заставить их почувствовать, что на их шеях вот-вот окажется петля.

На самом деле, Центральное управление работало так, что никто не мог сказать, кто официант, кто офицер, а кто уборщик. Все имели полный доступ в кабинет и из него, и если какой-нибудь доброжелательный офицер приводил заключенного, всем разрешалось слушать допрос. Это было своего рода городское собрание, открытое для всех.

В то время инспектор Бонфилд получал много лестных отзывов в газетах в связи с трудовыми беспорядками, и это вызвало ревность начальника Эберсольда. Начальник, соответственно, решил заниматься всеми делами самостоятельно, при поддержке своей любимой банды невежественных детективов, и они устроили из этого прекрасную неразбериху. Но, несмотря на внутренние трудности, действовали силы, которые спасли дело от полного провала.

Утром 5 мая, рано утром, у инспектора Бонфилда была короткая беседа с прокурором штата Гриннеллом; но что именно произошло, никто, кроме них самих, не знал. Однако до полудня того же дня результат можно было ясно увидеть. Офицеры Джеймс Бонфилд, Палмер, Слейтон и несколько других к тому времени успели арестовать Августа Спайса, Криса Спайса, Шваба, Фишера и Филдена. Конечно, этот шаг лишь послужил причиной еще большей ревности в Центральном участке.

После того как заключенных привели, некоторые газетные репортеры попытались взять у них интервью, но им не позволили даже приблизиться к анархистам.

Тем временем, пока работающие офицеры были заняты охотой на других главных заговорщиков, лейтенанты, командовавшие детективным отделом, решили, что им стоит немного передохнуть. Соответственно, они отправились на прогулку по модным салунам на Кларк-стрит. Там они встретили своих друзей и, пробуя различные коктейли, приготовленные барменами, наткнулись на компанию профессиональных призовых бойцов, тяжеловесов и легковесов, а также организаторов матчей для людей и зверей. Они обнаружили, что в этой компании больше веселья, чем в том, чтобы рисковать, отправляясь в пригороды через опасные улицы и грязные переулки в поисках анархистов.

ОФИЦЕР (НЫНЕ ЛЕЙТЕНАНТ) БЭР.

Во всяком случае, после того как было выпито много вина и опробованы хорошие сигары, раунд за раундом, один из мордоворотов заметил одному из лейтенантов, что хотел бы увидеть арестованных анархистов, и офицер, к которому обратились, ответил: «Конечно, вы можете их увидеть — все вы, джентльмены, можете их увидеть. Идемте прямо с нами».

Они все выстроились в ряд, отправились в Центральный участок, были отведены вниз в камеру предварительного заключения, и там им сказали ходить и смотреть самим. Это было спустя некоторое время после девяти часов вечера, и после того, как компания удовлетворила свое любопытство, они вернулись в салун, который покинули. Бдительные репортеры заметили эту процедуру и, проведя короткое совещание, решили также настоять на встрече с заключенными. Они сказали чиновникам, что публика имеет такое же право знать об арестованных лицах, как и банда призовых бойцов, будь то Салливаны или менее значимые фигуры на небосклоне призового ринга, и лейтенанты сразу признали весомость этого аргумента. Между одиннадцатью и двенадцатью часами той ночи одному репортеру от каждой газеты в городе было разрешено увидеть анархистов, и интервью были получены для публикации на следующее утро.

Когда я понял, как все это дело велось в течение того дня, я пришел к выводу, что это дело никогда не будет раскрыто этим департаментом, и я был более чем когда-либо полон решимости, что, если представится возможность, я не успокоюсь, пока преступники не будут преданы правосудию.

Инспектор Бонфилд также был разочарован нервными действиями начальника и глав детективного отдела, и он решил ограничить свои операции Вест-Сайдом. Он отправился туда в тот день — 5 мая — и в результате очистил всю Лейк-стрит от реки до Халстед-стрит. Он разогнал все притоны анархистов, захватил их оружие, конфисковал их флаги и посеял всеобщий ужас среди «красных». Некоторые искали спасения, убегая на крыши, другие спасались через задние переулки, а третьи забирались в темные углы подвалов. Когда они узнали, что «Черный» Бонфилд, как они его называли, идет по их следу, всех охватила паника. У инспектора была нелегкая задача. Он выискивал все их залы и места встреч, охотился за циркулярами «Месть» в каждом месте, которое посещал, и в каждом случае находил их в изобилии как доказательство широкого распространения этого документа среди анархистов. Он собрал их все вместе, и на суде они сослужили большую службу государству, показав, что все получили уведомление прийти на собрание на Хеймаркете с оружием и быть готовыми к смертельному конфликту. После того дня инспектор Бонфилд переключил все свое внимание на больных и раненых офицеров и их семьи, и, как следствие, Центральный участок остался без компетентного руководителя. Но в Центральном считали себя способными справиться с делом, и Бонфилд никогда не задавал никаких вопросов. Эберсольд и двуглавые монстры, возглавлявшие детективный отдел, боролись, и с большим шумом пытались показать внешнему миру, что они отлично справляются. Но они не достигли абсолютно ничего. Оскорбления в разной форме сыпались на Бонфилда, так что все в Сити-холле замечали их. Даже 5 мая пренебрежение, проявленное к инспектору, комментировалось некоторыми офицерами в Центральном. Некоторые офицеры, дружелюбные к некомпетентным руководителям, заявляли, что Бонфилд не знает своего дела и что он виноват в убийстве офицеров, но были и другие, которые придерживались иного мнения и сожалели, что его не оставили постоянно работать над делом. На самом деле, единственными в здании, после того как некомпетентные руководители взяли управление на себя, кто проявлял готовность работать и пытался выполнять свой долг, были офицеры Джеймс Бонфилд, Палмер и Слейтон. Все остальные выглядели испуганными, рассеянными и безразличными.

На следующее утро — 6 мая — я снова был в Центральном штабе. Я узнал тогда, насколько глубоко и широко распространился дух, царивший в департаменте. Ничего не было сделано, и ничего не предлагалось делать. Я также узнал об обращении с офицером Палмером со стороны лейтенантов, возглавлявших отдел.

Вся проблема, по-видимому, заключалась в том, что никто не хотел ничего делать, и что если у кого-то хватало смелости принести информацию, его выгоняли. Пока царила такая глупость или летаргия высших чинов, я был бессилен действовать. Я не мог забрать дело у своего вышестоящего офицера на основании информации, отвергнутой и презираемой теми, кто обладал властью в полицейском управлении, и я почти отчаялся когда-либо увидеть преступников наказанными.

Однако произошел инцидент, который изменил весь ход событий. По пути домой ужинать в тот вечер, около шести часов — 6 мая — я встретил человека недалеко от своего дома. Он вел себя так, будто был сильно напуган, но у него была информация, которую он хотел мне передать. Он боялся говорить, так как сказал, что это вопрос жизни или смерти для него.

«Если я заговорю, — сказал он, — и эти люди [анархисты] узнают об этом, они точно убьют меня. С другой стороны, когда я думаю о том, сколько людей было убито, это сводит меня почти с ума. Я, вероятно, могу помочь предать убийц правосудию, и я не смогу простить себе, если не попытаюсь помочь».

Я сказал этому человеку, что как добропорядочный гражданин он обязан рассказать все, что знает об этом деле, и что я буду считать все, что он скажет, строго конфиденциальным. Получив мое личное обещание, что я не создам ему проблем, выдав его «красным», он начал свое заявление. Человек рассказал не очень много, но после того, как я тщательно собрал все маленькие ниточки, все это оказалось весьма полезным. После ужина я побывал во многих местах и оставался вне дома до четырех часов следующего утра. На следующий день я проинструктировал некоторых своих людей, как получить информацию относительно бросания бомбы на Хеймаркете, и сказал им, где они могут оставить свою информацию, если что-то узнают. Я вернулся в участок в 9 утра и обнаружил в своем закрытом почтовом ящике листок бумаги, содержащий около пяти строк важных новостей. Я внимательно изучил бумагу, и те, кто стоял рядом, позже сказали мне, что заметили, как мое лицо заметно прояснилось.

Я знал тогда, что у меня есть очень легкое начало в этом деле, но хорошее. Я также легко видел, что со всем нужно обращаться с величайшей осторожностью и сохраняя максимальное доверие к информаторам. Я знал также, что ничего нельзя рассказывать даже в кабинете начальника или в детективном отделе.

Я ранее обнаружил, что среди трех глав Центрального управления не было ни одного человека, который умел бы слушать информацию, задавать вопросы или запоминать разговоры, или, по сути, приводить что-либо в порядок или хранить секреты, и поэтому я решил держать все при себе.

Утром 7 мая, в девять часов, я прибыл в кабинет начальника и спросил его, есть ли у него какие-нибудь хорошие новости. Он ответил, что трудно добраться до сути дела. Тогда я спросил его, даст ли он мне привилегию работать над этим делом. Он посмотрел на меня мгновение, а затем сказал: «Да».

«Да, капитан, — добавил он после короткой паузы, — я дам. Если вы можете что-то сделать, делайте. Я надеюсь, вы это сделаете. Я буду рад, если вы сможете хотя бы сделать это».

Тогда я сказал: «С вашего разрешения я буду работать над этим делом и всем, что в нем есть. Вы скоро услышите от меня, но если вы не услышите от меня в течение трех месяцев, не спрашивайте обо мне. Я собираюсь работать день и ночь, пока это дело не будет раскрыто. Доброго дня».

Затем я отправился на Норт-Сайд. Прибыв в участок, лейтенант Ларсен передал мне небольшую записку, которую оставили для меня. Она была маленькой, но полной информации и стала первым плодом работы одной ночи. Я немедленно передал командование участком и все детали лейтенанту Ларсену и сразу же вызвал своих старых надежных офицеров, тех, кого я знал как честных и верных, сильных и бдительных, умных и храбрых. Они начали серьезно и были со мной во всех расследованиях до 11 ноября 1887 года. Это были Майкл Уэйлен, Джон Стифт, Майкл Хоффман, Герман Шюттлер, Джейкоб Левенштейн и Чарльз Рем, и они оперативно доложили мне в офисе, где получили свои первые инструкции. Я сказал им, что это должно быть, как и все другие дела, над которыми мы работали, секретным и известным только среди нас. Вся информация и отчеты должны поступать ко мне как можно скорее, и все детали должны соблюдаться строго. Я далее сказал им, что они должны ожидать сорокавосьмичасовой работы часто, прежде чем мы доберемся до конца; что они должны помнить, что их жизни часто будут в опасности, но они должны убивать только в крайней необходимости. Оскорбления или злоупотребления они не должны принимать ни от кого. Я знал, что они попадут во многие из этих адских дыр, где женщины были намного хуже мужчин, и я предложил, чтобы офицеры показали, что с ними нельзя шутить при исполнении их обязанностей.

Полем, выбранным для работы, была окрестность Клайборн-авеню, Седжвик-стрит и Норт-авеню. Офицеры были снабжены зубилами, ломами и ключами, а также одним или двумя фонарями, и после этих предварительных приготовлений они сели в патрульный фургон и отправились к месту своих операций. Этот отряд возглавлял офицер Уэйлен, и первой целью была Седжвик-стрит, недалеко от резиденции Селигера. Они начали обыскивать все дома, сараи и дровяные сараи, принадлежащие анархистам, и создали довольно сильный переполох в округе.

Пока они были заняты этим, меня временно вызвали из моего офиса, и по возвращении мне вскоре позвонили по телефону из участка на Ларраби-стрит. Ответив на звонок, я узнал голос офицера Уэйлена, и была немедленно передана важная новость.

«Мы нашли фабрику бомб, — сказал офицер Уэйлен. — Она находится в задней части дома № 442 по Седжвик-стрит. Дом полон бомб и всякого рода материалов. Мои люди все там, и я почти боюсь прикасаться к чему-либо из этого. В доме есть очень странно выглядящие вещи, помимо круглых свинцовых бомб и очень длинных железных бомб, и, вероятно, могла быть установлена какая-то ловушка, чтобы взорвать нас всех в тот момент, когда предметы будут потревожены».

Я спросил его, есть ли кто-нибудь в доме, и, получив отрицательный ответ, я проинструктировал офицера обращаться со всем самому и проявлять большую осторожность. Все, что выглядело подозрительно, должно было быть упаковано в ящик и отправлено в участок на Чикаго-авеню. Я далее проинструктировал офицера разыскать лиц, которые там жили, взять их под стражу и также отправить их в тот же участок.

Затем Уэйлен вернулся в дом, упаковал все «вещи» и начал охоту за жильцами, которых нигде не было. Однако он выяснил их имена и узнал от соседей, что глава дома работал на мельнице Мейера, фабрике по производству рам и дверей на Норт-Пир. Эта информация была передана мне по телефону, и я проинструктировал лейтенанта Ларсена, что именно я хочу в плане обеспечения ареста этого человека. Лейтенант вызвал патрульный фургон участка на Ларраби-стрит и с несколькими офицерами отправился на фабрику. Там он нашел своего человека, Уильяма Селигера, и доставил его в участок на Чикаго-авеню.

Тем временем офицер Уэйлен и его люди были заняты погрузкой своего груза смертоносных снарядов и, все еще не удовлетворенные, взяли лопаты и кирки и отправились копать на заднем дворе фабрики бомб. Они нашли много свинцовых и газовых труб, зарытых в землю, и после того, как они собрали почти все подозрительно выглядящие предметы, которые смогли найти, они привезли все это в участок. Это была первая из серии обысков, проводившихся день и ночь в течение двух недель, и ни один дом или место, где проживал анархист или социалист, не избежал внимания полиции. Дома были осмотрены сверху донизу, и когда офицеры закончили свою работу в этом направлении, участок на Чикаго-авеню был заполнен всякого рода оружием, старым и новым, причем в коллекции была представлена почти каждая нация на земном шаре.

Вечером 7 мая, около восьми часов, ко мне домой зашел джентльмен и в самой конфиденциальной манере пожелал сообщить мне об аресте, который должен быть произведен.

«Вы забрали парня с мельницы Мейера, — сказал он, — но вы оставили человека хуже того, которого арестовали». Он назвал имя этого лица, а затем молча удалился.

ЭДМУНД ФУРТМАНН.

На следующий день офицеру Уэйлену было поручено доставить этого человека в участок, но когда офицеры прибыли на фабрику, птичка уже улетела. Этого человека звали Мюллер, № 2. Он так и не вернулся на фабрику, хотя его ящик с инструментами все еще там, и 27 долларов все еще числятся за ним в книгах предприятия по сей день.

С информацией, полученной к настоящему моменту, я стал уверен, что у меня есть ключ к делу, но, зная, что никакой помощи нельзя получить от Центрального штаба, я воздержался, думаю, мудро, от просьб о содействии. Однако в мистере Гриннелле и его сотрудниках я был полностью уверен и отправился в его офис. Я рассказал ему, какие открытия были сделаны, сообщив все детали, и сказал ему, что при работе над делом мне часто потребуется его совет. Он быстро сказал: «Шаак, вы можете рассчитывать на мои услуги и услуги каждого человека в моем офисе в любое время». Я поблагодарил его и почувствовал себя значительно укрепившимся в задаче, которая стояла передо мной.

Мистеру Фуртманну было поручено пойти со мной и помогать таким же образом, как он помогал в сборе доказательств по делу об убийстве Мулковского.

Тогда я почувствовал себя очень удовлетворенным, сильнее и решительнее, чем когда-либо, из-за моего нового партнера по делу. Когда мы собирались уходить, мистер Гриннелл сказал: «Я приду сегодня вечером и увижу вас». Он пришел, как и обещал. Мы тогда рассказали ему, какой прогресс мы сделали за день, и он выразил себя как очень довольный. Он настоятельно просил нас хранить все в как можно большей тайне и не посвящать в наши дела больше людей, чем это абсолютно необходимо. Дав нам этот совет, он оставил нас, но мы продолжали нашу работу до трех часов следующего утра. Мы встретились снова — Фуртманн и я — на следующий день в девять часов, и в тот день мы работали с большим успехом. Ребята приносили нам хорошие новости каждый час. Добропорядочные граждане оставляли письма у моего дома, и они немедленно отправлялись мне моей женой. До восьми часов того вечера мы получили доступ к заговору. За мистером Гриннеллом послали, и он сразу же пришел к нам. Он был проинформирован обо всех фактах и сказал:

«Ребята, вы хорошо поработали. Вы нашли недостающее звено, и вы все правильно поняли».

Мистер Гриннелл пришел в восторг от проделанной работы и признал тот факт, что нужные лица находятся под арестом и что то, что раньше было морально достоверным относительно заговора, теперь стало юридически достоверным, поддающимся самым сильным доказательствам. В достижении этой точки была проделана большая работа, и в ее выполнении талант, такт и изобретательность очень высокого порядка казались необходимыми. Мистер Гриннелл вдохновил нас уверенностью, однако, и был достаточно любезен, чтобы сказать, прежде чем уйти домой в ту ночь:

«Шаак, я хочу сказать, что вы один из величайших детективов в Америке».

Когда дело было доведено до открытия ведущих фактов к этому времени, репортеры различных газет в Чикаго начали собираться в участке на Чикаго-авеню, и они засыпали меня всякого рода вопросами. Они желали получить всю информацию, которой я обладал, но их похвальное честолюбие не было удовлетворено. Ничего относительно сути дела им не было предоставлено. Это спровоцировало довольно многих из газетной братии, и они попытались уравнять счеты, критикуя меня и моих помощников на страницах своих газет. Они продолжали свои атаки, очевидно ожидая, что я ослабею и расскажу все, что знаю, но в этом они ошибались, так как их стрелы падали безвредно к моим ногам.

Чем больше газеты винили нас, тем больше нам это нравилось. Это сделало нашу работу намного легче, потому что мы получали много хорошей информации от лиц, которые не сказали бы нам ничего без твердой гарантии секретности.

Это было, по сути, мощным фактором нашего успеха, и читающая газеты публика на самом деле ничего не потеряла от этого. Последние новости относительно заговора анархистов всегда представлялись ежедневными газетами, и, хотя, возможно, отсутствовало много существенных и интересных фактов, общественный спрос был в значительной степени удовлетворен. Во всяком случае, интересы правосудия не могли быть позволены быть затмленными интересами газет, и я непоколебимо придерживался курса, намеченного до дня суда. Результат доказал мудрость плана, и похвалы, возданные мне прессой за доказательства, которые я наконец накопил, более чем компенсировали прежние горькие нападки.

УЧАСТОК НА ВОСТОЧНОЙ ЧИКАГО-АВЕНЮ. С фотографии.

Если бы не осторожность и секретность, которые мы сделали нашим правилом на протяжении всего расследования, заговор не был бы успешно раскрыт. Признавая эту черту в моем ведении дела, люди, близкие к анархистам, давали наводки, которые они иначе не осмелились бы дать, и едва ли был час во время расследования, когда я не находил бы каких-то следов, ведущих к главным заговорщикам. Я даже получал частные письма по пути домой к обеду. Люди встречали меня на улице, вручали письма и проходили мимо. Некоторые из этих писем были намеренно вводящими в заблуждение, в то время как другие содержали хорошие наводки; но, складывая одно с другим и прорабатывая все, что-то осязаемое обычно получалось. Во многих записках несколько слов значили очень много, и улики доводились до последнего пункта. Конечно, иногда детективы совершали долгие и утомительные прогулки без результатов. Но всякий раз, когда ребята сталкивались с разочарованиями, не получая именно того, что ожидали, и даже когда их держали всю ночь, они никогда не ворчали и не выражали недовольства.

Утром 8 мая, в восемь часов, мы все встретились для общей консультации за запертыми дверями в дальней комнате, и, будучи занятым делом, я был уведомлен, что леди желает видеть меня по важному делу. Я немедленно откликнулся, и когда я вошел в главный офис, я столкнулся с женщиной, очень сильно закрытой вуалью. Она кратко изложила свою миссию и сказала, что желает интервью наедине. Я отвел ее в другой офис, и после того, как дверь была заперта, она сказала:

«Вы должны извинить меня. Я не открою своего лица. Не спрашивайте меня ни о чем о себе, и я расскажу вам кое-что».

Она была немецкой леди, хорошо образованной, и она говорила серьезным, правдивым тоном. Будучи заверенной, что никаких вопросов не будет задано для установления ее личности, она затем сказала мне, куда послать и что будет найдено в указанном месте. Перед тем как уйти, она заметила:

«Вам придется заняться этим делом в этот самый день и до четырех часов».

Ее информация оказалась весьма интересной и ценной, и я поблагодарил ее за нее. Менее чем через полчаса один из детективов был направлен работать по ее «наводкам», и до двух часов он вернулся в участок с «хорошей жирной птицей» и кучей новых доказательств. Кто была эта леди — загадка. Она покинула участок так же таинственно, как и вошла.

Вечером того же дня мы встретились снова и сложили вместе результаты расследований каждого. Проделанная работа удивила всех. Мистер Гриннелл зашел и, увидев, что было сделано, был более чем доволен. К этому времени у нас некоторые из анархистов уже были за решеткой. В ту ночь мы работали до двух часов следующего утра, и было полчаса спустя, когда я направил свои шаги домой. Когда я приблизился к своему дому, я увидел нечеткие очертания человека, стоящего близко к большому рекламному щиту примерно в десяти футах к северу от моей резиденции. Фигура оказалась высоким человеком, и, когда я остановился, незнакомец заговорил по-немецки:

«Это мистер Шаак?»

«Я, — ответил я, — и что вы делаете, стоя там?»

Незнакомец попросил меня подождать минутку, и я согласился, едва зная, что думать о намерениях человека по отношению ко мне в такой неподобающий час утра; но в то же время я держал свой глаз пристально на нем для любых враждебных демонстраций. Странный индивид поспешно поместил ткань какого-то рода на свое лицо, и я начал думать, что какой-то анархист был уполномочен убить меня. Все же, хладнокровие и самообладание человека и кажущееся отсутствие обычного шума, сопутствующего совершению гнусного преступления, успокоили меня. Замечая все это, чтобы дать человеку понять, что я готов к нему, если у него есть какие-либо убийственные намерения, я сказал: «Если вы совершите какое-либо нападение на меня, я убью вас насмерть!»

«Mein Gott, nein. Я только хочу рассказать вам кое-что», — был ответ.

Я сказал ему, что это все хорошо, и пригласил его на задний двор, когда он сказал, что будет говорить со мной. Я заставил незнакомца идти впереди меня, и когда мы достигли двора, человек рассказал мне длинную историю.

«Я не смею, — сказал он, — писать вам. Я не смею подходить к вам в дневное время. Я не хочу, чтобы вы знали меня, но я думаю, что вы правильный человек, чтобы говорить с ним. Я бы не стал говорить ни с кем другим».

ИНТЕРВЬЮ НА ЗАДНЕМ ДВОРЕ.

Во время всего разговора человек держал свою импровизированную маску на лице и дал понять, что его мотив в этом заключался в том, чтобы предотвратить возможность того, что его заставят явиться в суд для подтверждения заявлений, которые он желал сообщить. Он дал информацию, в основном касающуюся собрания заговорщиков, которое состоялось вечером 3 мая по адресу: 54 Вест-Лейк-стрит, и интервью длилось до трех часов.

Когда мы расстались, я не узнал больше о его личности, чем до этого, и по сей день я не знаю, с кем я говорил там на своем заднем дворе в то раннее утро.

До полудня 9 мая мои доверенные помощники снова встретились в офисе, чтобы сравнить заметки. На этой встрече я рассказал мистеру Фуртманну, какого призрака я видел той ночью, и в наших обсуждениях этот призрак помог нам очень много.

В результате детективы отправились с новыми инструкциями, и им было приказано вернуться в офис в час дня. Все доложили оперативно, за исключением нескольких, которые напали на хороший след и которые оставались вне до шести часов. Отчеты присутствующих показали хорошие результаты. Они отправились снова в два часа с новыми инструкциями и им было приказано доложить, как только они завершат свою работу. Между тремя и пятью часами того дня дела стали чрезвычайно оживленными. Анархисты начали двигаться, как шершни, потревоженные в своем гнезде, и некоторые прыгали вокруг, как будто заряженные электричеством. Около шести часов детективы доложили обратно в офис, и обмен заметками показал, что это был день, более плодотворный результатами, чем предыдущий. Я обнаружил, что была выкована сильная цепь, связывающая всех ведущих анархистов в Чикаго с убийством на Хеймаркете, и я знал, что не было сделано никаких ошибок при аресте тех, кто уже был заперт.

В тот же вечер мистер Гриннелл и мистер Джордж Ингем зашли ко мне и с тревогой расспрашивали о прогрессе, достигнутом в деле. Мистер Гриннелл заверил мистера Фуртманна и меня, что мистер Ингем в порядке, будучи с ними, и с этим заявлением все факты были изложены перед ними.

Когда вся ситуация была объяснена, мистер Ингем сказал:

«Мистер Гриннелл, теперь у вас есть дело».

«Джордж, — ответил мистер Гриннелл, — до того времени, когда капитан Шаак начал свою работу, у меня не было никакого дела вообще. Меня бы высмеяли из суда, но теперь я говорю, что у нас есть хорошее, сильное дело, и оно будет в отличном состоянии. Ребята делают его сильнее каждый день. Они довели все до тонкости, и они собираются выявить все, что в нем есть».

Мы работали в ту ночь до часа, и встретились снова на следующее утро в восемь, энергичные и готовые к дальнейшим событиям. В это время у нас были полные руки работы, с обилием материала, над которым можно было работать. В течение ночи несколько писем были брошены в мой почтовый ящик, и они все содержали хорошие новости. Некоторые из писем были несколько неясными, их смысл приходилось угадывать из наводящих обстоятельств, но они тем не менее помогли. С новыми инструкциями детективы отправились на день и доложили обратно в час дня, как было приказано. Все обнаружилось, что сработало хорошо. Около двух часов человек был замечен стоящим через дорогу от участка. Его действия были несколько странными, и один из офицеров заметил, что парень, кажется, наблюдает за зданием очень пристально. Я сказал офицеру продолжать наблюдать за ним, и в случае его ухода следовать за ним. Человек не двигался, и так как он оставался там почти полчаса, я приказал офицеру перейти через дорогу и выяснить, за чем наблюдает незнакомец. Человек сначала отказался говорить, но после того, как офицер пригрозил запереть его, он заявил, что желает видеть меня, но не хочет заходить в здание. Он затем попросил офицера сказать мне, что он встретит меня на углу Ла-Салль и Чикаго-авеню, и я был так уведомлен.

Я отправился немедленно, чтобы увидеть человека, но как только он увидел меня, он двинулся прочь. Когда он добрался до угла, он повернул на север на Ла-Салль-авеню, и я последовал за ним. Когда я подошел на двадцать футов к нему, он оглянулся, а затем уронил письмо, указывая пальцами на него, когда он проходил мимо, не останавливаясь. Я подобрал письмо и вернулся в участок. Это письмо содержало очень важный материал и держало нас занятыми два дня. Этот человек был незнакомцем для меня. Я никогда не видел его раньше, насколько мне известно, и я никогда не видел его с тех пор.

После этого дня у офиса было все, что он мог сделать, и вся информация, которая была нужна. После шести дней и ночей тяжелой и требовательной работы начались настоящие проблемы у всех, кто был вовлечен в дело. Газеты теперь оценили проделанную работу, и они не замедлили воздать большую похвалу всем, кто был связан с делом. Это не понравилось мистеру Эберсольду, начальнику, и 11 мая он послал за мной, чтобы я немедленно доложил.

ДРУЖЕСКОЕ СООБЩЕНИЕ.

В тот момент, когда я вошел в офис в Центральном участке, я увидел, что в глазах суперинтенданта был «огонь», и атмосфера была несколько выше точки кипения.

«Вы начальник полиции или я?» — ворвался мистер Эберсольд в грубой, шумной манере, в тот момент, когда я ступил ногой внутрь частного офиса.

«Вы, — сказал я, — или, по крайней мере, вы должны быть. Я, конечно, не желаю быть».

Этот выстрел не способствовал комфорту начальника, и он стал горячее, чем когда-либо, и хотел, чтобы я понял, что он начальник, и никто другой. Мистер Эберсольд затем приступил к тому, чтобы высказать то, что у него на уме. Он сказал, что его друзья говорили ему, что они думали, что он начальник, но так как они не видели его имени, опубликованного в связи с делом, они пришли к другому выводу. Он далее заявил, что даже священники, и профессора тоже, и другие люди приходили к нему и говорили, что «капитан Шаак получает слишком много известности». Он заявил, что хочет, чтобы я остановил газеты, пишущие что-либо еще обо мне, и позволил отдать кредит главе департамента.

«Я хочу, чтобы это прекратилось!» — заявил шеф, с силой ударив кулаком по столу и свирепо взглянув на меня.

Я ответил ему, что не просил ни одну газету писать обо мне и не собираюсь просить их остановиться, просто потому, что это не мое дело.

Я зашел слишком далеко, чтобы позволить всей проделанной работе пойти прахом из-за некомпетентных людей, стоявших тогда во главе того, что в шутку называли сыскным отделом. Поэтому, уходя от шефа, я воспользовался случаем, чтобы сказать: раз уж я начал это дело, я намерен довести его до конца, даже если не прослужу в полиции ни дня после того, как моя работа будет полностью завершена. Через день или два после этой беседы я встретил мистера Гриннелла и рассказал ему об обстоятельствах дела. Прокурор штата сказал:

«Капитан, вы все делаете правильно; продолжайте работать так, как работали».

Во второй половине дня 10 мая детективы участка на Чикаго-авеню обнаружили множество бомб, ружей и револьверов, которые они доставили в участок. Они также арестовали нескольких анархистов, которые притворялись безобидными и чистыми, как агнцы, но которые, прежде чем уснуть той ночью в нашем «отеле», обнаружили, что на них самих немало черных пятен. Полицейские продолжали работу до трех часов следующего утра. На следующий день они снова собрались в восемь часов утра, и в тот день было произведено еще несколько арестов.

Примерно в это время почта была завалена огромным количеством писем: некоторые из них содержали весьма обнадеживающие, ободряющие и лестные отзывы, другие же носили откровенно угрожающий характер. Последние были полны самых страшных угроз, сулящих всевозможные пытки в том случае, если я не прекращу преследование анархистов, и в целом составили весьма любопытную коллекцию. Было очевидно, что многие из них написаны психически неуравновешенными людьми, а некоторые несли на себе следы влияния религиозных фанатиков. Один писал, что уже достаточно людей было убито, чтобы не искать еще и невинных жертв для искупления убийства на Хеймаркет, а другой призывал повесить всю эту анархистскую свору, как только их удастся арестовать. Некоторые авторы, проявив фантазию, предлагали «наводки», которые с первого взгляда выдавали свою лживость. Другие писали, что их молитвы постоянно с полицией в ее усилиях, и выражали надежду, что все это приведет к искоренению анархии на американской земле. Эти послания сыпались на меня в таком количестве, что у меня не было времени прочитать их все, и даже самые дикие и кровожадные из них едва ли заставили меня хоть на мгновение задуматься. На самом деле я ни на секунду не беспокоился о собственной безопасности. Все полученные письма я подшивал в дело, и когда-нибудь, когда я не буду знать, чем еще себя развлечь, я намерен перечитать их снова и от души посмеяться. Тем временем анархист за анархистом попадали в поле нашего зрения, и как только одна зацепка была отработана, мы с величайшей секретностью брались за следующую. Детективы продолжали упорно работать и в течение двух месяцев тщательно хранили свои секреты, не позволяя посторонним втягивать себя в разговоры об этом деле.

Их работа всегда была крайне захватывающей, а различные притоны анархистов пребывали в постоянном беспокойстве. Эти социальные подонки никогда не знали, когда закончатся расследования, и жили в постоянном страхе. Обнаружив, что угрозы в адрес прокурора штата Гриннелла, помощника прокурора штата Фуртманна, меня самого и офицеров, занятых в деле, не возымели желаемого эффекта, они переключили свое внимание на письма нашим женам. Эти письма были написаны в самом мстительном и дьявольском духе. Они угрожали не только телесными повреждениями этим дамам, но и обещали предать их мужей и детей смерти через ужасные пытки, если преследование не будет прекращено; они также клялись отомстить имуществу с помощью взрывчатых веществ, которые оставят от каждого дома лишь след на месте его расположения. Некоторые из этих писем носили общий характер, другие же подробно описывали вид смерти, уготованный всем участникам дела. В одном говорилось, что в какой-то неожиданный день нас разнесет на атомы бомбой; другое рисовало картину того, как мужа принесут домой в виде изувеченной, неузнаваемой массы. Еще одно предлагало, что если муж пропадет, его останки можно будет поискать на глубине пятидесяти футов под водой, крепко привязанными к камню или куску железа. Другое, опять же, гласило, что при первой возможности мужа заткнут, свяжут по рукам и ногам и положат на железнодорожные пути, чтобы он мог с ужасом созерцать приближение смерти под колесами быстро несущегося поезда. Еще одно гласило: «Когда вашего мужа принесут домой, не забудьте вытащить отравленный кинжал из его тела». Один автор написал нежное послание и закончил его призывом к матери обязательно «поцеловать детей на прощание, когда вы отпускаете их на улицу». Одно письмо было написано красными чернилами и гласило, что «эта кровь из вен решительного человека, который умрет за анархию». Один человек выразил сочувствие женщине, а затем заключил: «Но мы не можем этому помочь. Если у вас есть какая-то собственность, вам лучше составить завещание на себя, потому что он умрет так быстро, что даже не поймет, что когда-либо жил». Другой писал: «Хорошо опишите одежду вашего мужа. Он скоро пропадет, и, вероятно, через несколько лет вы услышите, что в каком-нибудь диком лесу нашли кучу одежды, привязанную к дереву, и эта одежда будет набита костями».

Эпистолярные угрозы такого рода присылались женам офицеров и чиновников почти ежедневно, и, если бы их опубликовали, эта коллекция составила бы целый том. Угрозы, которые я привел, — лишь десятая часть от общего числа, но их достаточно, чтобы проиллюстрировать общую направленность писем. Мы не обращали на них никакого внимания, но женщины, обладавшие более тонкой и чувствительной натурой, принимали их близко к сердцу. Постоянное получение таких писем, естественно, производило глубокое впечатление на их сознание, и у некоторых дам возникали мрачные предчувствия. Но офицеры всегда смотрели на вещи оптимистично и настаивали на том, что к угрозам прибегают только трусы. Они продолжали свою работу, не устрашившись этих обличений и угроз, и часто оставались на работе всю ночь в самых опасных районах города, иногда работая по сорок восемь часов подряд.

Миссис Шаак, в целом сильная и мужественная женщина, глубоко интересовавшаяся всей моей работой, переносила это давление не так стойко, как некоторые другие. Она болела более восьми месяцев, и когда эти письма начали доходить до нее, она только-только начала выздоравливать. Пережив столь длительную болезнь, ее организм находился в крайне нервном состоянии, и поэтому было вполне естественно, что иногда она начинала сильно беспокоиться за мою личную безопасность, когда ей на глаза случайно попадалось особенно дикое и кровавое письмо. Когда наконец начался суд, я умолял ее взять троих детей и уехать на два месяца в место, расположенное в шестистах милях от Чикаго, где она могла бы не только насладиться относительным душевным спокойствием, но и поправить свое подорванное здоровье в более благоприятных обстоятельствах и климатических условиях. Она последовала моему совету. Находясь в отъезде, она постоянно получала письма, призванные успокоить ее относительно моего благополучия, и быстро поправлялась в здоровье и силах.

Миссис Гриннелл на удивление хорошо переносила это суровое испытание. Она получила изрядную долю этих писем с угрозами убийства, но, будучи наделенной крепким здоровьем и сильными нервами, никогда не выказывала признаков слабости.

Она была храброй леди. Всякий раз, когда я видел ее с мистером Гриннеллом, она всегда говорила: «Капитан, я хочу, чтобы вы, мистер Гриннелл и все ребята продолжали свою благородную работу». Она всегда выглядела очень приятной и ничуть не обеспокоенной.

Миссис Фуртманн также не была обойдена вниманием авторов писем, но ее муж устроил все так, что эти послания не попадали ей в руки. Он собирал их, и вместе с тем, что приносила ему почта каждый день для его личного пользования, у него набиралось предостаточно леденящей душу литературы. Но он не обращал внимания на угрозы и ни на минуту не ослаблял своих усилий из-за них. Эти письма стали настолько многочисленными и частыми, что через некоторое время офицеры в шутку стали называть их своими «любовными письмами».

Но анархисты не ограничились написанием писем. Однажды ночью они провели небольшое собрание в задней комнате салуна на Норт-авеню, где было много разговоров и хвастовства о том, что им следует сделать, чтобы «привести чиновников в чувство». Один предложил взорвать дом офицера Майкла Хоффмана, но, по-видимому, у того офицера там был друг. Этот друг выступил против плана и сказал:

«Трусы, если вы хотите что-то сделать, почему бы вам не встретиться с самим человеком и не напасть на него? Почему вы стремитесь причинить вред его жене и невинным детям?»

Это воззвало к их чувству человечности, и они сразу решили отказаться от этого плана. Наконец, один головорез поднялся и в хвастливой манере разразился громким, грубым и пропитанным пивом голосом:

«Ну, мы отложим этот план, но вы все знаете, где он живет, и у нас у всех еще есть бомбы. Кому не жалко визжащую бабу или визжащих щенков, пусть идет и посмотрит, как щепа полетит с крыши».

В одну из последующих ночей, около двух часов утра, к дому офицера подъехал экипаж, и один из пассажиров крикнул: «Майк!» Офицер подошел к окну, и его жена открыла его. Сначала, приняв ее за офицера, они крикнули: «Мы хотим видеть тебя только на минуту». Когда женщина спросила, что им нужно, они сказали: «Мы не хотим видеть тебя. Где Майк?» Получив ответ, что его нет дома, один из дюжих парней сказал, как раз когда экипаж отъезжал: «Чертовски хорошо для него, что его нет дома».

Эта банда запугивателей и трусов не обошла вниманием и меня. Дважды они пытались сжечь мой дом, но каждый раз их попытки срывались. Они, верные своей натуре, прокрадывались на задний двор и устраивали пожар с помощью пропитанного керосином факела или взрывчатки. Однако пожары не причинили никакого ущерба.

Когда начался суд над главными заговорщиками, те же самые безнаказанные, обагренные кровью психи начали уделять внимание судье Гэри и его жене. Они буквально завалили их письмами самого угрожающего характера, и всякий раз, когда суд выносил решение, которое они считали враждебным интересам своих друзей, они были особенно злобны. Но на протяжении всего процесса ни судья, ни его жена нисколько не были запуганы. Они не обращали на них никакого внимания, и почти каждый день миссис Гэри сидела рядом с мужем на скамье, внимательно следя за ходом разбирательства. Она была там и до, и после обеда. Когда они вдвоем уходили обедать, детектив всегда следовал за ними, без их просьбы или ведома, и то же самое происходило, когда они возвращались домой вечером или приходили утром. Я делал это в качестве меры предосторожности, так как в то время нельзя было сказать наверняка, не захочет ли какой-нибудь обезумевший анархист отомстить судье за какую-то воображаемую обиду подсудимым. Иногда после обеда миссис Гэри возвращалась в компании подруг, но неизменно, обменявшись с ними любезностями, присоединялась к мужу на скамье, где оставалась до закрытия заседания. Время от времени судья находил свободную минуту, чтобы поговорить с ней, и преданный вид почтенной пары создавал самый приятный и живописный фон для переполненного и взволнованного зала суда на протяжении всего процесса. Она присутствовала при всех прениях и очень внимательно слушала чтение вердикта, который в конечном итоге отправил подсудимых на виселицу. С начала процесса и до его конца она ни разу не выказала признаков слабости или страха.

Пока шли расследования и даже во время суда, в город извне стекалось множество психически больных и отчаявшихся людей, и невозможно было сказать, какие злодейские дела они могут совершить, а затем скрыться незамеченными. По этой причине я счел разумным поставить сторожа у дома каждого, кто активно участвовал в деле, и и днем, и ночью жизни, а также имущество всех участников находились под пристальным наблюдением, чтобы предотвратить осуществление любой из многочисленных угроз, высказанных в адрес чиновников этими обагренными кровью извергами. Попытка поджога моего дома была предпринята до того, как была выставлена охрана, но после этого проблем не возникало. Анархисты, видя принятые меры предосторожности, больше не обращали внимания на дома и впоследствии вымещали свою злобу в обличительных письмах.

С самого начала расследований я нанял частных лиц для работы по моим инструкциям, и они неизменно представляли мне отчеты у меня дома. Они никогда не приходили в дом, не уведомив меня заранее, и это уведомление осуществлялось с помощью знака в месте рядом с моим домом. Я всегда осматривал это место перед входом в дом, и если находил знак, то находил и своего человека поблизости.

Затем я поднимался наверх, приводил комнаты в такой вид, чтобы никто не мог видеть, кто входит, и оставлял знак на окне. Через несколько минут мой друг появлялся у двери. Никто из моих офицеров никогда не знал ни одного из этих нанятых людей, но они знали офицеров.

Естественно, из этой ситуации возникало много забавных случаев. Было очень забавно слушать офицеров. Один говорил мне: «Я видел сегодня на улице такого-то парня, ярого анархиста, в компании с незнакомцем» или: «Я видел пару из них вместе в таком-то салуне, и у одного из них был с собой незнакомец, который выглядел как дикий анархист». Затем офицеры описывали этого парня, и один из них говорил:

«Я знаю, что он анархист. Он и незнакомец ходили вокруг здания тюрьмы, и в следующий раз, когда я встречу этого незнакомца, я его приведу. Не повредит дать ему несколько дней развлечения в участке. Я хочу представить его вам. Готов поспорить, вы его оставите, и вы, без сомнения, сможете что-то от него узнать. Я думаю, он чужой в городе, и он здесь не с добрыми намерениями».

Офицер был полон решимости привести его, и это поставило меня в довольно неловкое положение. Все, что я мог сделать, однако, это сказать: «Не будьте слишком поспешны; подождите, пока не обнаружите его связь с другими».

Это работало некоторое время, но спустя какое-то время некоторые из этих людей, находившихся на моей секретной службе, были доставлены в участок. Однажды утром я пришел в участок и обнаружил, что их заперли в камере. Поскольку в самом начале они получили строгие инструкции ни при каких обстоятельствах не раскрывать свою личность, они не послали за мной в момент ареста, и поэтому им пришлось оставаться там до следующего дня, когда я незамедлительно их освободил.

ПРЕСТУПНО ИЗВЕСТНЫЙ ЗАЛ ФЛОРУСА. С фотографии.

В одно время один из этих частных детективов сообщил мне, что видел парня в компании некоторых из худших анархистов города, что все считали его твердым в анархистской вере и что он и другие находятся в Чикаго, чтобы освободить анархистов из тюрьмы. Частный детектив далее заявил, что незнакомца никогда не видели иначе, как в компании старых революционеров. Этого было достаточно для детектива, чтобы оправдать арест. Я сказал ему познакомиться с парнем и разговорить его, но не спешить. Несколько дней спустя детектив сообщил, что заговорил с незнакомцем и что вскоре станет с ним хорошо знаком.

В это время за каждым притоном анархистов велось очень пристальное наблюдение. Я сказал частному детективу выяснить, где живет незнакомец, но он не должен был слишком быстро навязываться; он должен был договориться о встрече с человеком вечером и оставаться с ним как можно дольше. Как только они расставались, он должен был вернуться назад и проследить за незнакомцем. Несколько ночей спустя частный детектив снова доложил, что они провели вместе один вечер в течение трех часов, после чего расстались на углу Мэдисон-стрит и Канал-стрит. Он сказал незнакомцу, что вернется на Саут-Сайд, а затем, проследив за ним после расставания, обнаружил, что незнакомец направился на север. Мужчина свернул на Лейк-стрит на запад и вошел в дом № 71 по Уэст-Лейк-стрит, один из худших притонов анархистов в городе. Это место содержал человек по имени Флорус, ярый «красный». Частный детектив ждал, когда его друг выйдет, оставаясь поблизости, пока Флорус не закрыл свой салун; но никто не вышел. На следующий день частный детектив доложил мне факты и сказал, что у незнакомца, очевидно, есть комната в доме Флоруса. Я сказал частному детективу попытаться выманить незнакомца на Норт-Сайд, чтобы я мог взглянуть на него. Он отправился искать своего друга.

Вечером того же дня доложил детектив № 2. Он сказал, что выследил парня, которого описал как одного из банды, приехавшей из Сент-Пола. Он отметил, что парень очень хитрый, но не хитрее его. Он также заявил, что незнакомец, похоже, симпатизирует ему, но что он не очень-то ему доверяет.

№ 2 далее сказал: «Я каждый вечер хожу с ним. Он очень приятная компания, и я уверен, что он анархист. Но я не могу понять его мотивов».

Тогда я сказал ему привести этого человека сюда, на Норт-Сайд, где я смогу его увидеть.

«Хорошо, но вам нужно хорошенько его рассмотреть; парень часто меняет одежду. Он хитрый малый».

Я сказал, что всегда буду в участке с часу до трех, чтобы взглянуть на человека, когда они будут проходить мимо.

«СЛЕДЯЩИЕ» ЗА ДЕТЕКТИВАМИ.

На следующий день я был начеку, но никто не пришел. На второй день я снова наблюдал, и, к моему великому удивлению, в два часа я увидел двух парней, оба у меня на службе, идущих на восток по Чикаго-авеню от Уэллс-стрит, причем по той же стороне, где находится участок. Они были заняты разговором и ни один не посмотрел в сторону, когда они проходили мимо. Я встал на ступеньки перед входом и оставался там, пока они проходили. Едва они прошли, как парень с внутренней стороны поднял руку к правому бедру, а через несколько шагов другой парень завел левую руку за спину и пошевелил пальцами — так каждый подал знак другому. Они направились к водонапорной станции.

Когда все это закончилось, я чуть не упал в обморок от смеха над этой шуткой. Это было крайне комично, но я должен был держать это при себе. Частные детективы продолжали работать, но я не сказал ни одному из них о роде занятий другого. Я обещал каждому человеку на своей службе, что не выдам его, и сдержал свое слово. Один из этих детективов был назначен на службу к северу от Кинзи-стрит на Уэст-Сайде, а другой был направлен работать, в частности, вдоль Лейк-стрит. По приглашению некоторых анархистов на Милуоки-авеню детектив из северного района покинул свой участок и отправился с ними в залы «красных» на Лейк-стрит, и таким образом два детектива познакомились друг с другом и перепутались.

Теперь я оказался в затруднительном положении, чтобы уладить дела и предотвратить трату времени людьми друг на друга. В конце концов я сказал каждому отдельно, что другой работает на Билли Пинкертона и что ему не следует больше обращать на него внимания. Это сработало удовлетворительно. Время от времени я получал отчет, в котором говорилось, что мой детектив видел того пинкертоновца в таком-то или таком-то месте. Однако это будет первый раз, когда кто-либо из них узнает точную личность другого, и теперь они могут посмеяться над своей запутанной ситуацией и увидеть, в каком положении я был в то время.

ГЛАВА XII.

Выслеживание заговорщиков — Женщины-анархистки — Сборище красавиц — Уродство в юбках — Запыхавшийся гонец — Опасность для детектива — Перелом ситуации — «Этот человек — детектив!» — На волосок от гибели — Завоевание доверия революционеров — Поручительство заговорщиков — Необычайные выступления — Тайник в зале анархистов — Предательство женщины — Убийство детектива Брауна у Сидар-Лейк — Владельцы салунов и революция — «Анархисты только ради наживы» — Еще один заговор с целью убийства — Обнаруженное смотровое окно — Охота на детективов — Некоторые забавные уловки революционеров — Коллекционер «красной» литературы и его опасный костер — Отпуск Эберсольда — Угрозы присяжным — Меры, принятые для их защиты — Опасность для Гриннелла — «Плохой человек» в суде — Находка в офисе «Арбайтер-Цайтунг» — Наглое письмо Шнаубельта — Захваченная переписка — Полный сборник писем анархиста.

В свете всех фактов, которые открылись, я не считаю преувеличением или излишним эгоизмом сказать, что если бы не работа, проделанная в участке на Чикаго-авеню, лидеры анархистов вскоре были бы выпущены на свободу, а анархия в Чикаго свирепствовала бы так же, как и раньше — даже хуже, чем прежде; ибо тогда заговорщики презирали бы закон так же, как и ненавидели его. В чем заключалась эта работа, читатель лучше поймет после того, как прочтет эту и последующие главы.

Я не полагался исключительно на усилия полиции, а сразу же нанял ряд сторонних людей, выбирая особенно тех, кто был знаком с анархистами и их притонами. Средства для этой цели мне предоставляли общественно активные граждане, желавшие торжества закона и сохранения порядка в Чикаго. Я получал отчеты от людей, нанятых таким образом, с начала дела и до 20 ноября 1887 года. Всего их 253, и они сами по себе составляют интереснейшую историю чикагской анархии.

Они всегда передавали важную информацию и давали ценные зацепки. Они ограничивали свои усилия исключительно анархистами, и их главной обязанностью было выяснить, не намерены ли «красные» снова организоваться для нового бунта или поджога в городе. Они также должны были узнать, не планируются ли шаги по спасению анархистов, запертых в окружной тюрьме, и не замышляют ли они новые убийства. На каждом собрании анархистов у меня присутствовал по крайней мере один человек, чтобы фиксировать ход событий и узнавать, какие заговоры они готовят. Обычно до полуночи я знал все, что происходило на собраниях, имеющих хоть какое-то значение. Из многих собраний я узнал, что анархисты обсуждают планы мести полиции, но в каждом случае, как только они собирались предпринять какие-то конкретные действия, кто-то предлагал отложить заседание или назначить комитет для разработки плана в лучшем виде. Когда проводилось следующее собрание, те, кто кричал громче всех, отсутствовали, а те, кто оказывался на месте, вымещали свой гнев на отсутствующих, называя их трусами. На многих небольших собраниях, проводившихся на Милуоки-авеню или в ее окрестностях, обычно присутствовало множество сумасшедших женщин, и всякий раз, когда возникало предложение кого-то убить или взорвать город динамитом, эти «скво» оказывались самыми кровожадными.

«КРАСНОЕ» СЕСТРИНСТВО.

На самом деле, если какой-нибудь мужчина предлагал план совершения злодеяния, они проявляли гораздо больше рвения к его исполнению, чем мужчины, и анархистам, казалось, всегда доставляло удовольствие их присутствие. Их всегда приглашали на «военные пляски». Судью Гэри, мистера Гриннелла, мистера Бонфилда и меня обычно вспоминали на этих сборищах, и они буквально приходили в неистовство, когда в наш адрес высказывались кровожадные настроения. Репортеры и так называемая капиталистическая пресса также разделяли общие обличения. На одном собрании, состоявшемся на Норт-Халстед-стрит, присутствовало тринадцать этих созданий в юбках, самых отвратительных на вид женщин, которых только можно было найти. Если бы за сбор более уродливой компании была предложена денежная награда, никто не смог бы на этом заработать. Некоторые из них были рябыми, другие — веснушчатыми и рыжеволосыми, а третьи держали в руках табакерки, пока заседал конгресс. Одна женщина появилась на одном из этих собраний в сапогах своего мужа, а была еще одна ростом около шести футов. Она была красавица! Она была костлявой, с курносым носом и выглядела так, будто могла носить красный флаг в Париже во время правления Коммуны.

Это собрание продолжалось нормально около двух часов. Затем раздался стук в запертую дверь. Охрана доложила, что один из их дела желает войти, назвав при этом свое имя, — и новоприбывшему разрешили войти. Это был крупный мужчина с черной бородой, большими глазами и очень поношенной одежде. Он выглядел так, будто год возил уголь, не умываясь и не причесываясь. У него также был вид человека на грани бешенства. Как только он оказался внутри зала, он поспешно выпалил громким голосом:

«Дамы и братья нашего дела! Пожалуйста, прекратите все разбирательства — я запыхался — я посижу несколько минут».

Все присутствующие с большим любопытством посмотрели на человека и терпеливо ждали, пока он переведет дыхание. Интервал составил около пяти минут. Затем незнакомец вскочил и сказал:

«Я из Джефферсона. Я бежал всю дорогу [расстояние в пять миль]. Мне сообщили, что вы проводите здесь собрание сегодня вечером и что среди вас есть шпион».

При этом известии все пришли в сильное возбуждение, и незнакомец немедленно начал спрашивать, есть ли кто-то, кого они подозревают. Они все посмотрели друг на друга и, убедившись, что все они друзья анархии, стали ждать, пока человек даст им более точную информацию. Затем незнакомец продолжил:

«Человек описан мне, и это все, что я знаю».

Он огляделся на мгновение и наконец сказал, указывая на человека, к которому обращался:

«Если я чертовски не ошибаюсь, ты и есть этот человек!» В то же время он приказал охране запереть дверь и вытащить ключ.

«Теперь, — возобновил он, обращаясь к человеку, на которого указал, который был не кем иным, как детективом на моей службе, — ты должен будешь дать хороший отчет о себе».

Это поставило моего человека в довольно неловкое положение, но он был готов к чрезвычайной ситуации.

«Я анархист, — выпалил он быстро, громким, ясным и твердым тоном, — и был им годами, а ты просто один из этих пинкертоновских бездельников. Какое тебе дело до наших собраний, я хотел бы знать. На днях я проходил мимо офиса Пинкертона. Я сидел в вагоне и видел, как ты спускался по лестнице. Полагаю, ты встретил какого-то дурака, который дал тебе немного информации, чтобы попасть сюда. Все, что ты хочешь знать, очевидно, это сколько здесь присутствует людей и, если возможно, узнать, что мы делаем. Убирайся отсюда через пять секунд, или я пристрелю тебя как крысу».

Затем офицер вытащил из кармана большой револьвер и, размахивая им в воздухе, спросил:

«Мне убить эту ищейку?»

ПЕРЕЛОМ СИТУАЦИИ.

Женщины хором закричали: «Да, да; убей его!» Мужчинам, однако, это предложение не понравилось. Один из них сказал: «Не убивай его здесь; отведи его куда-нибудь в другое место и застрели». Это, по-видимому, встретило общее одобрение.

Поворот событий полностью удивил незнакомца, и он так испугался, что не мог говорить. Никто на собрании не знал его, и он был бессилен говорить в свою защиту. Офицер держал револьвер, направленный в лицо человеку, и продолжал играть им возле его носа. Наконец парень пробормотал:

«Я свой, и вы в этом убедитесь».

Наконец женщины снова вмешались с требованием немедленно выставить незваного гостя, и мужчины быстро отреагировали, вышвырнув его за дверь. Едва он оказался снаружи, как пустился наутек, в ежеминутном страхе за свою жизнь, и продолжал бежать, пока не решил, что находится на безопасном расстоянии.

Офицер был героем момента, но он понимал, что после этого эпизода он сам не в полной безопасности. Ему пришло в голову, что, возможно, незнакомец может найти кого-то на Милуоки-авеню, кто сможет опознать его и заверить собрание, что он настоящий и надежный анархист, и тем самым повернуть ситуацию против офицера. Поэтому, как только он вернулся на свое место, он решил прибегнуть к стратегии и сказал:

«Мы должны немедленно разойтись. Этот парень побежит в участок и привезет патрульный фургон с кучей офицеров, и нас всех арестуют».

Менее чем через три минуты собрание закрылось, и тогда офицер посоветовал всем немедленно идти домой и не оставаться ни на секунду, если они не хотят быть арестованными. Анархисты сделали так, как он предложил, и в спешке разбежались по домам.

Этот детектив больше не посещал собрания, а довольствовался тем, что поздравил себя с тем, что вышел из того собрания без синяков и царапин.

Примерно в январе 1887 года один из моих частных детективов сообщил мне, что на Клайборн-авеню есть место, где анархисты привыкли проводить частные собрания. Он сказал, что пока не может туда попасть, и я сказал ему подобрать кого-то, с кем он сможет легко работать. Он должен был сначала познакомиться с человеком, а затем околачиваться в салунах по соседству и читать «Арбайтер-Цайтунг». Я дал ему одну из книг Джона Моста и заставил носить красный галстук. Я также посоветовал ему напиться примерно до полупьяного состояния, петь «Марсельезу» и проклинать полицию. Сделав это, сказал я ему, он вскоре найдет себе партнера. Несколько раз впоследствии детектив посещал притоны анархистов в сопровождении маленького мальчика, который принадлежал к одному из его друзей, и менее чем за две недели он втерся в доверие к банде, которая часто посещала Клайборн-авеню. Если кто-то спрашивал его имя, он говорил:

«Я не называю своего имени людям, которых не знаю. Я против закона и порядка, и этого достаточно. Я не верю в то, что хороших людей нужно вешать, чтобы удовлетворить богатых. Они не будут висеть, если я смогу хоть чем-то помочь».

Первые пару недель новообретенные друзья этого детектива не брали его ни на какие свои собрания. Я посоветовал ему не задавать вопросов. Как только они сочтут его своим, они заговорят сами. Через три недели кто-то взял его на собрание и поручился за него как за верного их делу. На первом же собрании, которое он посетил, он увидел, что он так же умен, как и любой из них, и поэтому произнес короткую речь. Это их покорило, и они объявили его хорошим человеком. Они попросили его прийти снова на их следующее собрание, и он пообещал, что будет на месте. Затем он доложил мне. Я сказал ему найти слабое место вокруг здания, где я мог бы поставить кого-то для его защиты в случае обнаружения и опасности. Через несколько дней он снова доложил, что под домом есть пустой подвал и что он очень низкий. Там была только обычная дверь с обычным замком. Тогда я пообещал ему, что буду ставить там сильного человека на каждом собрании, и в случае, если на него нападет банда, он должен крикнуть: «Полиция». Затем, в момент, когда дверь будет выломана, он должен крикнуть: «Брат!», чтобы человек, пришедший ему на помощь, сразу узнал его. Я также сказал ему, что на следующем собрании он должен определить размер комнаты и заметить, какая там мебель и где она стоит. Это он и сделал. Он составил небольшую схему.

ПОДЗЕМНЫЕ АУДИТОРЫ.

Затем я поручил человеку занять позицию в подвале на нескольких собраниях, но, вскоре столкнувшись с нехваткой людей, я был вынужден отозвать этого человека. Но это нас не парализовало. В другой раз частный детектив снова доложил, вручил мне план комнаты и дал некоторую желаемую информацию. Я послал за офицером Шуттлером. Он быстро откликнулся, и я сказал ему, что нужно сделать. Он сказал, что готов выполнить мои инструкции. Я сказал ему пойти и купить дюймовое сверло, а затем достать воронку с широким концом размером с блюдце и трубку длиной около четырех дюймов. Через час отсутствия он вернулся с нужными предметами. Я вручил ему несколько ключей, которыми можно открыть дверь, показал план и сказал, где просверлить отверстие. Я также сказал ему взять пробку и заткнуть отверстие после того, как он закончит. Затем я проинструктировал его проникнуть в помещение примерно за полчаса до начала собрания и привести свой аппарат в рабочее состояние. Я дал офицеру Шуттлеру даты, на которые были назначены собрания, и он отправился с надеждой на успех в своем новом начинании. Несколько дней спустя офицер вернулся, и его лицо сияло улыбкой.

«Должно быть, вы добились успеха», — сказал я.

«Да, все сработало как по маслу».

Он вручил мне хороший отчет и заметил, что он содержит самую важную часть дел, проделанных на собрании. Он предложил, чтобы с ним был кто-то еще, чтобы он мог зафиксировать все детали. На следующее собрание я послал с ним другого офицера, и у этого человека был темный фонарь. Шуттлер слушал, и пока он шептал слова и настроения выступающих, другой офицер с помощью света своего фонаря записывал их на бумагу. На следующее утро я получил полный отчет обо всех сделках.

Такая работа продолжалась несколько месяцев, и все это время я был довольно хорошо информирован о секретных передвижениях старых групп Норт-Сайда. В начале всех их собраний выступающие заявляли о своем желании видеть судью Гэри, мистера Гриннелла, всех офицеров, работающих по делу, и меня самого повешенными. Обычно они заканчивали обещанием убить всех капиталистов и взорвать все газетные здания.

Один частный детектив, который долгое время работал на меня, оказался очень ценным. Он принадлежал к профсоюзу и проявил очень тонкое суждение. Он следил только за самыми радикальными лидерами и выяснял их намерения. Он сам был ярым анархистом, но не верил в убийства людей или провоцирование бунтов, пока это не помогало их делу. Он часто говорил мне:

«Капитан, я буду верен вам. Я помогу вам всем, чем смогу, чтобы помешать некоторым из этих дураков совершить еще какие-либо убийства».

Он сказал, что у некоторых из его людей не хватает ума понять, что они делают, и что всякий раз, когда он встречал семейного человека, который говорил об убийстве кого-то, он пытался его вразумить. За этот добрый и разумный совет некоторые «красные» называли его трусом и шпионом. Однажды на Лейк-стрит один большой, дюжий скот назвал его трусом и ползающим существом. Мой человек подошел к парню и сказал:

«Я заставлю тебя взять свои слова обратно, или тебе придется убить меня».

«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил большой грубиян.

«Сразиться на дуэли, — ответил детектив. — Я дам тебе двадцать минут, чтобы достать револьвер и приготовиться. Я оплачу твой проезд, и мы поедем в Гарфилд-парк. Никто не пойдет с нами, и если ты не примешь мой вызов, я все равно убью тебя».

«Ты серьезно?» — спросил другой.

«Никогда в жизни не был более серьезен», — последовал ответ.

Хвастливый трус тогда попросил больше времени, в чем ему было отказано, и, видя решимость вызывающего, он съежился.

«Я верю, что ты хороший человек. Мне жаль, что я оскорбил тебя, и я прошу прощения. Оставь это. Если ты не хочешь этого делать, ради Бога, сделай это ради моей жены и семьи».

Молодой человек тогда ударил хвастуна по лицу и ушел. Скулящий трус не поднял руки и не произнес ни слова.

Этот человек, которого я нанял, не любил Спайса. Он называл Спайса пустоголовым и не одобрял его аргументы в «Факеле» о том, что 1 мая — время для восстания анархистов. С этим мнением соглашались все более разумные заговорщики. Они знали, что ничего не смогут добиться, и поэтому держались в стороне. Мой человек был из этого последнего класса. Он сказал, что все идет хорошо в их пользу, но Спайс все погубил. Он рассказал мне, что однажды вечером был в компании со Спайсом, и что Спайс сказал:

«Мне все равно, как мало я смогу сделать. Я хочу отомстить полиции. Они убили моего брата — чертов полицейский застрелил его на пикнике. Он застрелил его насмерть, и я никогда не остановлюсь, пока не отомщу более чем вдвойне».

Это заявление Спайса об убийстве было правдой. Убитый брат был молодым хулиганом и был застрелен офицером Тамилло.

Мой человек сказал, что с момента этого интервью у него больше не было дел со Спайсом. Этот детектив перестал работать на несколько месяцев, но впоследствии возобновил свою секретную службу, так как обнаружил, что ввиду забастовок и увольнений он едва ли может заработать на жизнь иначе. Я снова взял его на работу, и он хорошо справлялся, продолжая в течение двух месяцев. Однажды он пришел ко мне и попросил 30 долларов. Я дал их ему, и он ушел. Он ежедневно докладывал мне по почте, и всякий раз, когда у него было что-то особенно важное для сообщения, он всегда знал, где меня найти. Я не получал его отчетов в течение пяти дней и не мог ничего узнать о нем за это время. 2 августа я получил серьезную травму, выпав из своей коляски, и был вынужден оставаться дома в течение двух недель. 5 августа я получил сообщение от коронера округа Лейк, штат Индиана, с вопросом, работает ли у меня детектив по имени Чарльз Браун. Письмо было следующим:

Хаммонд, округ Лейк, Индиана, 3 августа 1887 г.

Капитану Шааку — Сэр: Прилагаю копию заявления свидетеля, который опознал тела двух лиц, утонувших в Сидар-Лейк; также значок, найденный на мужчине. Мистер Хайзе заявил мне до того, как увидел тело, что этот человек был детективом и носил свой полицейский значок на груди. Тело было найдено подозрительным типом по имени Грин и какими-то его приятелями на юго-восточном углу Сидар-Лейк. Когда тело было вытащено на берег, на нем были только нижняя рубашка, кальсоны и брюки. Все остальное исчезло. Его пальто было найдено позже, но в карманах ничего не было. Остальное не было найдено. Мистер Хайзе сказал, что у него были деньги, часы с цепочкой и револьвер, когда он уезжал из Чикаго. Другие лица говорят, что человек по имени Грин разменял ему 20-долларовую купюру за некоторое время до того, как он утонул. Существуют некоторые очень загадочные обстоятельства в отношении его состояния, как оно было найдено и описано Грином и Скотти, когда они обнаружили тело, в отношении жилета, часов, денег и револьвера. Я думаю, небольшая детективная работа могла бы прояснить это дело.

С уважением, ———— Г. Ван Де Уокер,

Коронер, округ Лейк, Индиана.

Три дня спустя я узнал, что это был тот самый человек, которого я нанимал, и я поручил офицеру Шуттлеру заняться этим делом, чтобы, если возможно, разгадать тайну, окружающую его смерть. Офицер через несколько дней доложил, что получить зацепку было чрезвычайно трудно, так как никто не был склонен давать какую-либо информацию о преступлении; но в общих чертах было выяснено достаточно, чтобы сделать вывод, что для совершения смерти этого человека были использованы тайные методы.

Я вспомнил определенные инциденты, связанные с работой этого человека в качестве детектива, и, сопоставив их с кажущимся случайным утоплением, я убедился, что было совершено преднамеренное преступление.

ПРЕДАННЫЙ КРАСОТОЙ.

Однажды этот частный детектив спросил меня, позволю ли я ему рассказать молодой леди, над чем он работает. Я сказал ему, что он не должен делать ничего подобного; что если он это сделает, у меня не будет для него дальнейшей работы. Затем он умолял меня разрешить ему использовать мое имя в качестве своего друга, и я сказал ему, что не возражаю против этого. Но позже я обнаружил, что он сказал молодой леди больше, чем я разрешил, и я считаю, что его нескромность в этом отношении — это то, что стоило ему жизни.

С того момента, как девушка узнала о его секретной профессии, он был обречен. Она посвятила в эту тайну других анархистов, и они сразу же принялись разрабатывать средства для того, чтобы покончить с его жизнью.

Информация, которую я получил позже, заключалась в том, что было решено, что молодая женщина должна заманить его в Сидар-Лейк, а затем, когда он окажется в ее власти, покончить с ним. Они вдвоем покинули город, и за ними последовали другие участники заговора к месту, где было найдено его тело. Перед тем как отправиться на воду, ее видели разговаривающей с какими-то загадочными личностями, и они тут же решили детали плана. Она должна была заставить его отплыть на глубокую воду, и, когда они достаточно отплывут, ее друзья должны были последовать за ними в другой лодке на удобном расстоянии. Когда они достигли середины озера, она должна была внимательно следить за другой лодкой, и, когда они приблизятся к ее лодке, она должна была внезапно броситься на одну сторону и опрокинуть лодку, чтобы оба пассажира оказались в воде. Ее друзья должны были быть рядом, чтобы вытащить ее и спасти от утопления. Программа была выполнена в части опрокидывания лодки, но мужчины не подоспели вовремя, чтобы спасти ее. Она пошла ко дну со своим спутником и утонула вместе с ним.

В правдивости этого заговора нет никаких сомнений. Он полностью соответствовал анархистским методам; лица, находившиеся в то время на озере, утверждают, что видели, как молодая леди встала в лодке, и, стоя таким образом, раскачала ее, опрокинув себя и своего возлюбленного в воду. Я некоторое время держал людей на этом деле, но расследование всегда заканчивалось одинаково — несомненным выводом о том, что жизнь детектива была отнята в результате заговора, однако доказательств, подтверждающих вину заговорщиков, не было. На основании полученной мною информации я убежден, что все это было тщательно спланировано и осуществлено этой женщиной.

С 7 мая 1886 года по 20 ноября 1887 года у меня было очень много работы, нужно было следить за столькими вещами, но после того, как дела были систематизированы, а силы приведены в надлежащий порядок, бремя служебных обязанностей стало гораздо легче, чем можно было бы предположить.

Прежде всего, мне нужно было присматривать за ста шестьюдесятью рядовыми анархистами; но как только они стали известны моим людям, офицерам стало легко докладывать, где они их видели и с кем они общались. Затем у меня было десять небольших залов, за которыми нужно было наблюдать, где анархисты встречались днем и ночью. Было также семнадцать салунов, где эти люди имели обыкновение собираться. Три из последних имели небольшие залы, соединенные с ними. В двенадцати других салунах были задние комнаты, где «красные» время от времени сидели и проводили небольшие собрания. После того как мы установили все их притоны и узнали, какого рода люди их посещают, работа по отслеживанию их передвижений стала не такой уж сложной. Некоторые из этих анархистов смело входили в эти места, в то время как другие почти ползли на животах, чтобы пробраться в эти притоны незамеченными. Другие же маскировались, чтобы их личности не стали известны детективам.

Офицеры не предпринимали попыток закрыть эти заведения, и, возможно, читатель спросит, почему таким печально известным и опасным притонам позволяли продолжать работу без вмешательства.

Моя причина не закрывать их заключалась в том, что анархисты все равно где-то встречались бы. Мы досконально знали их притоны, и у меня было много моих людей среди них, которые работали якобы на дело анархии, но постоянно снабжали меня сведениями. Опять же, мы точно знали, где они будут встречаться, и всегда могли обеспечить присутствие наших людей. Если бы я закрыл им доступ в эти места, они были бы вынуждены уйти в частные дома, разбиться на более мелкие фракции, и наша работа по отслеживанию их и их действий стала бы гораздо более обширной и сложной. Пока я держал эту машину, так сказать, в своих руках и знал все, что было сделано и сказано, мы оставляли их в покое. И результаты оправдали наш курс.

Среди владельцев салунов был один, который, казалось, питал ко мне особую симпатию. Этот человек, у которого было заведение на Лейк-стрит, выпивая свою первую рюмку утром, неизменно пил за мое здоровье, говоря: «Надеюсь, что этот проклятый люксембуржец Шаак будет убит до того, как я лягу спать сегодня вечером»; а когда он собирался закрыть свою забегаловку на день, он выпивал две рюмки и говорил: «Надеюсь, утром, когда я встану, я увижу Шаака висящим на фонарном столбе».

Когда владельцы салунов были особенно нагружены пивом, они кричали громче всех за анархию, и чем громче и яростнее они кричали, тем более «солидными» они становились в глазах своих клиентов-анархистов. На каждом собрании, проводимом в этих местах, собирались пожертвования, и на владельцев салунов всегда можно было рассчитывать в плане щедрых взносов.

Худшие из этих невежественных дураков так и не осознавали, почему владельцы салунов так яростно кричали за анархию, пока не приходили домой и не обнаруживали своих жен и детей, плачущих от голода. Тогда, возможно, до их сознания смутно доходило, что владельцы салунов охотились за их никелями. Эти торговцы спиртным были анархистами исключительно ради наживы, и они стремились всеми способами оставаться на хорошем счету у рядовых членов партии. Они всегда следили за тем, чтобы с самого утра на столах в их заведениях было в достатке анархистской литературы и с десяток экземпляров «Арбайтер-Цайтунг», а в некоторых салунах нанимали пропитых бродяг, которые могли сносно читать, чтобы они вслух читали статьи, особенно рассчитанные на то, чтобы разжечь страсти темных посетителей. Грабитель и лицемер — слишком слабые термины для этих владельцев салунов. У некоторых из них были «уличные агитаторы» под боком, и если анархисту казалось, что он «сбивается с пути», пытаясь найти работу, агитатор и помощник грабителя говорили ему вернуться в штаб-квартиру и ждать, уверяя его, что через несколько дней они все уладят.

И именно так эти бедные дураки и их семьи содержались в постоянной нищете. У многих из этих обманутых людей открылись глаза, и они перестали посещать эти места и подземные пещеры. Каков результат? Их семьи стали лучше обеспечены, и разница в их комфорте весьма заметна. Раньше они называли станцию на Чикаго-авеню «Бастилией Шаака», но позвольте мне сказать, что именно те владельцы салунов со своими низкими и презренными притонами были настоящими тюремщиками Бастилии. Сотни и сотни мужчин, глав и отцов семейств, были доведены до жалкой нужды, тратя свои последние центы в этих дырах, а их иждивенцы оставались без еды, надлежащей одежды или топлива. Я верю в союзы ради правильных целей, но даже они не должны существовать ради выгоды таких владельцев салунов.

Все эти люди были великими героями, пока могли надеяться обогатиться, но когда главные заговорщики оказались за решеткой и потребовались щедрые взносы на защиту, их энтузиазм в святом деле анархии значительно поостыл.

Хотя Чикаго считается главным центром анархии в Америке, жителям других городов и штатов не следует думать, что все порочные «красные» находятся в этом городе. Их полно разбросано по всей стране, и этот факт стал совершенно очевиден во время арестов анархистов. Друзья заключенных приезжали в Чикаго со всех концов Соединенных Штатов, и финансовая помощь стекалась со всех сторон. Те, кто приезжал сюда, открыто заявляли о своем сочувствии и никогда не пытались скрывать свои действия.

Когда эти же люди были у себя дома, они не осмеливались открыто сказать ни слова в пользу анархии, потому что их было мало; но если бы их набралось достаточно, чтобы произвести внушительное впечатление, они сбросили бы маску и приняли вызывающую, угрожающую позицию.

Эти приезжие, как только становились известны, попадали под наблюдение, и за каждым их движением следили, чтобы они не совершили какого-нибудь отчаянного поступка. Конечно, было много тех, кого полиция не обнаружила, и удивительно, что во время волнения, связанного с арестом стольких анархистов и обысками в анархистских домах, не было совершено какого-нибудь дьявольского акта. Возможно, они обнаружили, что вездесущая полиция настолько глубоко проникла в их заговор, что разоблачение было неизбежным. Несомненно, они знали, что я стал полностью осведомлен о внутренней работе анархии, и здоровый страх, который я смог внушить смелой и агрессивной политикой, несомненно, послужил сдерживающим фактором для любого бурного проявления страсти и мести.

Только постоянная бдительность предотвращала неприятности, и ни одному анархисту с особо порочными наклонностями не позволялось чувствовать, что его передвижения остались незамеченными или без присмотра. Для этой цели у меня были анархисты среди анархистов, чтобы доносить на анархистов, и таким образом все собрания находились под строгим наблюдением. Даже за частными домами велось наблюдение. Однажды мне потребовалось получить определенную информацию. Один из частных детективов был соответствующим образом прикомандирован для наблюдения за задней частью определенного здания из переулка. Он пробыл там два дня, не будучи никем замеченным, но на третий день его заметил полицейский. Офицер спросил его, что он делает в этой местности, и частный детектив ответил:

«Я жду своего друга, который работает в этом сарае, и ожидаю, что он скоро появится».

ТАЛИЯ-ХОЛЛ. С фотографии.

Офицер не поверил этому заявлению и вытолкал его из переулка. Детектив прошел немного вперед и, как только офицер скрылся из виду, вернулся назад, на этот раз выбрав другую точку для наблюдения. Он едва успел подумать, что обезопасил себя от дальнейших помех, как открылись задние ворота соседнего двора, и вошел тот же самый офицер. Оба были одинаково удивлены. Но на этот раз не было задано никаких вопросов и не потребовалось никаких объяснений. Офицер немедленно схватил детектива за воротник и препроводил его на станцию Чикаго-авеню. Детектив не раскрыл свою личность и, конечно, быстро оказался в камере на ночь. На следующее утро, прогуливаясь по камере предварительного заключения, я обнаружил своего друга в жалком положении и, быстро проверив записи, обнаружил, что он был зарегистрирован за нарушение общественного порядка.

Затем я вернулся и сказал ему, что, когда его приведут в суд, он не должен ничего говорить судье, а должен играть роль дурака и простака. Его дело было рассмотрено; он был оштрафован на 5 долларов и отправлен обратно в камеру. Позже я подошел к нему, передал деньги, и через полчаса он заплатил штраф и ушел. Детектив вернулся на свой пост, но офицера больше не ставили на этот участок. Мой человек проработал около двух недель и закончил свою работу.

Конечно, у детективов по этому делу был разный опыт. В другом случае было желательно знать, что происходит на некоторых тайных собраниях, проводимых в Талия-холле, Милуоки-авеню, 703. Это было уже после начала суда над анархистами. Я направил туда нескольких детективов, и вскоре после этого все происходящее стало для полиции как на ладони.

Мои ребята получили массу удовольствия. Им удалось найти способ проникнуть под сцену, и на первом же собрании, которое они посетили, они развлеклись тем, что прорезали отверстие в той части сцены, которая была обращена к аудитории. Сделав это, они могли видеть всех присутствующих и слышать все, что говорилось. Многие ночи они просиживали у этого смотрового отверстия и наслаждались представлением снаружи. Они слышали немало речей с угрозами в адрес судьи Гэри, мистера Гриннелла, мистера Бонфилда и меня, и иногда им приходилось слушать какого-нибудь неистового оратора, который описывал удовольствие, которое получили бы все анархисты, увидев похороны этих чиновников, проходящие по улицам. Конечно, те, кто был наиболее озлоблен, обладали наименьшей смежестью, и пока слушатели только внимали речам, мои ребята были вполне удовлетворены тем, что непосредственной опасности не предвидится.

В конце концов я узнал, что некоторые анархисты стали подозрительными, и поэтому приказал офицеру Шюттлеру и остальным держаться подальше, иначе их бы обнаружили. А их бы обнаружили. Однажды анархисты провели тщательный обыск здания и нашли отверстие, через которое подглядывали мои ребята. Затем они решили разработать план. Он заключался в том, что во время следующего собрания, на котором, как они были уверены, будут присутствовать некоторые из моих ребят, в зале должен быть поднят большой шум. Это наверняка заставило бы одного из детективов приблизить глаз к отверстию. Тогда один из анархистов должен был скрытно подкрасться сбоку, внезапно вонзить острый железный прут через отверстие и убить человека внутри.

Одним из офицеров, который оказался мне очень полезен, был Чарльз Нордрум. Он начал заниматься этим делом вскоре после бунта на Хеймаркет, а через некоторое время стал штатным сотрудником детективного отдела. Он родился в Норвегии 9 ноября 1858 года и жил в Чикаго с 1868 года. Он вступил в ряды полиции в ноябре 1884 года и, обладая большим тактом и проницательностью, вскоре был привлечен к работе по выслеживанию «красных» заговорщиков. Он работал временами с офицером Шюттлером, но отчитывался перед Эберсолдом. Оба были известны моим офицерам, но они не знали о моих частных агентах. Нордрум был специально прикомандирован для наблюдения за некоторыми собраниями в Талия-холле, в зале на Эмма-стрит, в задней комнате салуна Зепфа, в задней комнате салуна Грейфа, на Блу-Айленд-авеню, 600, и в Нортуэстерн-холле, и он не упускал из виду собрания, проводимые в подвалах некоторых из наиболее видных анархистов на Северо-Западной стороне и других, кто сочувствовал анархистам. Он втерся в доверие к довольно большому числу «красных», и они всегда любезно его принимали. Через некоторое время полиция прекратила проведение собраний в некоторых залах, и тогда сочувствующие анархистам укрывали «красных» в своих подвалах, предоставляя свечи для освещения и бочонки из-под гвоздей в качестве сидений. 5 июля 1887 года Нордрум был разоблачен на Милуоки-авеню, 599, и его немедленно окружила разъяренная толпа. Анархисты, с которыми он общался, попытались убить его, но офицер после отчаянной драки сумел добраться до двери, прежде чем ему был причинен серьезный вред. Это, конечно, положило конец его дальнейшей полезности среди них, но благодаря его знанию людей и их дел были произведены два ареста. Он и офицер Шюттлер привели Эмиля Венде и Фредерика Коста, членов «Терракотового союза». Эти люди были выбраны для того, чтобы купить каждому члену своей группы 42-калиберный револьвер и одну коробку патронов, и полученное таким образом оружие должно было быть использовано против полиции в день казни. Оружие было куплено, и как только организаторы были арестованы, был совершен налет на склад. Все револьверы были захвачены и доставлены на Центральную станцию.

ПОДПОЛЬНЫЕ ЗАГОВОРЩИКИ.

Заметив, как успешно их обходили во всех их действиях, анархисты естественным образом пришли к выводу, что детективы работают в их рядах либо в интересах меня, либо Билли Пинкертона, и они решили обнаружить, если возможно, людей, занятых этим. Однажды очень интеллигентный парень зашел в мой офис и хотел узнать, нужны ли мне еще люди для работы среди анархистов. Он заявил, что хорошо знаком со всеми «красными», и если я буду хорошо ему платить, он окажет хорошую услугу.

Я пригласил его в свой личный кабинет и стал пристально расспрашивать. Я узнал, что он знает многих из них, и сказал ему, что мне нужен один хороший человек. Он посчитал себя нанятым и сказал мне:

«Теперь вам лучше рассказать мне обо всех людях, которые на вас работают, и показать их мне, чтобы мы могли работать вместе».

Я сказал ему, что если он сможет найти хоть одного из моих людей, я буду платить ему 20 долларов в неделю, и тогда он может считать себя нанятым. Он ушел, но так и не вернулся, чтобы потребовать свои 20 долларов.

ОФИЦЕР НОРДРУМ.

Эта уловка не удалась, и анархисты придумали другую. Однажды в начале августа 1886 года они прислали ко мне одного из моих соотечественников, люксембуржца. Этот парень начал разыгрывать свои карты очень красиво и пытался проложить очень милый маленький путь к моему доверию, но он не успел зайти далеко, как мои подозрения были возбуждены, и он не получил ничего, что удовлетворило бы его или тех, кто его послал. Пока наш разговор продолжался, вошел один из офицеров и, заметив парня, вызвал меня в другую комнату. Офицер затем заявил, что видел этого человека слоняющимся по Вест-Лейк-стрит, часто видел его пьяным и однажды нашел его в слезах, говорящим, что он приехал из Парижа, видел падение Коммуны там, и что теперь, когда анархия подавлена в Чикаго, всякая надежда на свободу исчезла, и он готов умереть от собственной руки после того, как сначала убьет кого-нибудь. Я вернулся в офис.

«Послушай, старина, — сказал я, — у меня есть шпионы среди анархистов, но мне не нужны шпионы среди моих собственных подчиненных».

Затем человека спросили, может ли он выполнять какую-нибудь работу, и когда он сказал, что давно не работал, я заметил, что у меня есть для него работа. Он заинтересовался и хотел узнать, что это за работа.

«Она под началом суперинтенданта Фелтона в Исправительном доме, и он назначит вам работу, которая убережет вас от укусов собак в течение шести месяцев. Вы бродяга, и я приведу вас в суд завтра утром и оштрафую на 100 долларов. Это будет шесть месяцев».

Человек жалобно умолял избавить его от этого наказания, и я засыпал его вопросами. Он заявил, что, поскольку он той же национальности, что и я, анархисты думали, что он легко сможет проникнуть в мои секреты, и они заставили его прийти. Я сказал ему, что мои офицеры знают его и взяли на заметку, и что если он не покинет город к следующему дню, я арестую его и отправлю в работный дом. Он покинул станцию, и я больше никогда его не видел. С тех пор я получил письмо из Мичигана, в котором говорится, что если бы автор письма имел меня там, я бы никогда больше не увидел Чикаго, так как он нашел бы для меня работу на некоторое время, и я уверен, что оно пришло от моего старого друга.

В ходе расследований встречались любопытные персонажи. Некоторые искали меня, как я уже отмечал, но в большинстве случаев мне приходилось охотиться за ними. Один эксцентричный гений был особенно примечателен. Он начал с намерения прочитать себя в анархистскую веру, и для этой цели стал постоянным читателем «Арбайтер-Цайтунг» и ее воскресного выпуска «Факкель». Некоторое время он колебался в своем мнении, но чем больше он читал, тем больше убеждался, что в анархии что-то есть. Наконец он настолько глубоко проникся, что почти считал святотатством уничтожать экземпляры, которые он купил для своего просвещения. Он тщательно складывал газеты в шкаф в своей комнате, и когда возвращался с работы, открывал дверь и осматривал свою коллекцию, почти как скряга осматривает свои накопления.

Наконец наступило 4 мая, а с ним и событие, которого он так долго ждал. Но результат его не устроил. Он заметил, что полиция подбирается к его району пугающе близко, но не чувствовал особого беспокойства, пока однажды вечером патрульный фургон не остановился перед домом № 105 по Уэллс-стрит, недалеко от его собственного жилища. Он увидел, как офицеры приближаются к входу, и, вскочив со стула у окна, закричал своей хозяйке:

«Ради всего святого! — полиция идет обыскивать дом — что мне делать? Если они войдут в мою комнату и найдут мои бумаги, меня арестуют и запрут как анархиста. Позвольте мне сжечь мои бумаги в вашей печи».

Хозяйка не позволила этого, так как боялась ареста как соучастница. Молодой человек чуть не упал на колени, умоляя ее о разрешении. Поняв, что его мольбы бесполезны, он поспешил в свою комнату, разжег огонь в стоявшей там железной печи и начал сжигать всю свою коллекцию. Его спешка была так велика, что он набил слишком много бумаг сразу, и печь перегрелась. Обои начали гореть, и анархисту пришлось заняться тем, чтобы отодвинуть кровать и мебель от стен. Он не осмелился поднять тревогу о пожаре, и все же видел, что вся комната через несколько мгновений будет в огне. Он схватил кувшин с водой, вылил его содержимое на стену, открыл дверь и позвал хозяйку на помощь. Она откликнулась, и когда увидела ситуацию, закричала: «Пожар, пожар!» Он пытался заставить ее прекратить крики и призывал принести ему воды. Воду принесли и залили ею всю печь и стены.

К этому времени дом был полон дыма, и они открыли окно. Офицер в фургоне заметил дым и крикнул своим товарищам, что наверху, в соседнем доме, пожар. Молодой человек услышал это и поспешил сказать офицеру, что это всего лишь дым и никакой помощи не требуется.

Хозяйка теперь убежала, чтобы избежать возможного ареста, и молодой человек остался один. Он снова заверил офицера внизу, что дым рассеялся, и с грохотом захлопнул окно.

ИСПУГАННЫЙ АМАТОР-АНАРХИСТ.

Избежав таким образом полицейского расследования, юный анархист почувствовал себя счастливым, и у него были на то причины, так как его бы наверняка арестовали, учитывая его действия, если бы офицеры когда-нибудь вошли в его комнату. Других арестовывали при менее подозрительных обстоятельствах, и некоторым из них потребовалось много времени, чтобы удовлетворительно объяснить свое положение. Молодой человек с тех пор связал себя с газетой. Он может отрицать это в своей газете, но я никогда его не «выдам».

Продолжая расследования и никогда не теряя надежды найти Парсонса, я однажды получил информацию от офицера Генри Фехтера, что человек, знавший хитрого анархиста, видел беглеца в Женеве, штат Висконсин, и его арест может быть легко осуществлен. Офицер в то время был прикомандирован к депо Нортуэстерн-Рэйлроуд, а его информатор был надежным джентльменом. Я проинструктировал офицера доложить эту информацию шефу Эберсолду, так как я был беспомощен в этом вопросе, не имея полномочий посылать офицера за пределы города. Это было последнее, что я слышал об этом. Информация была, очевидно, отложена в долгий ящик, и Парсонс продолжал греться в сельском солнечном свете и наслаждаться жизнью до того дня, когда он добровольно явился в суд. Это был не единственный случай пассивного пренебрежения в офисе шефа и детективном отделе. Я уже говорил о случае со Шнаубельтом, метателем бомб, но есть еще один яркий пример. Это было вскоре после выбора присяжных для суда над анархистами. Братья Бонфилд и я были обязаны почти все время находиться в суде, и анархисты снаружи, наблюдая за этим, начали замышлять планы мести городу. В этой чрезвычайной ситуации шеф решил отправиться в Калифорнию, и, чтобы у него была веселая компания, он пригласил лейтенанта Джозефа Кипли из так называемого детективного отдела и капитана Уильяма Бакли из Первого участка.

Когда мистер Гриннелл услышал об этой планируемой поездке в то время, когда, по крайней мере ради приличия, шеф должен был оставаться дома, он твердо выразил протест и напомнил чиновнику о его долге. Но Эберсолд покачал головой.

«У меня есть билеты, — сказал он, — что мне с ними делать?»

«Бросьте их в озеро», — ответил мистер Гриннелл.

Но шеф был упрям, и он со своей компанией уехал на Тихоокеанское побережье. Силы тогда остались под командованием инспектора Джона Бонфилда, на которого таким образом была возложена двойная нагрузка.

Как только началась работа по формированию состава присяжных, анархисты снаружи начали прилагать усилия, чтобы внедрить некоторых своих людей в состав присяжных. Однако, когда они обнаружили, что штат слишком бдителен, они принялись искать таких свидетелей, на которых можно было бы рассчитывать, чтобы вызволить своих друзей из тюрьмы. Возьмите показания самых сильных свидетелей, представленных защитой, и критический, непредвзятый исследователь легко обнаружит, что многие из них были просто лжесвидетелями.

Но труды «красных» были тщетны, и когда они начали понимать, что присяжные, по-видимому, не впечатлены характером их показаний, внешние варвары пришли в отчаяние и решили применить новую тактику.

Однажды я получил записку от одного из моих людей с предупреждением защитить присяжных. Анархисты, сказал он, разрабатывали план, чтобы причинить вред некоторым присяжным, и если бы им это удалось, они были уверены, что дело пришлось бы начинать заново. Если бы дело когда-нибудь возникло снова, никто не захотел бы рисковать своей жизнью в суде над заговорщиками, и их братья вышли бы на свободу. Если бы, однако, штат обеспечил полный состав присяжных, они дали бы им дозу динамита, и это, безусловно, закончило бы дело. Тогда они могли бы продолжать заниматься анархией и заставить капиталистов трепетать перед ними. Этот план, как мне сообщили, встретил полное одобрение банды.

Я посоветовался с мистером Гриннеллом, и в результате мы удвоили охрану для защиты присяжных. Мы также взяли за правило знать, когда присяжные выходят на прогулку или поездку, и без их ведома надежные люди всегда были с ними или рядом с ними до их возвращения. Отель, в котором они были размещены, находился всего в двухстах футах от здания Уголовного суда, но всякий раз, когда они приходили в суд утром, или шли на обед во время перерыва, или покидали здание суда после каждого дневного заседания, двенадцать детективов вдоль линии держали бдительный надзор за всеми подозрительными лицами. Помимо детективов, было пятнадцать офицеров в форме, и в течение последних трех дней суда мы даже удвоили нашу бдительность. На улице было двадцать пять офицеров, еще двадцать пять в зале суда и двадцать пять человек вокруг здания. Все эти люди были в форме, чтобы «психи» могли их видеть, и это оказалось очень хорошей мерой предосторожности. В течение ночи детективы и регулярные патрульные наблюдали внутри и снаружи отеля присяжных.

НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ПОДОЗРЕВАЕМЫМ.

В последний день прений, когда мистер Гриннелл завершал выступление от имени штата, в зале суда было замечено нечто очень подозрительное. Человек с очень загадочным видом был замечен вокруг здания в течение восьми дней до этого, и было припомнено, что он приходил в разное время дня. В каждом случае он проводил несколько минут в частном разговоре с некоторыми из тех анархистов, которые проявляли интерес к разбирательству, после чего всегда исчезал. Лица, с которыми он обычно разговаривал, были Белц, помогавший вести защиту, миссис Парсонс и миссис Холмс. Он был ростом около пяти футов десяти дюймов, около сорока лет, весил около 180 фунтов, имел круглое лицо, короткую, жесткую, рыжеватую бороду и усы, нос, построенный по женскому типу, большие, серые, пронзительные глаза, и в целом он был не очень привлекательным человеком.

В течение последнего часа, когда мистер Гриннелл выступал с речью перед присяжными, этот человек вошел в зал суда и занял место впереди, прямо посреди семей анархистов. Это привело его на семь или восемь футов позади прокурора штата. Он скрестил руки на животе и наклонился довольно сильно вперед, держа руки скрытыми под пальто. Я был удивлен наглостью этого парня, потому что в зале суда в то время было так тихо, что шепот можно было отчетливо услышать по всей комнате. Я сидел за столом, с мистером Уокером слева и мистером Ингемом справа, и я обратил внимание этих двух джентльменов на загадочного человека и его странную позу. Они наблюдали за его нервными действиями и встревожились, не находится ли он там с какой-то порочной целью. У человека действительно был отчаянный вид, но было решено не прерывать разбирательство в тот момент. Согласно строгим приказам судьи Гэри, все были обязаны сидеть в зале суда, и когда места были заполнены, больше никого не допускали. Это была еще одна хорошая мера предосторожности на таком суде. Полицейские чиновники таким образом имели ясный обзор всей комнаты.

Временами, когда случались какие-то резкие намеки на подсудимых со стороны мистера Гриннелла, незнакомец беспокойно ворочался, все время, однако, сохраняя свою своеобразную позу. Мистер Ингем заметил, что боится, как бы незнакомец внезапно не набросился на мистера Гриннелла и не ударил его ножом в спину. Мистер Уокер выразил похожее мнение. Я сказал, что он не должен получить шанса сделать это, так как я убью его до того, как он сможет сделать хоть один шаг к мистеру Гриннеллу, и в то же время я привел свой надежный 38-калиберный револьвер Кольта в положение, где я мог бы достать его в тот момент, когда это потребуется. Мы все согласились, что это будет правильный курс действий. В один момент человек пристально посмотрел на меня, и я бросил на него свирепый взгляд прямо в глаза. С того времени я заставил его быть занятым, глядя на меня.

Как только мистер Гриннелл закончил, человек вскочил, подошел к Белцу и заговорил с ним. Затем он повернулся к женщине и передал ей бумагу. Тем временем я уже вызвал детектива, чтобы следить за ним, и как только незнакомец достиг коридора, его обыскали. Ничего опасного при нем не было найдено, но невозможно было узнать, где он живет или как его зовут. Он не давал никаких объяснений о себе, и его отвели вниз и держали там, пока все детективы не рассмотрели его как следует. Затем ему сказали уйти и никогда больше не показываться вокруг здания.

На следующее утро в здании был найден револьвер, и мнение среди тех, кто был в курсе дела, заключалось в том, что он должен был принадлежать загадочному посетителю. Он, очевидно, пришел с отчаянной решимостью застрелить кого-нибудь, даже ценой собственной жизни, но, видя, как малы его шансы подобраться к своей жертве после пристального наблюдения, которое за ним велось, он отказался от своего намерения и бросил свой револьвер, чтобы уничтожить любые доказательства против себя.

Возможно, он просто занимался тем, что «блефовал» перед своими друзьями-анархистами, намереваясь заставить их поверить, что у него хватило нервов пойти прямо в зал суда и застрелить чиновника, а впоследствии оправдать свою неудачу, ссылаясь на своих друзей как на доказательство того, что за ним так пристально следили, что у него не было возможности подобраться к своей жертве.

Мистер Гриннелл был вскоре после этого проинформирован об инциденте, и он заметил, что, возможно, анархисты могли найти «психа», чтобы совершить нападение, на которое у них самих не хватило смелости.

Как я уже указывал, большое количество документов и писем, публичных и частных, попало в руки полиции во время проведенных обысков, и из этой коллекции я привожу несколько для того, чтобы показать, какого рода динамитный офис вели Парсонс и Спайс.

Следующее было найдено детективом Джеймсом Бонфилдом на столе Парсонса в офисе «Аларм» 5 мая 1886 года:

Торговцы мраморными и гранитными кладбищенскими работами. — Вудленд-авеню, 193, Кливленд, Огайо, 29 апреля 1886 года.

Товарищ Парсонс: — Если мы пошлем вам следующую депешу: «Еще один прыгающий мальчик, вес 11 фунтов, все здоровы — сигнал Фред Смит», — можете ли вы прислать нам № 1 на сумму, которую мы отправили вам телеграфом. Пожалуйста, дайте нам вашу самую низкую оценку. Также укажите, какой экспресс-компанией вы отправите это нам.

Парсонс не имел ничего общего ни с обращением, ни с продажей динамита, если верить его собственным заявлениям. Тем не менее, он, Спайс и их толпа, по-видимому, имели много запросов на «хороший материал», о котором Парсонс часто упоминал в своих речах и который он призывал своих последователей носить в карманах жилетов днем и держать под подушками ночью. Еще одно доказательство их вины было найдено в тот же день детективом Бонфилдом в офисе «Арбайтер-Цайтунг», на столе Спайса:

The Ætna Powder Company,

Manufacturers and Dealers.

High Explosives and Blasting Supplies.
Works: Miller, Ind., Lake County.

Office: No. 98 Lake Street, Chicago.

Order No. ——.
Sold to Cash.
Chicago, October 24, 1885.

10 lbs. No. 1, 1¼, $3.50; 100 T T caps, $1.00; 100 feet double T fuse, 75 cts.—$5.25.

Paid—Ætna Powder Company, I. F.

Справедливости ради по отношению к компании следует пояснить, что они не имели представления о целях, для которых должен был использоваться материал.

Я уже упоминал о большой любезности, проявленной к Шнаубельту на Центральной станции — как, когда он был доставлен офицером Палмером в третий раз перед лейтенантом Ши и шефом, ему было немедленно приказано освободить его, и как он, наконец, поспешно решил покинуть город, чтобы избавить детективный отдел от дальнейших хлопот по его счету. Впоследствии выяснилось, что направление, которое он выбрал, было на великий и безграничный Запад; но во всех своих странствиях он, кажется, всегда с теплотой вспоминал своих друзей в Чикаго за то, что они позволили ему совершить столь длительное путешествие. Он даже писал некоторым из них, и одно письмо, которое попало в распоряжение офицера Палмера, особенно достойно огласки. Оно гласит следующее:

Портленд, Орегон.

Шефу полиции, Чикаго — Мой дорогой старый осел: Спасибо твоему упрямому лейтенанту, я здесь цел и невредим. Прежде чем это дойдет до тебя, я уеду отсюда, и единственное, о чем я жалею, это то, что мы не убили больше ваших синемундирских гончих.

Шнаубельт.

Следующие письма, полученные Парсонсом и Спайсом, говорят сами за себя:

Eufaula, April 13, 1886

Дорогой товарищ Парсонс: — Я получил ваши газеты и очень вам обязан за них. Рад, что вам понравилась моя статья. Я пишу сейчас для «Ту-Дэй» из Лондона и для «Аларм», и собираюсь писать для «Ла Трибюн дю Пепль де Пари». Находясь в таком положении, как сейчас, я не могу принести никакой пользы, кроме как письменно, и намерен воспользоваться этим. Вы можете удивиться, если я скажу вам, что никогда не использую слово «Анархия». Я придерживаюсь старого слова «Социализм». Оно понятно и не требует знания греческого языка, чтобы понять его смысл. Если бы я искал в греческом языке слово, чтобы выразить свою позицию, я бы назвал себя Антикратом, противником любых сумасбродных идей, демократии, так же как и аристократии. Я за индивидуальную ответственность и социальное действие. Я за свободу, но внутри общества, а не над ним, и, прежде всего, я за равенство условий. Я хочу сначала организации, во-вторых, революции, в-третьих, реорганизации социальной экономики и, в последнюю очередь, отмены правительственных действий. Если бы вы могли конфисковать правительство завтра, я бы не возражал использовать его некоторое время.

Анархизм имеет очень опасный уклон в сторону индивидуализма, как вы можете заметить, читая «Либерти» из Бостона, а индивидуализм неизбежно порождает какую-то сумасбродную идею и заканчивается деспотизмом. Остерегайтесь индивидуалистического анархизма и придерживайтесь социалистического.

Мы находимся в состоянии войны со всеми безумствами и должны использовать все доступные нам виды оружия. Наше нынешнее оружие — забастовки и бойкоты — опасно и исключающе, если бы мы использовали избирательный бюллетень. Рабочие — это большинство; хозяева — меньшинство. Прежде чем свергать правительство, давайте попробуем использовать его. Мэры, члены совета, олдермены, губернаторы и так далее имеют много чего сказать о том, как должны использоваться полиция и ополчение, а судьи имеют много чего сказать, когда рабочих преследуют за отстаивание своих прав. Не могли бы рабочие организоваться, чтобы завоевать эти должности? Что вы об этом думаете? Что вы об этом думаете?

Привет и Братство. ———— Фредерик Тафферд.

Уот-Чир, округ Киокук, Айова, 18 апреля 1886 года.

А. Р. Парсонсу, эсквайру — Дорогой сэр: Мы организовали группу «Лер унд Вер Ферайн» в этом городе в вышеуказанную дату. Организатором был ваш товарищ Джон Макгинн из Рок-Спрингс, Вайоминг. Прилагаю сумму за карточки — имена следующие:

John H. Nicholson,
miner;
age,
41

Arthur Cowrey,
”
”
42

William Morgan,
”
”
34

Isaac Little,
”
”
39

Benjamin E. Williams,
”
”
37

William Jackson,
”
”
39

John McGinn,
”
”
29

William H. Osborne,
”
”
36

John R. Thomas,
”
”
33

Я полагаю, вам нужно будет знать, кто является шефом и секретарем группы. Джон Макгинн — шеф, а Джон Х. Николсон — секретарь. Остаюсь ваш, на попечении Джона Х. Николсона, Уот-Чир, округ Киокук, Айова, а/я 697.

Сент-Луис, 27 марта 1886 года.

Миссис и мистеру Парсонс: — Мы были очень огорчены, узнав о вашей болезни, которая помешала вам быть с нами на Празднике Коммуны, в то время как мы были так же рады видеть, что миссис Парсонс приняла наше приглашение. Моя надежда и пожелание, чтобы вы снова были здоровы в настоящее время. Праздник Коммуны был хорошо посещен большой толпой, и для J. W. P. A. было большим разочарованием быть вынужденными объявить об отсутствии английского оратора. Я вполне осознаю, что это было бы большим подспорьем для наших принципов, если бы миссис Парсонс могла присутствовать. Однако Сент-Луис — это не Чикаго, и движение прогрессирует не так хорошо, как в Чикаго. Неудивительно. Я сам недавно получил урок и поэтому выхожу из состава группы. Мы посылаем вам небольшую коллекцию карточек с картинками, которые Мэри откладывала для ваших детей. Мы намеревались отправить их вместе с миссис Парсонс. У Мэри уже есть два больших альбома, полных таких коллекций. Слава революции.

С уважением, ———— Дж. М. Ментйер.

P. S. — Если у вас есть лишние старые «Аларм», я бы с пользой применил их в настоящее время во время этой железнодорожной забастовки. Скоро я снова пришлю немного денег. Я также посылаю вам «Хроникл», чтобы вы могли видеть, какую декларацию выпустили «Рыцари труда» в ответ на Монстра-грабителя Гулда.

Личное. —————————— Порт-Джервис, Н. Й., 31 октября 1885 года.

Мой дорогой товарищ: — Ну, я останусь здесь, как я вам писал. Я отправился в «бродяжничество» в поисках работы. Я пробыл почти неделю в Нью-Хейвене и выступал там, хотя почему «Либерти» должен был озаглавить свое письмо оттуда «Неудачно для герра Моста», я не могу понять. Я приехал сюда и нашел старого друга, Джона Г. Миллса. Он предложил открыть небольшую переплетную мастерскую. Он вкладывает капитал, а я — мастерство. Это кажется справедливым; хотя я буду уверен в простом пропитании на зиму, нет гарантии, что капитал выиграет от этого. Так что робость капитала должна быть преодолена. Ну, сделка такова: когда я выплачу авансовый капитал (и пока я этого не сделаю, я не должен получать более 5 долларов в неделю), выплачу все, тогда я буду владеть половиной, и мы станем равными партнерами, и он предоставит больше капитала, если необходимо, после выплаты половины. Я согласился, так как считаю, что это лучшее, что я могу сделать, и это открывает хорошую перспективу. Вероятно, я не буду очень активен в «деле» здесь, так как каждый момент будет занят, но я готов поехать куда угодно в разумных пределах этой зимой и прочитать лекцию любой группе только за расходы — проезд и питание — и верю, что мог бы расшевелить ребят. Нью-Джерси, Пенсильвания и Нью-Йорк, все три соединяются здесь, и любой из трех штатов был бы удобен. Я должен был бы прочитать лекцию, а не речь, но это было бы экспромтом. Не могли бы вы черкнуть пару строк в Филадельфию или какое-нибудь место поблизости? Буффало почти так же близко.

Когда мне захочется дать вам статью, я отправлю ее по почте, но, конечно, вы используете ее или отложите, как посчитаете нужным. Думаю, я могу сильно подчеркнуть мысль, но не хочу вытеснять что-либо другое.

Если вы можете использовать меня в своей газете, берите у меня столько материала, сколько хотите. Мне нравится «Аларм», и я думаю, что она улучшилась с прошлой весны. Любые сведения, которые я могу получить из французских газет, я предоставлю вам. Я так и не получил ту карточку. Это противоречит обычаю?

Искренне ваш, ———————— Лам.

ГЛАВА XIII.

Трудности обнаружения — Наступление на врага — Анархист-еврей — История Оппенгеймера — Танцы на динамите — Двадцать пять долларов практического социализма — Женская работа — Как миссис Селигер спасла Северную сторону — Заслуженная дань уважения — Селигер, спасенный женой — Тень петли палача — Охота за свидетелем — Слежка за кэбом — Празднование Коммуны — Установление вины Лингга — Подготовка адских машин — Мальчик-заговорщик — Юный друг Лингга — Анархия в крови — Как Джон Тилен был взят в лагерь — Его любопытное признание — Другие аресты.

Предыдущие страницы дали читателю достаточно фактов, чтобы показать трудность взятой на себя задачи, а также то, как мы подходили к работе. Одно из величайших препятствий, которое предстояло преодолеть, проистекало из характера и образа мыслей самих анархистов. Они искренне ненавидели всякий закон и презирали его установленных представителей. Заговор был хорошо дисциплинирован сам по себе, и он был специально организован с целью охраны своих секретов от внешнего мира и защиты своих членов от последствий их преступлений. Таким образом, я вскоре обнаружил, что потребуется особое искусство, терпение, скрытность и усердная работа, чтобы раскрыть миру великий заговор.

Я не могу найти лучшего места, чем это, чтобы засвидетельствовать помощь, оказанную мне на протяжении всего дела помощником прокурора штата Фуртманном, чья работа была важнейшей чертой результата, окончательно представленного Уголовному суду.

Защита общества — интерес настолько важный, что было бы ложной скромностью с моей стороны отказаться, из страха быть обвиненным в эгоизме, проанализировать процессы, с помощью которых было достигнуто осуждение сообщников в заговоре с целью убийства на Хеймаркет, и поэтому я теперь скажу, раз и навсегда, что я верю, что тщательное, систематическое детективное расследование, проведенное с некоторым умом и большой долей мужества, может распутать любой заговор, который враги закона, порядка и наших американских институтов могут замышлять. Это потребует такта. Это потребует интеллекта. Это может потребовать самой тяжелой и настойчивой работы, которую могут делать люди, — но в результате не может быть никаких сомнений. Наше правительство и наши методы достаточно сильны для защиты людей и поддержания закона и порядка, независимо от того, насколько опасными могут казаться силы, выстроенные против них.

Различные предпринятые шаги лучше всего можно понять из меморандумов, составленных при аресте каждого анархиста, который был заметен в своем ордене и который, как предполагалось, знал тайные действия «вооруженных секций»; и при чтении подробностей общий вывод станет неотразимым: люди, которые выдавали себя за кровожадных бандитов Чикаго, стали отъявленными, раболепными трусами, когда оказались в когтях закона. В плеяде дрожащих «психов» было несколько исключений, в частности Джордж Энгель и Луис Лингг, но поведение общей массы под арестом доказало, что их хваленая храбрость была просто разговорами, «полными звука и ярости».

«ДВОЙНИК» ЮЛИУСА ОППЕНХЕЙМЕРА. С фотографии.

Одним из первых, кого я арестовал, был Юлиус Оппенгеймер, он же Юлиус Фрей. Этот человек был своеобразным гением, одержимым безграничным восхищением анархистами и всеми их методами. Он приехал в Америку пять лет назад и воспитывался как анархист. Это был еврей ярко выраженного типа, двадцати пяти лет от роду, мясник по профессии, но анархист в любое время года. Всякий раз, когда ему удавалось найти работу, он быстро терял ее из-за своих настойчивых проповедей анархии, а в некоторых местах люди даже доходили до того, что выгоняли его из города. Если ему удавалось устроиться на работу в соседнем городе, он рассказывал своим товарищам-рабочим о своем прежнем опыте и проклинал то, что называл преследованием за убеждения. Как только его анархистские взгляды становились известны, его немедленно увольняли, а в одном городе ему вежливо сообщили, что если он не уберется оттуда в кратчайшие сроки, то рискует оказаться повешенным на дереве. Подобное обращение еще больше озлобило его против общества, и в конце концов он оставил все попытки найти работу. Он превратился в бродягу и, переезжая с места на место, пытался обратить каждого встречного бродягу в свои революционные идеи.

Вскоре он узнал, что Чикаго по всей стране считается домом социализма, его оплотом и цитаделью, и поспешил туда, чтобы тоже стать агитатором, у которого нет никаких дел, но вдоволь еды и питья. Пробыв в городе всего несколько дней, он узнал о социалистическом притоне на Клайборн-авеню, 58, где вскоре познакомился с Линггом и другими менее значительными фигурами, чьей главной целью, по-видимому, было слоняться по салунам, глушить пиво и рассуждать о динамите. Это понравилось Оппенгеймеру. Он прошел долгий и утомительный путь, но наконец нашел то, что так долго искал. Сначала его приняли настороженно, но в конце концов — с распростертыми объятиями. Однажды вечером он посетил собрание по указанному адресу и услышал, как Энгель говорил об убийстве всех полицейских в Чикаго. Оппенгеймер был в восторге, а после закрытия собрания пришел в такой энтузиазм, что угрожал обрушить суровую кару как на полицию, так и на богачей. Выйдя на тротуар и столкнувшись с полицейским, он воскликнул:

«Ты, старый бездельник, тебе недолго осталось жить!»

Не успел он произнести эти слова, как оказался распростертым в сточной канаве. Полицейский прошел мимо, и никто из товарищей Оппенгеймера не осмелился прийти анархисту на помощь или выразить сочувствие. Такого обращения он не ожидал, но подавил свой гнев и продолжал посещать все собрания «революционных групп». Он с каждым днем все больше укреплял свое положение в глазах товарищей, и на одном из их собраний его вместе с другими попросили достать «хорошего материала» и бомб. Он откликнулся и раздобыл солидный комплект. Когда наступило 4 мая, он по какой-то причине оказался примерно в восемнадцати милях от города, но, как только услышал о взрыве, немедленно поспешил обратно и разыскал своих старых друзей, чтобы помочь им уничтожить город.

Вечером 7 мая он был встречен офицером Левенштейном в зале Неффа на Клайборн-авеню, 58, и доставлен в полицейский участок на Ларраби-стрит. Его посадили в камеру, где он просидел около недели. Постепенно до него стало доходить, что он в беде, что, возможно, полиция собрала против него улики, и поэтому в конце концов он попросил позвать меня.

«Я вижу, — сказал он, — что глупо бороться с законом и порядком, но вы должны извинить меня за мои действия. Я начитался этой чепухи Моста и других книг, так что я был действительно сумасшедшим. Я потерял рассудок и не понимал, что делаю. Теперь я расскажу все, что знаю, но не буду свидетельствовать против кого-либо из этих людей».

Ему не дали никаких особых гарантий, но он полностью раскрылся и стал чрезвычайно полезен, предоставляя необходимую информацию. Однажды он сказал, что если я возьму его с собой в экипаже, он покажет, где спрятал кучу динамитных бомб, и добавил:

«Прежде чем мы отправимся за этим добром, я покажу вам некоторых из самых опасных анархистов в городе, но, делая это, я откровенно скажу вам, что моя жизнь в опасности. Если эти люди увидят меня, они пристрелят меня на месте».

Его заверили, что его загримируют так, что никто его не узнает, и, согласившись пойти на таких условиях, Оппенгеймер был наряжен как настоящий негр. Офицерам Шеттлеру и Левенштейну было поручено сопровождать его, и вместе они посетили улицы Салливан, Коннор, Хойн, Мохок и Херлбат, где тогда жило много анархистов и где Оппенгеймер указал дома многих известных заговорщиков.

К несчастью, в одной из посещенных местностей чернокожие люди были большой редкостью, и ребята быстро обнаружили обман, сразу начав кричать: «Смотрите, потерялся сумасшедший ниггер», и они погнались за ним, бросая кирпичи и камни. В других случаях офицерам приходилось как можно скорее увозить своего «еврейского негра», как они его называли. Они вернулись в участок около одиннадцати часов вечера, и, войдя в мой кабинет, Оппенгеймеру позволили полюбоваться своим эбеновым лицом в зеркале. Он был поражен своим гримом и заявил, что это сделано весьма художественно.

«Майн Готт, если бы я спал, — воскликнул он, — и проснулся, и посмотрел в зеркало, я бы подумал, что я настоящий ниггер».

На следующий день офицеры отвезли его в экипаже в Лейк-Вью, примерно в трех милях от городской черты, чтобы найти бомбы. Был дождливый день, и Оппенгеймеру было нелегко определить нужное место, хотя он внимательно осматривался. Он заложил их ночью, что еще больше усложняло задачу. Наконец он направил кучера к роще, использовавшейся как место для пикников, и вскоре они достигли цели. Теперь шел сильный дождь, а молнии и гром наполняли воздух светом и шумом. Оппенгеймер колебался, выходить ли из экипажа.

«Опасно, — сказал он, — подходить близко к этому месту. Бомбы, которые я здесь заложил, все начинены динамитом и заряжены отравленным железом, и этот сильный гром может взорвать их и убить нас всех».

Офицер Шеттлер сказал, что сам знаком со свойствами динамита, и заверил его, что никакой опасности нет. Оппенгеймер тогда стал немного смелее. Он выпрыгнул и поманил своих спутников следовать за ним. Они направились к танцевальной площадке посреди рощи, и Оппенгеймер, убрав несколько коротких досок, сделав отверстие, достаточно большое для того, чтобы пролезло тело человека, попросил Левенштейна взять его за ноги и, когда он крикнет, вытащить его, добавив, что, когда он был здесь в прошлый раз, ему было трудно выбраться. Оппенгеймер залез внутрь. Подав сигнал, он был вытащен с бомбой в каждой руке. Его опускали и вытаскивали до тех пор, пока он не извлек тринадцать бомб. Это были тяжелые газовые трубы, начиненные динамитом и ржавыми гвоздями, с капсюлями, готовые к использованию через четыре секунды. Чтобы показать, что он проявил большую осторожность, чтобы правильно сохранить «добро», он попросил опустить его снова, и на этот раз он поднял на поверхность клеенчатую скатерть, которая, как он объяснил, использовалась для заворачивания бомб, чтобы «они не испортились». Он также выудил из тайника два больших армейских револьвера, полностью заряженных. Закончив, Оппенгеймер вздохнул с облегчением и заметил:

«Теперь я чувствую облегчение. Пока у меня были эти вещи, я всегда чувствовал, что должен нанести ими какой-то ущерб. Однажды они были у меня в городе (5 мая), и я решил бросить несколько в почтовое отделение Северной стороны. Я также решил пойти в редакцию «Фрайе Прессе» и взорвать этого проклятого Михаэлиса, редактора газеты. А потом я собирался покончить с собой».

Примерно в это время у Оппенгеймера было два больших армейских револьвера 44-го калибра, и он казался весьма отчаянным парнем. Когда группа вернулась в участок, он попросил меня держать его там, пока все неприятности не закончатся, и в течение трех месяцев он стал довольно примечательной фигурой в учреждении. Защита на процессе над анархистами несколько раз пыталась добиться его освобождения, но Оппенгеймер отказывался уходить. Один из офицеров часто выводил его на прогулку, но он всегда ходил в маскировке.

Он оказался настолько ценным помощником для штата, что прокурор штата Гриннелл распорядился о его освобождении, но, поскольку он нервничал, опасаясь, что кто-нибудь застрелит его, как только он обретет полную свободу, он умолял меня отправить его в Нью-Йорк. Соответственно, ему предоставили деньги и одежду и отправили прочь. Пока он был в участке, он прибавил двадцать семь фунтов и заявил, что никогда в жизни о нем так хорошо не заботились. Он попрощался со всеми офицерами, которые работали над делами анархистов, и был доставлен на вокзал под охраной офицера Стифта. Спустя некоторое время после его прибытия в Нью-Йорк его обнаружил один анархист, который телеграфировал капитану Блэку, что он здесь, если нужен, но капитан, по-видимому, не проявил к нему особого интереса.

Информация, которую он предоставил штату, в основном сводилась к следующему:

«Я приехал в Чикаго 5 мая 1886 года, утром. Я пошел в дом Селигера, Седжвик-стрит, 442. Я знаю Селигера, его жену и Луи Лингга. Я анархист. Я считаю, что с рабочими в этой стране обращаются несправедливо. Я всегда посещал социалистические собрания здесь. Я присутствовал на нескольких собраниях, где ораторы призывали нас к оружию и ко всем видам вооружения, чтобы, когда придет время, мы могли отстоять свои права. Настаивали на том, чтобы мы были готовы сражаться с любым, кто будет препятствовать нам или противостоять нашим идеям. Собрание состоялось в зале Неффа примерно в феврале прошлого года. Там был человек, который живет на Западной стороне, на Милуоки-авеню, и держит магазин игрушек — я не знаю его имени. Его сопровождала молодая леди. Теперь, когда вы показываете мне эту фотографию [Энгеля], я скажу, что это он, и он выступал с речью на том собрании. Он сказал нам готовиться, и если мы слишком бедны и не можем позволить себе купить оружие, он может рассказать нам об оружии, которое дешевле и эффективнее, чем оружие. Затем он говорил о динамите, но в своей речи он всегда называл его «добром». Он объяснил, как делать динамитные бомбы. Он сказал: «Возьмите газовую трубу, отрежьте кусок длиной шесть дюймов, вставьте деревянную пробку с одного конца, наполните ее динамитом, затем заткните другой конец и просверлите небольшое отверстие в одной из пробок. В это отверстие вставьте капсюль и запал». Тогда бомба была готова. Он также рассказал нам о месте на Западной стороне, недалеко от моста, куда мы могли пойти и украсть столько труб, сколько захотим. Мы могли бы тогда купить «добро» и сделать бомбы сами. Я купил семь или восемь бомб некоторое время назад у человека по имени Нуссер или Нуффер, на Западной Лейк-стрит, 54. Этот человек раньше работал на Грейфа. Я платил ему по двадцать пять центов за штуку. Это были динамитные бомбы, и я покупал их ночью. У меня была маленькая книжка, в которой рассказывалось все о создании и использовании динамитных бомб. Я кое-что знаю о вооруженной группе. Они не известны по своим именам. Они известны по номерам, чтобы полиция не могла их найти в случае, если они совершили что-то противозаконное. В одном деле никогда не участвовало больше трех человек — то есть, если нужно было кого-то убить. Первый номер находил второго человека, а этот второй человек находил третьего. Никаких вопросов не задавалось. Первый человек и третий человек не должны знать друг друга. Первый и третий знают среднего человека, но в случае неприятностей, если кто-то «проболтается», можно выдать только двух человек, оставив одного, чтобы он мог уйти и спастись. Я пробовал некоторые из динамитных бомб, которые у меня были, и они сработали великолепно. У меня также есть большой армейский револьвер. Все, что будет предпринято в дальнейшем, будет сделано в соответствии с инструкциями, данными в книге, напечатанной господином Мостом из Нью-Йорка. Те длинные снаряды из газовых труб, которые я вижу перед собой, похожи на тот, что показывали мне в зале Неффа прошлой зимой. Человек по имени Рау имел его там и показывал ребятам. Я пять лет в Америке и всегда был социалистом. В среду утром, 5 мая, когда я услышал, что наши ребята совершили большую ошибку на Хеймаркете, и прочитал статью во «Фрайе Прессе», осуждающую нас, я очень разозлился. Я взял свои пять динамитных бомб и отправился мстить. Моим первым намерением было взорвать почтовое отделение Северной стороны. Следующим местом, куда я решил пойти, была редакция «Фрайе Прессе», чтобы взорвать их. Если бы я обнаружил, что мне грозит опасность быть пойманным, я решил покончить с собой прямо на месте. Лингг хотел, чтобы я проделал дыру в стене в его комнате, чтобы спрятать кучу динамитных бомб и динамит, но миссис Селигер не позволила мне этого сделать. Человек по имени Бодендик, хороший анархист, был хорошо известен Августу Спайсу и считался отъявленным заговорщиком. Это тот человек, который пошел к дому судьи Уайта и потребовал 25 долларов, угрожая, что если он их не получит, то взорвет его дом. Уайт арестовал его и посадил в тюрьму, и по этой причине Спайс не хотел, чтобы этого человека знали как анархиста, а просто как сумасшедшего. Социалисты или анархисты не очень заботятся о Спайсе или Швабе, но мы держали их и рассматривали как необходимое зло. Я знаю человека по имени Поллингер, владельца салуна. Он был здесь одно время агентом по продаже оружия, но он вел дела неправильно. Он был жуликом. Мы договорились, что в случае бунта или революции каждый человек должен действовать по своему усмотрению и делать то, что ему угодно, то есть совершать убийства, стрелять в людей, поджигать здания или делать то, к чему он лучше всего приспособлен, лишь бы это было в интересах анархистского общества. Основная идея, внушаемая маленькой газетой под названием «Фрайхайт», которую я читал, заключается в том, что никаких прав нельзя добиться, пока капиталисты не будут убиты, а дома не будут превращены в пепел. Если мы не будем рисковать своими жизнями, мы всегда будем рабами. Я точно знаю пятьдесят человек, радикальных анархистов, которые готовы совершить убийство и уничтожить город огнем, когда бы их ни призвали. Я хорошо знаю Лингга. Он социалист, анархист и очень радикальный революционер. Я слышал, как он выступал на Клайборн-авеню, 58, и составил о нем свое мнение. Он сказал мне, что Селигер — трус».

ВИЛЬЯМ СЕЛИГЕР. С фотографии.

МИССИС ВИЛЬЯМ СЕЛИГЕР. С фотографии.

————

«Он назвал меня трусом в то утро, когда я помогал миссис Селигер вынести оружие из дома. В то утро я был в комнате Лингга, когда миссис Селигер принесла кучу свинца и сказала Линггу: «Вот твой свинец». Лингг разозлился на нее и сказал: «Ты сумасшедшая». Он очень разволновался, завернул свое ружье, приготовился к переезду и хотел, чтобы я спрятал его динамитные бомбы в коридоре. Миссис Селигер не позволила ему этого сделать. Тогда Лингг собрался вынести свои бомбы из дома. В конце концов он сильно поссорился с ней и отправился искать повозку, чтобы увезти все свои вещи. Я сказал ему поторопиться и убрать все свое динамитное добро, а также печатную литературу, которая у него была, так как была опасность, что полиция придет обыскивать дом. Он посмотрел на меня и назвал «проклятым дураком и трусом». Затем Лингг попросил меня поехать с ним на Западную сторону, так как на Западной Лейк-стрит, 71, должно было состояться собрание. Лингг видел мои динамитные бомбы. Я рассказал ему о них. Я видел две круглые свинцовые бомбы в его комнате. Я держал их в руках. Лингг сказал мне быть осторожным и не уронить их, так как они заряжены и могут взорваться. Они опасны, сказал он. Я также видел четыре бомбы из газовых труб в его комнате. Некоторые из них были не закончены. Я помню теперь, что Селигер, Херманны и Хубнер были на собрании в зале Неффа прошлой зимой, когда Энгель призывал всех людей, у которых есть революционные идеи, быть внимательными, и он объяснит, как делать динамитные бомбы. Я рад, что меня арестовали. Теперь я могу осознать, как близок я был к краху из-за этих проклятых парней, произносящих революционные речи и подстрекающих людей к совершению убийств. Книги, распространяемые господином Мостом, приносят больше вреда среди этих людей, чем кто-либо может себе представить. Я предоставил вам факты, и они правдивы, каждый из них. Я готов поклясться в них».

Следующим арестованным был Вильям Селигер. Когда полиция узнала, что дом Селигера использовался как фабрика по производству бомб, мы захотели его задержать. Это был мужчина около сорока пяти лет, плотник по профессии, хороший механик, очень тихий и трезвый, но один из самых ярых анархистов. Он занимал различные должности в «группах» и всегда проявлял глубокий интерес к их собраниям. Он был популярен среди своих товарищей, и ему доверяли все их секреты. Он жил на Седжвик-стрит, 442, в заднем здании на верхнем этаже. Это был двухэтажный деревянный дом, излюбленное место социалистов и анархистов. Офицер Уэйлен обыскал дом, обнаружив, что это настоящий склад динамита, и, вычислив своего человека, сообщил мне по телефону, что Селигер работает на мельнице Мейера на Северном пирсе. Офицер Стифт и лейтенант Ларсен были немедленно направлены с патрульной повозкой для осуществления ареста, и вскоре человек был доставлен в участок — 7 мая. Когда я столкнул его с фактами, он упрямо отказывался, согласно инструкциям в книге Моста, отвечать на вопросы, но когда обнаружил, что у меня есть улики против него, он сломался и сказал:

«Капитан, я расскажу вам все, но ради всего святого, не арестовывайте мою бедную жену. Я виноват во всем, что вы нашли в моем доме, потому что я держал этого человека Лингга в своем доме против ее воли — бедная женщина! Повесьте меня, но не трогайте ее, ибо она невиновна, и Бог ей свидетель».

Затем Селигер раскрылся, рассказав обо всех своих связях с анархистами с момента поселения в Чикаго и предоставив ценную информацию обо всех «группах», их лидерах, местах их собраний, их целях, способах их действий, характере речей, произносимых на собраниях, и производстве бомб в его доме, назвав имена всех, кто заходил или принимал участие в их изготовлении. Он дал самые важные сведения, на которых штату предстояло работать, и каждая деталь, которую он предоставил, была полностью подтверждена другими лицами, арестованными впоследствии. Он пользовался доверием Лингга, а также был соучастником преступления (particeps criminis) в изготовлении бомб, и поэтому не давал никаких показаний с чужих слов. То, что было найдено в его доме, и характер его информации полностью показаны в его показаниях, данных в более поздней главе, а также в показаниях офицеров во время памятного процесса.

После того как Селигер рассказал все, что знал, он был освобожден 28 мая с инструкцией каждый день отмечаться в участке на Чикаго-авеню.

Миссис Селигер также была арестована. Это была маленькая женщина лет 38. Ее нашли на Сигель-стрит, 32, утром 10 мая. Она охотно согласилась сопровождать офицера Шеттлера в участок. Миссис Селигер ясно показала, что не разделяла революционных идей своего мужа, и оказалась готовым и добровольным свидетелем, доказав, прежде чем все закончилось, что она оказала неоценимую услугу жителям города.

Именно в ее доме Лингг делал свои бомбы, и когда я допрашивал ее, она предоставила мне много информации об этом человеке и его методах. Все ее заявления и показания в суде не менялись ни в малейших деталях, даже при самом жестком перекрестном допросе. Она оказалась очень трудолюбивой женщиной, аккуратной хозяйкой, и ее высоко ценили все соседи. Она рассказывала, как жила в нищете с тех пор, как ее муж начал принимать активное участие в собраниях анархистов, и заявила, что после того, как Лингг стал жить в доме, у нее не было ни одного приятного часа. Она часто упрекала мужа и умоляла его не посещать собрания и не читать анархистские газеты, а оставаться дома с ней.

Селигер был настолько увлечен доктринами Иоганна Моста, Спайса и других, что отказывался слушать жену. Однако, как только он попал в беду, он стал очень раскаявшимся и охотно принимал ее советы во всем.

Опыт миссис Селигер 4 мая, когда она была свидетельницей подготовки бомб, она описала как ужасный. Там она была вынуждена оставаться весь день, сказала она, видя, как восемь человек работают над смертоносным оружием: одни делали одни виды бомб, другие — другие, третьи подгоняли их и начиняли динамитом, а четвертые прикрепляли капсюли и запалы. На протяжении всей операции она была вынуждена слушать их кровожадные разговоры о том, как они будут взрывать полицейские участки, патрульные повозки и пожарные депо, убивать всех ополченцев, бросать бомбы в частные дома и убивать каждого, кто им противостоит.

Миссис Селигер смотрела на вещи иначе и сказала заговорщикам, что цепей больше, чем бешеных собак. Еще одна вещь, которую они упускали из виду, сказала она, — это их собственные семьи, и если они приведут все свои угрозы в исполнение, их семьи будут страдать до конца своих дней в нищете и нужде. Однако увещевания были бесполезны.

Они работали до темноты, а затем разошлись, чтобы встретиться вечером на Клайборн-авеню, 58. Ее муж и Лингг поужинали, а затем вдвоем положили кучу бомб в саквояж и отправились в назначенное место. Лингг снес саквояж вниз, а за ним последовал Селигер.

Это был тяжелый момент, но миссис Селигер оказалась на высоте положения. Как только Селигер достиг третьей ступеньки, она схватила его за руку, обняла за шею и, как любящая, преданная жена, попросила его ради Бога не становиться убийцей.

«Если ты когда-нибудь любил меня и когда-нибудь слушал меня, когда я говорила, — прошептала она горячо ему на ухо, — я хочу, чтобы ты послушал меня сейчас. Я не прошу тебя оставаться дома, но я хочу, чтобы ты пошел с этим негодяем и проследил, чтобы он никому не причинил вреда. Удержи его от осуществления его убийственных идей. Если ты сделаешь это, я буду ползать на коленях за тобой и буду твоей рабыней всю свою жизнь».

ВЛИЯНИЕ БЛАГОРОДНОЙ ЖЕНЩИНЫ. Поцелуй, предотвративший кровопролитие.

Эти нежные слова затронули чувствительную струну в сердце Селигера, и он пообещал сделать так, как она просила, а она запечатлела обещание любящим поцелуем. Как показали последующие события и его показания в суде, он верно выполнил это обещание, и благодаря этому наставлению его жены и этому пылкому поцелую истинной женщины были спасены сотни жизней и миллионы собственности.

С того момента, как они вышли из дома, и до возвращения Селигер ни на минуту не отходил от Лингга. В течение вечера Лингг постоянно подстрекался своим собственным коварным сердцем бросать бомбы: то в проезжающую патрульную повозку, то в какой-нибудь дом или в полицейский участок, и неизменно у Селигера находилась какая-нибудь удобная причина, чтобы объяснить, почему такая попытка была бы неуместной в данный момент. Лингг в конце концов стал подозрительным и упрекнул Селигера в трусости. Ночь прошла, и единственный вред, который Лингг причинил, был косвенным — взрыв одной из его бомб на Хеймаркете, о предстоящем событии которого он часто упоминал в течение вечера.

Я твердо убежден, что если бы не это вмешательство миссис Селигер, в ту памятную ночь были бы убиты сотни людей и, вероятно, была бы уничтожена половина Северной стороны.

После предоставления значительной информации полиции миссис Селигер была освобождена, но оставлена под строгим наблюдением.

Селигер добросовестно выполнял инструкции отмечаться в участке ежедневно в течение двух недель, а затем внезапно исчез. Офицеру Шеттлеру было поручено посетить его дом, чтобы выяснить причину, и там ему сообщили, что Селигер таинственным образом ушел.

«Почему, — спросила миссис Селигер, — вы не знаете, где он; разве вы не арестовали его снова?»

Получив отрицательный ответ, она заявила, что собиралась зайти ко мне в тот же день после обеда, чтобы разузнать что-нибудь о своем муже.

Это выглядело как случай укрывательства, и поэтому миссис Селигер была доставлена в участок на Ларраби-стрит. Она немедленно пожелала видеть меня, и, когда я пришел, она сообщила мне, что три дня назад ее муж сказал: «Я уезжаю. Не задавай мне никаких вопросов. Ты услышишь обо мне позже», — а затем попрощался с ней.

У нее сложилось впечатление, что после ухода от нее он был в участке на Чикаго-авеню. Я подумал, что это уловка, и подверг ее строгому допросу. Я спросил ее, кто приходил к ним и не получали ли они денег от определенных адвокатов или других лиц. Но миссис Селигер не могла рассказать никакой другой истории, кроме той, что уже дала, и в конце концов она сама предположила, что, возможно, ее мужа кто-то напугал, и он сбежал.

«Если вы только позволите мне уйти, — искренне умоляла она, — я не буду ни есть, ни пить, ни спать, пока не найду его».

Теперь я был уверен, что она говорит серьезно, и, доверяя ей, распорядился о ее освобождении. Но с того момента за ней следили день и ночь, более пристально, чем когда-либо. Было обнаружено, что она посещала много домов в разных частях города, и когда детективы сразу после этого приходили в эти места, выяснялось, что она неизменно спрашивала о своем муже и убеждала тех, кто его знал, сказать ему, чтобы он пришел домой, если они случайно его встретят; что она устала от жизни, и если он будет отсутствовать еще дольше, она не будет отвечать за любой поступок, который совершит с собой.

После нескольких дней безрезультатных поисков миссис Селигер получила письмо от мужа с просьбой прийти и встретиться с ним. Она поспешила сразу же, с бьющимся сердцем и легкой походкой, в мой кабинет. Я спросил ее, будет ли она работать по моим инструкциям, и она немедленно согласилась сделать все, что в ее силах, чтобы помочь полиции. Я пришел к выводу, что найти скользкого Селигера будет непросто, но если его не обнаружат в тот день, мы, по крайней мере, сможем выйти на его след.

Соответственно, миссис Селигер сказали подождать в кабинете несколько минут. Послали за двумя мужчинами, людьми, которых женщина не знала бы. Я проинструктировал их проскользнуть через боковую дверь и хорошо рассмотреть ее, оставаясь незамеченными. Затем был заказан экипаж, а кучеру приказано отвезти женщину в любое место, куда она пожелает, и оставаться с ней даже весь день и всю ночь, если потребуется. Миссис Селигер села в экипаж, и лошади вскоре перешли на резвую рысь. Но повозка была не одна. Как только она тронулась, двое мужчин, о которых я говорил, прыгнули в багги и последовали за экипажем на юг, все время держа его в поле зрения.

Первая остановка была сделана в месте на Западной Тринадцатой улице. Там миссис Селигер сначала пришлось подтвердить свою личность, и оттуда ее направили в место в четырех кварталах оттуда. Прибыв туда, ее отправили на Шестнадцатую улицу, а затем снова отправили на Двенадцатую улицу, недалеко от городской черты. Здесь ее подвергли множеству вопросов, и после того, как она полностью доказала свою личность, ее отвели в следующий дом и завели в темную спальню, где она нашла своего мужа. Она оставалась там около трех часов, а затем, по указанию друзей ее мужа, ей велели проехать в несколько других мест, чтобы сбить с толку детективов, которые могли следить за ней. Она так и сделала, но двое мужчин вели пристальное наблюдение и не дали себя обмануть.

Когда экипаж отправился домой, один из офицеров вернулся в место, где она так долго задерживалась. Он представился обитателям как человек, работающий на Саломона и Зейслера, адвокатов заключенных заговорщиков, которым Селигер написал письмо, и что в соответствии с просьбой они решили защитить его и его друзей.

«Селигер, — сказал офицер, — здесь, и я хочу поговорить с ним».

Обитатели признали, что он был там и разговаривал со своей женой, но что в данный момент он уже направляется домой вместе с ней.

Мистер и миссис Селигер зашли в участок на следующий день после обеда (8 июня). Оба вошли улыбаясь, но было совершенно очевидно, что Селигер очень нервничал.

«Капитан, — сказала миссис Селигер, — мы оба здесь».

«Да, мадам, — ответил я, — я рад, что вы оба здесь — ради вас самих».

«Капитан, — снова заговорила миссис Селигер, — я хочу, чтобы мой муж дал показания в суде против этого негодяя Лингга. Он разрушил мой дом. Он причина бойни всех этих людей. Он причина страданий женщин и детей, чьи мужья и отцы посещали собрания анархистов. Теперь, капитан, вы видите, что я была верна своим обещаниям. Я сделала так, как договорилась. У вас мой муж; он в вашей власти. Вы можете делать с ним, что хотите, но ради Бога, пощадите его жизнь».

Миссис Селигер едва закончила свою просьбу, как упала в обморок. Она днями была взвинчена до предела и преследуема ужасными предчувствиями. Кульминация наступила, когда она выполнила свое поручение, и, как бы ни была трудна ситуация в течение ночей и дней, она мужественно держалась, чтобы искупить ошибки, которые совершил ее муж, несмотря на ее самые искренние мольбы, и помочь хоть как-то вытащить его, так жестоко обидевшего ее, из сетей, в которые он безумно и по неведению бросился. Ее острое суждение и врожденное чувство справедливости отбросили всякое соображение о кажущейся безопасности, которую могло дать ему укрывательство, и вся ее душа была сосредоточена на его передаче властям, чтобы он в конечном итоге не был найден и отправлен на позорную смерть на виселице. Это была ее надежда, и, как бы она ни жаждала его безопасности, она направила всю свою энергию на то, чтобы увидеть его выведенным из укрытия и помещенным туда, где, по крайней мере, мог быть шанс на его жизнь. Борьба была напряженной, и она достигла кульминации, когда она так жалобно просила пощадить жизнь ее мужа. Ее эмоции тогда были на пределе, и, осознав тот факт, что он теперь полностью во власти закона, от которого пытался сбежать, она больше не могла держаться.

Немедленно послали за врачом, и после применения восстанавливающих средств выяснилось, что она довольно больная женщина. Вызвали экипаж, и ее отправили домой.

Селигер был задержан в участке до окончания суда над заговорщиками. Миссис Селигер часто заходила после того тяжелого дня и проводила с ним много времени, подбадривая его и стараясь всячески облегчить его бремя, как истинная, преданная и любящая жена. В последующем разговоре стали известны обстоятельства, связанные с ее визитом к мужу в его место укрытия. Оказывается, сначала он категорически отказывался сопровождать ее, а затем привел свои причины. Однажды, по пути в участок, чтобы отметиться, он, по его словам, встретил незнакомца, который пригрозил, что если он еще хоть раз приблизится к участку или отправит мне весть устно, запиской или письмом, то и он, и его жена будут хладнокровно убиты. Угроза произвела заметное впечатление на его разум. Он вернулся домой, но не упомянул об этом миссис Селигер. Он знал, сказал он, что угроза была серьезной, и, думая спасти жену, решил действовать согласно предупреждению и спрятаться без ее ведома. Он ушел, как уже говорилось, и решил оставаться в тени, чтобы ждать результатов.

Сначала он зашел в дом вдовы по имени Берта Нойбарт, Нельсон-стрит, 1109, Лейк-Вью. Это был маленький коттедж с подвалом, использовавшимся как портняжная мастерская, и, посчитав это безопасным местом, он оставался там несколько дней. Затем он пошел в дом друга по имени Густав Бельц, который жил недалеко от фабрики Маккормика, и оставался там несколько дней. Его следующим шагом был дом на Западной Двенадцатой улице, недалеко от городской черты, и там он оставался, пока его не обнаружила жена. Письмо, которое он отправил ей, было отправлено доверенным другом по имени Малинвиц, и цель, которую он преследовал, отправляя его, заключалась в том, чтобы узнать, изменилось ли что-нибудь и сержусь ли я из-за его внезапного отъезда. При встрече с женой первым вопросом, который он задал, было то, следила ли полиция за их домом, и, получив утвердительный ответ и узнав, что ее даже снова запирали, он спросил подробности и причину ее освобождения.

«Капитан Шаак, — сказала она, — выпустил меня, чтобы я вернула вас».

«Мне часто было жаль, — ответил муж, — что я ушел, но я никогда не вернусь».

Его жена настаивала, что он должен вернуться, и сказала:

«Я сказала капитану, что приду и увижусь с тобой. Капитан сказал, что даст тебе шесть часов на возвращение, и что если ты не явишься в его кабинет в течение этого времени, он обязательно найдет тебя и привлечет к ответственности за убийство. Твои шансы на виселицу, сказал он, очень велики, и тебе не стоит ждать никакой пощады от него. Он также сказал, что у него наготове твоя фотография, чтобы разослать ее для твоего ареста при первой же встрече, и что тебе будет бесполезно прятаться или убегать. Я сама видела фотографию, и капитан намерен назначить большую награду за твой арест».

«Я верю всему, что ты говоришь, — сказал Селигер, борясь со своими чувствами, — но что бы ты предпочла: видеть, как меня застрелят или убьют наемные убийцы, или повесят по закону?»

«Все эти трусы, угрожающие, — ответила жена, — будут арестованы. Участки на Северной стороне сейчас полны убийц. Я знаю, что капитан позаботится о нас, и если тебя арестуют, у тебя не будет никого, кто мог бы помочь тебе или сделать что-то для тебя; тогда ты точно повиснешь. Тебе лучше пойти со мной к капитану Шааку».

Он согласился, и она передала, что они будут в участке на следующий день. Селигер сдался, и миссис Селигер выполнила свое обещание. Жертва, учитывая неопределенность того времени, казалась огромной, но если бы не честность и настойчивость этой истинной женщины, Селигер сегодня лежал бы в безымянной могиле. Оба оказались сильными свидетелями на суде, и вскоре после его освобождения они покинули город. Сообщения от них показывают, что он излечился от сумасшедших идей Иоганна Моста. Теперь он осуждает анархию как в Америке, так и в Германии, в которой, в последней, родились он и его жена. Он посвятил себя законным занятиям как законопослушный гражданин и преуспевает.

Селигер во время беседы со мной рассказал о своей связи с анархистами следующее:

«Около трех лет назад я заметил статью в «Арбайтер-Цайтунг», что группа Северной стороны будет давать уроки всем желающим английскому языку. Я пошел в зал Неффа, и там мне сказали, что школа только для членов, и что если я хочу присоединиться, то могу это сделать. Я сделал это, и год спустя меня избрали финансовым секретарем. Просматривая книги, я обнаружил, что в группе было 206 членов, большинство из них были в должниках, но никто не переставал быть членом из-за этого. Я обнаружил также, что среди членов было много споров и неприятностей. Одна фракция претендовала на то, чтобы быть революционной, так как они были в состоянии войны с капиталом. Это противостояние довольно резко провело границы, и социалистическое движение начало приобретать острый характер. Стельмахер, я полагаю, был казнен в Вене. Это было в понедельник, если я не ошибаюсь, в августе 1884 года. Моя группа решила увековечить это событие и прославить этого человека. Они напечатали плакаты, и около двадцати человек отправились их расклеивать, особенно в окрестностях церквей. С того дня они начали говорить о силе и динамите. На каждом собрании упоминалось имя Стельмахера и прославлялись его дела. Некоторые утверждали, что Стельмахер был просто грабителем и убийцей, ограбившим помещение банкира Эйферта в Вене и убившим одного из его детей. Рау и Ланге всегда ссорились по этому вопросу. Ланге утверждал, что это позор, что любой социалист, коммунист или анархист должен грабить и убивать под предлогом получения денег для дела. Каждый член, сказал он, может получить достаточно денег честным путем, чтобы пополнить фонд для агитации и уничтожения капитала. Ланге сказал, что он не против убийства капиталистов правильным путем, но он не хочет видеть убитых детей. Рау придерживался противоположного мнения. Он считал, что все едино — капиталист или ребенок, и говорил, что дети богатых вырастут только для того, чтобы научиться обогащаться за счет трудящихся. Шнаубельт выступал за убийство и считал, что для анархистов было бы лучше сформироваться в группы по четыре или пять человек с целью убийства любого, кто будет работать против агитации трудящихся. Один или два внезапно устраненных человека не вызвали бы подозрений».

«Сигарный мастер по имени Хоффман стал членом группы Северной стороны, и он никогда не был доволен правилами, так как считал их слишком мягкими. Он хотел, чтобы вся Интернациональная ассоциация трудящихся стала вооруженным органом, но Шваб и Херманн выступили против этого, так как сказали, что «Лер унд Вер Ферайн» выполняет эту часть задачи. Хоффман впоследствии вышел из группы и военной организации. Он, как и Поллинг и Херманн, хотел, чтобы анархисты устроили памятное представление в годовщину Парижской коммуны в марте 1885 года и в годовщину избиения трудящихся Филадельфии полицией. Его идея заключалась в том, чтобы стрелять из винтовок, а затем женщина, олицетворяющая богиню свободы, должна была сбросить цепь со своего тела. Таким образом, трое мужчин верили, что агитация за получение оружия может быть значительно усилена. Комитет по празднованию Коммуны выступил против этого плана, особенно Нибе и Рау. Нибе утверждал, что празднование Коммуны, как это обычно планировалось комитетом, преследовало единственную цель — заработать деньги для помощи агитации, а другие особенности были не нужны. Хоффман пытался осуществить свой план, но его отвергли. После дальнейших споров он покинул группу и больше не возвращался. На другом собрании Рау сказал, что хочет принести динамит на собрания и показать, как он производится, но никаких определенных действий предпринято не было».

«В начале прошлого года [1885] человек по имени Детерс заявил, что он анархист, и был очень громким в своих заявлениях, но впоследствии был исключен за кражу билетов у Центрального профсоюза. Поч всегда утверждал, что он коммунист, и стал непопулярным из-за служебного упущения. Хакер также был коммунистом, но его исключили из-за задолженности в 3 доллара как члена Юго-западной группы. Затем Лингг стал членом и с того времени служил президентом этой группы. Он всегда был в горячих спорах с человеком по имени Хартвиг. В начале апреля у нас появилось довольно много новых членов, и все они стали сильными агитаторами за дело. Я знал как членов вооруженных секций Шломекера, плотника; Штальбаума, плотника, лейтенанта первой роты; Петшке, секретаря той же роты; Китгуса; братьев Ример, один плотник, другой маляр; Теда, плотника; Рау, Бака, Хиршбергера, братьев Херманн, всех членов «Лер унд Вер Ферайн»; братьев Хагеман; братьев Леман; Мессенбринка, плотника; Стака, жестянщика; Лауке, Фелтеса и Крамера, всех плотников, а также Зибаха и Ниендорфа, плотников, живущих в Лейк-Вью. За этими двумя исключениями и исключениями Ленхарда и Крюгера, которые принадлежали к Северо-западной группе, все, кого я упомянул, жили на Северной стороне. Были также Класснер и Систерер, которые принадлежали к Юго-западной группе. Я знаю еще многих, кто принадлежал к вооруженным силам, но не помню их имен. Все они носили револьверы. Все, что я знал о бомбах в то время, — это то, что я слышал от Лингга, что Северо-западная группа, Юго-западная группа и чехи были хорошо ими снабжены. Среди чешских социалистов я знаю только Миколанду, Грушу и еще троих, чьих имен не помню».

«На собрании прошлой зимой [1885] группы Северной стороны Нибе заявил, что пора каждому товарищу запастись оружием и класть бомбы под подушку на ночь и спать на них. Каждый должен практиковаться, чтобы знать, как обращаться с ними, когда это необходимо. Каждый рабочий, сказал он, который против капиталистов, должен убить каждого из них, и они не должны пренебрегать полицией и ополчением, потому что они наняты и поддерживаются капиталистами. Он сказал, что сам убьет одного из этих бездельников и глазом не моргнет. Один из присутствующих, парикмахер, чьего имени я не знаю, сказал, что среди ополченцев и полиции есть те, кто присоединится к ним в случае восстания, и привел в пример, что во время беспорядков 1877 года он говорил с некоторыми из них, и они сказали ему, что не будут стрелять в бастующих. Нибе заявил, что это все равно. «Человек, нанятый капиталистами, — сказал он, — мой враг, даже если он мой брат». В случае восстания, сказал он, каждый революционер должен применять силу на каждом углу и на тротуарах, и должен бросать динамит везде, где стоят или ходят эти бездельники».

«Одна из отливок бомбы, которая была у Лингга, была сделана из листового железа, и человек, изготовивший ее, был показан мне в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Затем Лингг сделал другую отливку из железа, которую он заказал в какой-то литейной мастерской. Я дважды видел у него динамит в коробке из-под сигар. До этого он говорил мне, что видел Спайса в редакции «Арбайтер-Цайтунг» и что Спайс обещал дать ему динамит. Это было примерно за два месяца до 4 мая. В пятницу, предшествовавшую этому дню, Лингг получил с Вест-Сайда ящик размером 1 на 2,5 фута из рук человека, которого я принял за богемца. Лингг всегда питал симпатию к богемцам. Желая узнать адрес этого человека, я отправился на Вест-Сайд и обнаружил, что он переехал в дом № 661 по Блу-Айленд-авеню. Однажды вечером двое других пришли навестить Хакера, и, когда я вошел, Хакер сказал им, что я — Зелигер. Одного из них я знал, его звали Кайзер, он был плотником, а другой был крепкого телосложения, среднего роста и кривоногий. Они были немного смущены и сказали, что не знают, что сказать в сложившихся обстоятельствах. Я спросил их, есть ли у них бомбы, и Хакер ответил, что ничего не скажет об этом даже своему брату, так как ожидает обыска в своем доме. Но он добавил, что они ничего не найдут, и двое других подтвердили его слова. Было заявлено, что каждый должен купить книгу, которую можно было приобрести по себестоимости, с инструкциями по изготовлению динамита, который также можно было купить очень дешево. Группа Норт-Сайда купила одну из таких книг. Об этом мне сообщил Тилен, который ее видел».

«Вскоре после этого меня избрали членом центрального комитета вместе с четырьмя другими делегатами от группы Норт-Сайда: Нибе, Рау, Германом и Хубнером, и пока я был членом комитета, Нибе и Рау оставались его делегатами. Во главе комитета стоял Спайс. Я посетил семь его заседаний, и на одной из наших сессий, во время забастовки водителей уличных трамваев на Вест-Сайде, Спайс сказал, что мы должны принять участие в этой забастовке. В случае если бастующие прибегнут к силе против компании и защищающих ее полицейских, Спайс заявил, что у него есть несколько бомб и он раздаст их людям, которых знает. На том же заседании было предложено провести митинг на набережной озера в следующее воскресенье, но это вызвало некоторые возражения. Спайс, однако, заявил, что митинг должен состояться и что каждый должен присутствовать на нем хорошо вооруженным. Затем, в случае если полиция попытается разогнать собрание, они должны отправить их домой с окровавленными головами. Митинг состоялся, но никакого вмешательства не было. Спайс также предложил проводить заседания комитета каждый вечер в редакции «Арбайтер-Цайтунг» во время забастовки, чтобы выслушивать жалобы, и, при необходимости, созывать специальные собрания различных групп. Лидерами в комитете были Спайс, Рау, Нибе, Герман, человек по фамилии Уолтер из американской группы и невысокий человек из Северо-Западной группы с красным носом, который был очень близким другом Спайса. Этот человек был основателем группы «Фрайхайт»».

«Как раз перед этой трамвайной забастовкой Хакер, состоявший в профсоюзе плотников № 1, был ярым сторонником использования динамита. На одном из собраний он сказал некоторым членам остаться после закрытия, объяснив, что хочет показать им кое-что очень интересное. Они остались, и он достал глиняный шар, состоящий из двух соединенных частей с полостью внутри. Он сказал им, что сам их изготавливает, и если кто-то хочет их получить, то может взять их у него по доллару за штуку. После этого я ушел».

«Впоследствии я обратился к секретарю Лотцу и попросил книгу учета членов группы Норт-Сайда. Я обнаружил, что Чарльз Бок был ее финансовым секретарем; Хубнер — библиотекарем; а Рау — делегатом в центральный комитет, эту должность он занимал почти постоянно. Абрахам Герман также был делегатом и агентом по продаже оружия всей организации. Основными ораторами на наших собраниях были Шваб, Фельтес или Вельтес, Нибе, Гротткау и (пока жил в городе) Кремер. В течение 1885 года очень часто выступал один австриец, имени которого я не помню, но сейчас он находится в психиатрической лечебнице Джефферсона. Фишер — один из основателей группы Норт-Сайда, всегда выступал наиболее решительно в пользу анархии. Рау, сотрудник «Арбайтер-Цайтунг», Лингг, Шнаубельт и Эмиль Хоффман, изготовитель сигар, также часто выступали. Хоффман утверждал, что он большой друг Моста и один из основателей лондонской «Фрайхайт». Он прожил в Лондоне несколько лет и был активным членом, пока не покинул нашу организацию, как я уже говорил. Герман иногда заменял ораторов, которые могли отсутствовать на некоторых собраниях. Хиршбергер из «Арбайтер-Цайтунг» и Менц, плотник, родившийся в Америке, обычно участвовали в некоторых дискуссиях».

«Человек по имени Кизлинг был членом группы, и после моего освобождения из участка Хакер, Кайзер и еще один человек сообщили мне, что он помог одному из членов избежать ареста. Коммес, или Комменс, застрелил и ранил двух евреев, и Кизлингу было поручено отвезти его на экспресс-фургоне в Лейк-Вью, где он передал его некоторым членам группы Юго-Западного района, которые затем помогли ему скрыться».

Затем Зелигер назвал ряд имен членов, принадлежавших к группам, с которыми он был наиболее знаком, а именно:

«Группа Норт-Сайда. — Ашер, каменщик; Турбан, плотник; Хубер, плотник; Хейман, железнодорожный рабочий; Стак, мастер по изготовлению карнизов; Рейтер; Хабицрайтер из «Арбайтер-Цайтунг»; Касбе, сапожник; Менге, разносчик «Арбайтер-Цайтунг»; Хельшер, разносчик той же газеты; Йеболински, плотник; Беренс, сапожник. Члены, больше не состоящие в группе: Вихман, владелец салуна, высланный из Берлина, Германия; Аммер, переплетчик; братья Тизен, один сапожник, другой плотник, и Поллинг».

«Группа Северо-Западного района. — Блюме, плотник; Элиас, плотник; Фишер, Энгель, Ленхард, Брайтенфельд. Блюме и Элиас ушли, потому что постоянно ссорились с Фишером, и основали группу Карла Маркса».

«Группа Юго-Западного района. — Шольц; Фелинг, изготовитель сигар; Кайзер, плотник; Хакер, плотник; Шенинг».

Следующим был арестован Джон Тилен. Тилен был человеком около 37 лет, родившимся недалеко от города Кобленц, Германия, по профессии плотник, ярый «красный», проживавший в Чикаго по адресу: Норт-Халстед-стрит, 509. Он был анархистом еще на родине, где делил свое время между агитацией за социальную революцию и управлением небольшой бакалейной лавкой, пока дела не пошли настолько плохо, что он был вынужден ее продать. Затем он вернулся к своему ремеслу, чтобы зарабатывать на жизнь. Как бы ему ни претило трудиться, у него не было другого выбора, кроме как голодать. Ему пришло в голову, что чем более сильным социалистом он становится, тем меньше ему придется тяжело работать, и поэтому он пользовался любой возможностью, чтобы поговорить о своем любимом увлечении. Наконец, чиновники императора Вильгельма взялись за него, и, собрав кое-какие вещи, он эмигрировал в Америку, добравшись до Чикаго примерно за пять лет до своего ареста. Он пробыл здесь совсем недолго, когда узнал, что в городе есть немало людей, которые рассказывают рабочим о кратчайшем пути к богатству без работы, о том, как хорошо проводить время, играя в карты, распивая пиво, посещая пикники и балы, нося хорошую одежду и выкуривая хорошие сигары. Это пришлось Тилену по душе, и он решил, что наконец нашел место, о котором мечтал долгие годы. Он решил примкнуть к этим людям и поспешил посещать все их собрания. Вскоре он доказал, что является таким же хорошим анархистом, как и остальные лидеры. Его жена также прониклась его доктринами и стала даже более категоричной, чем ее муж.

ДЖОН ТИЛЕН. С фотографии.

У них был 15-летний сын, высокий, стройный парень. Ничто не могло удовлетворить мать, кроме его вступления в организацию. После того как юноша стал членом, она все еще была недовольна; он должен был вступить в отряд стрелков. Мальчик сделал это, и таким образом он попал в компанию самых ярых анархистов — в ту самую толпу, которая собралась на тайное заседание на Эмма-стрит, 63, в воскресенье, 2 мая, в десять часов утра, чтобы услышать, как Энгель излагает свой убийственный план.

Юноша был внимательным слушателем и горячим поклонником лидеров. Он также присутствовал на митинге на Хеймаркет и пришел туда с определенной целью. По-видимому, организация в рамках этого заговора создала сеть связных, состоящую из всех молодых людей, которые были быстрыми и легкими на ногу, целью чего было обеспечение быстрой связи между «командиром» и его людьми. Например, при выполнении плана Энгеля вечером 4 мая ряд анархистов отправились в Уикер-парк, некоторые — в Гумбольдт-парк, а другие — в Гарфилд-парк. Их инструкции заключались в том, чтобы быть готовыми подчиняться приказам и по получении сигнала двинуться в город и перестрелять всех, кто им противостоит. «Командир» присутствовал на митинге на Хеймаркет в сопровождении юного Тилена, и в его намерения входило, как только будет дан надлежащий сигнал, отправить мальчика с его миссией. Мальчик должен был со всех ног бежать в определенное место, где он должен был встретить другого связного; второй должен был доставить сообщение третьему и так далее, пока не будут достигнуты люди, размещенные в парках.

К счастью, однако, юный Тилен разминулся со своим «командиром», когда упала бомба и началась стрельба на Хеймаркет. Мальчик тогда потерял мужество, как и его начальник, и применил свою скорость, чтобы как можно быстрее добраться домой.

Юный Тилен был выбран из-за своей предполагаемой хладнокровности. Он был большим любителем Лингга и находился в комнате этого достойного человека в тот самый день до 7:30 вечера. Он даже помогал заряжать динамитные бомбы. Когда работа была завершена, Лингг раздал часть оставшегося динамита присутствующим друзьям. Три ящика были отданы Тилену и мальчику, и «вещество» впоследствии было найдено зарытым под их домом вместе с огнестрельным оружием и боеприпасами.

Когда неприятности наконец окружили семью Тилена, жена и мать проявила настоящую стойкость. Когда ей предъявили доказательства их соучастия в заговоре, она не дрогнула и не побледнела.

«Вся наша семья — анархисты, — вызывающе заметила она, — и что с того? Старайтесь как хотите, вы меня не напугаете!»

Офицеры приказали сыну идти с ними в участок, и когда они выходили из дома, миссис Тилен сказала ему:

«Я хочу, чтобы ты собрался и был тверд, как тебя учили твои товарищи. Это ради благого дела. Перенеси все это как мужчина».

Мальчика доставили в участок на Ларраби-стрит и подвергли перекрестному допросу. Сначала он был решительно тверд, но после того, как он запутался в ряде ложных показаний и стало ясно, что полиция знает о нем довольно много, он посмотрел на каждого офицера в участке и спросил:

«Если я расскажу все, что знаю, и скажу правду, что вы со мной сделаете?»

Ему сообщили, что такой путь будет для него лучшим и что это может дать ему шанс избавиться от неприятностей. Это удовлетворило юношу, и он дал длинное и веское показание, которое впоследствии подтвердили другие. Затем он объяснил, что его ввели в заблуждение, заставив читать всякую чепуху об анархии. Он с жадностью изучал все книги по этому вопросу и, поощряемый родителями, принимал глубокое участие во всех собраниях. Он работал, когда мог найти занятие, но все его мысли были сосредоточены на успехе дела.

Его продержали в участке всего несколько дней, а затем отпустили под обещание оставаться в распоряжении штата и дать показания, когда его вызовут. Но штату не понадобились его показания, и вскоре после этого я устроил его на работу на фабрику. Он до сих пор работает и сейчас проявляет себя как примерный юноша.

Отец оказался довольно неуловимым человеком после того, как полиция начала его искать. Но во время ареста миссис Зелигер он рискнул подойти слишком близко к участку на Чикаго-авеню. Утром 12 мая заметили мужчину в компании двух женщин. Мужчина оставался снаружи на приличном расстоянии, но женщины вошли в зал суда при участке и просидели там некоторое время, наблюдая за заключенными, которых приводили к мировому судье. Женщины никому в комнате не задавали вопросов, и вскоре выяснилось, что им там делать нечего. Офицер Левенштейн подошел к ним и спросил, не пришли ли они навестить миссис Зелигер. Одна ответила, что они ее не знают.

«Но, — вставила другая с некоторой нерешительностью, — она здесь?»

«Не могу сказать, — заметил офицер. — Я собирался навести справки, но раз вы ее не знаете, это избавит меня от лишних хлопот».

«Послушай, молодой человек, — сказала одна из женщин, которая становилась все более заинтересованной и любопытной, — какое твое дело здесь?»

«Ну, мадам, меня здесь знают как «поручителя-подставщика». Я вношу залог за всех людей, которые мне хорошо платят, и у меня все в порядке с полицией. Если вы хотите что-то сделать для миссис Зелигер, вы должны быть здесь очень осторожны. Не позволяйте полиции узнать вашу цель. Поскольку вы немки, я не возьму с вас ничего за свои хлопоты, если смогу чем-то помочь».

«Хорошо, мы поговорим с вами позже, — сказали они. — Можем мы остаться здесь на некоторое время?»

«О, да; я позабочусь о вас, чтобы никто вас не побеспокоил, — ответил офицер покровительственным тоном. — Кстати, когда я пришел в участок сегодня утром, я видел, как вы стояли на углу и разговаривали с джентльменом с черными бакенбардами, и он сейчас стоит на другой стороне улицы. Если он ваш друг, я позову его сюда».

«О, да, — ответили женщины, — он наш друг и друг мистера и миссис Зелигер. Он хороший человек».

«Как его зовут? Я сейчас же позову его».

«Его зовут Джон Тилен. Он живет на Норт-Халстед-стрит, 509, и он свой».

Офицер Стифт тем временем не спускал глаз с человека на другой стороне улицы, получив инструкции не арестовывать его, пока он крутится возле участка, но в случае, если он отойдет на какое-то расстояние, взять его под стражу. Мужчина ни разу не отходил далеко от своего поста; он слишком хотел получить известия от женщин. Как только офицер Левенштейн получил информацию о его личности, он перебежал через улицу и, окликнув мужчину, сказал:

«Джон, я думаю, ты достаточно «рыскал» здесь. Пойдем со мной; ребята хотят тебя видеть».

«Кто такие ребята?» — поинтересовался Тилен.

«Капитан Шаак», — ответил офицер.

«Я не хочу его видеть и не хочу иметь с ним ничего общего». Тилен был удивлен и возмущен.

«Ну, — сказал офицер, — он хотел бы с тобой познакомиться».

«Скажи ему, что он меня не знает, а я не знаю его; так какого черта он хочет? Добрый день, я иду домой».

«Ты должен сначала войти и дать отчет о себе».

«Я хороший человек; я не боюсь».

Он вошел в участок довольно неохотно, все еще с видом невинности и храбрости. Как только он переступил порог кабинета, я сказал ему:

«Джон, ты анархист. Ты один из участников беспорядков. Ты был на митинге на Хеймаркет. Ты знал о бомбах. Ты арестован».

«Я не анархист, — ответил Джон довольно горячо. — Я плотник».

«Да, — сказал я, — ты и то, и другое, и живешь на Норт-Халстед-стрит, 509. У меня сейчас нет времени с тобой разговаривать. Когда захочешь меня видеть, передай через дежурного».

На второй день Джон передал, что хочет меня видеть. Его привели в кабинет, и там он спросил, какая ему будет польза, если он расскажет все, что знает. Ему сообщили, что мы ожидаем от него только правды и что он не будет лгать ни на кого и не будет покрывать никого, кто виновен в правонарушении. Если он сделает все это честно и добросовестно, штат, несомненно, вознаградит его за информацию. Тилен согласился на это предложение, но на этом допросе рассказал очень мало. Его привели снова на следующий день, и по заданным вопросам он вскоре понял, что кто-то уже говорил о нем правду.

«Теперь я расскажу вам все, что знаю, — сказал он, — и пусть последствия будут какими будут. Под тем, что я скажу, я подпишусь. Я вижу, что каждый пытается выкрутиться. Сначала я расскажу, что делал сам, а потом — что делали другие».

Соответственно, он сделал длинное заявление, но поскольку по существу те же факты были выявлены в ходе судебного процесса другими свидетелями, его так и не вызвали для дачи показаний. С тех пор Тилен оставил анархию и стал лучше.

Заявление, которое сделал Тилен, гласит следующее, и из материалов судебного процесса будет видно, что, будь он свидетелем, он полностью подтвердил бы показания, данные Зелигером и его женой. Когда в участке ему показали несколько круглых свинцовых бомб, он сказал:

«Я видел у Луи Лингга в комнате двадцать две штуки, подобные этим. Они были не все закончены. Я видел их, когда их отливали. Они были половинками и лежали в сундуке Луи Лингга. Если бы в тот понедельник на фабрике Маккормика не произошло тех беспорядков, они бы еще не были закончены, но после той стычки с офицерами он их доделал. То есть он начинил их динамитом, готовыми к использованию. Я никогда не знал никого и не слышал ни о ком, кто мог бы делать эти бомбы, кроме Лингга. У меня было две такие бомбы из газовой трубы, начиненные динамитом. Я получил их от Лингга и выбросил их, как только получил. Этих длинных осталось всего несколько. В доме Зелигера было заряжено семнадцать штук. Бонфилду лучше остерегаться, так как эти бомбы по большей части сделаны для него, и он еще получит одну. Он стрелял в людей во время трамвайной забастовки на Вест-Сайде и на фабрике Маккормика. Я обещал отдать вам круглые бомбы, которые у меня были, но, как я сказал, я выбросил их подальше от греха. Я скажу вам при всех этих людях, что эти две железные оболочки, лежащие сейчас передо мной на столе, я получил от Лингга в его доме, Седжвик-стрит, 442, 4 мая 1886 года. Он дал их мне, и я забрал их домой. Они были заряжены, и в каждой из них был запал. Это было во вторник вечером, 4 мая, в 8 часов. В ту же самую ночь он также дал мне те две коробки из-под сигар, которые сейчас передо мной, наполненные динамитом. Он хотел, чтобы я взял их и выбросил в переулок. Он сказал, что они пустые, но я видел, что они наполнены. Они были слишком тяжелыми, чтобы быть пустыми. Я сам отнес их домой вместе с мальчиком. Мы зарыли их под нашим домом. Последний раз я видел бомбы в заведении Флоруса, где полиция проводила обыск. Я бы отдал вам эти бомбы сегодня вечером, если бы вы их не нашли. В этих коробках готовый динамит, готовый к использованию. Я знаю, что Зелигер отвечал за продажу оружия. Мы платили 7 долларов за револьвер и 10 долларов за ружье. Я видел Лингга и Зелигера в доме Зелигера во вторник, 4 мая, около 8 часов вечера, и в 9:30 вечера я видел их вместе на Ларраби-стрит. Я видел двадцать две свинцовые бомбы в комнате Лингга. Они были сделаны в воскресенье днем. Лингг, Зелигер и я сделали их. Они были отлиты примерно за две недели до вторника, 4 мая. Я видел в саквояже в комнате Лингга около пятнадцати штук этих длинных железных оболочек во вторник, 4 мая. Там были также круглые свинцовые бомбы, и все они были заряжены. В то время, когда я был в комнате Лингга 4 мая, я видел, как один человек, уходя, взял с собой три круглые свинцовые бомбы, начиненные динамитом, и Лингг сам дал эти бомбы этому человеку. Я знаю этого человека, и я, Джон Тилен, заберу их у него и отдам вам сегодня вечером. После того, что случилось на Хеймаркет в тот вторник вечером, 4 мая, нельзя было услышать, чтобы у кого-то были бомбы. Я полагаю, что еще двое мужчин получили от Лингга шесть круглых бомб, начиненных динамитом. В зале Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит, вечером 3 мая, на собрании там, Лингг сказал присутствующим, что предоставит динамитные бомбы, если кто-нибудь их бросит. Я сказал ему, чтобы он сам бросал бомбы. Затем я сказал Линггу, что бросить их будет стоить человеку жизни. Лингг ответил, что никто не сможет увидеть, кто бросит одну из них. Он сказал, что при необходимости сам бросит несколько. Он также заявил, что если кто-нибудь придет к нему, он покажет ему, как делать бомбы с динамитом. Я видел Лингга и Зелигера вместе в Тюрингер-холле — заведении Неффа — 58 Клайборн-авеню, вечером 4 мая. У Лингга был саквояж. Саквояж был поставлен возле небольшого прохода, ведущего в «мужской туалет». Это был серый саквояж в брезентовом чехле, около двух футов длиной, одного фута шириной и полутора футов высотой. Зелигер, Лингг и я ушли вместе на Клайборн-авеню. Затем мы поднялись на Ларраби-стрит в 9:30 вечера. Я оставил Лингга и Зелигера на углу Клайборн-авеню и Ларраби-стрит. Саквояж был принесен Линггом в зал Неффа в ту ночь, и любой желающий мог помочь себе бомбами. Лингг сказал некоторым людям: «В этом саквояже бомбы, теперь помогайте себе сами». Эти слова были сказаны в салуне заведения Неффа толпе вооруженных людей».

Вышеприведенное признание было дано 14 мая. На следующий день Тилена привели лицом к лицу с Линггом — к каким результатам это привело, покажет следующая глава. 16 мая Тилен дополнил свое первое заявление дополнительными подробностями. Он сказал:

«Во вторник, 4 мая 1886 года, около 9:30 вечера, я и старик Леман были вместе на углу Норт-авеню и Ларраби-стрит, недалеко от полицейского участка, а затем мы вернулись в зал Неффа. В салун вошли трое мужчин и сказали, что на Вест-Сайде на митинге на Хеймаркет произошел ужасный взрыв и что очень многие были убиты и ранены; что Филден произнес речь, и радикальную. Пришла полиция, и был произведен выстрел. Кто-то в толпе сказал: «Теперь не жалейте пороха или свинца». Моего друга ранили в щеку. Этот человек работает у мистера Кристала, на углу Лейк-стрит и Стейт-стрит, в подвале — столярной мастерской. Тот человек заявил, что был там на митинге, стоял рядом с оратором, примерно в пятнадцати футах от того места, где была брошена бомба. Наша договоренность, когда мы уходили из зала Неффа в тот вторник вечером, 4 мая, заключалась в том, чтобы устроить шум, который вызовет полицию. Это провалилось, потому что полиция Вест-Сайда не вышла раньше, чтобы помешать митингу или толпе. Наша обида была связана с тем, что полиция стреляла в наших людей на фабрике Маккормика. Мы хотели мести. Приказ исходил от вооруженных людей Интернационала или группы. Я был в зале Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит, 3 мая. Я видел там листовку с призывом к мести. Я был на собрании в понедельник вечером в зале Зепфа, и там был отдан приказ вооруженным людям идти на Уэст-Лейк-стрит, 54, в подвал. Паролем для входа на это собрание было «Y komme». Я пошел туда на собрание. Я нашел там Джорджа Энгеля, и он произнес речь. Весь план был тогда раскрыт Энгелем. Он сказал, что во вторник вечером, 4 мая, на Хеймаркет состоится митинг и что жители Норт-Сайда должны оставаться на Норт-Сайде, и там они должны ждать, пока все начнется — имея в виду беспорядки на Вест-Сайде. Энгель сказал, что некоторые из тех, у кого есть оружие, должны прийти на митинг, а те, у кого нет оружия, должны держаться подальше от митинга на Хеймаркет. На собрании в подвале председателем был человек по имени Уоллер. Джордж Энгель выступал. Присутствовало около пятидесяти человек, принадлежащих к вооруженным секциям. Энгель объяснил, что план должен быть реализован таким образом: как только они начнут на Вест-Сайде, тогда они должны начать на Саут-Сайде и Норт-Сайде. Энгель заявил, что сигналом будет пожар, который будет устроен и виден в Уикер-парке, и шум стрельбы. Это будет сигналом для начала, и они должны все атаковать полицейские участки; должны бросать динамитные бомбы в участки, чтобы либо убить, либо удержать офицеров в участках, и должны стрелять в лошадей патрульных фургонов, чтобы помешать полиции помогать друг другу. Энгель — человек, который предложил этот план. Энгель — единственный человек, который отдавал нам какие-либо приказы. И по приказам, которые Энгель дал нам в ту ночь, 3 мая, в том подвале на Уэст-Лейк-стрит, 54, мы начали 4 мая на Норт-Сайде причинять вред — то есть стрелять и убивать всех, кто нам противостоял. Слово «Ruhe» в «Briefkasten» было принято на нашем собрании 3 мая. Оно должно было использоваться как сигнальное слово. Если оно появится на следующий день в «Арбайтер-Цайтунг», то каждый человек должен быть готов со своим оружием или ружьями; что тогда начнутся беспорядки и они должны следить за сигналом. «Right and fest» были паролями для вооруженных людей на случай, если будут какие-то бои на фабрике Маккормика. По сигналу они все должны были выйти со своими бомбами и оружием, независимо от того, случится ли это днем или ночью. Они должны были атаковать вооруженных представителей закона и ополчение штата. Все мы, вооруженные люди, думали в одно время, что полиция не будет с нами сражаться, потому что они все женатые люди, и если они будут с нами сражаться, то не будут делать это очень упорно. План состоял в том, чтобы сначала созвать митинг и не иметь там ораторов. Полиция тогда придет и разгонит нас. Они тогда должны открыть огонь по полиции. Я знаю, на митинге было много вооруженных людей. Но полиция не вмешалась, поэтому на митинге появились ораторы. Наконец полиция вышла, и толпа сделала то, о чем договорилась. Впоследствии нашлись виноватые, и они сказали, что жители Норт-Сайда — трусы. Когда Спайс и другие были арестованы, все вооруженные люди говорили, что если с этими людьми что-то случится, то будут беспорядки. Что касается сообщения о расстреле шести наших людей на фабрике Маккормика, я скажу, что то, что я видел и читал в той листовке с призывом к мести, разозлило меня на офицеров. На том собрании Энгель призвал нас отомстить полицейским офицерам, потому что они убили шестерых наших людей. Нас было около семидесяти пяти человек, насколько я знаю, на Норт-Сайде, чтобы выполнить работу во вторник вечером, 4 мая, и Лингг был зол, потому что больше людей не приходило за бомбами. В зале Неффа во вторник вечером, 4 мая, мы все смотрели на Лингга как на лидера жителей Норт-Сайда. Я не знаю никого другого, кто мог бы делать бомбы. Кто-то высказал претензии Линггу в зале Неффа во вторник вечером, потому что он пришел так поздно со своими бомбами. Тогда Лингг спросил, почему они не пришли за бомбами. Они все знали, сказал он, где он живет. Лингг был очень зол. Шаблинский живет рядом со мной, и он получил от него бомбы. Около девятнадцати человек находились в окрестностях участка на Чикаго-авеню в ночь на 4 мая, чтобы атаковать участок, когда полиция выедет на фургонах по вызову с Хеймаркет на Вест-Сайде. Люди, видя все это, потеряли мужество, потому что полиция, по их словам, проехала мимо них так быстро, и тогда они сказали друг другу: «Почему мы должны нападать и терять свои жизни ради других?» Когда фургон уехал, они увидели много офицеров, идущих пешком к участку. Тогда люди ушли. Вооруженные люди Норт-Сайда должны были встретиться в зале Неффа 4 мая, днем. Я был в зале Талия, Северо-Западный район, где встречался «Лер унд Вер Ферайн», в среду, 5 мая, до полудня. Я видел Фишера, и он сказал, что Спайс и другие были арестованы. Я всегда знал, что Фишер был одним из лидеров в этом деле — беспорядках. Фишер сказал, что беспорядки провалились. Все было испорчено, и больше ничего нельзя было сделать. Во вторник днем в комнате Лингга около шести часов был высокий молодой парень. У него было гладкое лицо, и он был около шести футов ростом. Высокий человек и Лингг работали над бомбами и динамитом. Высокий человек, я думаю, работал на фабрике «Брансуик и Балке»».

Вышеизложенное было зачитано Тилену, и его правильность была подтверждена в присутствии мистера Фуртманна, офицеров и меня, и его подпись стоит на полях каждого листа бумаги, на котором оно написано. Пасынок Тилена, Уильям Шуберт, подтвердил показания своего отца относительно динамитных бомб и коробок из-под сигар, наполненных динамитом, и добавил:

«Я залез под дом и вырыл яму в земле, и мы с отцом положили эти вещи в яму, а затем закопали их».

Примерно во время ареста Тилена офицеры Хоффман и Шюттлер наткнулись на Франца Лоренца на Норт-авеню недалеко от Седжвик-стрит, в самом оплоте анархии, и так как человек, казалось, страдал от передозировки анархии и спиртного, они доставили его в участок. Это было 10 мая. Он был немцем, 48 лет, и жил с человеком по имени Джагер по адресу: Берлинг-стрит, 31. Он, казалось, был мало известен в социалистических кругах, и никто, по-видимому, не интересовался им особо. Его заперли в участке на Ларраби-стрит, и в течение четырех дней он был глуп, как сова. Он ел и пил очень мало, но умудрялся спать каждый день. На шестой день его перевезли в участок на Чикаго-авеню, и он пробыл там еще два дня, прежде чем пришел в нормальное состояние. Когда его привели в кабинет, он сказал мне, что очень много пил, и, когда его спросили о причине, он сказал, что посещал много анархистских собраний, слышал все речи и узнал, что скоро у них у всех будет много денег. Всякий раз, когда давались такие заверения, это, по его словам, всегда заставляло его чувствовать себя так хорошо, что он шел и выпивал еще одну порцию. Между речами и выпивкой, сказал он, он был близок к смерти. Он заверил меня, что если его отпустят, он сразу пойдет работать и будет держаться подальше от анархии и всех собраний. При допросе о своих знакомых он сказал, что знает «всех ребят» — ведущих анархистов — и горячо ими восхищался.

«Я слышал, как выступал Лингг, — сказал он, — и он хорош. Я говорю вам, он радикал».

«Полагаю, — сказал я, — вы выпили две порции после его речи?»

«Да, я выпил больше, — ответил Лоренц. — В последний раз, когда я слышал выступление Лингга в зале Зепфа, я пошел и напился. 4 мая я слышал, как все ребята выступали на фургоне на Хеймаркет, но я не оставался там до конца. Я зашел в салун в квартале оттуда и напился в мгновение ока, а когда проснулся на следующее утро, я был в постели в одной из дешевых ночлежек».

Не зная ничего определенного, он был отпущен прокурором штата, и с тех пор о нем ничего не слышно. Вероятно, он удалился в какой-то другой город, чтобы возобновить свои пьянки в штаб-квартире анархистов на обычно предоставляемом бесплатном пиве.

ГЛАВА XIV.

Завершение дела — Поиски Лингга — Рождение бомбиста — Был ли он королевской крови? — Романтическая история семьи — Лингг и его мать — Захваченная переписка — Отчаянный и опасный персонаж — Лингг исчезает — Найден слабый след — Поиски экспресс-фургона 1999 — Номер, который стоил беглецу жизни — Десперадо в тупике — Смертельная схватка Шюттлера — Лингг в кандалах — Его показания в участке — Перевод в тюрьму — Любовь Лингга к детям — Личность его возлюбленной — Интервью с Хубнером — Его признание — Собрание в заведении Неффа

С помощью уже полученной информации нам удалось получить довольно ясное представление о дьявольских заговорах «революционных групп». Было очевидно, что Чикаго повсюду рассматривался анархистами как главный центр социализма в Америке и что было решено, что здесь должно быть проведено первое испытание сил в установлении нового социального порядка. Любое мыслящее, разумное существо должно было увидеть полное безумие такого предприятия посреди миллионов свободолюбивых, законопослушных граждан, но эти анархисты, загипнотизированные правдоподобными софизмами и подстрекательскими писаниями беспринципных людей, жаждущих известности, не могли рассматривать это иначе, как великий шаг к своей цели. Как мальчишки сбиваются с пути из-за бульварной литературы, так и эти бедные глупцы были сведены с ума анархистской болтовней. Днем или ночью, во сне или наяву, прелести нового социального порядка, который должен быть введен революцией, постоянно стояли перед их глазами.

Было ясно, что такие люди способны на отчаянные поступки и что необходимо не только привлечь к правосудию подстрекателей массового убийства, но и показать их обманутым последователям неизбежный результат реализации идей, противных нашим свободным институтам и несовместимых со здравым смыслом и справедливостью.

Имея перед собой так много фактов, мы удвоили наши усилия по поимке каждого опасного лидера анархистов в городе, и следующим, кто попал в сети, был не кто иной, как изготовитель бомб Луи Лингг.

Этот печально известный анархист приехал в Чикаго, когда ему было около двадцати одного года. Он выучился на плотника в Германии, и когда не был занят распространением доктрин анархии, он занимался этим ремеслом, чтобы оплачивать свои счета за жилье и личные расходы. Он был высоким, гибким, хорошо сложенным, красивым парнем, и, хотя у него не было нервного склада, его натура была настолько активной и агрессивной, что он никогда не казался спокойным. Во сне или наяву анархия и наиболее эффективные методы ее установления были самыми важными в его мыслях. Из-за его беспокойства было несложно выследить его в социалистических кругах во время его агитационных поездок, и было также заметно, что он никогда не оставался ни в одном месте на какой-либо значительный срок. Его характер был странной смесью нервозности, энергии и напора. Его разум, казалось, всегда был обременен каким-то великим бременем. Возможно, причина этого заключалась не только в его радикальных убеждениях, но и в его крови и рождении.

ЛУИ ЛИНГГ, ИЗГОТОВИТЕЛЬ БОМБ. С фотографии, сделанной полицией.

Луи Лингг родился в Шветцингене, Германия, 9 сентября 1864 года, и, хотя его детство прошло достаточно приятно, постепенно сгущалось облако, которое омрачило его жизнь и озлобило его против общества. Его мать, в возрасте восемнадцати или двадцати лет, работала служанкой и, обладая очень красивым лицом, стройной фигурой и привлекательными манерами, привлекла внимание гессенского солдата из драгун. Этот человек был молодым, лихим и красивым, и взаимное восхищение вскоре переросло в чрезмерную близость. Однажды солдат покинул город в спешке — то ли из-за военных приказов, то ли по собственному желанию, неизвестно. Однако достоверно известно, что она никогда не слышала о нем с того дня и что у нее родился сын вне брака. Этим сыном был Луи Лингг. Имя того драгуна никогда не предавалось огласке, но есть основания полагать, что Лингг родился от королевской крови.

Через несколько лет после своей авантюры мать вышла замуж за лесоруба по имени Линк. Луи тогда было четыре года. Когда юный Лингг достиг двенадцатилетнего возраста, его приемный отец, будучи занятым на своей работе по сплаву бревен вниз по реке Майн, заболел болезнью сердца из-за переохлаждения и умер. Вдова осталась в тяжелых обстоятельствах, и она была вынуждена заниматься стиркой и глажкой, чтобы содержать себя и семью, так как после замужества у нее родилась дочь по имени Элиза.

Луи с годами вырос сильным, крепким и мускулистым. Он получил неплохое образование и, желая максимально облегчить бремя матери, выучился на плотника под руководством человека по имени Луи Вюрмель в Мангейме. Он оставался там до 13 мая 1879 года, а затем, закончив обучение, отправился в Кель, на Рейне. Там он нашел работу у человека по имени Шмидт, где проработал до осени 1882 года. Затем он отправился во Фрайбург, в Великом герцогстве Баден, где работал у нескольких подрядчиков. В этом месте он начал часто менять работу, и его мать, узнав об этом, написала несколько писем, в которых советовала ему не делать этого и наставляла его стать хорошим человеком, копить деньги и держаться подальше от плохой компании, чтобы он мог стать полезным себе и обществу и заставить ее гордиться им. Но сын не прислушался к этому материнскому совету. Он связался с вольнодумцами, которые были настроены против религии в частности и против общества в целом, и вскоре начал читать и впитывать социалистическую литературу. Вскоре он стал убежденным социалистом, посещая социалистические собрания и с жадностью слушая все речи.

СУНДУК ЛИНГГА. С фотографии.

В конце концов юный Лингг устал от Бадена и отправился в республику Швейцария. Здесь он провел осень 1883 года в Люцерне, работая по своей специальности у человека по имени Рикли, но его бродячая натура вскоре привела его в Цюрих.

Именно там он встретил знаменитого анархиста Рейнсдорфа и быстро проникся к этому человеку теплой привязанностью. Находясь в Цюрихе, Лингг также вступил в немецкое социалистическое общество под названием «Айнтрахт» и вложил всю свою душу в это дело. Через некоторое время он оказался в Аарау, но здесь он не смог найти работу и был вынужден написать домой с просьбой о помощи. Мать нежно любила своего сына, несмотря на его странствия, и он не зря обратился к ней. Она написала ему, вложив небольшую сумму денег, чтобы помочь ему пережить время безработицы, и в то же время сообщила, что снова вышла замуж (6 августа 1884 года), причем второго мужа звали Кристиан Гаддум. Этот человек годами был соседом семьи в Мангейме. В письме к сыну миссис Линк указала, что брак был продиктован не любовью или восхищением, а произошел из-за ее слабого здоровья и желания обеспечить поддержку себе и дочери. Мать Луи часто выражала желание, чтобы он навестил дом, но, поскольку мальчик уже достиг возраста для военной службы в германском правительстве, он решил остаться в стороне, и, подыскивая постоянное место жительства, решил эмигрировать в Америку. Он представил этот вопрос матери. Сначала она была против, но в конце концов дала свое согласие. С деньгами, которые он получил от матери и друзей, он отправился в Гавр, Франция, в июне 1885 года и сел на пароход до Соединенных Штатов.

После того как своенравный мальчик уехал из дома, он и его мать регулярно переписывались. Она всегда выражала глубокую заботу о его благополучии, и когда он был в финансовом затруднении, она писала ему: «Дорогой Луи, я буду делиться с тобой, пока у меня есть хоть кусок хлеба в доме». Все ее письма дышали ободрением; она часто присылала деньги, хотя порой сама нуждалась, и неизменно заканчивала тем, что давала добрые советы и призывала Луи писать ей чаще и больше. Когда Лингг прибыл в Соединенные Штаты, любящая мать написала ему, что скоро сможет прислать ему достаточно денег, чтобы он приехал домой погостить.

То, что Лингг питал большую любовь и привязанность к своей матери, подтверждается тем фактом, что он бережно хранил все ее письма с момента своего отъезда из дома до самой смерти самоубийством. Из этих писем также следует, что у Лингга было несколько поклонниц на родине.

БУХТЫ ЗАПАЛА. Найдены в потайном дне сундука Лингга. С фотографии.

В них было много выражений, таких как «наилучшие пожелания» или «сердечное уважение», переданных ему матерью от имени той или иной подруги. Еще один факт, ставший очевидным из писем, заключался в том, что его разум был чем-то сильно обременен. Похоже, он задавал матери много вопросов относительно своего рождения. Это казалось темным пятном в его жизни. Он хотел решения, а также удовлетворения. Это беспокоило мать, но ей всегда удавалось дать ему некоторое утешение, говоря, что она «предотвратит все» и «уладит все дела». В одном из ее писем встречается следующее:

Что касается твоего рождения, мне прискорбно, что ты упоминаешь об этом. Хотя ты не знал этого раньше, я скажу сейчас, что ты родился в Шветцингене 9 сентября 1864 года в доме твоего деда и был крещен. Где твой отец, я не знаю. Мой отец не хотел, чтобы я выходила за него замуж, потому что не желал, чтобы я следовала за ним в Гессен, а так как у него не было недвижимости, он не мог жениться на мне в Шветцингене по нашим законам. Он уехал, и я не знаю куда. Если тебе нужно свидетельство о рождении, ты можешь получить его в Шветцингене в любое время. Если ты сделаешь надлежащее представление, все будет в порядке, но не тяни полгода.

Оригинал вышеприведенного документа, написанный на немецком языке и найденный в сундуке Лингга, не имел подписи. Другое письмо, касающееся его отцовства, гласит следующее, показывая, что Лингг был крайне обеспокоен этим вопросом:

Мангейм, 29 июня 1884 г.

Дорогой Луи: — Должно быть, ты долго ждал ответа. Джон сказал Элизе, что я еще не ответила на твое последнее письмо. Судебных чиновников торопить нельзя. Что касается меня, я была бы больше рада, если бы они поторопились, потому что это сэкономило бы тебе много времени. Но теперь я рада, что это наконец свершилось. После долгих трудов я постаралась съездить в Шветцинген и заняться свидетельством о твоем рождении. Знаю, ты будешь рад и доволен, узнав, что носишь фамилию Лингг. Это лучше, чем иметь детей с двумя разными фамилиями. Он записал тебя как законнорожденного ребенка до того, как мы поженились. Думаю, это был лучший выход, чтобы ты не волновался и не упрекал меня. Такое свидетельство о рождении — не позор, и ты можешь его показать. Я была обижена, что ты не обратил внимания на «конфирмацию». У Элизы все было хорошо. Ее единственным желанием было получить какой-нибудь маленький знак внимания от Луи, что порадовало бы ее больше всего на свете. Когда она пришла из церкви, первое, о чем она спросила, было письмо или открытка от тебя, но нам пришлось довольствоваться мыслью, что, возможно, ты о нас не думал. Теперь все позади... Я очень переживала, что [получение свидетельства] заняло так много времени, но ничего не могла с этим поделать. Я сдержала свое обещание, и ты не можешь меня упрекнуть. Все в порядке, мы все здоровы и работаем. Надеюсь услышать то же самое от тебя. Было бы неплохо, если бы ты писал чаще. Мне пришлось сделать для тебя очень многое за последние восемнадцать лет, но с матерью можно поступать как угодно — пренебрегать ею и никогда не отвечать на ее письма.

Отправленное ему свидетельство гласит следующее:

СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ.

№ 9681.

Людвиг Линк, законный сын Филиппа Фридриха Линка и Регины фон Хефлер, родился в Шветцингене девятого (9-го) сентября 1864 года. Это удостоверяется согласно записям Евангелической общины Шветцингена.

Шветцинген, 24 мая 1884 г. ———— [печать.] ———— Окружной суд: Клурихт.

На письме госпожи Линк, приведенном выше, подписи нет, но это неудивительно. Более странным кажется то, что всякий раз, когда ее письма были подписаны, они заканчивались просто словами «Твоя мать». Из вышесказанного также следует, что дома фамилия Луи была Линк. Другие документы, некоторые из которых являются юридическими, также найденные в его сундуке, показывают, что его фамилия раньше писалась как Линк. Его фамилия, должно быть, была изменена незадолго до отъезда из Европы или сразу после прибытия в Соединенные Штаты.

Казалось бы, с таким свидетельством Лингг должен был быть в некоторой степени счастлив, но факт его незаконнорожденности, несмотря на судебные записи, терзал его душу. Мысль об этом преследовала его постоянно, и, несомненно, это помогло сделать его в вопросах религии вольнодумцем, в теории — сторонником свободной любви, а на практике — непримиримым врагом существующего общества. Письма его матери показывали, что она хотела, чтобы он стал хорошим человеком, и не ее вина, что в результате своего раннего воспитания он впоследствии стал анархистом. Она до сих пор живет на старом месте, и когда лейтенант Баус из чикагской полиции некоторое время назад посетил Мангейм, он навестил ее и нашел очень приятной и общительной женщиной с крепким, здоровым телосложением, которая и сейчас хорошо выглядит.

Как только Лингг прибыл в Чикаго, он начал искать места сбора социалистов и анархистов. Он познакомился с ними, узнал о силе организации как в городе, так и в Соединенных Штатах, и остался весьма доволен. В то время организация была сильна не только численно, но и буквально «воняла до небес» своей развращенностью доктрин.

Линггу не нужно было долго искать места сбора анархистов, ибо даже слепой мог ясно видеть, чувствовать и ощущать эту болезнь в воздухе. Лингг прибыл сюда всего за восемь или девять месяцев до памятного 4 мая, но за это короткое время он сумел стать самым популярным человеком в анархистских кругах. Никто не вызывал такого фурора с 1872 года, когда в городе зародился социализм.

СОСТАВНАЯ БОМБА. Найдена в комнате Лингга, готова к использованию.

Первой организацией, к которой примкнул Лингг, был Интернациональный союз плотников № 1. Каждый член этого общества был ярым анархистом. Все они снабдили себя оружием, а большинство из них упражнялись в военной тактике. Лингг недолго состоял в организации, прежде чем стал признанным лидером и начал произносить речи, которые приводили всех в восторг. Несмотря на юный возраст, в нем признали достойного лидера, а тот факт, что он сидел у ног Рейнсдорфа в качестве ученика, поднял его в их глазах. Это отличие, добавленное к его личной харизме, сделало его предметом похвал и обсуждений, что тешило его тщеславие и подстегивало амбиции.

Люди, дольше состоявшие на службе и более знакомые с местными и общими аспектами анархизма, порой неохотно уступали ему, когда на карту ставились вопросы политики. Ни один комитет не считался полным без него, и это привело его к знакомству с Августом Спайсом и Альбертом Парсонсом. Он часто бывал в редакции «Арбайтер-Цайтунг», которая была штаб-квартирой руководящего органа, с отчетами и предложениями, и благодаря своему замечательному такту вскоре завоевал их уважение и расположение. Там он также познакомился с Филденом, Фишером, Шнаубельтом, Рау, Нибе, Швабом и некоторыми из наиболее известных женщин в анархистском движении. Его часто хвалили за работу, и он стал настоящим любимцем дам.

Когда Лингг впервые активно связал себя с партией убийств и уничтожения здесь, он был осторожен и скрытен. Он знал, что секретность на родине была не только необходима для успеха, но и абсолютно обязательна для самосохранения. Он полагал, что такая же тактика преобладает и здесь, но когда он увидел, насколько смелыми, агрессивными и открытыми были высказывания анархистов в Чикаго и других местах, он пришел к убеждению, что правительство и муниципальная администрация существуют только благодаря их попустительству. Поначалу, всякий раз, когда Лингг сомневался в каком-либо вопросе, он искал знаний и вдохновения у Спайса, и именно через Спайса он получал информацию о движении в Соединенных Штатах. Они стали близкими друзьями, и Лингг безоговорочно верил всему, что говорил ему Спайс, и, как он сообщал полицейским, считал каждую строку, опубликованную в «Арбайтер-Цайтунг», абсолютно правдивой и верной. Не умея читать по-английски, он считал все газеты, печатавшиеся на этом языке, а также на немецком, не принадлежащие к социалистической вере, изданными на благо капиталистов и миллионеров. Все они, по его оценке, были грандиозным мошенничеством и существовали только потому, что печатали ложь, угодную богатым и власть имущим. Будучи человеком искренних убеждений и горячего рвения, Лингг завоевал доверие своих собратьев и всегда точно знал, что собираются делать и как это будет осуществлено. Он был верным союзником, и на него неизменно рассчитывали как на участника, играющего ведущую роль во всех движениях «красных». Как к нему относились его товарищи в этом отношении, видно из того факта, что именно ему было поручено организовать людей Юго-Западной стороны и направить их планы против завода Маккормика.

ЧУГУННЫЕ И БОЛЬШИЕ ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. С фотографий.

Длинная бомба в центре весит пять фунтов и была брошена в патрульный фургон на Блу-Айленд-авеню, но не взорвалась. Круглые бомбы были выложены изнутри слоем цемента, пропитанного смертельным ядом.

Его сообщения, которые я привел в предыдущей главе, адресованные богемцам и другим лицам в той местности, показывают, что он был настроен на бунт и разрушение, и в этом безумном и неистовом движении он имел сердечную поддержку коллег, которые вместе с ним задумали это в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Только они знали об этом и проработали детали на встрече, состоявшейся недалеко от завода 3 мая. Лингг, будучи храбрее и дерзче других лидеров, был выбран инструментом, чтобы вдохновить людей на нападение на завод, и впоследствии он утверждал, что во время стычки его избила полиция.

В бурные и знаменательные дни, предшествовавшие 4 мая, товарищи Лингга возложили на него большую ответственность, но он ни разу не дрогнул. Напротив, он доказал твердость своего характера, не только вызвавшись выполнить определенные цели, которые он сам наметил, но и с готовностью приняв на себя каждую задачу, возложенную на него, и всегда желая взять на себя всю ответственность за последствия. Его видели на Северной стороне, где он активно призывал анархистов к оружию, на Юго-Западной стороне, где он пытался сформировать сплоченный отряд бойцов ввиду приближения 1 мая; он был занят в доме Зелигера, изготавливая бомбы, и на собраниях давал инструкции, как делать адские машины. Его работа никогда не заканчивалась и никогда не оставалась без внимания. В одно время он учил своих последователей обращаться с бомбами так, чтобы они не взорвались у них в руках, и показывал время и расстояние для броска снарядов с максимальным поражающим эффектом; в другое время он обучал тех, кто должен был их бросать, инструктируя их, как окружить себя друзьями, чтобы обнаружение врагом было невозможным.

ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. Найдены в комнате Лингга. С фотографии.

Все это занимало его, но вся его душа была в работе. Он был не только изготовителем бомб; он также взял на себя роль агента по продаже оружия. Он продал много больших револьверов и винтовок. Это видно из записки, найденной в его сундуке, адресованной Абрахаму Херманну. Она гласит следующее:

Друг: — Я продал три револьвера за последние два дня и продам еще три сегодня (среда). Я продаю их по цене от 6,00 до 7,80 долларов за штуку.

С уважением и наилучшими пожеланиями, Л. Лингг.

В то время Херманн был генеральным агентом в этом городе по покупке и продаже оружия анархистам. Энгель одно время был агентом, но люди заявили, что он их обобрал, и его отстранили.

Таким образом, Лингг оказался очень полезным человеком для организации. Он мог произнести эффективную речь; он был хорошим организатором; он мог делать бомбы с динамитом, чья сила была многократно усилена благодаря его мастерству; он разносил листовки и делал все, чтобы помочь делу. По правде говоря, он был самым изворотливым, а также самым опасным анархистом во всем Чикаго.

Газотрубные бомбы без запала. Найдены в комнате Лингга.

Будучи учеником Рейнсдорфа, Лингг был противником любой мирной агитации. Он верил в организацию вооруженных сил и завоевание всего грубой силой. Он совсем не любил тех, кто говорил о мирной агитации; он называл их дураками и чудаками. К этому классу относились социалисты старой закалки, и он смотрел на них с высокомерным презрением. Он находил лучший материал для работы, чтобы помочь ему в революции, которую он предлагал, и, хотя он вылепил немало анархистов из более мягкой глины человечества, все же он не был удовлетворен, а постоянно жаловался, что они двигаются недостаточно быстро, не берутся за дело с быстротой и не проявляют таких героических качеств, которые он хотел видеть. Беспокойный дух внутри него, его непримиримая ненависть к обществу, окрашенная горечью его сомнительного рождения, и его сильные импульсы проявлялись во всех его действиях и высказываниях. Иллюстрацией этих черт является нетерпение, которое он проявил из-за того, что доверенные люди не пришли рано вечером 4 мая в дом Зелигера, чтобы забрать бомбы, и его уход с бомбами в зал Неффа, чтобы их быстро распределили. Другой пример — горькие упреки, которые он обрушил на тех, кто не выполнил свою часть работы после начала бунта на Хеймаркет. Его надежды, его амбиции были направлены на успешное завершение этого заговора. Он должен был свергнуть все правительство и все законы, которые, как он заявлял, хороши для старух, чтобы они не ссорились, но не нужны людям умным и независимым.

В течение четырех недель до 4 мая он был без работы, но отнюдь не бездельничал. Он работал с утра до ночи, посещая собрания и изготавливая бомбы, чтобы в тот момент, когда будет дан сигнал к всеобщей революции, каждый член вооруженных секций мог быть снабжен разрушительным средством. Он хотел, чтобы весь город был взорван, каждый капиталист стерт с лица земли; и он со своими доверенными товарищами воскресенье за воскресеньем, в ожидании восстания, упражнялись в пригородах с винтовками и 44-калиберными револьверами. Лингг стал самым опытным из них всех и считался своими соратниками метким стрелком.

Деньги и время Лингга свободно отдавались на покупку оружия и изготовление динамитных бомб. Его комната у Зелигера стала настоящим арсеналом, и чем больше смертоносного «материала» он приносил в дом, тем больше он был доволен, и тем сильнее становилась вражда госпожи Зелигер к нему. Насколько тщательными и продуманными были его приготовления к грядущему дню, видно не только по смертоносным орудиям, найденным в его комнате, но и подтверждается показаниями его доверенных помощников. Эти показания — данные мне людьми, стремившимися спасти себя, простертыми просителями о милосердии, каждое существенное откровение которых подтверждало другие, хотя они давались независимо и при разных обстоятельствах, без знания того, что сказали другие, — безошибочно указывали на гигантский заговор. Прочитайте любое из этих заявлений, и не может быть сомнений в том, что, если бы не рука Провидения в ночь на 4 мая, тысячи людей были бы убиты, а огромные районы города опустошены. Лингг ожидал этого так же уверенно, как верил в собственное существование в то время, и его близкие товарищи направили всю свою энергию на осуществление этого гнусного заговора.

НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ГАЗОТРУБНЫЕ БОМБЫ. Найдены в ящике для еды Лингга. С фотографии.

Но «лучшие планы мышей и людей часто идут не так», и бунт на Хеймаркет стал самым горьким разочарованием. Лингг был буквально вне себя от досады и унижения. Одно всепоглощающее желание его жизни потерпело полное и явное поражение. Он ясно предвидел страшные неприятности вследствие этой попытки, и его разум был сбит с толку недоумением относительно его будущих действий. В ночь на 4 мая, около 11:30, когда до него дошла полная правда о провале бунта, он стоял перед домом № 58 по Клайборн-авеню, не зная точно, куда обратиться за убежищем от возможного ареста, и, находясь в этой дилемме, завел разговор с Зелигером, наконец попросив разрешения остаться в доме на ночь до следующего утра, когда он обещал съехать. У него в кармане не было ни цента, так как он растратил все свои деньги на изготовление бомб, уверенный в достатке, когда он и его товарищи захватят контроль над городом. Зелигер, зная его положение, наконец согласился.

Наступило следующее утро, но Лингг не проявил никакого желания выполнить свое обещание.

«Я бы съехал отсюда сейчас, — сказал он очень ловко, — но если я это сделаю, это вызовет подозрения».

Зелигер увидел силу этого аргумента и, будучи также замешанным в изготовлении бомб, хитро решил позволить ему остаться, пока все не утихнет. Лингг, соответственно, оставался до 7 мая. В этот день в окрестностях начали появляться офицеры, осматривающие места сбора анархистов. Это встревожило Лингга, и, опасаясь, что они могут нагрянуть в его комнату, он решил поскорее освободить помещение. Он съехал, но в такой спешке, что оставил свои орудия разрушения и почти все свои личные вещи. Когда дом был наконец обыскан, «птичка выпорхнула».

Я отправил восемь хороших детективов и заставил их работать день и ночь в поисках изготовителя бомб, но никто не мог дать ни одной зацепки. Стало известно, что у Лингга была возлюбленная, и за ее передвижениями внимательно следили. Дома его известных друзей также были под наблюдением, а все его знакомые — под слежкой. Анархисты, которые надеялись спасти свои собственные шкуры, если его найдут, были привлечены к службе, и были разосланы приманки в виде писем. Даже предлагались деньги в качестве стимула раскрыть его местонахождение, но все безрезультатно.

Эти уловки продолжались до 13 мая, когда я послал за госпожой Зелигер, чтобы выяснить, где Лингг работал в последний раз, и получить адреса всех его друзей. Почти все места, которые она упомянула, были посещены, но она рассказала об одном месте, которое, как мне показалось, давало некоторую надежду на успешный результат. Госпожа Зелигер заявила, что есть место недалеко от реки, где есть мост, о котором она слышала, и что Лингг сказал ее мужу, что зайдет к своему другу недалеко от этого места, на Канал-стрит. Это место я сразу узнал, так как оно находилось всего в нескольких кварталах от мастерской, где работал Лингг. Госпожа Зелигер далее заявила, что ее муж сказал ей, что эта мастерская находится всего в нескольких кварталах от католической церкви. Все это я счел хорошей зацепкой, и офицеры Левенштейн и Шюттлер были немедленно направлены для ее отработки — сначала, однако, отправившись на лесопилку на Двенадцатой и Южной Кларк-стрит, чтобы выяснить, работал ли там когда-нибудь Лингг.

Офицеры выполнили эти инструкции, и несколько часов спустя они вернулись в офис с сияющими лицами. Они сообщили мне, что получили зацепку, что всего несколько дней назад Лингг прислал туда за своим ящиком с инструментами, и что они узнали о человеке, который заметил номер экспресс-фургона, который его увез. Но этого человека, сказали они, они не смогут увидеть до следующего дня.

Рано утром следующего дня офицеры отправились с новыми инструкциями и посетили дом человека, который так примечательно заметил номер экспресса. Они нашли его, и он дал им всю информацию, которой владел. Около одиннадцати часов офицеры нашли место жительства возчика, которого звали Чарльз Кеперсон и чей фургон имел номер 1999. Он жил по адресу: Роби-стрит, 1095. Офицеры постучали в дверь, и ответила маленькая девочка лет десяти. На вопрос об отце она сообщила им, что его нет дома. Они спросили, не приносил ли отец сундук. Она ответила, что отец не приносил в их дом никакого сундука, но он привез ящик с инструментами из центра города, который отвез в дом на соседней улице. Она указала на маленький коттедж по адресу: Амброуз-стрит, 80, и на вопрос, видела ли она, как отец отнес его туда, она ответила:

«О, да, это был ящик серого цвета, и я слышала, как отец сказал, что он принадлежит Луи Линггу».

РЕВОЛЬВЕР ЛИНГГА. На взводе, как был найден, когда его вырвали из рук Лингга после борьбы с офицером Шюттлером. С фотографии.

Офицеры подошли к коттеджу и узнали, что там живет семья по фамилии Кляйн. Шюттлер постучал в дверь, и ответила госпожа Кляйн. Он спросил, дома ли Луи. Она ответила, что его нет и что он ушел с какими-то джентльменами около девяти часов. Она спросила, зачем ему видеть Луи, и Шюттлер сказал ей, что он должен Луи 3 доллара и пришел их отдать. Он далее сообщил ей, что они хорошие друзья, оба плотники и состоят в одном профсоюзе. Она спросила его имя, и Шюттлер ответил, что это «Франц Лоренц». Лоренц был известным анархистом, и считалось, что это имя будет эффективным для завоевания доверия женщины. Она сказала, что ее отец живет недалеко от дома, и она сходит и спросит его, не знает ли он, куда ушел Луи. Этот разговор происходил в задней комнате дома. Женщина извинилась и якобы направилась к дому своего отца. Она прошла в переднюю комнату и захлопнула наружную дверь. Левенштейн вышел из задней комнаты, чтобы посмотреть, действительно ли она ушла, но не увидел никакой госпожи Кляйн. В то же время он заметил сундук Лингга, стоящий на заднем крыльце, накрытый куском ковра. Левенштейн вернулся, и едва он присоединился к Шюттлеру, как вошла госпожа Кляйн. Она сказала, что видела отца, но он не знает, куда ушел Луи. Офицеры, конечно, были подозрительны, но ничего не сказали, просто удалившись с заверением, что они зайдут еще раз и увидят Лингга в другой раз.

Уйдя, офицеры прошли два квартала и обсудили загадочные действия госпожи Кляйн. Они решили вернуться и обыскать дом. Они проникли с заднего входа, и, пока Левенштейн охранял переднюю дверь, Шюттлер вошел в заднюю комнату. Там он нашел человека, гладко выбритого. Лингга описывали как имеющего бороду на подбородке. Шюттлер, однако, подошел к человеку и спросил его имя. В одно мгновение Лингг — ибо это был именно он — выхватил 44-калиберный револьвер, который он спрятал спереди внутри брюк, и, с блеском в глазах тигра, загнанного в угол, повернулся к офицеру. Шюттлер увидел движение и, быстрый как молния, бросился на Лингга и схватил оружие. Они сцепились, и пока один боролся, чтобы спасти себя и обеспечить арест своего пленника, другой был намерен убить офицера и совершить свой собственный побег. Оба были сильными, мускулистыми и активными, и коттедж дрожал от фундамента до стропил, когда тела соперников раскачивались в равной борьбе. Лингг дрожал от ярости и собрался с силами, чтобы победить врага. Он понимал, что результат означает жизнь или смерть. В один момент его револьвер был прижат близко к груди офицера, и со сверхчеловеческим усилием анархист попытался послать пулю на ее роковую миссию. Но Шюттлер крепко ухватился за барабан и вывернул оружие в сторону. В другую секунду, пока исход борьбы был еще не решен, Лингг быстрым движением руки направил револьвер прямо в лицо офицеру. В этот момент, однако, Шюттлер умудрился зажать большой палец Лингга зубами. Анархист сделал резкий рывок, чтобы освободить палец, и преуспел в том, чтобы вырваться.

Все это произошло быстрее, чем можно рассказать. Как только Лингг освободился, Шюттлер нашел время крикнуть своему напарнику, который стоял снаружи перед домом, совершенно не подозревая о короткой, но отчаянной борьбе внутри. Левенштейн не остановился ни на мгновение, чтобы понять, что требуется, а прыгнул в комнату. Он вошел как раз в тот момент, когда Шюттлер бросился за Линггом после его освобождения, и обнаружил, что тот держит Лингга крепко за горло одной рукой, а револьвер — другой. Левенштейн увидел ситуацию с первого взгляда и, подняв свою заряженную трость, опустил ее на голову анархиста. Это оглушило Лингга, и он был повержен. Револьвер был вырван из его руки и положен на стол, а офицеры надели наручники. Не успели они занять свое место, как Лингг сделал резкий рывок к своему револьверу. Но детективы оказались быстрее его.

Зубы Лингга скрежетали от ярости, а глаза буквально вылезали из орбит от дикого презрения. Главный анархист выглядел воплощением отчаяния. Однако он был повержен и видел, что дальнейшее сопротивление бесполезно.

Госпожа Кляйн тем временем была взволнованным зрителем, но прежде чем она успела собраться с мыслями и решить, как поступить в сложившихся обстоятельствах, Лингг оказался во власти закона. Увидев это, она поспешно вышла. Вскоре весь район услышал о том, что произошло, и когда офицеры начали доставлять своего пленника в участок на Хинман-стрит, подошел добросердечный ирландец-американец, обратился к ним и сказал:

«Мои дорогие парни, ваши жизни здесь в опасности. Почти каждый, кто здесь живет, — анархист. Подождите минуту, и я дам вам защиту».

ОТЧАЯННАЯ БОРЬБА. Арест Луи Лингга.

Он исчез, но тем временем улица заполнилась взволнованной толпой. Вскоре он вернулся с двуствольным ружьем, готовым к действию в случае чрезвычайной ситуации. Не успел он поступить в распоряжение офицеров, как подбежал лояльный богемец-американец и сказал:

«Офицеры, я тоже защищу вас от этой толпы».

В руке у него был большой армейский револьвер, и он показал, что готов помочь офицерам, даже ценой собственной жизни.

Шюттлер и Левенштейн под этим добровольным эскортом доставили Лингга в участок на Хинман-стрит, прибыв туда около двенадцати часов. Сержант Энрайт был в тот день дежурным по участку, и, опасаясь попытки освобождения, он вызвал всех своих офицеров и дал им инструкции относительно того, что следует сделать для защиты участка. Он также приказал выгнать патрульный фургон и выделил пять офицеров для сопровождения Шюттлера и Левенштейна в резиденцию Кляйн для осмотра помещения. Они провели тщательный обыск, но ничего, кроме кучи патронов, обнаружить не смогли. Они также осмотрели дома № 64, 66, 68 и 70 на той же улице, все занятые анархистами, но ничего не нашли. Присутствие полиции, однако, быстро очистило улицу, и все низколобые, лохматые последователи красного флага попрятались по своим норам. Шюттлер и Левенштейн затем послали за патрульным фургоном Чикаго-авеню и перевели Лингга в новые помещения в том участке. По пути Лингг постоянно скрежетал зубами и, дико глядя на Шюттлера и слегка поворачиваясь к Левенштейну, прошипел:

«Если бы у меня был хоть малейший шанс с этим парнем, он был бы сейчас мертв».

Офицеры участка на Хинман-стрит не ослабили свою бдительность на Амброуз-стрит, и однажды в переулке позади резиденции Кляйн были найдены глиняные формы, доказывающие, что Лингг не оставил надежды, а готовился подготовить новый запас бомб для будущей атаки.

Когда Лингга ввели в кабинет участка на Ист-Чикаго-авеню, наручники с его запястий были сняты, и ему дали стул. Он стал спокойным в новой обстановке и неохотно отвечал на несколько простых вопросов. Поскольку большой палец причинял ему значительную боль, в соседней аптеке было куплено лекарство, и рана была обработана. Затем его поместили в камеру внизу и оставили наедине со своими мыслями.

Днем его привели в кабинет.

«Как вас зовут?» — спросил я его.

«Лингг», — отрывисто ответил заключенный.

«А, да; но как это пишется?»

«Л-и-н-г-г», — последовало написание.

«Да; но назовите нам свое полное имя».

«Это Луи или Людвиг Лингг. Мне двадцать один год и восемь месяцев».

Ему задали много вопросов. На некоторые он отказался отвечать, а на другие отвечал быстро и с удовольствием, особенно когда они касались убийства капиталистов и капиталистических редакторов, как он их называл. У него, сказал он, нет никакой пользы от этих людей, и он думал, что если бы их можно было внезапно убрать, мир был бы удовлетворен и счастлив. Он заметил, что не очень винит полицию, потому что они сами рабочие, но был один офицер, сказал он, которого он совершенно презирал. Это был Джон Бонфилд. Если бы он мог взорвать его на атомы, думал он, он мог бы примириться со многим из того, что тогда существовало. Наконец он дал мне и помощнику прокурора штата Фуртманну, в присутствии офицеров Стифта, Рема, Левенштейна, Шюттлера и Хоффмана, краткий отчет о себе и своих действиях, но сказал, что лучше умрет, чем даст информацию против кого-либо. Он не отрицал того, что другие говорили о нем, но дальше он не пошел. Господин Фуртманн сообщил ему, насколько строг закон против заговоров, но единственным ответом, который он удостоил, было то, что законы не останутся в силе намного дольше; что рабочие люди будут создавать законы, которые им подходят, и они не позволят никакой высшей власти диктовать им. Что касается его самого, он мог работать и был готов работать, сказал он, но он хотел свою долю прибыли. Он думал, что полиция выставила себя дураками в движении, которое начали анархисты. Если бы они только знали достаточно, сказал он, чтобы сдержаться, капиталисты были бы вынуждены подчиниться; но теперь полиция испортила свои собственные шансы на выгоду на долгие годы вперед. Они будут жалеть об этом, добавил он. Если бы анархисты победили в Чикаго, заявил он далее, все другие крупные города последовали бы их примеру, и нищета и бедность были бы изгнаны навсегда.

ЖЕЛЕЗНЫЙ БОЛТ, НАЙДЕННЫЙ В СУНДУКЕ ЛИНГГА. С фотографии.

Разработан, согласно собственному заявлению Лингга, для соединения половин составной бомбы весом двенадцать фунтов. «Бомба на Хеймаркет, — сказал он, — убила шестерых. Та, которую я собирался сделать с этим болтом, убила бы шесть дюжин». Было найдено четыре таких болта.

После того как Лингга забрали из дома на Амброуз-стрит, Густав и Кейт Кляйн забеспокоились о своем друге. Они выследили его до участка на Чикаго-авеню и зашли туда позже в тот же день, после его ареста. Когда они добрались до кабинета, я допросил их, хотя они не были под арестом, и они ответили без колебаний. Они заявили, что Лингг пришел в их дом 7 мая и оставался в помещении почти все время до своего ареста в тот день — 14 мая. Он выходил только дважды, чтобы получить книги от соседей, и чувствовал себя в некоторой степени в безопасности в этой местности. Этот район, как уже говорилось, был рассадником анархизма, и, поскольку соседи знали этого человека, они стремились защитить его. Даже шептались в округе, что именно он бросил бомбу на Хеймаркет, но, зная, что он человек, с которым шутки плохи, и из сочувствия к делу, никто не предал его. Он не мог выбрать лучшего места для сокрытия. Господин Кляйн знал его некоторое время и заметил большие перемены в нем после кровопролития на Хеймаркет.

«Он всегда был веселым, — сказал он, — до того времени, но с тех пор он вел себя очень странно. Он ни с кем не разговаривал, а всегда стремился быть один. Всякий раз, когда кто-то приближался к дому, он нервничал».

«Я тоже это заметила, — вставила госпожа Кляйн. — Он всегда любил дурачиться и играть со мной до событий на Хеймаркет, и был приятной компанией, но с тех пор он стал совсем другим человеком».

Госпожа Кляйн описала сцену ареста Лингга и рассказала, как поначалу она восприняла это просто как шутку между двумя друзьями, и как она испугалась, когда обнаружила, что это серьезное дело. Она также описала ужасный взгляд, который появился на лице Лингга, когда он обнаружил, что не может выстрелить из револььера.

Впоследствии я счел лучшим столкнуть Лингга лицом к лицу с одним из его бывших товарищей, который предоставил информацию о нем, и это было соответственно сделано. В тот момент, когда его привели в присутствие информатора, его лицо приняло ужасную гримасу, но он оставался упорно молчаливым.

Однажды Лингга снова привели в кабинет, и я допросил его о реальной силе анархистов в городе и стране.

Он улыбнулся и сказал:

«Вы этого еще не знаете? На это я не могу ответить, но скажу вам, что вы знаете только шумных парней. Настоящих анархистов в этом городе или стране вы еще не знаете, потому что они не готовы взяться за дело, но вы будете застигнуты врасплох, если не умрете скоро. Я только надеюсь, что проживу достаточно долго, чтобы увидеть, как эта скрытая сила покажет свою мощь».

В то время, пока Лингг оставался в участке, его рука регулярно осматривалась, с ним обращались очень любезно, он имел много еды и был устроен как можно комфортнее. Все эти знаки внимания несколько смягчили его горечь против нас.

Некоторое время спустя после других интервью я посетил его и спросил, питает ли он какую-либо враждебность к полиции. Он ответил, что во время бунта на заводе Маккормика его избил офицер, но он не очень заботился об этом. Он мог забыть все это, но ему не нравился Бонфилд. Если бы не Бонфилд, сказал он, работники уличных железных дорог во время своей забастовки летом 1885 года добились бы своего, и это изменило бы все по всему городу в деловом отношении.

«Если бы я мог только убить Бонфилда, — яростно заявил он, — я был бы готов умереть через пять минут после этого».

Лингг был необычным анархистом. В каждом действии и слове он не проявлял заботы о себе, но всегда выражал сочувствие людям, у которых были семьи и которые были в беде. Он показал, что он человек с волей, и что если он поставит перед собой цель, он направит всю свою энергию на ее достижение.

Была еще одна особенность Лингга, которая отличала его от остальных его соратников. Хотя он пил пиво, он никогда не пил чрезмерно, и он хмурился на использование плохих или непристойных выражений. Он был поклонником прекрасного пола, и они отвечали ему взаимностью, его мужественная форма, красивое лицо и приятные манеры пленяли всех.

27 мая Лингга и Энгеля повезли в патрульном фургоне в участок на Харрисон-стрит, где хранилась «картинная галерея» Департамента полиции, чтобы сделать их фотографии. По пути Левенштейн заметил Линггу:

«Луи, ты хочешь выглядеть как можно красивее, чтобы получился хороший снимок».

«Какая разница, выглядит ли снимок мертвеца хорошо или плохо», — был ответ, произнесенный самым серьезным образом и сильным тоном голоса.

Из галереи анархистов отвезли в окружную тюрьму, и это был последний раз, когда они видели улицы Чикаго или дышали воздухом за пределами тюремных стен.

С того дня, как Лингг попал в тюрьму, он стал угрюмым и неприятным со всеми офицерами, но он беспрекословно соблюдал все тюремные правила. Он держался особняком от всех, кроме своих товарищей-анархистов, и не хотел ни с кем разговаривать, кроме своих друзей или своей возлюбленной.

Лингг очень любил детей, и когда дети Нибе, Шваба или других приходили в тюрьму, он играл с ними и, казалось, получал много удовольствия от их маленьких шалостей и выходок.

Госпожа Кляйн часто навещала его и всегда приносила ребенка, к которому Лингг, казалось, проявлял особый интерес. Лингг и госпожа Кляйн свободно беседовали друг с другом, и он, казалось, очень наслаждался ее визитами. Всякий раз, когда она приходила, она приносила ему сезонные фрукты и отборные съестные припасы, чтобы разнообразить его тюремный рацион.

Лингг и его соратники оказались довольно привлекательным зрелищем, и анархисты со всех частей страны приходили в тюрьму. Но в то время как его товарищи, казалось, были рады проводить приемы, так сказать, Лингг не желал компании незнакомцев. Он уделял свое время только немногим дамам, которые навещали его, и своим ближайшим друзьям. Ему не нравилось, когда на него глазели любопытные, и когда у него не было хорошего друга, чтобы составить ему компанию, он ходил по коридорам тюрьмы вне досягаемости публичного взора. Он также коротал время, вырезая красивые маленькие поделки из сигарных коробок своим перочинным ножом, и в этом он проявил значительную изобретательность. Устав от этого развлечения, он брал книгу или газету; но, как бы монотонна ни становилась тюремная жизнь временами, он никогда не выставлял себя перед клеткой для посетителей, чтобы позировать перед праздной толпой. Многие посетители приходили, чтобы посочувствовать Линггу, а также полюбоваться его красивым телосложением, и, поскольку он не позволял стричь волосы после своего заключения, его струящиеся, вьющиеся локоны добавляли к его живописному облику.

ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ЛИНГГА. С фотографии.

Но была одна посетительница, которую он всегда приветствовал. Это была его возлюбленная, с которой он познакомился до своего ареста и которая стала постоянной посетительницей. Она неизменно носила приятную улыбку, шептала мягкие, любящие слова ему на ухо через проволочную сетку, которая отделяла клетку для посетителей от тюремного коридора, и вносила большой вклад в поддержание его бодрости. Эта девушка одно время жила с семьей на Уэст-Лейк-стрит, в самом сердце анархистского лагеря, но по какой-то причине, пока ее возлюбленный находился в участке на Чикаго-авеню, она ни разу не нанесла ему визита. Однако на второй день после того, как его заперли в окружной тюрьме, она быстро появилась и стала постоянной посетительницей. Сначала она просто проходила у тюремных чиновников как «девушка Лингга», но однажды кто-то назвал ее Идой Миллер, и с тех пор ее узнавали под этим именем. Ее обычно сопровождала юная мисс Энгель, дочь анархиста Энгеля, и в течение последних четырех месяцев заключения ее возлюбленного ее можно было видеть каждый день после обеда входящей в тюрьму. Ее всегда охотно впускали до того дня, когда в камере Лингга были найдены бомбы. После этого ни ее, ни господина и госпожу Кляйн не впускали. Хотя так и не было удовлетворительно доказано, кто именно пронес бомбы в тюрьму, вполне вероятно, что они были переданы Линггу его возлюбленной. Она пользовалась полным доверием Лингга и исполняла каждое его желание.

Неизвестно, является ли Миллер настоящим именем девушки, но предполагается, что это Элиза Фридель. Она немка, ей было двадцать два года в то время, ее местом рождения был Мангейм, который также был родным городом Лингга. Она была крепкого телосложения, со светлой кожей и темными волосами. У нее была большая склонность к пиву, и она могла сидеть в толпе своих друзей-анархистов и пить «шнитты» с мастерством ветерана. Она всегда питала надежду на помилование, но когда Лингг умер от собственной руки, она, как ни странно, не проявила большой скорби. Возможно, осознание того, что она помогла ему избежать виселицы, подготовило ее к худшему.

Ужасная смерть Лингга заметно не изменила ее поведения. Вскоре после этого ее видели на нескольких танцах, и она, казалось, наслаждалась ими не меньше, чем кто-либо другой. Она даже танцевала с детективами, не подозревая об их призвании, и, шутя с ними, ее смех был таким же сердечным и звонким, как будто она была намерена захватить нового ухажера.

В течение всех долгих, утомительных дней, пока Лингг оставался в тюрьме, его поведение было таким же, как во время суда — спокойным, собранным и безразличным. Никакие особые неприятности, по-видимому, не обременяли его разум. Его постоянными спутниками — всякий раз, когда им разрешалось быть вместе, — были Энгель и Фишер. Они, казалось, верили, что их сокамерники и соучастники заговора повернутся против них, чтобы спасти свои собственные жизни.

Заявление, которое Лингг сделал 14 мая, исключая часть, касающуюся его рода занятий, возраста и места жительства, было следующим:

«Всякий раз, когда я делал какую-либо работу дома [в доме Зелигера], я делал это как можно осторожнее, чтобы никто не мог меня видеть. Я действительно делал динамитные бомбы из газовых труб, и я обычно находил газовые трубы на улице. Находя их длиной два или три фута, я разрезал их на куски. Разрезав их примерно на шесть дюймов в длину, я наполнял их динамитом и прикреплял запал к каждой. Затем я называл их бомбами».

«Кто показал или научил вас делать эти бомбы?»

«Никто. Я научился этому из книг».

«Каких книг?»

«Я читал об этом в книге, изданной господином Мостом из Нью-Йорка. В ней объясняется, как делать динамит и другие предметы, используемые на войне. Однажды у меня было четыре бомбы в ящике для еды — две были заряжены, а две пустые. Я купил два фунта этого материала на Лейк-стрит, недалеко от Дирборна. Я также купил одну катушку запала и одну коробку капсюлей в том же месте, и это все, что я купил. Я заплатил 65 центов за коробку капсюлей, 60 центов за два фунта динамита и 50 центов за катушку запала».

«Вы использовали весь материал для бомб?»

«Нет, кое-что из него осталось в моем сундуке. Я не отрицаю, что делал бомбы. Я делал их с целью использования в войне или революции во время этих рабочих волнений. Бомбы, найденные в моей комнате, я намеревался использовать сам. Я был в офисе Августа Спайса несколько раз, и я знаю его некоторое время. Я всегда получал «Арбайтер-Цайтунг», и мне нравится ее читать. Я сделал несколько тех круглых свинцовых бомб. Я сам сделал формы и отлил бомбы. Железные болты, которые я использовал для соединения и скрепления их вместе, я купил в хозяйственном магазине. Я купил пять маленьких и два больших. Я мог использовать формы для отливки бомб только несколько раз; затем они становились бесполезными. В то время, когда я покупал динамит, я был один. Во вторник вечером, 4 мая, Зелигер и я были на Ларраби-стрит, между Клайборн-авеню и границей города, и мы оставались там до десяти часов. Затем мы пошли домой и выпили несколько стаканов пива. Мы не встретили никого, кого знали. Мы все время были на Ларраби-стрит. Когда мы пришли домой, госпожа Зелигер была в постели. Я был на собрании, состоявшемся в зале № 71 по Уэст-Лейк-стрит, в понедельник вечером, 3 мая. Я видел там циркуляр, который призывал рабочих к оружию и к мести полиции за то, что они убили шестерых наших братьев на заводе Маккормика в тот день. Я также присутствовал на собрании в тот же вечер, по адресу: Уэст-Лейк-стрит, 54, которое проводили вооруженные секции. Я выезжал в Лейк-Вью и испытал одну из своих динамитных бомб, чтобы узнать, какой она силы. Я положил бомбу на дерево между двумя ветвями. Я зажег запал; бомба взорвалась и расщепила дерево, повредив его значительно. Я подстригся, а усы и бороду сбрил около 8 или 9 мая. Я хочу сказать прямо здесь вам, люди, что я действительно делал динамитные бомбы и намеревался их использовать».

ЖЕСТЯНАЯ БАНКА С АНГЛИЙСКИМ ДИНАМИТОМ И ЧЕРПАК. Использовались Линггом при изготовлении бомб. С фотографии.

«Я против капитала и капиталистов. Я знал, что если мы — я имею в виду рабочих — потребуем своих прав, они направят против нас полицию и ополчение с их пулеметами Гатлинга и пушками. Мы знали, что не сможем защитить себя револьверами, и поэтому перешли к использованию динамита. Лично я не собирался пострадать. Я делал бомбы из свинца и бомбы из металла, а также делал их из смеси этих двух материалов. Я опробовал как свинцовые, так и газотрубные бомбы и обнаружил, что они могут сослужить хорошую службу. Если отрезать запальный шнур длиной десять дюймов и поджечь его, можно успеть отбежать на сорок шагов до того, как произойдет взрыв. Вооруженные люди так называемой Интернациональной группы Северной стороны всегда встречались в зале Грейфа, Уэст-Лейк-стрит, 54. Мы обычно ходили в парк для стрельбы в Лейк-Вью и по воскресеньям стреляли по мишеням. Я был там около десяти раз. Я признаю, что двое Леманов приходили ко мне в мою комнату на Седжвик-стрит, 442, и я признаюсь, что во вторник, 4 мая, шесть человек приходили ко мне в комнату».

На этой встрече, помимо меня, присутствовали Фуртманн, Стифт, Рем, Левенштейн, Шюттлер и Хоффман. 17 мая Лингг снова заметил офицеру Шюттлеру, что сожалеет о том, что у него не было возможности убить его.

24 мая Лингга и Хюбнера привели вместе, и помощник прокурора штата Фуртманн спросил последнего, знает ли он этого изготовителя бомб.

«О да, я был в его комнате во вторник днем, 4 мая, помогал ему делать динамитные бомбы, и то, что я изложил в своем письменном показании, — правда».

Лингг яростно нахмурился и решительно отверг это заявление. Все, что удалось добиться от него в качестве объяснения этого дела, сводилось к тому, что он «был социалистом всю свою жизнь, с тех пор как начал мыслить».

Эрнст Хюбнер был арестован офицерами Шюттлером и Уэйленом утром 18 мая, в шесть часов, когда направлялся на работу. Он немец по рождению, плотник по профессии, работал у человека по фамилии Шомбель на углу Клайборн-авеню и Ларраби-стрит. Ему было около сорока лет, женат, носил очень поношенную одежду и на момент ареста жил на Мохок-стрит, 11, в трех маленьких и грязных комнатах. В его доме был проведен обыск, и офицеры нашли одну казнозарядную винтовку, один большой револьвер «Ремингтон» 44-го калибра и полведра боеприпасов к обоим видам оружия. Пока они обыскивали дом, миссис Хюбнер, болезненная, хрупкая женщина, сказала офицеру Шюттлеру:

«Милый человек, если бы мой муж чаще ходил в свою мастерскую и на работу, вместо того чтобы бегать по собраниям, вы бы не застали мой дом в таком состоянии. Я совершенно разбита. Я больна, а теперь его арестовали. Полагаю, это конец нашей семьи».

Обыск продолжался, и миссис Хюбнер прошла через комнату к шкафу, сказав Шюттлеру:

«Вот, офицеры, заберите это дьявольское чтиво из моего дома. Это то, с чем мой муж молился день и ночь и что накликало на него беду. Если не хотите забирать, я брошу это в печь. Я не хочу, чтобы из-за этого страдали другие семьи».

Офицер развернул сверток, и первым, что он увидел, было изображение грубого лица Иоганна Моста. Это привело к обмену несколькими шутками между офицерами.

«Я поймал его», — крикнул Шюттлер.

Когда офицер Уэйлен мельком взглянул на портрет, напечатанный на обложке брошюры, и, не зная, к чему относится заголовок на обложке, так как он был напечатан по-немецки, или кого изображает этот портрет, он шутливо заметил:

«Я вижу морду шотландского терьера».

«Дурак, — ответил Шюттлер с блеском в глазах, — это же Иоганн Мост».

«Ну, — парировал Уэйлен, — если это великий анархист, ему не хватает еще двух ног. Из него получился бы отличный крысолов».

В свертке было найдено множество коммунистических, социалистических и анархистских документов, а также полная коллекция листовок всех собраний, проводившихся за последние годы. Хюбнер всегда был активным работником. Он расклеивал объявления, разносил листовки и выполнял любую работу «на благо дела». Никакие собрания не проводились слишком далеко от его дома. Он был хорошо известен во всех «группах» и всем лидерам. Он посещал все пикники и парады. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем нести большое знамя, принадлежавшее Интернациональному союзу плотников № 1. Как он вышагивал и размахивал этим знаменем, проходя мимо церквей, полицейских участков и домов богачей. После книги Моста это знамя было его главным источником вдохновения. Он мог даже пренебречь едой ради того, чтобы нести высоко этот алый стяг. Было ли это причиной его изможденного вида во время ареста — вопрос спорный, но несомненно то, что его внешний вид, когда его привели ко мне, свидетельствовал о нужде и голоде, а голос был слабым и хриплым.

«Судя по тому, что я слышу о вас, — сказал я, — похоже, вы один из "своих"».

«О, ну, — протянул Хюбнер, — вы можете много чего услышать».

«Да, — ответил я, — я слышу так много, что мне приходится постоянно размышлять».

«Вы думали обо мне?» — спросил Хюбнер.

«Да, и я считаю, что вы — худший из всех, о ком я слышал до сих пор».

«Ах, но у вас есть другие, гораздо более опасные, чем я».

«Если вы хотите отдать должное кому-то еще, назовите этих лиц».

Хюбнер наконец заявил, что только накануне вечером, на собрании Союза плотников, один из членов сказал, что их адвокаты, господа Саломон и Зейслер, утверждают, что нет закона, по которому можно было бы кого-то осудить, и что они добьются освобождения «своих» так же быстро, как полиция их арестует. Они советовали всем «держать рот на замке» и говорили, что в случае ареста полиция не сможет удерживать их дольше двух дней.

«Хотите попробовать это и посмотреть, как оно работает?» — спросил я.

«Именно этого я и хочу», — ответил Хюбнер, решив провести эксперимент.

«Что ж, я гарантирую вам, — сказал я с улыбкой, — что вы останетесь здесь с нами столько, сколько нам будет приятна ваша компания. Когда мы от вас устанем, мы отправим вас в большую тюрьму. Офицер, заберите этого человека и скажите смотрителю, что он, вероятно, пробудет у нас неделю».

Хюбнера отвели вниз, дали хорошую камеру и позволили метафорически завернуться в «то знамя», пока он лежал и мечтал об анархии. Однако все стало монотонно. Уже на следующий день он передал, что хочет видеть меня. Его привели, и он сделал длинное заявление. Он заверил меня, что каждое слово — правда, что он готов встретиться с любым из упомянутых лиц и бросить им вызов, чтобы они опровергли его утверждения. Он назвал день и дату почти каждой операции. Он сказал, что готов присягнуть под каждым своим словом.

«Я не верю в Бога, — добавил он, — но когда я даю клятву, я понимаю, что если я скажу ложь или неправду, я могу быть за это наказан. Мне противно то, как сейчас обстоят дела. Больше нет храбрых людей».

Через несколько дней он был освобожден по приказу прокурора штата. Перед уходом он пообещал, что будет свидетельствовать в суде в соответствии со своим заявлением, и впоследствии некоторое время был доступен, когда бы его ни вызывали.

Арестованные должны были регулярно отмечаться. В начале судебного процесса их всех держали в большой комнате в участке, где десять офицеров охраняли их день и ночь. Их выводили на прогулку каждый вечер, но не разрешали ни с кем разговаривать. Их жены имели право видеться с ними, но офицер всегда присутствовал, чтобы слышать, о чем идет речь.

Хюбнер через некоторое время начал проявлять признаки слабости. Его видели адвокаты защиты, и он изменил свое мнение. Он также начал разговаривать с другими, убеждая их не давать показания. В конце концов он сказал, что не будет выступать в суде, и, поскольку в его показаниях больше не нуждались, его снова освободили. После суда он вернулся к своим товарищам, посещал некоторые их собрания и выступал за дело. Когда приблизилось время казни, он внезапно покинул город, а впоследствии вызвал к себе семью. Однако он вернулся в Чикаго и работает на Дивижн-стрит и Кларк-стрит в маленькой столярной мастерской.

Ниже приводится его заявление, в правильности которого он дал бы показания, если бы не был трусом и простаком. Оно полностью подтверждает правдивость свидетелей, выступавших от имени штата во время суда относительно заговора и причастных к нему лиц:

«Я знаю Готфрида Уоллера. Я принадлежу к вооруженным людям. Я знаю Джорджа Энгеля. Одно время он издавал газету под названием "Анархист". Я знаю Луи Лингга. Я был в зале Грейфа, Уэст-Лейк-стрит, 54, в понедельник днем около пяти часов. Я ушел оттуда в девять часов и пришел домой в одиннадцать той же ночью. Я читал и видел циркуляр, который призывал к мести и к тому, чтобы мы вооружились. Я видел Августа Спайса в зале, и он сказал нам, что полиция стреляла в наших рабочих на заводе Маккормика, и мы должны быть готовы со своим оружием. Затем Рау вошел на собрание, очень взволнованный, и сказал, что полиция застрелила нескольких наших людей на заводе Маккормика. Он призвал нас к оружию. Затем Рау и Спайс вместе покинули зал. Оба были очень взволнованы. Речь и разговоры Спайса в зале происходили так. Спайс ловил человека в одиночку и говорил о стрельбе, или, когда видел толпу из четырех-пяти человек, стоящих вместе, он говорил с ними, чтобы возбудить их и подтолкнуть к действиям. Эффект от его разговоров с нами довел наш темперамент до такого накала, что я и другие были готовы отомстить полицейским и закону. И мы сделали бы почти все, чтобы отомстить. Если бы Спайс и Рау тогда же начали действовать, а у нас было бы при себе оружие, мы бы последовали за ними, чтобы немедленно причинить вред».

Таково было признание, которое храбрый Хюбнер впервые сделал полиции. 18 мая он сделал второе заявление, следующее, добавив несколько дополнительных деталей относительно заговора:

«Во вторник, 4 мая, около 4 часов дня я пошел в дом Уильяма Селигера на Седжвик-стрит, 442, и там я нашел Уильяма Селигера и Луи Лингга. Я был в доме Селигера днем ранее и, уходя, взял с собой три бомбы — то есть три пустые оболочки. Лингг также дал мне динамит, чтобы наполнить их. Не зная как, я побоялся наполнять их и принес обратно Линггу, чтобы он наполнил их для меня. Когда я пришел туда, Селигер и Лингг работали, наполняя бомбы или оболочки динамитом. Я принялся за работу, помогал им и подготовил бомбы к использованию. Некоторые из них были уже наполнены, когда я пришел, но всего они наполнили и закончили двадцать круглых свинцовых или металлических бомб и около пятнадцати или восемнадцати длинных — то есть, я хочу сказать, сделанных из газовой трубы, длиной около шести дюймов или более. Я видел там еще много динамита и запального шнура. Когда я уходил оттуда — из дома Селигера — в тот вечер, я взял с собой четыре длинные бомбы, но перед тем, как я ушел, мы закончили все бомбы, готовые к использованию. Я видел около шести человек в 5 часов вечера в доме Селигера, и когда кто-то приходил, Лингг всегда шел к двери и принимал их. В тот вечер, 4 мая, в восемь часов я пошел в зал Неффа, Клайборн-авеню, 58, и когда я пробыл там всего несколько минут, я увидел Лингга, Селигера и маленького плотного мужчину, который нес тяжелую сумку с серым тканевым чехлом. Они вошли вместе в зал Неффа и поставили сумку в небольшой коридор, ведущий в "мужской туалет". Меня послали в зал Неффа, чтобы посмотреть и доложить, много ли наших вооруженных людей в зале, которые ждут бомб. Поскольку я пробыл там недостаточно долго, чтобы выяснить и доложить, Лингг и Селигер устали ждать на Седжвик-стрит, 442, и сами принесли сумку, наполненную бомбами, в зал Неффа. Когда Лингг увидел меня, он подошел ко мне и стал упрекать за то, что я не доложил раньше. Он сказал, что там могло быть много людей, которые не получили бомб или снарядов. После этого я пошел ужинать, так как Лингг был в зале, чтобы самому присмотреть за делами. Люди, которых я там видел, были Хагеман и Германн. В понедельник вечером, 3 мая, я был в зале Грейфа, Уэст-Лейк-стрит, 54, до десяти часов, а потом я также зашел в салун. Около сорока человек сидели и стояли вокруг барной стойки. Кто-то крикнул, что так называемые вооруженные секции должны спуститься в подвал, так как для них будет собрание. Затем сорок из нас спустились вниз, и мы решили провести там собрание. Это было около девяти часов вечера. Готфрид Уоллер был выбран председателем. Джордж Энгель был одним из ораторов и автором плана, который был тогда и там представлен нам, чтобы стрелять и убивать людей и уничтожать собственность. Он сказал нам, что делать, и начал так. Он спросил нас, знаем ли мы о его плане. Большинство сказало "нет". Затем он начал рассказывать нам, что его план состоит в том, чтобы созвать собрание на следующий вечер на Хеймаркете и выманить оттуда как можно больше полиции, чтобы внешние части города не были сильно защищены полицией. Сигнал к действию будет дан, и они должны поджечь здания в нескольких местах и во всех частях города. Было упомянуто одно здание в Уикер-парке, и как только они увидят, что оно горит, они должны атаковать полицейские участки, бросать динамитные бомбы в участки, убивать полицейских и уничтожать участки. В случае, если приедет патрульный фургон, они должны бросить бомбу среди полицейских, а если это их не остановит, то они должны убить лошадей, запряженных в фургоны, из своих револьверов или ружей. После этого они должны уничтожить всю собственность, которую смогут. Циркуляр, который призывал к мести и к оружию, я видел на собрании в понедельник вечером в подвале на Уэст-Лейк-стрит, 54, где Энгель выступал и изложил нам план революции. Ложь Энгеля об убийстве шести наших братьев на заводе Маккормика завела меня так, что я был готов на все отчаянные шаги. Речь Энгеля в подвале в тот вечер подействовала на меня так, что я пошел в дом Селигера во вторник днем, 4 мая, и помог закончить бомбы, как я заявлял ранее. Джордж Энгель сказал тем, у кого нет оружия, оставаться дома, подальше от собрания на Хеймаркете, и что люди, у которых есть оружие, но нет мужества, также должны оставаться дома. На том собрании присутствовали Адольф Фишер, Готфрид Уоллер, Джордж Энгель, Брайтенфельд, Шнаубельт, Джон Тилен, Абрахам Германн, Герман Хагеман, двое Леманов и Хюбнер. Уоллер сказал нам продолжать и делать свою работу, что он будет с нами. Собрание длилось с девяти до одиннадцати».

МУНЦЕНБЕРГ ТОРГУЕТ БОМБАМИ И КНИГАМИ.

Фишер и другие согласились напечатать циркуляр, созывающий собрание на Хеймаркете на вечер вторника, 4 мая. После того как все планы были объяснены нам, Фишер сказал: «Это тот самый» — имея в виду убийственный план — «который мы приняли на собрании нашей группы». Каждая дивизионная группа должна была сделать свои собственные приготовления. Вооруженные люди Северной стороны должны были встретиться во вторник вечером, 4 мая, у подножия Вебстер-авеню и Линкольн-парка, у памятника Шиллеру. Я пошел туда. Я не смог найти там достаточно наших людей, так как ночь была темная, а присутствующие были рассеяны. Я устал ждать других. Четыре бомбы, которые были у меня с собой в ту ночь, я отнес на пирс Норт-авеню и бросил их в озеро. Затем я пошел домой и лег спать. Это было около десяти часов. Я ничего не слышал о стрельбе или взрыве бомбы, или убийстве полицейских на Хеймаркете до следующего утра, когда я встал. Я пришел домой так рано в тот вечер, потому что у меня болела голова от запаха динамита, использовавшегося при наполнении бомб. Всего мы наполнили тридцать пять штук. Слово «Ruhe» предназначалось в качестве сигнального слова. Если бы оно появилось в «Арбайтер-Цайтунг» 4 мая в разделе «Briefkasten», то это было бы уведомлением быть готовыми к революции. Мы должны были следить также за сигналами огня и стрельбы, а также за появлением этого слова в газете. Мы все должны были тогда приготовиться. Я знаю Лингга только как изготовителя бомб. План был представлен людям, чтобы пойти и взорвать участок на Чикаго-авеню. Также многие другие должны были взорвать участок на Ларраби-стрит и участок на Вебстер-авеню. Работа, которую я делал над бомбами, заключалась в просверливании в них отверстий. Это заявление я делаю по своей собственной воле и согласию в присутствии названных офицеров, и оно является истинным и правильным. И я, кроме того, скажу, что не возьму никакой взятки, чтобы изменить свое заявление или отказаться от него; также я не покину город или штат, пока это дело находится на рассмотрении в суде, если только у меня не будет согласия капитана Шаака; что я всегда буду готов дать показания для народа, когда бы меня ни вызвали по этому делу, и что я никогда не сделаю второго заявления, то есть нотариусу или мировому судье, письменно или устно; что я сделаю заявление только под присягой для большого жюри Уголовного суда или капитану М. Дж. Шааку».

Далее следуют подпись и т. д., а также нотариальное заверение.

24 мая Хюбнер, среди прочего, заявил, что знает Германа Мунценберга.

«Я встретил его, — сказал он, — когда разносил листовки для собрания, созванного 4 мая на Хеймаркете. Мунценберг пошел со мной в дом Селигера в тот день после обеда. Мы видели, как Лингг и Селигер делали динамитные бомбы, и мы помогали им делать их. Мунценберг и я провели около трех часов в доме Селигера в тот день после обеда. Мунценберг был там, когда было сказано, что динамитные бомбы должны быть доставлены в зал Неффа, Клайборн-авеню, 58, той ночью. Мунценберг и я, по приказу Лингга, пошли в зал Неффа, чтобы посмотреть, как там обстоят дела, и доложить ему. Вот почему Мунценберг пошел встретить Лингга и Селигера, чтобы помочь им перенести бомбы в заведение Неффа».

После суда я узнал, что Хюбнер знал гораздо больше, чем раскрыл в своем признании, и что он был одним из лиц, выбранных для помощи во взрыве участка на Вебстер-авеню.

ГЛАВА XV.

Энгель в сетях — Его характер и грубое красноречие — Встреча с обвинителями — Признание Уоллера — Работа «Лер унд Вер Ферайн» — Опасная организация — Романтика заговора — Организация вооруженных секций — Планы и цели — Винтовки, купленные в Сент-Луисе — Пикники в Шеффилде — Учения с динамитом — Атака на завод Маккормика — Испуганный анархист — Леман в кутузке — Информация из многих источников — Стоимость револьверов — История Лоренца Германна — Немного экспертной лжи.

К этому времени было известно достаточно, чтобы сделать Джорджа Энгеля объектом пристального внимания полиции. Было вне всяких сомнений установлено, что он был одной из центральных фигур в заговоре, и вскоре был получен ордер на его арест по обвинению в убийстве. Я поручил офицерам Стифту и Уэйлену вручить документ, и они нашли его у него дома, на Милуоки-авеню, 286. Это был мужчина около пятидесяти лет, плотного телосложения, сутулый, весом около 170 фунтов и ростом около пяти футов восьми дюймов. Он был женат и имел дочь около шестнадцати лет. По профессии он был маляром, но они с женой держали магазин игрушек там, где жили. Помимо игрушек, они продавали сигары и табак. Здание, в котором он жил, было двухэтажным каркасным, и его содержание шло в основном от его бизнеса. Он всегда утверждал, что является очень хорошим другом полицейских, многих из которых, по его словам, он знал, и все они, как он утверждал, любили его. Однако он был очень радикален в своих идеях и всегда принимал активное участие в анархистских собраниях. На самом деле, он был одним из самых ярых из них всех. Он был успешным организатором и усердным, настойчивым работником на благо дела. Он был одним из самых решительных, целеустремленных ораторов на немецком языке в Чикаго. Он мог удерживать внимание аудитории всю ночь, и его слушатели всегда были очарованы его изобретательной аргументацией, его мощными инвективами и его захватывающей софистикой. Он был хорошо начитан по всем темам, касающимся анархии, обладал удивительной памятью и всегда мог быстро дать правдоподобную «причину веры, которая была в нем». Его речи всегда были простыми, и, хотя он говорил быстро, он говорил с прямотой и силой, которые полностью захватывали неграмотную и немыслящую чернь. Он мог довести своих слушателей до точки отчаяния, и одним словом он мог отправить их грабить и убивать. Именно его мозг разработал гигантский план убийства сотен людей и уничтожения имущества на тысячи долларов в Чикаго, и тот факт, что он нашел так много желающих выполнить его замысел, полностью доказал его силу и влияние на своих последователей-анархистов. Как и все ярые анархисты, он не признавал священнослужителей или церковь, сестер милосердия или что-либо еще, в чем был оттенок религии. Он называл их всех лицемерами и мошенниками. Он был большим поклонником Луизы Мишель, французской анархистки, из-за ее бесстрашия и мужества, и он никогда не упускал возможности расточать похвалы Мосту, чью работу он буквально боготворил. Органы анархистов в Чикаго он не считал достаточно радикальными, поэтому он рискнул издать свою собственную газету под названием «Анархист», которая, однако, просуществовала недолго. Он был известен как честный человек во всех своих отношениях с ближними, искренний в своих убеждениях, но при этом самый опасный лидер, самый неумолимый в своей ненависти к существующему обществу и совершенно беспринципный в методах, которые должны быть использованы для достижения перемен.

ДЖОРДЖ ЭНГЕЛЬ. С фотографии, сделанной полицией.

Энгель всегда был хладнокровен и собран, редко проявляя признаки волнения. Этот факт проявился наиболее ярко, когда офицеры нашли его у него дома 18 мая в пять часов и сообщили ему, что у них есть ордер на его арест по обвинению в убийстве. В это время он красил у себя в доме и, повернувшись к офицерам с улыбкой на лице, небрежно заметил:

«Ну, это очень странно».

Затем офицеры сказали ему, что я хочу видеть его немедленно, и он ответил, что если это так, то полагает, что должен пойти с ними.

Когда он прибыл в участок, его снова проинформировали о характере обвинения против него, и ему, так сказать, предоставили слово для любых объяснений, которые он, возможно, пожелает сделать.

«Я самый невинный человек в мире, — начал он медленным, размеренным голосом. — Я не мог бы обидеть ребенка или видеть, как кто-то страдает».

Затем Энгель был подвергнут тщательному допросу, и все, что удалось добиться от него, было следующим:

«В понедельник, 3 мая, я работал на своего друга по имени Кох. Я делал для него малярные работы в тот вечер между восемью и девятью часами. Затем я пошел на собрание в зал Грейфа, Уэст-Лейк-стрит, 54. Собрание проводилось в подвале. Я не знаю мистера Уоллера. Я не принадлежу к группе Северо-Западной стороны. Я не принадлежу ни к каким вооруженным людям. Я не знаю ни о каком плане или заговоре. Я не давал никакого плана на том собрании. Я был там на собрании лишь недолгое время. Я не выступал там, и мне нечего было сказать кому-либо. Я не давал и не был уполномочен кем-либо давать план».

Таким образом, он прямо опроверг каждое обвинение и, казалось, был полон решимости сохранять невозмутимый вид в сложившейся ситуации. Столкнувшись с фактами, он ни разу не дрогнул, а сохранял смелый внешний вид. Затем его заперли в участке. Впоследствии его жена пришла и встретилась с ним в моем кабинете.

«Папа, посмотри, в какую беду ты себя втянул», — грустно заметила она.

«Мама, — ответил он, — я не могу с этим поделать. То, что во мне есть, должно выйти наружу».

«Почему, — вмешался я, — вы не прекратите эту чепуху?»

МИСС МЭРИ ЭНГЕЛЬ. С фотографии.

«Я знаю, — ответил Энгель, — я так много раз обещал своей жене, что прекращу это. Но я не могу этого сделать. Я не могу поделать с тем, что я обладаю некоторым красноречием и энтузиазмом. Это проклятие для некоторых людей — обладать этими знаниями. Я не могу поделать с тем, что я одарен таким образом. Я не первый человек, который был заперт за это дело, но я вынесу это как мужчина. Луиза Мишель — великая женщина. Она была заперта и страдала за свои принципы. Я готов сделать то же самое».

Когда Энгеля спросили, где он был во вторник вечером, 4 мая, он ответил: «Дома всю ночь, лежал на кушетке».

Через два дня после ареста Энгеля я получил заявление — в дополнение к заявлению Хюбнера — от Готфрида Уоллера, уличающее нервного анархиста в заговоре в связи с «планом».

Поэтому я посчитал лучшим, чтобы Энгель встретился лицом к лицу со своим обвинителем Уоллером, и вечером 24 мая, в 9:30, этих двух людей привели вместе в мой кабинет. Мистер Фуртманн, который присутствовал вместе с офицерами, спросил Энгеля, как только его привели, знает ли он человека перед ним. Энгель, без малейшего колебания или дрожи, ответил отрицательно. Его затем спросили, не посещал ли он собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54, и Энгель заявил, что пришел поздно, во время разбирательства.

Уоллер затем повторил свое обвинение, что Энгель был не только оратором по тому случаю, но и человеком, который представил план убийства и разрушения.

«На самом деле, — сказал Уоллер, — вы были единственным человеком, который призывал к революции и говорил о своем плане».

Когда его спросили, что он может сказать на это, Энгель парировал, что «это неправда», так как он не был уполномочен кем-либо предлагать план. Поскольку обвинение Уоллера не произвело заметного впечатления на ум Энгеля, я решил посмотреть, как присутствие другого обвинителя повлияет на его поведение и ответы. Соответственно, Эрнста Хюбнера спросили, встретится ли он лицом к лицу с Энгелем, и, после того как был дан твердый утвердительный ответ, Энгеля снова привели обратно в кабинет. На этом, как и на предыдущем интервью, присутствовали Фуртманн, Уэйлен, Стифт, Шюттлер, Хоффман, Левенштейн и Рем. В тот момент, когда офицер привел Энгеля, помощник прокурора штата Фуртманн спросил Хюбнера, знаком ли он с Энгелем. Хюбнер ответил: «Да, я знаю его».

Обращаясь к Энгелю, я сказал:

«Это Эрнст Хюбнер. Он говорит, что знает вас, и он также сделал заявление против вас».

Энгель ответил, что не знает этого человека, на что Хюбнер подтвердил свое знакомство и добавил:

«Ваша фамилия Энгель, и вы держите магазин игрушек на Милуоки-авеню. Вы выступали с речами на Клайборн-авеню, 58. Я видел и слышал вас несколько раз. Я видел вас на собрании 3 мая, в 9 часов вечера, на Уэст-Лейк-стрит, 54».

«Энгель, — прервал я, — слушайте, и я прочитаю вам, что Хюбнер сказал о вас».

Энгель согласился, и заявление Хюбнера, как уже было приведено, было зачитано.

«Это ложь, — ответил Энгель, — но если этот хороший человек говорит, что я так сказал, то вы можете ему верить. Мне все равно».

«Где вы видели Энгеля в последний раз?» — спросил Фуртманн у Хюбнера.

«Я видел его на собрании, состоявшемся в зале Грейфа, Уэст-Лейк-стрит, 54, где я слышал, как он говорил о циркуляре о мести и о своем плане, который, по его словам, был принят группой Северо-Западной стороны. Он говорил о плане так, как я ранее объяснил в своем письменном показании офицерам».

«Вы по-прежнему утверждаете, что это письменное показание верно во всех отношениях?»

«Да», — решительно ответил Хюбнер.

«Это не так, и это неправда», — твердо ответил Энгель.

«Что ж, — сказал я, — есть и другие люди, и у нас будет больше тех, кто докажет, что вы действительно произнесли революционную речь и представили план, призывающий ваших людей вооружиться и совершить насилие. Если будут представлены другие свидетели, у вас все еще будет тот же ответ?»

«Это было бы неправдой; это не так», — повторил Энгель.

«Но, — добавил я, — предположим, я приведу еще двадцать человек, которые обвинят вас так же, как Уоллер и Хюбнер обвинили вас, что тогда вы скажете?»

«Мой ответ, — ответил Энгель, — будет таким, что я никогда не говорил того, в чем меня обвиняют. Это неправда».

Энгель, очевидно, решил отрицать все, и, зная его характер и упрямство, я не предпринимал дальнейших попыток получить от него заявление. Человек, который мог придумать такую хладнокровную схему, как та, что он предложил — а часть ее была фактически осуществлена с кровопролитием, — очевидно, не был тем, кто сдастся, и я позволил ему размышлять о своем затруднительном положении в камере внизу до 27 мая, когда его отправили в окружную тюрьму. Как впоследствии выяснится, он никогда не проявлял признаков слабости во время своего заключения с того момента, как его забрали из дома в ту ночь, до тех пор, пока он не сорвался с виселицы, умерев самым стойким из них всех. Полдесятка таких людей в критический момент могли бы перевернуть весь город, и для Чикаго было счастьем, что в тревожные дни 1886 года их было не больше.

ГОТФРИД УОЛЛЕР. С фотографии.

Примерно за два дня до того, как привели Энгеля, Готфрид Уоллер был арестован офицером Уэйленом. Оказалось, что он продавал револьверы рабочим, и после того, как его доставили в участок 14 мая, он был освобожден под залог. Его важность тогда как заметной фигуры на собрании в понедельник вечером, когда был принят убийственный «план», не была ясно видна, но он находился под наблюдением, а его прошлое тщательно расследовалось. Тилен в своем признании в тот самый день, когда Уоллер был арестован, упомянул его как председательствовавшего на том собрании и, описывая человека, который заходил в комнату Лингга во вторник днем, 4 мая, сказал, что «полагает, что он работал на фабрике Брансуика и Балке». Хюбнер в своем письменном показании 18 мая заявил, что Уоллер председательствовал по упомянутому случаю и даже призывал их продолжать и делать свою работу, и что он будет с ними — имея в виду их работу по разрушению. На основании этих и других фактов был получен ордер на его арест по обвинению в убийстве, и 20 мая он был снова взят под стражу офицерами Уэйленом и Стифтом. Он был швейцарцем по рождению, краснодеревщиком по профессии и работал на бильярдной фабрике Брансуика, Балке и Коллендера. Его возраст на момент ареста составлял тридцать шесть лет, и он был женат, имел одного ребенка. Во время своего первого ареста он жил на Милуоки-авеню, 590, а при втором аресте его нашли на Норт-Уэллс-стрит, 105. Он был всего три года в Америке и едва успел обосноваться в Чикаго, как начал посещать анархистские собрания. Он всегда посещал сборища, где собирались швейцарцы, и при обыске их места собраний, Норт-Уэллс-стрит, 105, 7 мая полиция нашла двенадцать ружей. Это была штаб-квартира самого опасного элемента в организации, и после суда над анархистами на Уоллера было совершено серьезное покушение. Его называли шпионом и преследовали, пока он не нашел безопасность под защитой участка на Чикаго-авеню. Несколько человек были впоследствии арестованы за это нападение. Впоследствии они бросили кусок железа в окно дома, где останавливался Уоллер, но это была последняя тщетная демонстрация их ярости.

Ввиду его показаний, которые приведены далее в обзоре судебного процесса, Уоллер был безусловно освобожден, и с тех пор он вел себя как мирный гражданин.

После своего признания, непосредственно касающегося главных участников заговора, Уоллер описал свой опыт работы с «Лер унд Вер Ферайн» в частности и свою связь с анархией в целом. Его история такова:

«25 января 1884 года я прибыл в Чикаго из Истона, штат Пенсильвания. Я прожил шестнадцать месяцев на Гроув-авеню, Гумбольдт. Я никогда не был социалистом или анархистом. Я очень мало понимал в первом и совсем ничего во втором. Прожив некоторое время в упомянутом месте, я переехал на Милуоки-авеню, рядом с домом 636, залом «Талия», на той же улице. Здесь я замечал людей в форме и вооруженных примерно дважды в неделю. Они входили в этот зал, и, наведя справки, я узнал, что эти люди принадлежат ко второй роте «Лер унд Вер Ферайн» и что они являются своего рода «Шютцен Ферайн» (стрелковым обществом), которое тренируется дважды в неделю в парке стрелков Северного Чикаго. Их принципы держались в секрете. Поскольку я был опытным стрелком и имел страсть к военным упражнениям, я принял приглашение их командира участвовать в их тренировках. Мы встретились в следующее воскресенье в зале «Талия» в пять часов утра и продолжали некоторое время. Мы разошлись, каждый пошел в разных направлениях к парку, чтобы не вызывать никаких подозрений. Из-за холодной погоды нас собралось только четырнадцать человек. Было невесело идти по колено в снегу; все же мы чувствовали себя хорошо, так как собирались тренироваться в стрельбе. После нескольких раундов напитков, которые были заказаны в оплату за место, которое мы использовали в таких случаях, мы установили две мишени и начали тренироваться. Я вскоре заметил, что рота состояла из хороших стрелков, и в тот день меня признали лучшим стрелком среди них. После этого я захотел стать членом Ферайна, так как меня несколько раз просили некоторые из них вступить».

ПОДПОЛЬНАЯ СТРЕЛКОВАЯ ПРАКТИКА. Собрание «Лер унд Вер Ферайн».

Я зашел в зал «Талия» в один из понедельников вечером и был отведен в подвал, в который вошел через секретную дверь по лестнице. Здесь я увидел тридцать-тридцать пять человек, тренирующихся в стрельбе по мишени. Подвал был плохо освещен, за исключением северного конца, где стояли мишени. Люди и все окружение выглядели для меня довольно авантюрно. Один из членов подошел ко мне и спросил, социалист ли я. Я ответил: «Да», в небрежной манере. Первый сержант роты, Август Крюгер, сказал мне заранее сделать это. Я заплатил вступительный взнос, получил красную карточку с номером 19, под которым я впоследствии был известен, и я стал членом. Все члены были очень осторожны передо мной из-за того, что я не был им хорошо известен. Мы тренировались каждый понедельник и среду, занимаясь строевой подготовкой и стрельбой. Я уделял много внимания этим упражнениям. Я никогда не пропускал собрания и, следовательно, вскоре завоевал доверие всех членов.

НОМЕРНЫЕ ПЛАСТИНЫ. С винтовок «Лер унд Вер Ферайн». С фотографии.

«На первом общем собрании, которое проводилось каждый последний вторник каждого месяца на Уэст-Лейк-стрит, 54, я был просвещен, и как я был просвещен, станет ясно, когда я продолжу свое заявление. Я теперь желаю сначала рассказать о «Лер унд Вер Ферайн». Это общество состоит из четырех рот из различных частей города и образует революционную военную организацию. Первая рота принадлежит к Северной стороне; вторая рота — к Северо-Западной стороне; третья рота — к Юго-Западной стороне; а четвертая рота была сформирована командиром в Пуллмане. Первая рота была самой сильной и состояла из около ста двадцати членов. Вторая состояла из тридцати пяти членов; третья — около восьмидесяти; а четвертая — сорока членов. Следовательно, батальон состоял из двухсот семидесяти пяти членов. Вы могли положиться на сто восемьдесят человек; остальные были более или менее безразличны и пассивны. Все члены были вооружены винтовками Спрингфилда 48-го калибра и револьверами Ремингтона 44-го калибра. Каждый член был хорошо обеспечен боеприпасами у себя дома, которые всегда закупались квартирмейстером роты. Форма состояла из блузы с белыми пуговицами и с погонами для офицеров, черных кожаных ремней с латунными пряжками с надписью L. W. V., темных брюк и черных шляп с полями. Каждая рота имела капитана, лейтенанта и первого сержанта. Помимо них, рота имела следующих офицеров: секретаря по переписке, финансового секретаря, казначея, квартирмейстера и аудитора «Лер унд Вер». Командир получал ежемесячную зарплату в 15 долларов, а финансовый секретарь — 4 доллара. Командиром был Густав Брайтенфельд. Капитан первой роты — Абрахам Германн; второй роты — Бернхард Шрадер; третьей роты — Г. Бетцель, и четвертой роты — Пол Пулл. Под командованием этих людей роты тренировались и обучались. Секретарь по переписке занимался всей перепиской, внутренней и внешней, что было не очень легкой работой, потому что мы переписывались с Интернационалом всей страны. Финансовый секретарь собирал взносы и передавал их все мне как казначею. Квартирмейстер А. Германн должен был поставлять оружие и боеприпасы. Аудитор «Лер унд Вер» должен был расследовать все жалобы, налагать все штрафы и собирать их. Место собраний первой роты было в зале Мюллера, на Норт-авеню и Седжвик-стрит, в подвале; второй роты — в зале «Талия», на Милуоки-авеню; третьей роты — в зале «Форвертс Турн», на Уэст-Твельфт-стрит, и четвертой роты — в Розенхайме, в Пуллмане. Еще одна любопытно смешанная рота также принадлежала к Ферайну. Ею командовал капитан Бетцель из третьей роты, и она не имела с нами ничего общего в деловом плане».

«Весь батальон собирался раз в месяц в погожие дни в прерии за ледниками Шофилда и Ко., на Западной стороне, и практиковал учения в рассыпном строю. Команды отдавались на английском языке, и никто не знал членов по именам — только по номерам».

«Это подводит меня к первому общему собранию Ферайна на Уэст-Лейк-стрит, 54, которое я посетил. Перед открытием собрания каждый, кто входил в зал, проверялся, чтобы никто, кроме членов, не мог войти. Собрания созывались секретарем, а затем выбирались председатель и привратник. Августа Краузе из второй роты обычно приглашали исполнять обязанности председателя. Прежде всего зачитывалась переписка, и на одном собрании было зачитано письмо от Моста из Нью-Йорка, которое касалось оружия. На первом собрании командиру Брайтенфельду было приказано каждое воскресенье отправляться в Пуллман, чтобы работать на благо дела, и за свои услуги он получал вознаграждение в 3 доллара за каждую поездку. Новая рота в том городе наконец сообщила о большом увеличении прекрасного материала с сильными анархистскими доктринами. Квартирмейстеру, которым тогда был Ленерт, было приказано закупить сорок винтовок и четыре ящика боеприпасов, каждый из которых содержал 4000 патронов. Казначей передал ему 250 долларов, и впоследствии мы должным образом получили винтовки от фирмы из Сент-Луиса. После того как все дела были улажены, один из рьяных членов выступил с речью, касающейся лучших средств для осуществления социальной революции. Он оказался очень жестоким в своих настроениях, и все присутствующие согласились с ним, что эта революция может быть достигнута только с помощью огня, пороха, свинца и динамита. Для публичной атаки на улицах Чикаго оратор считал нас слишком слабыми. Что касается «имущественных зверей», как он называл мелких владельцев зданий, он считал их нашими самыми большими врагами, так как они будут атаковать нас из своих окон и победят нас, и, следовательно, наша единственная надежда на победу заключалась в факеле и динамите. Когда Чикаго будет окружен огнем и разрушен, эти «звери», сказал он, будут вынуждены искать убежища в прериях, и там нам будет очень легко справиться с ними с помощью наших беспощадных действий. Если это будет сделано, другие города, такие как Нью-Йорк, Сент-Луис, Питтсбург и т. д., последуют нашему примеру. Тогда все взоры будут прикованы к анархистам Чикаго, и поэтому мы провозгласим Коммуну».

«Все эти высказывания были приняты с большими аплодисментами, и каждый хотел начать немедленно. Я думал иначе. Я помнил революцию 1848 года в Германии и революцию 1871 года в Париже и их последствия».

«Краузе после этой речи взял слово и выступил в пользу революции. Он заявил, что они должны пригласить анархистов из других городов присоединиться к ним здесь, и тогда мы сможем начать работу по разрушению. Затем другие члены высказали свои взгляды, и собрание закрылось с предписанием, чтобы каждый хранил молчание относительно наших действий».

«Это подводит меня к революционной партии. Эта организация состоит из следующих секций и групп: «Лер унд Вер Ферайн», командир Брайтенфельд; группа Северо-Западной стороны, командиры Энгель, Фишер и Грумм; группа Северной стороны, командиры Нибе, Лингг и Германн; Американская группа, командиры Спайс, Парсонс и Филден; группа Карла Маркса, командир Шиллинг; группа «Фрайхайт»; вооруженные секции Интернационального союза плотников и Союза металлистов. Вся партия находится под руководством генерального комитета. Этот комитет состоит из Спайса, Шваба, Парсонса, Нибе, Рау, Хиршбергера, Дойша и Бельца. Комитет проводил свои собрания в одной из комнат «Арбайтер-Цайтунг» и получал еженедельные отчеты от делегатов различных групп. Часть ежемесячных взносов передавалась генеральному комитету, а все расходы на поездки по требованию агитационного комитета (Парсонс и Шваб) и на оружие оплачивались квартирмейстером».

«Однажды я присутствовал на общем собрании революционной партии в доме № 54 по Уэст-Лейк-стрит, где была представлена вся партия вооруженных секций. После того как были приняты все меры предосторожности, Август Спайс занял место председателя, а Нибе выполнял обязанности секретаря. При входе мы должны были предъявить наши членские билеты, каждая группа была вызвана по названию, и каждый представитель должен был встать со своего места для тщательного осмотра. Первым делом была рассмотрена жалоба Северо-Западной группы и "Лер унд Вер Ферайн" на то, что средства расходовались не по назначению и разбазаривались. Обе организации заявили, что отзовут своих делегатов и после этого будут действовать независимо. Спайс пришел в ярость, как наступившая на змею, вскочил и сказал им, что они могут уходить немедленно. Это положило начало словесной перепалке. Некоторые возразили, что "Арбайтер-Цайтунг" недостаточно радикальна и с этого момента должна стать другой. Членов генерального комитета называли самозванцами и бездельниками. "Лер унд Вер Ферайн" заплатила около 75 долларов за покупку оружия, но они не видели ни оружия, ни денег. Энгель и группа Северо-Западной стороны были втянуты в спор, и его назвали предателем. Они говорили, что Энгель приведет всю партию к краху, так же как и "Арбайтер-Цайтунг", но им (Энгелю и газете) было все равно, лишь бы обогатиться самим. В конце концов Северо-Западная группа вышла из состава, а вскоре за ней последовали и некоторые члены "Лер унд Вер Ферайн". С этого времени начались постоянные споры».

«Энгель и Груневальд собирали деньги на новую газету и основали "Анархист", газету, подобную "Фрайхайт" Моста в Нью-Йорке. Вскоре после того, как эти общества покинули зал, борьба была возобновлена некоторыми присутствовавшими женщинами — миссис Парсонс, миссис Боллинг, миссис Шваб и миссис Холмс, — и она продолжалась до тех пор, пока Спайса не призвали к порядку. Затем Хиршбергер сообщил о результатах продажи революционной литературы, такой как труды Луизы Мишель, "Революционная война" Моста и т. д., и заявил, что они превзошли его ожидания. После этого они обсуждали пикники, и многие хотели, чтобы они проводились за пределами города. Было предложено место Шеффилд, потому что, отправившись туда, они принесли бы больше денег, и там они могли бы более свободно высказывать свои анархистские настроения. В конце концов было решено провести собрание рабочих на Рыночной площади в День благодарения, и Парсонсу было поручено принять необходимые меры. Спайс обратил внимание на важность присутствия каждого на этом собрании и настоятельно рекомендовал не приходить без бомбы или револьвера. Бомбы, сказал он, можно приобрести в редакции "Арбайтер-Цайтунг", четыре штуки за 1 доллар. Время, сказал он, близко, когда произойдет долгожданная революция, поэтому они должны воспользоваться каждой возможностью. Он хотел, чтобы все анархисты работали против движения за восьмичасовой рабочий день, потому что, если оно увенчается успехом, наше движение будет отброшено на несколько лет назад. Наше дело от этого не ускорится. Он жаловался на наш небольшой прирост в численности и приписывал это плохой агитации некоторых членов. После этого я покинул зал».

«За день до Дня благодарения мы проводили учения в зале "Талия". В конце занятий нас всех попросили прийти на собрание на следующий день, и Ленерт раздал несколько бомб в виде газовых труб. Он заявил, что смог достать только четыре, но на следующий день в час дня каждый член может получить одну, зайдя в зал. На следующий день большинство членов явились. Также заходили члены группы Северо-Западной стороны. Адольф Фишер был там с корзиной бомб, похожих на ту, что я видел накануне, — это был первый раз, когда я видел бомбу, — и он четко сказал нам использовать их в случае, если собрание на Рыночной площади будет разогнано. Он отрезал кусок запала длиной с тот, что был на бомбе, положил его на стол и поджег сигарой. Он показал, как это работает, и проинструктировал нас относительно времени, которое должно пройти, прежде чем бомба, к которой он может быть прикреплен, должна быть брошена. Он также показал нам, как мы должны бросать бомбу, и после этой демонстрации мы все направились на собрание».

«Прибыв на Рыночную площадь, я заметил сцену, сделанную из бочек, с прикрепленным к ней красным флагом, и это было место нашего собрания. Парсонс поднялся на платформу и обратился к собравшимся, которые насчитывали около тысячи человек. К счастью, толпа была не больше, иначе кровавая баня 4 мая произошла бы в тот день, учитывая все приготовления и враждебные настроения среди нас. Группа Северо-Западной стороны была полностью вооружена, и приготовления были столь же завершены во всех других секциях. Шваб, Филден и Нибе присутствовали, но никто из них не выступал. После того как они помахали красным флагом, собрание закрылось. Плохая, холодная погода способствовала низкой посещаемости».

«Прочитав в газетах, что в определенный понедельник некоторые из бастующих рабочих Маккормика возобновят работу, вооруженные группы были созваны на собрание в зал Герке, на пересечении Двадцатой улицы и Блю-Айленд-авеню. Рейнхольд Крюгер и Танненберг представляли вторую роту "Лер унд Вер Ферайн", и я присоединился к ним по пути к месту собрания. Прибыв туда, я обнаружил, что большинство различных секций представлены, и собрание открылось. Густав Бельц из профсоюза металлистов, работавший у Маккормика, был председателем, и после некоторого обсуждения мы решили силой остановить возобновление работы фабрики. Из-за нехватки времени для надлежащего уведомления наших членов мы решили использовать наш известный сигнал "Y, приходите в понедельник" (что означало бы, что все готово к действию, и наши люди должны прийти к нашему обычному месту собрания, 54 Уэст-Лейк-стрит) в "почтовом ящике" "Арбайтер-Цайтунг", что и было сделано. Мы также на собрании совещались относительно того, чтобы некоторые из наших людей смешались со "штрейкбрехерами", пойдя работать с ними на фабрику, а затем, когда придет момент для действий, они должны были поджечь фабрику в нескольких местах. Те, кто должен был это сделать, однако, не должны были действовать, пока не узнают результат собрания, которое должно было состояться по нашему сигналу "Y". В тот же день, после собрания, Бельц и Танненберг вынесли несколько бомб на Блэк-Роуд. Что произошло в следующий понедельник на фабрике, знают все. Забастовщики и другие собрались тысячами. Зазвенел большой колокол на фабрике, и "штрейкбрехеры" пошли работать. В течение дня последовали беспорядки, и было произведено много арестов людей, у которых нашли скрытое оружие, и которые впоследствии были оштрафованы на 10 долларов в полицейском суде».

«Но в следующий вторник произошли перемены. В соответствии с сигналом, опубликованным в "Арбайтер-Цайтунг", около 180 наших людей собрались в доме № 54 по Уэст-Лейк-стрит. Большинство из них имели при себе оружие, а некоторые — бомбы. Я видел, как у Сюсса и некоторых других, неизвестных мне, были бомбы круглого образца. У этих людей даже были с собой винтовки, и каждый знал, что затевается. Различные секции сформировались во взводы. Бельц был избран председателем, и они совещались о том, что следует предпринять. Сначала они выразили сожаление, что забастовщики не добрались до Маккормика в тот понедельник утром, до прибытия полиции, чтобы вовремя захватить место, а затем Бетцель из третьей роты выступил и настоял на том, чтобы они обошли там ночью, заняли хорошие позиции, а затем атаковали патрульные фургоны, когда они будут проезжать на следующее утро. Он сказал, что даст строгие инструкции своей роте подчиняться его команде, и тогда, когда полиция придет занимать свои позиции, их встретят хорошим приемом из метких винтовок. Около пятидесяти членов хотели, чтобы этот план был осуществлен, но я заметил, что большинство из них трусили и имели очень мало мужества. Находились оправдания за оправданиями. Сюсс отдал свою бомбу товарищу и сказал ему, что, когда он думает о своей жене и доме, у него возникают сомнения по поводу участия в сомнительной авантюре. Бальтазар Рау также протестовал против этого плана. Кто-то предложил остаться там, в зале, на всю ночь. Бельц заявил, что он того же мнения насчет того, чтобы остаться; но, сказал он, у него есть лучший план, как добраться до мистера Маккормика. Было очень легко, сказал он, напасть на этого денежного барона в его собственном доме. Он описал дом и комнаты, расположение окон и сказал, что они должны бросить один из этих "игровых мячей" в окно комнаты, где будет сидеть Маккормик, и отправить его лететь на небо. Этот курс должен был быть принят кем-то из присутствующих по собственной воле, чтобы ни вторая, ни третья сторона не знали исполнителя. Казалось, на это не было ответа, и, заметив отсутствие энтузиазма, он схватил свою винтовку и сделал движение, чтобы сломать ее пополам, называя их всех одновременно трусами. Затем он покинул зал. Я был удивлен этим, потому что среди собравшихся там были одни из худших анархистов в городе, в частности Лингг, Энгель, Фишер и Груневальд. Маккормик, однако, жив по сей день. Рау уведомил присутствующих, что если кто-то хочет получить бомбы, они должны последовать за ним в редакцию "Арбайтер-Цайтунг", и он снабдит их. Затем собрание закрылось».

«После опыта, который я получил с партией, я пожалел, что когда-либо вступил в нее. Я обнаружил, что то хорошее настроение, которым я обладал раньше, было полностью стерто моим общением с революционной партией. Теперь я хотел вступить в какое-нибудь хорошее общество и придумал какое-нибудь хорошее оправдание для выхода из партии. Моя возможность представилась. Мои товарищи хотели, чтобы я купил запас боеприпасов, так как приближалось 1 мая, но я обнаружил, что в казне недостаточно денег. Финансовый секретарь очень медленно передавал мне все деньги, которые он собрал, и я обнаружил, что его любовь к блестящим долларам была настолько велика, что он позволял некоторым из них проскальзывать сквозь пальцы. Я обнаружил его нечестность и вывел ее на чистую воду. Из-за этого мы стали врагами, и иногда он предпочел бы видеть меня мертвым, чем Маккормика. Однажды вечером я стоял перед стойкой в зале "Талия" вместе с ним прямо перед стрельбами. Я говорил о чем-то не в его пользу. В конце концов мы перешли на горячие слова, а затем к ударам. Я позволил ему получить несколько ударов правой, и он вытащил свой револьвер и сделал один выстрел, пуля прошла близко к моему правому уху и ударила в стену. Владелец салуна отобрал у него револьвер, и он снова напал на меня с сыромятным кнутом [дубинкой], который он всегда носил с собой. Он ударил меня по голове, а я схватил стул и свирепо огрел его. Он удрал. Вскоре после этого я отправил денежный ящик со Шрадером в "Ферайн" вместе с моим письменным заявлением об отставке. В нем я объяснил, что не хочу общаться с убийцами и душегубами. Оно было принято, и я снова стал свободным человеком, отвергая каждое побуждение, кроме одного, снова вступить в их ряды. Это исключение выросло из моей собственной глупости и произошло, когда я посетил злополучное собрание 2 мая».

«ЛИБЕРТИ-ХОЛЛ», дом № 63 по Эмма-стрит, где «план» заговора был впервые предложен Энгелем. С фотографии.

«Это собрание 2 мая состоялось на Эмма-стрит. В течение дня, который был приятным, я рано вышел на прогулку. Пока меня не было, кто-то заходил ко мне домой и сказал моей жене, что я нужен в доме № 63 по Эмма-стрит сегодня вечером в десять часов. Я вернулся домой около 10:30 утра того же дня, и, поскольку я не знал зала, а также не знал человека, который уведомил мою жену, я направился по указанному номеру. Этот визит был самым неудачным для меня. Войдя в зал, я заметил группу Северо-Западной стороны и вторую роту "Лер унд Вер Ферайн". Я был как раз на грани ухода, когда Шрадер позвал меня обратно, и, не желая вести себя как трус, я остался. Человек по имени Кистнер исполнял обязанности председателя. Они хотели принять члена, который был предложен двумя членами как верный и преданный, но Энгель возразил, и человек должен был покинуть зал. Затем они приступили к делам, предварительно убедившись, что двадцать или двадцать пять присутствующих человек находятся в полной безопасности. Энгель взял слово и набросился на капиталистов и полицию. Он сказал, что они должны, когда представится возможность, подражать лидерам анархистов, когда на маскарадном балу в Богемском зале гимнастического общества они бросили перец в глаза полицейским, которые присутствовали, чтобы совершить нападение на гимнастов, и он объяснил, как это нападение с их стороны едва не стоило ему жизни. Но он сделал это ради блага дела. Затем он говорил о трудовых проблемах и сказал, что сейчас самое время произвести революцию. Было неразумно упускать ее. Затем он приступил к изложению плана для нее, сказав, что если у кого-то есть лучший план, чтобы предложить, пусть скажет».

Уоллер приводит детали плана точно так же, как он изложил их в суде, и продолжает:

«Я не мог советовать кому-либо выступать против предложения о принятии плана, так как с ним поступили бы соответствующим образом. Брайтенфельд впоследствии заявил в зале "Талия", что сделает все, что в его силах, чтобы выполнить этот план, и что не будет работать в ближайшие несколько дней, и что в указанный день он будет в доме № 54 по Уэст-Лейк-стрит, чтобы сделать все приготовления».

«Что произошло в понедельник у Маккормика, известно. Спайс поспешил написать листовку "Месть", заявив, что шесть человек были убиты, и пустил ее в обращение. В тот день я был в доме № 105 по Уэллс-стрит, где рабочие, занятые на фабрике Брансуика и Балке, проводили свои собрания. Я пришел домой около шести часов и поужинал, но я тогда не знал о конфликте с полицией у Маккормика. У меня не было желания идти на собрание, созванное на тот вечер в доме № 54 по Уэст-Лейк-стрит. Я едва пробыл дома тридцать минут, когда Клермон, из второй роты, вошел в мою комнату и спросил:

«— Ты слышал новости?»

«— Какие?» — спросил я.

«— От Маккормика, — ответил он».

«— Что же?» — спросил я.

«— Десять человек были убиты полицией, и более двадцати ранены, — сказал он. — Теперь мы должны начать».

«Я сначала не поверил, но когда он показал мне листовку "Месть", кровь ударила мне в голову, и я пошел с ним на собрание. Когда мы проходили мимо дома Энгеля, мы встретили его и Фишера, и они присоединились к нам. По пути на собрание Энгель сказал, что если кто-то хочет увидеть его, они должны воспользоваться задней дверью и войти, так как он думал, что детективы следят за его домом. Прибыв в зал, Брайтенфельд созвал революционеров в подвал, и к моему удивлению я был избран председателем».

Затем Уоллер подробно описывает дела, которые там велись, причем рассказ идентичен тому, что он дал на свидетельской трибуне, и упоминает о своем визите в дом Энгеля по пути на собрание на Хеймаркет вечером 4 мая. Ранее его просили А. Крюгер, Крамер и двое других, которые заходили к нему домой, пока он ужинал, пойти с ними в Уикер-парк, так как они хотели быть на своем посту в ответ на сигнал "Ruhe", но он отказался идти с ними. Уоллер продолжает:

«Я пошел к Энгелю. Его не было дома, и мы ждали в комнате за магазином. Там были еще двое, один — член группы Северо-Западной стороны, а другого я не знал. Первый ушел, чтобы достать немного перца, как он сказал, и вернулся через несколько минут... Он сказал, что только ждет пилюли, имея в виду бомбы. Я ждал около пяти минут, и в это время появилась молодая девушка лет десяти-двенадцати, неся тяжелый сверток, который она передала человеку, ушедшему за перцем и ожидавшему "пилюли". Я принял этого человека за ее отца. Он исчез за ширмой, а я вышел».

Уоллер затем излагает обстоятельства, связанные с собранием на Хеймаркет, точно так же, как он изложил их в суде, и возвращается к собранию в понедельник вечером в доме № 54 по Лейк-стрит, ссылаясь на речь, произнесенную по этому случаю Клермоном. Этот человек, говорит Уоллер, говорил по существу следующее: "Я ожидаю увидеть около 20 000 или 25 000 человек на Хеймаркете. Речи должны быть очень угрожающими и яростными, чтобы полиция была вынуждена разогнать собрание. Тогда, когда полиция вступит в бой, мы сможем осуществить нашу цель". Перед тем как это собрание пришло в порядок, Грейф, владелец этого места, ходил вокруг, зажигая лампы, и, делая это, он заметил, говорит Уоллер: "Это как раз место для вас, заговорщиков".

Среди тех, кто ожидал совершить акты насилия в ночь Хеймаркета, в Уикер-парке, был "Большой" Крюгер, и Уоллер упоминает факт, что он встретил его на следующий день в полдень.

«Крюгер показал мне револьвер, — говорит Уоллер, — и я сказал ему, что лучше бы он оставил его дома. Он ответил, что не сделает этого, так как намерен убить каждого, кто попадется ему на пути, и ушел. Через несколько часов после этого он выстрелил в полицейского и лишился жизни».

Офицер Мэдден был офицером, на которого было совершено нападение, и он немедленно обернулся и застрелил анархиста на месте.

В заключение своего заявления Уоллер упоминает о своем аресте и говорит:

«По пути в участок я решил не говорить ни слова. Прибыв туда, капитан Шаак начал разговаривать со мной и задал мне несколько вопросов в присутствии нескольких детективов. Я заметил, что ложь не принесет мне никакой пользы, и дружелюбное и вежливое обращение капитана произвело на мой ум такое впечатление, что я постепенно рассказал все с бьющимся сердцем. Я обещал повторить свои показания перед судом, и я сделал это».

Отто Леман был хорошо известен полиции по репутации благодаря частому упоминанию его имени товарищами-анархистами, но ему удавалось некоторое время избегать личного знакомства с полицией. Он никогда не питал восхищения к полицейским, и его неприязнь стала еще сильнее после того, как он узнал, что его разыскивают. Вид полицейского в форме приводил его в ярость, и единственный способ, которым он мог унять свой гнев, — это пуститься наутек и бежать, пока его переполненные чувства не выплеснутся через края его ботинок. Он был храбрым, вызывающим человеком в присутствии своих товарищей, и со своей военной выправкой он казался самим олицетворением мужества. Он имел большую склонность к лагерному пиву и, опустошая стакан за стаканом, говорил об анархии к большому удовольствию своих слушателей. Он был восторженным посетителем всех собраний братства и всегда хотел, чтобы ораторы делали свои речи сильными и подстрекательскими. Если кто-то из них не угрожал капиталистам динамитом и пушками, он терял интерес к происходящему. В таком случае он откидывался на спинку стула и дремал. В тот момент, когда кто-то раздирал воздух язвительными словами против капиталистов и полиции, Леман вскакивал на ноги и неистово аплодировал. Затем он отправлялся в салун, напивался лагером и шел домой мечтать о счастливых днях, когда каждый должен был стать богатым без труда. По ночам он иногда вскакивал в постели полусонный — это история его сожителей по комнате — и кричал:

ОТТО ЛЕМАН. С фотографии.

«Долой их; стреляйте в них! Не давайте им никакой пощады! Мир теперь наш».

Его сосед по кровати, разбуженный этой демонстрацией, брал его за воротник и тянул вниз, после чего он спал вполне довольный. Подобного рода проявления повторялись после каждого собрания, на котором говорилось о какой-нибудь новой адской машине или предлагались новые пытки для капиталистов. Такие речи делали его сильным в вере, и он всегда был настолько полон энтузиазма, что ему удавалось стать любимцем среди своих товарищей. В ответ на их восхищение он тратил свой последний цент на покупку пива. Его пансион находился в доме № 189 по Гудзон-авеню.

Хотя это всего лишь двухэтажное здание, в то время в нем проживало не менее восьми семей. И то, что их было не больше, — не вина дома. И какие семьи! Каждая из них, от самого младшего, кто мог говорить, до самого старшего, кто мог носить оружие, была беспокойным анархистом. Леман всегда был счастлив в таком окружении. Если бы только его жена и дети были там, его радость была бы настолько полной, насколько это возможно, пока все капиталисты не были бы уничтожены. К сожалению, его семья была в Германии. Он оставил их там тремя годами ранее. В то время он был бы рад взять их с собой, если бы не его спешка выбраться из владений императора Вильгельма, чтобы избежать закона страны.

В своем новом окружении в Америке Леман только ждал дня, когда миллионеры либо "отправятся в прах", либо капитулируют, передав свое богатство анархистам. Он ни на минуту не сомневался, что этот день уже близок. Даже после бунта на Хеймаркете у него была надежда, но она полностью исчезла, как только он оказался в руках закона. Конечно, он делал все, чтобы спасти себя для другой революции, держась подальше от "ненавистной полиции". Если бы не его положение в Германии, он вернулся бы туда и ждал, пока волнение в Чикаго утихнет, а его товарищи придумают другой план. Он даже уехал бы в Канаду, но никогда не слышал о ней как об убежище для анархистов. Некоторое время ему удивительно хорошо удавалось уклоняться от нас, так как у нас было лишь скудное описание его внешности; но 20 мая его увидели офицеры Шюттлер и Хоффман на Северной стороне. Они не знали его в то время. Леман, однако, по-видимому, подозревал об их движениях, так как в последнее время в этой местности было много запросов о нем. В тот момент, когда Хоффман мельком увидел скользкого анархиста, он заметил своему товарищу:

«Держу пари, это один из головорезов. Мы заберем его по общим принципам, и мы скоро узнаем, к кому он принадлежит».

Офицеры постепенно приближались к нему, но Леман, подозревая их намерения, сразу же пустился бежать. Он пробежал всего полквартала, когда был схвачен, закован в кандалы и доставлен в участок. По прибытии я спросил его имя.

«Я скажу вам свое имя, и это все, — ответил Леман в угрюмом настроении и с видом бравады. — Я не стыжусь своего имени, даже если я беден. Я такой же хороший человек, как Грант. Теперь не беспокойте меня больше. Я закрыт, и вы не можете открыть меня ломом. Посмотрите на меня и скажите газетам, что вы видели меня. Я готов быть запертым».

«Отто, — сказал я, — у тебя есть брат по имени Август, и у него есть сын по имени Пол. Этот мальчик очень хороший бегун, и на Хеймаркете, 4 мая, он собирался бежать и нести новости людям снаружи. Мальчик действительно бежал, но не с новостями для ожидающих людей. Он продолжал бежать, пока не выбрался из города, и я знаю, где он. Ты будешь с ним через несколько дней. Так что прощай, Отто; я увижу тебя около первого июня. Офицеры, заприте его».

Отто был соответственно сопровожден вниз. Не успели его поместить в камеру, как офицеры узнали местонахождение его пансиона по указанному номеру. Они немедленно отправились на место и провели там тщательный обыск. Они узнали, что сразу после Хеймаркета, и особенно с тех пор, как офицеров часто замечали в этой местности, многие из жильцов исчезли в большой спешке, некоторые даже забыли чистое белье, которое висело на их задних дворах, а другие пренебрегли тем, чтобы оплатить свои счета за проживание.

Офицеры обыскали помещение и нашли несколько заряженных динамитных бомб, некоторые из которых убедительно доказывали, что они прибыли с фабрики Лингга. Впоследствии стало известно, что Лингг снабдил ими Лемана — одну вечером 4 мая, на Клайборн-авеню, 58, а другую вскоре после этого, на той же улице, недалеко от Ларраби. Бомбы были полностью готовы к использованию и содержали особо сильное взрывчатое вещество Лингга, почти вдвое более мощное, чем обычный коммерческий динамит.

Через два дня после ареста, около одиннадцати часов, Леман был не в очень счастливом расположении духа. Его сны не были приятными, и возможность повешения преследовала его постоянно. Он сказал тюремщику, что хочет видеть капитана. Я передал ответ, что не могу принять его до следующего дня. Снова днем он послал тюремщика сказать, что должен видеть меня немедленно, и что он не будет говорить так вызывающе, как раньше. Отто был после этого поднят наверх. Войдя, он снял шляпу и извинился за свое грубое поведение. Пригласив анархиста присесть, я заметил:

«Вы знаете, за что вы арестованы?»

«О, да», — ответил он.

«Решили ли вы тогда, что хотите сказать?»

Он ответил утвердительно.

«Расскажете ли вы мне все, что знаете об анархистах с тех пор, как стали одним из них?»

Получив согласие, я продолжил: «Теперь вы должны понимать, что я сам много знаю об этой работе».

Отто сказал, что понимает это.

«Что ж, я не хочу, чтобы вы лгали мне, и я не хочу, чтобы вы лгали о ком-то другом, чтобы принести пользу себе. Все, что вы мне расскажете, должно быть правдой, и если я обнаружу, что вы что-то скрываете, я буду считать вас лжецом и не буду иметь с вами больше никаких дел».

«О, да, — кротко и покаянно ответил Леман, — я согласен с вами в этом пункте, и вы найдете меня правым. Я поклянусь во всем, что скажу, и если я солгу, вы можете повесить меня в этом участке. Но, капитан, я хочу чего-то за то, что говорю правду».

«Что ж, — ответил я, — я вызову сюда прокурора штата или его представителя, и если он скажет вам говорить и пообещает вознаградить вас, вы можете положиться на его слово».

В присутствии помощника прокурора штата Фуртманна Отто немедленно облегчил свою душу и рассказал о своих знаниях об анархии в Чикаго. Он также засвидетельствовал факт, ставший очевидным в моих интервью с другими заключенными, что он, как и другие, был увлечен "проклятой анархистской литературой", как он выразился, и что теперь он полностью осознал крайнюю глупость своего прошлого курса. Ему говорили, сказал он, точно так же, как говорили другим те, кто жил в Америке долгое время, что это свободная страна и нет закона, чтобы остановить их. "Вы сами можете видеть, — говорили они ему, — они все боятся нас. Никто не вмешивается в наши дела. У нас все идет по-нашему".

«Такие разговоры, — сказал Леман, — сделали меня таким же плохим, как и остальных».

Он полностью верил, как информировали его друзья, что законно говорить о динамите и что они могут строить планы убийства безнаказанно и без преследований. Мистер Фуртманн прочитал и объяснил ему закон, на что он сказал:

«Я теперь рад, что был арестован».

И он продемонстрировал искренность своего заявления, предоставив веские доказательства против всех известных ему лидеров анархистов. Он содержался под стражей до окончания суда, а затем был освобожден по приказу прокурора штата. Ему было сорок лет, плотник по профессии, и с момента своего освобождения он занимается работой и намерен прожить до преклонных лет, чтобы искупить свою прошлую жизнь.

Заявление, которое он дал мне, было следующим:

«Я принадлежу к вооруженной секции группы Интернациональных плотников. Всякий раз, когда у нас было собрание, вооруженная секция оставалась на пять минут дольше. К моей группе принадлежали я сам, мой брат, Уильям Хагеман, который живет на Рис-стрит, над продуктовым магазином Лемана, также брат Хагемана, который жил в том же месте, Эрнст Ниендорф, на Грогер-стрит, Уоллер, Уильям Селигер, Джон Тилен и Луи Лингг, все из группы Северной стороны; также Абрахам Герман, Лоренц Герман, Эрнст Хубнер, Чарли Бок и его брат, Уильям Ланге, Майкл Шваб, Бальтазар Рау, Рудольф Шнаубельт, Фишер и Хубер. Я присутствовал на собрании 3 мая на Уэст-Лейк-стрит, 71, в девять часов. Я слышал, как там выступал Луи Лингг, также Шваб. Я видел там листовку, которая призывала к мести и к оружию. Уоллер, или Цоллер, открыл собрание в качестве председателя. Лингг сказал на собрании, что они должны вооружиться и посетить собрание на Хеймаркете, чтобы отомстить за тех рабочих, которые были убиты в тот день на фабрике Маккормика полицией. Я также слышал, как Шваб призывал их вооружиться и искать мести полиции. Я слышал, как один человек выкрикнул, что все присутствующие вооруженные люди должны идти в зал Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит, что там в подвале будет проводиться собрание. Я пошел туда, как и мой брат Густав, двое Хагеманов, Луи Лингг, Шнаубельт, Брайтенфельд, Джон Тилен и Хубнер. Собрание состоялось на 54 Уэст-Лейк-стрит. Я был там в течение всей сессии. Мой брат был снаружи и наблюдал. Я слышал, как оратор сказал, что на Хеймаркете будет собрание и что они ожидают там большую толпу, что даст им шанс использовать свое оружие. Он также сказал, что полиция, несомненно, придет туда, чтобы разогнать их. Если они откажутся уйти, полиция будет стрелять, и у них будет хороший шанс стрелять в них. Ораторами на этом собрании будут Спайс, Филден и Парсонс. Вооруженная группа Северной стороны встретится в зале Неффа, 58 Клайборн-авеню, во вторник вечером, и они должны быть готовы со своим оружием и ждать приказов. Группа Северо-Западной стороны также будет готова и ждать приказов. Как только на Хеймаркете возникнут неприятности, они будут в Уикер-парке, готовые к действию. Я слышал слово "Ruhe", о котором говорили на том собрании в подвале. Если это слово появится в газете — "Арбайтер-Цайтунг" — на следующий день, это будет означать революцию, и нападение на полицию будет совершено в ту ночь. "Y, komme" был знаком, опубликованным в "Арбайтер-Цайтунг", означающим, что будет собрание вооруженных людей. Когда я увидел ту листовку о мести на 71 Уэст-Лейк-стрит, она очень взволновала меня и привела на собрание на 54 Уэст-Лейк-стрит. Я видел Адольфа Фишера на том собрании. Он обратился к нам, призывая к оружию, и настоятельно призывал, чтобы мы отомстили капиталистам и офицерам, которые убили наших братьев-рабочих в тот день у Маккормика. Этот человек Фишер, чья фотография только что была показана мне капитаном, — это человек, который сказал, что проследит за тем, чтобы листовки были напечатаны для собрания на Хеймаркете на следующий день. Слово "Ruhe" было нашим сигнальным словом, принятым на собрании той ночью на 54 Уэст-Лейк-стрит, для нападения на полицию. Я слышал, как кто-то сказал на собрании, что мы должны также атаковать полицейские участки и полицию, которая может находиться внутри. Они должны делать динамитные бомбы и иметь их готовыми, чтобы бросать в участки. Лингг сказал: "У меня будут динамит и бомбы, готовые к использованию, когда потребуется". Я не слышал, чтобы кто-то еще говорил или предлагал предоставить динамитные бомбы. Я был примерно в пятнадцати футах от Лингга, когда он сделал это замечание. Затем я покинул собрание и зал. Единодушное понимание среди нас всех было в том, что все, кто желает бомбы, должны идти к Линггу и получить их. И мы не обращались ни к кому другому за ними. Далее на собрании было заявлено, что в случае, если мы увидим патрульный фургон в ночь нападения, мы должны уничтожить фургон, лошадей и офицеров, чтобы они не могли оказать помощь офицерам на Хеймаркете. Во вторник вечером, 4 мая, в девять часов, я пошел в зал Неффа, 58 Клайборн-авеню, и там я встретил обоих Германов, Рау, Хагеманов, Бока, Селигера и Лингга. Лингг дал мне несколько тех длинных динамитных бомб и сказал: "Вот, возьми это и используй". Затем он ушел. Я слышал той ночью — во вторник — в одиннадцать часов, в салуне Эрнста Грау, что той ночью была стрельба, что была брошена бомба и что многие были убиты и ранены на Хеймаркете. Высокий человек вошел в зал Неффа той ночью, 4 мая, в одиннадцать часов, и рассказал нам о стрельбе, взрыве бомбы и убийстве людей. Его одежда была вся покрыта грязью, и он казался очень взволнованным. Он сказал: "Вы здесь хорошо проводите время, пьете пиво. Посмотрите, как я выгляжу. Я был на Хеймаркете и потерял свои револьверы". Его зовут Август. Он тот человек — около тридцати лет, пять футов десять дюймов ростом, гладко выбрит или с легкими усами, и каменщик по профессии. [Это был Август Гроге.] Динамитная бомба, которая была у меня, была сделана из газовой трубы. Свое заявление я готов подтвердить присягой в любое время, когда меня вызовут».

Бомба, о которой он говорит, была среди тех, что были найдены офицером Хоффманом в доме № 189 по Гудзон-авеню.

Густав Леман был арестован в тот же день — 20 мая — вместе со своим братом Отто, только немного раньше утром. Он работал плотником на новом здании на юго-западном углу улиц Седжвик и Старр, когда офицеры Шюттлер и Хоффман подошли к нему, а его дом в то время находился в доме № 41 по Фримонт-стрит, в подвале небольшого здания. У него была бедная, болезненная жена и шестеро детей. Его жена, — которая впоследствии умерла в окружной больнице в июле 1888 года, — когда ее уведомили о его аресте, сказала:

«Что ж, мне очень жаль моего дорогого мужа, но теперь мои слова сбываются. Он забирал последний цент из дома и бегал на собрания каждую ночь. Вместо того чтобы оставлять деньги дома, чтобы купить одежду для детей и лекарства для меня, он тратил последний цент в салунах. Временами, когда я слышала, как он и другие говорят о капиталистах, о равном разделе всего, я думала, что все это очень глупо, и говорила об этом мужу. Единственным ответом, который он давал мне, было:

«— О, вы, старые бабы, ничего не знаете. Вы приходите на наши собрания, и там вы просветитесь и узнаете, как у нас скоро все будет».

ГУСТАВ ЛЕМАН. С фотографии.

«Я часто говорила ему: "Вы доведете дело до того, что вас всех запрут, и вы будете молить о пощаде, и будете рады пойти работать и оставить других людей в покое". Однажды он не работал; он хотел пойти на собрание на Западной стороне. Я вразумляла его и просила остаться дома. Я боялась, что их всех арестуют за их глупые затеи. Густав разозлился на меня и сказал:

«— Сейчас наше время или никогда. Не пройдет и месяца, как все будет по-нашему. Мы уже заставили капиталистов, ополчение и полицию дрожать в своих сапогах. Мы готовы, и, как только мы нанесем первый удар, они убегут. Тех, кто не убежит, мы убьем. Мы не собираемся давать им пощады».

Бедная женщина ясно предвидела исход, и с редким суждением и тонким инстинктом, несмотря на свое низкое положение в жизни, она стремилась рано и поздно внушить в ум своего мужа некоторые практические идеи о жизни. В ограниченных пределах своих наблюдений она постигла проблему социального существования, его борьбы, его страданий и его наград, и она интуитивно знала, что такие перемены, которых желали ее муж и другие подобные ему, никогда не могут быть достигнуты революцией в свободной стране. Она нежно любила своего мужа и пошла бы на любую жертву ради него. Но он, вместо того чтобы отказаться от посещения хотя бы одного собрания, предпочитал, чтобы жена и дети страдали от нужды. Он держал свою семью в постоянном напряжении и разглагольствовал как сумасшедший.

Леман был человеком около сорока пяти лет, весил двести фунтов, и, хотя у него был только один глаз, он был хорошим механиком.

Когда его привели в участок, его спросили имя.

«Я не даю никакого имени», — ответил он несколько возмущенно.

«Почему нет?» — спросил я миролюбивым тоном.

«Потому что, — был грубый ответ, — я не хочу иметь с вами ничего общего».

«О, вы не хотите. Я рад познакомиться. Мы не каждый день встречаем такого великого человека, как вы. Офицер, отведите этого человека в безопасное место внизу и оставьте его там, пока он нам снова не понадобится».

«Что ж, вы меня не напугаете», — прогремел дородный Леман.

«Что ж, теперь мы не хотим вас пугать, — возразил я приятно, — но я подумал, что вам нужен отдых. Вы не будете чувствовать себя таким уставшим, когда увидите нас снова. Вы найдете больше своих друзей внизу. Если вы будете разговаривать с кем-то, вас заберут отсюда и отправят в участок на Десплейнс-стрит».

При последнем замечании Леман заметно вздрогнул. Название участка на Десплейнс-стрит неприятно резало ему слух, и он явно чувствовал, что у меня припасен для него какой-то сюрприз. Он мог бы легко пропустить мимо ушей любые другие выпады, но этот задел его. Он был сделан с целью. Я знал, что все анархисты испытывают сильную ненависть к этому участку, и сильнее их ненависти к этому месту был их гнев против Бонфилда, который отвечал за него. Они предпочли бы терпеть мучения где угодно, чем быть брошенными в камеру в том месте.

Но Леман вскоре восстановил свое спокойствие и, приняв невозмутимое безразличие к происходящему, заметил:

«Если вы думаете, что можете заставить меня "расколоться", вы сильно ошибаетесь».

«О, нет; мы не хотим, чтобы вы "раскалывались", — сказал я. — Мы скорее боимся, что вы будете умолять, чтобы вам позволили прийти сюда и сесть на колени, чтобы рассказать нам все, что вы знаете об изготовлении бомб и динамита — все о ваших собраниях — как часто вы председательствовали на собраниях и сколько динамита вы получили от Лингга; и рассказать нам все о вашем брате, и где сейчас прячется ваш сын, и где вы разместили бомбы, которые носили в кармане 4 мая; как сильно у вас болела голова после наполнения бомб динамитом в доме Селигера. Видите ли, Август, мы просто хотим обратить ваше внимание на все эти мелочи — вот и все».

Это обвинение оказалось немного слишком сильным для бравого Лемана. Он хорошо держал свое мужество, но быстрота нападения, намеки на темные секреты и сделанные инсинуации испытали его силы сопротивления почти за пределами выносливости. Его лицевые мышцы дернулись, и на мгновение он боролся с самим собой. Он попросил стакан воды и, выпив его содержимое до последней капли, собрался с силами и выпрямился, как будто решив держаться, несмотря на свои нервы. Восстановив дыхание и борясь со своими эмоциями, он сказал:

«Если у вас есть власть повесить меня, делайте это. Я так долго принадлежал к делу, что умру, прежде чем раскрою что-либо».

Этого было достаточно. Лемана отвели вниз и заперли. На следующее же утро он послал тюремщика в мой кабинет с просьбой принять его. Я сказал тюремщику, что очень занят и не могу быть прерван, если только Леману не нужно сообщить что-то очень важное. На это Леман ответил, что обнаружил, что внизу заперты другие люди, и он уверен, что если им дать шанс, они "расколются". Не соглашусь ли я на интервью с ним? Его привели, и в присутствии помощника прокурора штата Фуртманна и офицеров он приступил к изложению очень примечательной истории. Он начал очень осторожно, явно следуя инструкциям, изложенным в книге Джона Моста для анархистов, попавших в беду, но, поскольку вопросы сыпались на него, он вскоре обнаружил, что находится в очень "тесной коробке". В конце концов он спросил, есть ли какая-либо перспектива того, что его повесят. Его проинформировали, что он должен рассказать все, что знает, и все должно быть правдой; что мы не хотим, чтобы он пытался вылгать себя из своей беды или говорил неправду против невиновного человека. Вероятно, его вызовут для дачи показаний в суде, и, конечно, если он будет свидетелем обвинения, его не повесят.

«Я доверяю вам, люди», — сказал он и раскрыл все секреты, которые знал, без оговорок относительно своих собственных действий и опыта, который он имел с другими анархистами. Его заявление дало офицерам важные пункты.

После суда Леман заявил, что больше не имеет дела с анархией. Он стал хорошим мужем и добрым отцом. В 1889 году он женился снова, и, как ни странно, офицер Нордрум был "шафером" на церемонии. Характер показаний Густава виден из доказательств, которые он дал на суде.

Абрахам Герман был человеком другого темперамента; но после своего ареста он проявил несколько схожую склонность к скрытности и упрямству. Он был арестован вечером 10 мая в восемь часов. Он жил в доме № 25 по Клайборн-авеню. Ему было около тридцати четырех лет, среднего телосложения, весил около 185 фунтов. Он был смуглым, носил полную черную бороду, имел острые, пронзительные глаза и от многого размышления об анархии стал выглядеть болезненно. Однако он совсем не выглядел порочным и был очень тихим в своем поведении. Он был хорошим машинистом и полностью владел немецким языком. В разговоре он был медлительным и рассудительным, явно думая дважды, прежде чем говорить.

В то время, когда Абрахама взяли под стражу, был арестован и его брат Лоренц. В доме Абрахама неделей ранее был проведен обыск, в ходе которого обнаружили две винтовки, доставленные затем в участок. Когда офицеры встретили братьев, им велели явиться в участок для опознания своего имущества, а когда они переступили порог моего кабинета, их уведомили об аресте. Они не выказали никакого удивления. Абрахама спросили, есть ли ему что сказать. Он поинтересовался, о чем именно, и когда его проинформировали, что нам нужна информация об анархии, медленно ответил, что «не знает никаких анархистов».

«Вы, вероятно, можете рассказать нам кое-что о том, как проводить учения анархистов и какую прибыль вы получили от продажи винтовок или револьверов Remington 44-го калибра; или, возможно, расскажете, сколько людей было у вас в подчинении в ночь на 4 мая вокруг этого участка, и расскажете о неприятностях, которые у вас возникли с Линггом в зале Неффа в одиннадцать часов вечера 4 мая, после взрыва бомбы на Хеймаркете».

ЗАЛ ЗЕПФА. С фотографии.

Я мог бы задать еще несколько вопросов, но остановился, чтобы понаблюдать за эффектом. Глаза Абрахама на мгновение вылезли из орбит от удивления, но он не проронил ни слова. Его немедленно заперли, и почти три дня он не выказывал никаких признаков того, что сломался. На третий день он проявил некоторое беспокойство и выразил желание увидеться со мной. Его привели, но, оказавшись в уютной комнате, где дневной свет делал обстановку жизнерадостной, он стал довольно оживленным и, казалось, не желал портить настроение другим, раскрывая душераздирающие истории об анархистских заговорах. Я пытался вовлечь его в разговор, но ответы звучали односложно и с каким-то гортанным акцентом. Ситуация становилась очень утомительной. Я подумал, что у Абрахама внезапно случился столбняк, но решил докопаться до сути его мыслей. Я убеждал его не руководствоваться книгой Моста — мы это понимали, — а высказаться, если у него есть какая-либо информация. Если же ему нечего сообщить, то так и сказать. Он быстро понял, что ситуация становится критической и что, если он продолжит молчать, возможно, его последний шанс спасти себя будет упущен. Он расслабил мышцы лица, открыл губы и приготовился говорить. Это стоило ему больших усилий, но он, очевидно, осознал, что что-то нужно делать.

«Ну, — наконец протянул он, — я не знаю, что вам сказать. Мне кажется, вы, люди, знаете обо всем и имеете все данные так точно, как я могу вам их предоставить. И обо мне вы тоже все знаете. Скажу за себя: я ничего не знаю о законах страны. Мне говорили люди, которые должны были знать лучше, что на то, чем мы занимались, закона нет. Теперь я вижу свою ошибку».

Затем Герман дал информацию о себе и других и заявил, что никогда не любил Лингга. Лингг, отметил он, был самым ярым анархистом, которого он когда-либо видел, и он почти верил, что у того в голове динамитная бомба. Сам он никогда не высказывался в пользу использования динамита. Он был военным человеком и верил в использование винтовок. Он придерживался мнения, что все анархисты должны быть хорошо обучены и что никто не должен носить оружие, если не знает, как им пользоваться. Он был против того, чтобы бросать камни или драться на улицах. Он верил в мечи и хороших стрелков, и сам принадлежал к этому классу. Его идея заключалась в том, чтобы никогда не предпринимать ничего, пока не будешь полностью готов, а когда они будут готовы — позволить их работе показать результат.

Во время допроса он был очень осторожен в своих высказываниях, но не щадил лидеров. В то же время он не хотел вовлекать никого, кто не имел особого значения в организации. Его заявление, однако, было столь же исчерпывающим, сколь и удивительным. Офицеры безоговорочно поверили ему, так как в его откровениях проявились искренность и серьезность.

Герману было предъявлено обвинение большим жюри, но после того, как он некоторое время находился под стражей, его освободили по приказу прокурора штата. В начале судебного процесса его снова привели и держали под стражей до его окончания. Затем его отпустили на свободу. С тех пор он стал трудолюбивым человеком и лишь два или три раза «срывался», посещая некоторые открытые публичные собрания. Однако теперь он заявляет, что покончил с анархией.

Вот что он сказал помощнику прокурора штата Фуртманну, мне и офицерам:

«Я принадлежу к вооруженной группе Северной стороны с 1883 года. Члены группы следующие: Шваб, Рау, Хубер, Нибе, два Лемана, Тилен, Лингг, Хубнер, Селигер, Ланге, Шнаубельт, Лоренц Герман, Абрахам Герман, два Хагемана, Хейман, Ниендорф и Чарли Бок. Нас было около сорока человек на Северной стороне. Я ничего не знаю о слове “Ruhe” (Покой). В понедельник, 3 мая, в 9 часов вечера я присутствовал на собрании металлистов в зале Симена, на Рэндольф-стрит, недалеко от Джефферсон-стрит. Я видел Августа Спайса. Он проходил мимо и раздавал листовки, призывающие к мести закону и полиции. Спайс был на собрании, когда я туда пришел, и у него была целая пачка этих листовок. Я видел, как Спайс суетился на собрании, разговаривая с людьми. Секретарем этого собрания был человек по имени Ханеман. Ланге был председателем. Я принадлежу к отделению того же профсоюза на Северной стороне. Но это было общее собрание. Я знал лишь немногих присутствовавших членов. Председатель собрания работает на фирме на Уобаш-авеню — это медник по имени Эндрю или Андре. Когда я ушел с этого собрания в десять часов, я отправился на Уэст-Лейк-стрит, 54. Когда я вошел в салун, кто-то сказал, что внизу проходит собрание. Я спустился. Уоллер был председателем того собрания. Я также видел там Фишера. Я знаю Шнаубельта. Он был там. Когда возник вопрос о печати листовок для собрания на Хеймаркете, Фишер сказал, что позаботится об этом. Кто-то предложил разослать письма вооруженным людям или членам в близлежащих городах рядом с Чикаго с просьбой разобраться с полицией и ополчением там, чтобы они не могли прийти на помощь офицерам или полиции этого города. По моему настоянию это предложение было отклонено. Я видел Хубнера и Лингга на том собрании. Когда я вошел, кто-то сказал: “Лингг этим займется”. Я понял это так, что речь идет о предоставлении динамитных бомб. Я увидел, что собрание замышляет недоброе, и покинул это место. На собрании 4 мая, в 8:30 вечера, в зале позади салуна Неффа, на Клайборн-авеню, 58, я услышал, что план действий, который был принят, был таким же, как тот, что был дан вооруженным людям на Уэст-Лейк-стрит, 54. Насколько я помню план, он был примерно таким: некоторые из вооруженных людей должны были отправиться к полицейским участкам и, если полицию вызовут, бросить в них динамитные бомбы, поджечь дома и удерживать полицию на Северной стороне. Насколько я знаю, у группы Северо-Западной стороны был похожий план. Лингга в это время там не было. Все присутствовавшие члены с нетерпением ждали его прихода, ожидая бомб. Я был в зале около часа. Я вернулся туда же в тот же вечер — 4 мая — около одиннадцати часов. Первое, что я услышал о каких-либо неприятностях, было около 10:30. Человек по имени Антон Хиршбергер вошел в салун и сказал нам, что на Хеймаркете произошел бунт. В то же время вошел высокий мужчина и сказал, что был на бунте, что вокруг них летело много пуль, взорвалась бомба и что у него либо украли револьвер, либо он его потерял. Затем Нефф сказал, что собирается закрыть свое заведение, так как было одиннадцать часов. В среду, 5 мая, я встретил Лингга и Селигера в том месте. Я был удивлен встречей с Линггом там, потому что тогда думал, что его должны были арестовать. Лингг заговорил со мной и сказал: “Вы, милые трусы”. Я ответил, что ему лучше держать рот на замке, так как он был причиной всего этого дела. Хубнер и я были там, чтобы посетить собрание наших людей, которое должно было состояться втайне в Линкольн-парке. Мы должны были встретиться в парке, потому что ожидали, что проводить его где-либо еще будет небезопасно. Что заставило меня думать, что Лингга должны были арестовать, так это то, что он всегда выступал за использование динамита и бомб. То, что бомба была брошена, было фактом, и я думал, что Лингга должны были арестовать за это».

31 мая Герман сделал еще одно заявление следующего содержания:

«Я знаю Августа Спайса. Он редактор “Арбайтер-Цайтунг” в этом городе. Я знал, что он писал несколько статей о революции. Я был избран агентом на общем собрании для приобретения и продажи оружия. Это было в октябре прошлого года — 1885. Бальтазар Рау был председателем того собрания. У нас было несколько человек в комитете. Они назывались Бюро информации. В него входили Парсонс из английской секции, Чарльз Бок (немец, также помощник секретаря Рау), Хиршбергер (француз) и Миколанда (чех). Каждый анархист обращался в это бюро за информацией. Я обычно получал свои ружья из Нью-Йорка, от человека по имени Сигер. Он живет на Третьей авеню».

ЗАЛ ТИММЕРХОФА, № 703 Милуоки-авеню. С фотографии.

Он был посредником между мной и фабрикой, где производилось оружие. В феврале прошлого года я получил двадцать пять револьверов. Они были отправлены прямо мне на Клайборн-авеню, 25. Я продал их все членам организации по себестоимости. Это было 6,50 доллара. Последние два револьвера я продал 3 мая 1886 года — один человеку по имени Ашер, а другой Августу, каменщику. До этого я продал один револьвер Шнаубельту, один Линггу и один Селигеру. Именно Шнаубельт предложил на собрании, состоявшемся на Уэст-Лейк-стрит, 54, 3 мая, уведомить другие города, но я сказал ему, что это полная чепуха. Примерно за две недели до этого собрания я встретил Брайтенфельда в салуне и сказал, что часто слышал эту букву «Y» и намерен выяснить ее значение, когда она появляется в “Арбайтер-Цайтунг”. Брайтенфельд сказал, что это означает собрание вооруженных людей, и велел мне подождать, и он проведет меня на собрание. Я ждал долго — около часа. Затем он вышел, и меня впустили вместе с ним. Я был на собрании с ним час, а затем оно закрылось. Я знаю Лингга шесть месяцев. На собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, вечером 3 мая предполагалось, что полиция вмешается на Хеймаркете, и тогда появится шанс для бунта. Четыре члена группы Северной стороны были назначены на том собрании шпионами. Если бунт потерпит неудачу и мы будем разбиты полицией, нашими местами сбора после этого будут Сентр-парк, Гумбольдт-парк, церковь Святого Михаила, Линкольн-парк и Уикер-парк. Сигналом к атаке после начала бунта должно было стать освещение небес красными огнями. Кто-то попросил динамит, и ему ответили, что Лингг предоставит материал. Различные шпионы, назначенные на том собрании, должны были провести собрание на следующий день, каждое подразделение отдельно, а затем все вместе в зале Зепфа, чтобы завершить все приготовления к бунту. Я обвинил Лингга в изготовлении динамитных бомб и сказал ему, что если из этого возникнут какие-либо неприятности, то это будет по его вине. Он назвал меня трусом. Я знал, что у Лингга были неприятности в Филадельфии незадолго до того, как он уехал оттуда».

Лоренцу Герману было двадцать шесть лет, худощавого телосложения, с очень бледным лицом, по-видимому, чахоточный. По профессии он был медником и хорошим рабочим. По прибытии в участок он выразил большое удивление дерзостью офицеров, принудивших его прийти против воли. Его спросили имя, и он назвал его. Когда его попросили произнести его по буквам, он сказал, что не знает как; все, что он знал, это то, что он Лоренц Герман. Будучи допрошенным по поводу анархии, он ответил, что ничего об этом не знает, а когда его обвинили в участии в революционном заговоре, он сказал, что не принимал в нем такого большого участия, как его брат. Он вскоре обнаружил, что у полиции много информации о его брате, и тогда сменил тактику, пытаясь сгладить ситуацию для Абрахама.

«Мой брат, — сказал он, — женат и имеет семью. Я холост. Я хочу видеть своего брата вне этой беды; неважно, что будет со мной».

«Ну тогда, — возразил я, — почему бы не рассказать нам что-нибудь?»

«Мне? — спросил Лоренц. — Я не знаю, что рассказать».

Он, очевидно, передумал в одно мгновение и стал чрезвычайно скрытным.

«Ну, — сказал я, — тогда я расскажу вам кое-что. Я обращу ваше внимание на 4 мая, между 8:30 и 10:30 вечера. Вы были возле этого участка примерно с девятнадцатью другими людьми, и среди них был ваш брат. Вы должны были бросить бомбы в патрульный фургон на случай, если полицию вызовут на Западную сторону на помощь полиции на Хеймаркете, но вы задержались немного дольше в салуне на Кларк-стрит. Когда вы вышли и дошли до угла Супериор-стрит и Ла-Салль-авеню, вы увидели три патрульных фургона, груженных полицией, направлявшихся на юг по Ла-Салль-авеню, но вы были недостаточно близко, чтобы бросить бомбу. Это вас очень разозлило. Затем некоторые из вас отправились в церковь Муди и оставались там некоторое время. Когда вы наконец увидели так много полицейских, идущих к участку, вы все испугались и отправились в зал на Клайборн-авеню, 58. О, кстати, каким маршрутом вы воспользовались, покидая участок? Вы пошли на Хеймаркет или в зал Неффа?»

«Я был на Хеймаркете», — ответил Лоренц.

«Разве это не правда — все, что я вам рассказал об участке?»

«Да, это правда, — ответил Лоренц. — Кто-то рассказал мне об этом».

«Кто вам рассказал?»

«Я не знаю».

«Вы лжете, — сказал я. — Вы должны сказать нам кто; это тот человек, за которым мы охотимся».

Видя, что его постепенно загоняют в угол уклончивыми ответами, он принял смелый вид и ответил:

«Ну, я был там сам. Я не оставался очень долго, а оттуда я пошел на Хеймаркет. Думаю, мы с Хагеманом пошли вместе».

Дальнейшие расспросы привели лишь к угрюмым ответам с очень скудной информацией, но, получив возможность обдумать дело, он наконец решил во всем признаться. Его некоторое время занимали объяснениями, и он дал мне очень важную информацию. Он был обвинен большим жюри, а затем освобожден по приказу прокурора штата. О Лоренце с тех пор ничего не слышно, но предполагается, что сейчас он ведет тихую жизнь и доказывает, что стал лучше.

Его заявление, среди прочего подтверждающее то, что раскрыли другие, содержит следующее:

«На собрании, состоявшемся на Клайборн-авеню, 58, я слышал, как Энгель сказал, что если они хотят делать бомбы, то могут найти много газовых труб на Западной стороне, на городских складах, недалеко от моста на Чикаго-авеню, а затем, если они хотят научиться их делать, могут прийти к нему. Все, что было нужно, — это нарезать трубы на куски по шесть или восемь дюймов, наполнить их динамитом и вставить деревянную пробку с каждого конца. В то время с ним была его дочь, которой было около пятнадцати или шестнадцати лет. Я видел Хиршбергера, Хагемана и Чарльза Бока в одиннадцать часов вечера во вторник, 4 мая, в заведении Неффа, на Клайборн-авеню, 58. Хиршбергер рассказал присутствующим о бунте на Западной стороне. Я был на собрании на Хеймаркете в компании Хагемана, плотника. Два человека стояли близко друг к другу рядом со мной, и они выглядели подозрительно. Я был там в то время, когда подошла полиция. Я испугался и убежал. Я бежал, не останавливаясь, пока не добрался до заведения Неффа на Северной стороне. Я нашел там своего брата и рассказал ему о бросании бомбы, ее взрыве и о том, что произошло. Я не хотел быть замешанным в этом деле, и именно по этой причине я сначала отказался говорить. Я принадлежал к вооруженным людям Северной стороны. Револьверы и ружья, которые продавал мой брат, он получал с фабрики в Нью-Йорке. Он продал около двенадцати ружей социалистам. Он продал ящик револьверов, около двадцати штук в ящике, по 6,90 доллара за штуку. В течение семи месяцев мой брат действовал как агент, по назначению, для приобретения и продажи ружей и револьверов».

ГЛАВА XVI.

Натиск на анархистов — Сцена в трамвае — Как Герман Мунценберг выдал себя — Секретный сигнал — «К черту осведомителей» — Чемодан бомб — Еще о кровожадном плане Энгеля — Учения «Лер унд Вер Ферайн» — Трусость Брайтенфельда — Анархист Иуда — Хагеманы — Динамит в газовой трубе — Поклонник Лингга — План по устранению автора — Гостеприимство полицейского участка — Возмущение мистера Джеболински — Фальшивый молочник — Невольный посетитель — Принятый за детектива — Эксцентричный заключенный — Разделение труда на динамитной фабрике — Дилемма Клермона — Подготовка к Хеймаркету.

АНАРХИСТЫ, как в тюрьме, так и на свободе, к этому времени начали обнаруживать, что в стране существует закон и что его величие будет защищено. Они столкнулись с упрямыми, серьезными фактами и осознали, что находятся в мире трудностей. Их усилия по сокрытию были пресечены на каждом шагу, и их заговор был раскрыт в самых существенных частях. Их лидеры были собраны, а их товарищи арестовывались каждый день. Хитроумные и проницательные, какими они себя считали, они обнаружили, что общество способно раскрыть их секреты. Поначалу они приняли вид бравады и безразличия, но, видя, как легко можно разоблачить их блеф и как внимательно мы следим за каждым, они поняли, что уклонение или молчание не помогут ни уберечь их шеи от петли, ни спасти от тюрьмы. Почти все арестованные превратились в трусливых слабаков, и такое положение дел не способствовало комфорту тех, кто все еще оставался на свободе и жил в постоянном страхе перед арестом. Арест следовал за арестом, и мы с мистером Фуртманном были чрезвычайно заняты, руководя получением признаний и систематизируя материал для будущего использования. Тем не менее, хорошая работа продолжалась.

Первой жертвой после братьев Герман, попавшей под контроль полиции, стал Герман Мунценберг. Он был арестован вечером 20 мая, в восемь часов, и обстоятельства его ареста были несколько своеобразными. В тот вечер офицеры Шюттлер и Хоффман переводили братьев Герман из участка на Ларраби-стрит в участок на Чикаго-авеню. Они сели в открытый трамвай со своими заключенными, которых посадили на заднее сиденье лицом вперед, расположившись сами непосредственно позади на платформе. В середине вагона, лицом назад, сидел незнакомец. Вскоре офицеры заметили, что мужчина делает знаки Германам. В ответ Лоренц Герман приложил правую руку ко рту. За этим последовал еще один знак от незнакомца. Офицер Шюттлер распознал, что этот человек был другом Германов, и попросил заключенных не выдавать личность офицеров. Незнакомец, казалось, в чем-то сомневался, покинул свое место и, встав рядом с Абрахамом Германом, начал разговор. Он казался старым знакомым. Этого было достаточно для офицеров. Когда трамвай доехал до угла Уэллс-стрит и Чикаго-авеню, незнакомец собирался выйти. Офицеры тихо сказали ему не беспокоиться о выходе из трамвая, а посидеть еще немного. Естественно, человек был удивлен этой просьбой людей, которых он не знал, и возмущенно отказался ехать дальше. Офицеры немедленно велели ему считать себя арестованным и не двигаться, если он дорожит своей жизнью. Тем временем они узнали в этом человеке того самого маленького парня, который вместе с Линггом нес чемодан, наполненный динамитными бомбами, в зал Неффа. Это был Герман Мунценберг.

ГЕРМАН МУНЦЕНБЕРГ. С фотографии.

Троих заключенных доставили в участок, и Мунценберга заперли одного на ночь. На следующий день его привели в мой кабинет. Глубина его невежества в отношении анархии или анархистов была поразительной. Как и остальные, он абсолютно ничего не знал. Однако несколько дней спустя он взглянул на вещи иначе. Ожидалось признание, и ему была предоставлена возможность.

«Я вижу, у всех неприятности, — уныло начал Мунценберг. — Я и сам влип. Я никому не могу помочь; никто не может помочь мне».

Он замялся, словно пытаясь решить, что ему делать, но наконец, собравшись с духом, продолжил:

«Я понесу свою собственную беду. Я никому больше не наврежу».

«А, — сказал я, — есть, например, Герман; есть и другие люди, которые вас выдали. Все они в прошлом называли себя вашими друзьями, а теперь пытаются спасти свои собственные шеи и повесить вас. Так вы хотите хранить молчание под их обвинениями? Вам нечего рассказать о других?»

«Это мне не поможет», — ответил Мунценберг.

«Тогда, — сказал я, — что вы можете сказать о себе?»

«Вы не знаете обо мне ни малейшего пустяка», — вызывающе заметил маленький человек.

«Вероятно, у вас была такая сильная головная боль от запаха динамита, что вы ничего не можете вспомнить».

«Кто сказал вам, что у меня была головная боль?» — перебил Мунценберг, теперь крайне заинтересованный.

«Разве вы не боялись, — продолжил я, не обращая внимания на прерывание, — что упадете в подвал, когда сидели на железных перилах на углу Норт-авеню и Ларраби-стрит, недалеко от полицейского участка, или вы были уверены, что бомбы, которые были у вас в кармане, удержат вас на месте? Еще кое-что — вы не имеете привычки курить сигары. Они вызвали у вас тошноту?»

Мунценберг оставался несколько пассивным до этого последнего выпада, но внезапно показал, что в нем много жизненной силы. Его глаза сверкнули от возбуждения, и он был весь во внимании.

«Кстати, — продолжал я, — какой вес вы можете нести?»

«Что вы имеете в виду?» — вмешался встревоженный слушатель.

«Я имею в виду, сколько весил тот серый чемодан, который вы принесли в зал Неффа на Клайборн-авеню, 58, 4 мая, около восьми часов?»

«К черту осведомителей, — выпалил теперь уже разгневанный маленький анархист. — Дайте мне час на размышление и вызовите меня снова».

Его отправили обратно в камеру, а по истечении двух часов привели снова. Он вошел в кабинет очень смиренно и сразу сказал:

«Капитан, я вижу, нет смысла упрямиться. Будете ли вы обращаться со мной так же, как с другими, если я расскажу все, что видел, и что сделал сам?»

«Я обещаю вам те же права и привилегии».

Мунценберг сделал свое заявление и был освобожден по приказу прокурора штата. Он был немцем, двадцати восьми лет, ростом пять футов семь дюймов, крепкого телосложения, с большой головой и глазами, по профессии кузнец. Во время ареста он жил на Норт-Уэллс-стрит, 95. После освобождения он обещал давать показания, когда потребуется, но примерно в середине судебного процесса он взял отпуск и с тех пор его никто не видел. Однажды сообщалось, что он умер, но этот отчет не удалось подтвердить. Мунценберг был горячим поклонником Лингга, Спайса и Энгеля и настойчивым работником их дела. Он часто терял несколько рабочих дней в неделю, чтобы бродить по округе, продавая книги Моста и призывая людей вооружаться. Он зарабатывал хорошие деньги, когда работал, и тратил все на анархию. Как и другие, он признал, что был сбит с толку подстрекательской литературой. Его заявление было следующим:

«4 мая, около восьми часов, меня послали встретить двух человек, которые несли чемодан, наполненный динамитными снарядами или бомбами. Я встретил их примерно в квартале от зала Тюрингер, Клайборн-авеню, 58. Я сказал им, что меня попросили встретить их и помочь нести чемодан. Они сказали: “Хорошо”. Я взял его у них, положил на плечо и понес в зал. Чемодан весил около тридцати фунтов. Во второй половине дня того же дня, около четырех часов, я пришел на Северную сторону и отправился к дому Хубнера, Мохок-стрит, 11. Его не было дома. Я пошел искать его. Я знаю его некоторое время. Я нашел его. Во второй раз, когда я хотел его увидеть, я пришел к нему домой и застал его в комнате за изготовлением транспарантов для собрания на Хеймаркете в тот вечер. Он тогда обедал, а после этого мы отправились к дому Селигера, Седжвик-стрит, 442. Придя туда, Хубнер сказал Линггу и Селигеру, что я его друг и все в порядке. В комнате Лингга я видел два ружья и два револьвера. Селигер наполнял бомбы динамитом. Лингг обрезал запал. Один из них спросил меня, есть ли у меня раны на руках. Я сказал нет. “Тогда, — сказали они, — ты можешь нам помочь”. Моей задачей было наполнить динамитом длинные снаряды из газовых труб. Я наполнил шесть или восемь снарядов или бомб. У меня начала болеть голова от запаха динамита, так что я не мог больше работать. Хубнер тоже работал, надевая капсюли на запал. Я видел в доме в то время трех или четырех человек. Я видел около десяти круглых свинцовых бомб на кровати, все пустые. После того как они были закончены, их положили под кровать. Я заметил около шестнадцати длинных снарядов или бомб из газовых труб в комнате. В темноте Хубнер и я отправились в зал Неффа. Перед уходом я видел, как один из двоих, Лингг или Селигер, принес чемодан и вытряхнул из него грязную одежду. Когда мы приближались к залу, Хубнер попросил меня посмотреть, идут ли они. Я пошел посмотреть и встретил их в переулке рядом с улицей. Оба несли чемодан, каждый держался за концы ручек чемодана. Я спросил, помочь ли им. Они ответили да. Так как они были высокими людьми, я не мог нести его ни с одним из них, поэтому я положил его на плечо и понес сам. Я занес его в задний зал позади салуна. Через некоторое время один из них спросил меня, куда я положил чемодан. Я сказал ему. Он сказал, что это не то место, и попросил меня принести его обратно. Поэтому я пошел за ним и положил его в узкий коридор. Чемодан был два фута в длину, восемнадцать дюймов в высоту и шестнадцать дюймов в ширину. Он был покрыт серым брезентом. Он весил около тридцати фунтов. Когда я уходил из дома Селигера в темноте, я взял с собой три длинные бомбы. Я сделал это, потому что один из людей там велел мне это сделать. Я знал, что это бомбы в чемодане, когда нес их. Кто-то прошел мимо нас на улице, когда мы шли в зал. Лингг сказал: “Это тяжелые инструменты”, имея в виду содержимое чемодана, чтобы отвлечь внимание встреченного человека. Я бросил три бомбы, которые у меня были, в озеро по пути в Пуллман, потому что узнал, что они опасны, и больше не хотел их иметь. Я видел в зале Неффа в ту ночь, 4 мая, толпу людей, собравшихся на некоторое время, а затем они начали расходиться. Они уходили группами по пять или шесть человек. Все они шли по Клайборн-авеню к Ларраби-стрит. Когда мы дошли до Ларраби-стрит, они все разделились и рассредоточились по Ларраби-стрит. Я пошел к Норт-авеню и Ларраби-стрит к полицейскому участку с незнакомым человеком. Я оставался там некоторое время. Я видел Селигера и Лингга возле участка, идущих на север по Ларраби-стрит. Когда я был в доме Селигера, один из пяти присутствовавших людей сказал мне бросить бомбы в полицейский участок, чтобы убить полицию, а если какие-либо патрульные фургоны выедут, бросить бомбы в фургоны среди офицеров и застрелить лошадей. Это было сделано для того, чтобы помешать им оказывать помощь друг другу. Я курил сигару в ту ночь, чтобы у меня был огонь, готовый зажечь бомбы и бросить их при необходимости. Я курю сигары только по воскресеньям, и, так как я не привык много курить, сигара вызвала у меня тошноту. Я сидел некоторое время на железных перилах на Ларраби-стрит, напротив полицейского участка, на юго-восточном углу. Я сидел там около пятнадцати минут. Фургон не выехал, и, так как я чувствовал себя плохо и все равно не мог много сделать, я пошел домой. Лингг и Селигер шли впереди меня. Я видел их в последний раз, когда они пересекали Норт-авеню, направляясь на север по Ларраби-стрит. На следующий вечер я пошел на Клайборн-авеню, 58. Я встретил Хубнера, и он сказал, что в ночь стрельбы был в Линкольн-парке. Я узнаю эту фотографию, которую мне сейчас показывают, как фотографию Селигера. Я видел, как он делал динамитные бомбы на Седжвик-стрит, 442, днем 4 мая в компании с Линггом. Человека, которого я видел запертым в этом участке, я видел работающим и делающим динамитные бомбы в компании с Селигером, и его зовут Луи Лингг. Когда я был в доме Селигера, Хубнер сказал мне идти в Линкольн-парк, и там я получу инструкции».

Следующим анархистом, доставленным в участок, был Август Грагге. Он был немцем, двадцати восьми лет, прямой и крепкого телосложения, каменщик по профессии, жил на Норт-Холстед-стрит, 880. Он был арестован 24 мая. Вскоре после этого я дал ему вечернюю аудиенцию. По его поведению было очевидно, что это молодой человек, которого легко сбить с пути людьми силы и решительного характера; поэтому неудивительно, что он стал крайним анархистом, особенно после того, как его часто бросало в компанию некоторых из самых отъявленных лидеров в организации и он посещал собрания, где кровь и грабеж были главными темами обсуждения. Когда власти взяли его в оборот, он вскоре изменил свои взгляды. Он заявил, что, как и многие другие, был введен в заблуждение, полагая, что анархистские доктрины верны и что не существует закона, который мог бы помешать им; но после того, как ему зачитали закон, он признал, что выбрал неправильный путь. Он был человеком трезвых привычек, и при допросе рассказал очень прямолинейную историю. После предоставления имевшейся у него информации он был освобожден прокурором штата, и он пообещал исправиться.

Заявление, которое он сделал мне, было следующим:

«Человек по имени Ланге и другой, Август Ашер, уговорили меня вступить в вооруженную группу. Чарльз Бок был нашим секретарем четыре или пять недель назад. Я слышал, как Рау и Лингг выступали в зале Неффа. Лингг говорил о динамите и призывал нас вооружаться. Они также хотели, чтобы мы покупали револьверы. Я купил один — большой — за 4 доллара. Я заплатил 2 доллара задатка. Ашер и я пошли на собрание на Хеймаркете вечером 4 мая. Я видел листовку, которая призывала на это собрание. У нас были наши большие револьверы с собой, когда мы туда пошли. Когда началась стрельба, мы побежали. Я упал, и около сорока человек пробежали по мне и удерживали меня. Тогда я потерял свой револьвер. У нас было собрание в понедельник вечером, 3 мая, в зале Неффа. У Абрахама Германа было три или четыре револьвера на продажу. Ашер всегда хранил “Арбайтер-Цайтунг”, и временами я читал ее. Первым человеком, которого я услышал на Хеймаркете, был Август Спайс, затем Парсонс и Филден, затем я увидел Шнаубельта, стоящего на фургоне со Спайсом. Из-за того, что собирался дождь, было решено пойти в зал Зепфа. Парсонс, однако, сказал людям остаться, так как у него было всего несколько слов. Наконец пришла полиция. Некоторые люди начали расходиться, но кто-то громким голосом призвал их остаться. Затем началась стрельба. Я услышал взрыв бомбы. Как я уже сказал, я упал. Как только я смог подняться, я побежал на Северную сторону. Я пошел в зал Неффа. Я нашел там нескольких, кого знал. Я сказал им, что потерял свой револьвер, а затем объяснил, что произошло на Хеймаркете. Я носил свой револьвер в заднем кармане, и он выпал, когда я упал. Револьвер был заряжен. Я знаю Лингга. Я слышал, как он выступал по крайней мере четыре или пять раз. Он всегда призывал людей вооружаться. Он также говорил, что они слишком медленны в получении оружия и что придет время для его использования, и они должны быть готовы».

Густав Брайтенфельд был арестован следующим. Он был немцем, тридцати лет, щетчиком по профессии, жил в нижней квартире двухэтажного дома на Самуэль-стрит, 18. 4 мая он был командиром второй роты «Лер унд Вер Ферайн» и ранее принимал активное участие во всех анархистских собраниях. Он считался звездным анархистом на Северо-Западной стороне и часто посещал дом Джорджа Энгеля.

Густав был анархистской марионеткой. Все, что нужно было делать лидерам, — это дергать за ниточки, и он откликался. Он состоял во всех комитетах, и всякий раз, когда сомневался в каком-либо порядке действий, он шел к Энгелю за советом. Ему не хватало суждения и мозгов, и он пытался компенсировать этот недостаток, консультируясь с лидерами. Но при всем этом он был опасным человеком. Он был вспыльчив, но труслив, когда думал, что вряд ли выйдет победителем из ситуации.

В ночь на 4 мая его рота была готова возле городской черты убивать людей и поджигать здания, ожидая лишь приказов приступить к работе по всеобщему разрушению. Они ожидали, что полиция сбежит с Хеймаркета, но так как в тот раз «красные» сами пустились наутек, комбинация провалилась. Их «сигнальные» комитеты были рассеяны, а их товарищи деморализованы неожиданной атакой полиции.

Брайтенфельд и его рота услышали стрельбу на своем месте сбора и, не получив сигнала к началу атаки, он отправился к дому Энгеля, чтобы выяснить, что не так. Узнав о взбучке, которую получили его товарищи на Хеймаркете, он не горел желанием принимать подобное «лекарство» и улизнул, как побитая собака. Возле городской черты был выбран дом для зажигательных факелов его роты, и он был бы в огне при их первом же наступлении, если бы они получили сигнал. Но роту распустили, и все поспешили домой, чтобы избежать опасности. Две недели они жили в смертельном страхе перед полицией.

Если бы, однако, эти заблудшие люди были запущены в ту ночь, при всех благоприятных для них обстоятельствах, неизвестно, какую страшную разруху они бы создали. Рота состояла из людей, достаточно отчаянных, чтобы при надлежащем поощрении убивать людей спящими или бодрствующими. Они устроили бы настоящий карнавал, если бы собрание на Хеймаркете прошло согласно ожиданиям, и трудоспособные, и беспомощные пострадали бы одинаково от их рук. Их план состоял в том, чтобы стрелять или колоть всех, кто противостоял их продвижению в город, и, одурманенные успехом, они бы ни перед чем не остановились.

Брайтенфельд знал обо всех гнусных приготовлениях, и поэтому он был человеком, которого искала полиция. Он был найден 25 мая, около семи часов, офицерами Стифтом и Шюттлером и доставлен в участок на Чикаго-авеню. Когда я имел честь встретиться с ним, он сразу принял военный вид, но вскоре обнаружил, что разжалован в рядовые. Поскольку он был одним из немногих, кто понимал английский, ему зачитали закон о заговорах. Затем его проинформировали, что ему предъявлено обвинение, и рассказали, что может быть доказано против него. Он пришел в ужас, едва мог говорить, но наконец сумел сказать:

«Господа, вы взяли не того человека. Вы хотите взять моего брата. Я не тот Брайтенфельд. Я хороший, мирный человек».

Ему сообщили, что ложь в участке сейчас не в цене и что если он желает говорить и сказать правду, ему будет предоставлена возможность. Если нет, мы не потерпим никакой ерунды. Он воздержался от разговоров и был отправлен вниз.

На следующий день он передал, что хочет видеть меня. Его привели, и, усевшись перед помощником прокурора штата Фуртманном и всеми офицерами, он сказал:

«Господа, прошу прощения. Я солгал вам. Я тот человек, который вам нужен. У меня есть жена и семья, и я люблю их. Я умоляю вас теперь, если вы позволите мне говорить, я скажу правду и все, что знаю».

«Рассказывайте все, что знаете, — сказал я, — и помните, что я узнаю, когда вы скажете неправду».

«Я знаю, что у вас к этому времени есть все. Если я расскажу вам все и стану свидетелем против этих других парней, вы отпустите меня?»

«Если вы расскажете все и правду, я поговорю с прокурором штата за вас и попрошу его взять вас в качестве свидетеля».

Брайтенфельд после этого сделал заявление, и несколько дней спустя он был освобожден. Когда его впоследствии вызвали для дачи показаний, он отказался это сделать. Он говорил другим, что государство не может никого осудить, и он не будет помогать обвинению. Поэтому его оставили в покое. Он все еще находится под обвинением. С тем уроком, который он получил, предполагалось, что он исправится. В этом мы ошиблись. С тех пор он посетил ряд собраний, а на похоронах миссис Нибе появился со своей ротой. Он тот же нераскаявшийся анархист, каким был до своих неприятностей, но за ним внимательно следят, куда бы он ни пошел.

Вот под чем он подписался в участке в присутствии мистера Фуртманна, меня и офицеров:

«Меня зовут Густав Брайтенфельд. Мне тридцать лет. Я женат и проживаю на Самуэль-стрит, 18. Я щетчик. Я капитан второй роты “Лер унд Вер Ферайн”. В нашей роте двадцать человек. Я знаю Фишера и Шраде. Шраде — сержант по обучению моей роты. В воскресенье, 2 мая, я был в Пуллмане. Я услышал о плане бунта в понедельник днем, 3 мая. Я знаю Джорджа Энгеля, Дейтца и Фишера. Они главные лидеры группы Северо-Западной стороны и вооруженных людей. Хейер — имя человека, который держит зал Талия на Милуоки-авеню. Я знаю Крамера; он живет позади дома Энгеля. Думаю, я видел Крамера на собрании, состоявшемся вечером 3 мая, на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я знаю Шмидта, разносчика “Арбайтер-Цайтунг”. На том собрании я видел Крюгера, Шраде, Грунвальда, Клермона, Крамера, Дейтца, Энгеля, Фишера, Шнаубельта и Уоллера. Уоллер был председателем собрания. Первое, что я услышал, — они осуждали полицию за убийство рабочих на фабрике Маккормика. Я видел листовку о мести, которая призывала людей к оружию. Я слышал, как Энгель сказал, что когда слово “Ruhe” появится в “Арбайтер-Цайтунг”, каждый должен отправиться к выбранному ими месту встречи и быть готовым к действию. Я слышал, как кто-то сказал, что как только они увидят небеса, освещенные красными огнями, тогда настанет время начать революцию. Энгель и Фишер вызвались доставить новости с Хеймаркета вооруженным людям, расквартированным в Уикер-парке. Энгель вызвался действовать в качестве шпиона. Я знаю, что Энгель продавал оружие. На собрании 3 мая я слышал, как кто-то просил динамитные бомбы. Я слышал, как Энгель ответил, что динамитные бомбы готовы и находятся в надежных руках. Фишер согласился напечатать листовки, призывающие на собрание на Хеймаркете. Было сказано, что на том собрании будет от 20 000 до 30 000 человек и что полиция вмешается. Тогда будет хорошее время напасть на них и отомстить им за убийство шести их товарищей. Слово “Ruhe” будет означать, что они должны приготовиться и быть начеку. Энгель сказал, что они должны искать его в “Арбайтер-Цайтунг” 4 мая, и все они должны отправиться к своим соответствующим местам, как было условлено, со своим оружием или ружьями. Собрание на Хеймаркете было задумано как ловушка для полиции. Энгель, Крамер и Крюгер пошли на собрание, чтобы посмотреть, будет ли там большая толпа, и когда они вернулись домой, Энгель сказал, что присутствовало всего 250 человек. Я ходил к Энгелю утром 4 мая к нему домой. Он сказал мне, что был на собрании и присутствовало то количество, которое я назвал. Я присутствовал на собрании группы Северо-Западной стороны, которая решила созвать собрание на вечер 3 мая, на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я слышал в последнем названном месте, как несколько человек говорили, что динамитные бомбы в надежных руках. Я встретил Уоллера в зале Талия 4 мая, около одиннадцати часов вечера, и он заметил, что у них было очень жаркое время на Хеймаркете. Я видел Фишера в среду, 5 мая, в зале Талия, и он тогда сказал мне, что Спайс был арестован около четырех часов того утра. Спайс — единственный, кого я знаю из семьи Спайс. Я знаю его пять лет».

Уильям Хагеман был следующим, кто осмотрел наш простой и непритязательный кабинет. Он вошел с достоинством и нес в себе воздух, который ясно демонстрировал его полное презрение к полиции. Он был немцем, около тридцати лет, сутулым, строителем лестниц по профессии, был женат и имел одного ребенка. Он жил во время своего ареста на нижнем этаже дома на Риз-стрит, 49, и его всегда можно было найти, когда нужно было исполнять анархистские заговоры. Его брат был, как и он сам, ярым анархистом, но достаточно хитрым, чтобы избежать ареста. Уильям был найден офицерами Шюттлером и Хоффманом около семи часов утра 26 мая. Он недолго оставался в неведении о причине своего ареста, и тогда он хотел, чтобы я понял:

«Мой брат не анархист. Если кто-то на него донесет, не обращайте на это внимания, потому что все это касается меня. Это я тот самый парень. Люди часто нас путают».

«Ты из вас двоих — худший анархист», — заметил я.

Хагеман хотел знать, как я пришел к такому выводу.

«Мы знаем о тебе все», — сказал я.

«Если знаете, то смотрите не забудьте, — последовал ответ. — Уверен, от меня вы ничего не узнаете».

«Хорошо. Но будь уверен: прежде чем ты покинешь этот участок, я выясню все твои похождения и всех, с кем ты общался в последние два года. И ты сам мне об этом расскажешь».

«Никогда; я скорее умру. Я скорее покончу с собой. Я вынесу любые пытки, которым вы можете меня подвергнуть, но никогда не донесу на своих товарищей или кого-либо, кто работал на наше дело».

«Ты, вероятно, не помнишь ту работу, за которую взялся в ночь на 4 мая. Она была не такой уж мелкой, но, конечно, поскольку твои нервы в тот вечер были не в порядке, ты несколько раз заходил в соседний бар, чтобы подбодрить себя, а твои друзья, отсиживавшиеся в задней части этого участка, чувствовали то же самое, что и ты. Так что вы сменяли друг друга и укрепляли нервы. Скажи, Уильям, кто сказал, что бомбы не годятся? Ты помнишь третье окно в участке с восточной стороны здания и тот небольшой спор из-за бомб — стоит ли бросать круглую свинцовую бомбу или длинную бомбу из газовой трубы? Помнишь двух полицейских, которые перешли переулок и на мгновение остановились посреди него, когда вы, ребята, подумали, что вас обнаружили, — как вы все забились в темную часть переулка и побежали? Теперь запомни: когда ты будешь готов говорить, я изложу свою версию событий, и если ты застрянешь, увидишь, я смогу тебе сильно помочь. Ты мог бы припомнить то немногое, что знаешь о Хеймаркете, как ты был удивлен, что бросили только одну бомбу, и как парни, которым было поручено это задание, не справились со своим делом. Эй, офицеры, покажите этому джентльмену апартаменты, которые он будет занимать следующие четыре недели. Если пожелаете чего-то сверх нашего меню, просто нажмите на кнопку, и вас обслужат незамедлительно. О любой невнимательности со стороны официантов следует сообщать в этот кабинет. Если решите задержаться у нас подольше, лучше запаситесь табаком. Сам понимаешь, когда человек в море, он обнаруживает, что ему нужно много вещей, которые могли бы пригодиться».

Ему не понравились его апартаменты — как ни странно. Там не было пожарной лестницы, постельное белье меняли не каждый день, а шум соседей не давал ему спать по ночам. Он попал не в тот отель, но его апартаменты были заказаны и оплачены налогоплательщиками, и он не мог изящно откланяться.

Хагеман сначала устал, потом разозлился, а в конце концов пришел в отчаяние. Он понял, что попал в беду, и решил довериться мне. Он пришел к этому выводу днем 27 мая и послал тюремщика в кабинет с сообщением, что хочет меня видеть. В ответ ему передали, что он не увидит меня, если не собирается говорить по существу. Хагеман ответил, что готов говорить на любую тему, по которой его могут допросить, и его соответственно привели в кабинет, в присутствие мистера Фуртманна, меня и детективов.

«Ну, — сказал я, — я понимаю, что ты хочешь меня видеть».

«Да, хочу, — последовал ответ, — но не в присутствии всех этих парней».

«Почему нет?»

«Потому что мое дело только к вам».

«Видишь ли, Уильям, я всего лишь один, а то, что ты здесь расскажешь — а это должна быть правда, — тебе придется повторить в уголовном суде, и, поскольку меня к тому времени могут убить, некому будет подтвердить твои показания, если они будут даны только мне».

«О, вот как вы хотите меня поймать!»

«Здесь нет никакой ловушки. Если ты не хочешь давать показания в присутствии всех этих людей, я не хочу от тебя ничего слышать».

«Вы ответите мне на один вопрос?» — спросил Хагеман, опасаясь, что может упустить свой единственный шанс. — «А именно: кто-нибудь из множества людей, запертых здесь, уже раскололся?»

«Ну, — ответил я, — большинство из них уже это сделали, а остальные буквально лезут из кожи вон, чтобы последовать их примеру».

«Это очень неприятная вещь».

«Да, это правда».

«Могу ли я выйти, если расскажу вам все, что знаю, и можете ли вы избавить меня от дачи показаний в суде? Вы же знаете, это погубит человека навсегда».

«Да, но было убито много полицейских, а они просто выполняли приказы. Если ты считаешь, что ты лучше полицейского, тебе лучше спуститься вниз и ждать суда в уголовном суде».

«Послушайте, капитан, я бы никогда ни на кого не донес, но у меня дома жена и маленький ребенок. Я схожу с ума, думая о них, и ради них я расскажу все».

Хагеман сделал то, что обещал, но в ходе последовавшего допроса стало очевидно, что он двуличный человек и что, когда дело касалось его семьи, ему было наплевать, отправит ли он других парней на виселицу или в тюрьму. Он был храбрым, хвастливым анархистом. Он привык беседовать со своими сообщниками за пенящимися «кружками» пива, и чем больше было пива, тем громче он рассуждал об убийстве людей и свержении капитала. Он был большим любителем анархистских газет и литературы, и чем более пламенными и необузданными были настроения, тем больше это ему нравилось. Он принимал участие в каждом движении, посещал все собрания и пикники «красных» и стал довольно полезным членом организации. Он постоянно хвастался бомбами, которые припрятал для использования, и обещал дать капиталистам о себе знать. Найденные у него бомбы оказались круглыми свинцовыми и из газовых труб, причем некоторые из них он получил от Фишера задолго до 4 мая. Лингг обучил его изготовлению бомб, и он был близким другом Энгеля, чьи разговоры о бомбах ему очень импонировали. Хагеман не мог спокойно слушать обсуждение, в котором не упоминался динамит, и на любом мирном собрании он обязательно становился возмутителем спокойствия. Если не было спора, он сам его затевал и, если нужно, подкреплял свои доводы кулаками. Всякий раз, когда устраивались танцы или благотворительные вечера для пополнения казны на покупку динамита, он был тут как тут и изо всех сил старался увеличить сборы. Будучи таким активным членом, естественно, он много знал о своей организации и очень существенно помог штату предоставленными сведениями.

Его держали под стражей до окончания суда, и, учитывая его опыт в тюрьме, можно было подумать, что он навсегда порвет с анархизмом. Однако это было не так. Хотя почти все остальные раскаялись в своих ошибках, Хагеман, едва обретя свободу, стал таким же радикалом, как и прежде. Он даже несколько раз угрожал убить прокурора штата Гриннелла, судью Гэри, меня и других. После суда я держал детектива на каждом собрании анархистов, и донесения, которые мне приносили, гласили, что Хагеман и Бернхард Шраде были самыми яростными и решительными людьми в союзе.

Хагеман хвастливо говорил: «Я никогда не раскалывался перед этим Шааком. Если бы все сделали так, как я, они бы очень мало знали об анархистах».

Однажды ночью на Уэст-Лейк-стрит, 54, к этому отъявленному негодяю подошел один из его предполагаемых близких друзей, который, однако, пользовался моим доверием и сказал ему:

«Ты не любишь Шаака, и я его не люблю. Он сейчас здесь, в участке на Десплейнс-стрит. Мы можем зайти в переулок и застрелить его в кабинете. У меня сейчас с собой револьвер, и я зайду к Флорису и возьму еще один. Потом мы пойдем и "прикончим его". Мы оба пойдем, выстрелим вместе и побежим. Но помни: никаких арестов в нашем случае; лучше умрем, чем дадим себя схватить».

«Ты серьезно?» — спросил Хагеман.

«Вот моя рука. Вот мой револьвер, и если ты струсишь, я убью тебя на месте. А теперь пошли».

Ответил ли Хагеман? Вовсе нет. Он пополз на брюхе, придумывая оправдания.

«Этот человек Шаак, — сказал он, — знает меня так хорошо, что соваться туда небезопасно».

«Ну, — ответил его спутник, — мы можем пройти через пустырь».

«Это слишком опасно, парень, — сказал Хагеман. — Я бы все это проделал, если бы меня никогда не разоблачили».

«Ну, — сказал спутник, — ты сумасшедший трус, и не смей больше "трепать языком" в моем присутствии».

Хагеман на время притих, но сейчас он снова буйствует, как никогда.

Вот показания Хагемана, которые он дал «ради собственной семьи», но которые помогли забить гвозди в гробы других семей:

«Я был на собрании в зале Неффа, Уэст-Лейк-стрит, 121. Я видел там Лингга и слышал, как он обращался к людям, призывая их к оружию. Я также видел Тилена, двух Леманов и Петера Хубера. Ниендорф был председателем собрания, которое было созвано для обсуждения восьмичасового рабочего дня. Кто-то на том собрании крикнул, что на Уэст-Лейк-стрит, 54, идет собрание, и сказал: "Пойдемте туда". Тогда многие из нас пошли, включая Хубера, Тилена и меня. Я стоял с правой стороны, когда вошел в подвал. Собрание длилось от получаса до сорока пяти минут. Я видел там Фишера, Энгеля и Уоллера. Уоллер был председателем. Я слышал, как говорил Энгель. Он велел нам следить за красными огнями, и когда мы увидим их в небе, тогда и наступит время начинать революцию. Огни должны были стать сигналом для внешних постов о том, что беспорядки на Хеймаркете начались. Это также должно было рассматриваться как сигнал о том, что полиция напала на собрание на Хеймаркете, и тогда мы должны начать работу по разрушению. Каждый должен был заранее выбрать дома, чтобы их можно было поджечь, когда будет дан сигнал. Энгель также сказал на этом собрании, что материал, имея в виду динамит, дешев и что любой член может его купить. Он упомянул полицию и сказал, что если они увидят на улице патрульный фургон, полный офицеров, они должны уничтожить фургон и полицию, бросая бомбы в фургон. Он (Энгель) призывал каждого человека причинить как можно больше вреда, имея в виду разрушение собственности и убийство людей. Я слышал, как этот план повторял позже черноволосый человек по имени Уоллер. Уоллер сказал, что этот план революции был принят вооруженной группой Вест-Сайда. Герман и я были на собрании на Хеймаркете, но когда началась стрельба, мы убежали».

Альберт Йеболиньски был еще одним желанным гостем 26 мая. Его часто приглашали воспользоваться гостеприимством участка, но он, по-видимому, довольствовался тем, что ютился в грязных каморках в глухих местах, лишь бы не рисковать встречей с полицейским. Но в указанный день он получил такое настойчивое приглашение от Шюттлера и Хоффмана, что наконец сдался. Он был немецким поляком, тридцати пяти лет, худощавого телосложения, с темными усами и большой бородкой, и выглядел как француз. В то время он жил в двухэтажном кирпичном доме, в первой квартире, на Пенн-стрит, 11. Офицеры знали, что он очень подозрительный человек и что он пробежит кварталы, чтобы уйти с дороги полицейского, настолько велика была его ненависть к полиции. Поэтому они подошли к его дому осторожно, чтобы он не принял их за «синих мундиров». Они постучали довольно рано — в четыре часа утра, — и Шюттлер, постучав в дверь как обычный молочник, заставил миссис Йеболиньски выйти к дверям.

«Кто там, — крикнула она, прежде чем решиться открыть дверь, — и что нужно?»

«Это я — молочник, — ответил Шюттлер. — Я хочу видеть вас, мадам».

С этим заверением миссис Йеболиньски открыла дверь, но как только она обнаружила, что это не молочник, она захлопнула дверь — впрочем, недостаточно быстро, чтобы закрыть ее, так как офицер, увидев свой шанс, просунул ногу между дверью и косяком. Хоффман сразу пришел на помощь и сообщил женщине, что я послал его за ее мужем.

«Мы ничего не знаем о капитане Шааке», — ответила она и снова попыталась закрыть дверь.

«Ну, мадам, я уверен, что капитан кое-что знает о вас, ребята».

И с этой информацией офицеры толкнули дверь. Это было уже слишком для миссис Йеболиньски. Она крикнула мужу:

«О, Альберт, шпицль, полиция!»

«Никому не открывай дверь, — раздался громовой голос Альберта из соседней комнаты. — Не пускай их!»

Тем временем офицеры вошли внутрь и, следуя на голос, нашли Альберта в постели.

«Доброе утро, Альберт», — сказал Шюттлер приятным, бодрым тоном.

«Кто велел вам приходить сюда?» — грубо потребовал Альберт.

«Капитан Шаак желает видеть вас по срочному делу».

«О да; должно быть, он влюблен в меня, раз прислал вас так рано. Неужели никто еще не убил эту проклятую ищейку?»

«Нет, Альберт, у тебя скоро будет шанс увидеть его, и тогда ты сможешь его убить».

«Идите и скажите Шааку, что вы меня видели, и этого будет достаточно. Я скорее умру, чем пойду. Вы не можете забрать меня отсюда. Я хочу позавтракать и посплю, прежде чем жена меня позовет».

Сказав это, Альберт прыгнул обратно в постель. Офицер Шюттлер возразил и в конце концов был вынужден вытащить его. Альберт затем отказался одеваться. Разговор с ним имел не больше эффекта, чем разговор с каменной стеной.

Хоффман открыл дверь, и Шюттлер схватил Альберта под мышку и вышел с ним, несмотря на его пинки и сопротивление. Они вывели его на бодрящий утренний воздух, и, хотя Альберт был не одет для компании, они отправились с ним.

Миссис Йеболиньски бросилась за ними и, дико жестикулируя, закричала:

«Верните его, верните его, и я его одену».

Офицеры вернулись, но не в дом. Они отвели Альберта в дровяной сарай, и там его одели.

В участке его пригласили вниз и сказали, что так много людей хотят меня видеть, что у него, вероятно, будет неделя отдыха. Его заперли, и в течение первого дня он не хотел ни есть, ни пить. Однако его не уговаривали, и на следующее утро он позвал тюремщика, сказав:

ПОСПЕШНЫЙ ТУАЛЕТ.

«Я болен; не дадите ли вы мне чашку кофе?»

Тюремщик ответил, что ему придется подождать до девяти часов, когда заключенные вернутся из суда.

«Ну, — возмущенно сказал Альберт, — если я не получу свой кофе сейчас, можете оставить свой завтрак себе».

Когда наступило девять часов, тюремщик совершил обход, приглашая спящих проснуться и позавтракать.

«Можете идти к черту; вы не заставите меня есть», — сказал Йеболиньски и устроился поспать.

Но когда пришло время обеда, Альберт наверстал упущенное и пропущенные приемы пищи. В четыре часа он послал тюремщика в кабинет сказать мне, что хочет меня видеть. Его привели.

«Ну, Альберт, — сказал я, — сколько ты теперь весишь?»

«Лучше отпустите меня домой. Я вам ничего не скажу. Нет смысла держать меня здесь».

«Я не хочу, чтобы ты мне что-то говорил. Я собрал больше доказательств за последние несколько дней, чем мне нужно, и теперь они все арестованы. Я собираюсь привлечь тебя к суду за заговор и убийство; так что не утруждай себя упрямством. Я не хочу тебя видеть, пока не увижу в суде. Офицер, отведите его обратно в камеру».

«Значит, вы можете обойтись без меня?»

«Да, я уверен, что могу».

Альберта проводили вниз, но через два часа он попросил позвать офицера Шюттлера.

«Теперь я вижу, — сказал он Шюттлеру, — что этот человек Шаак хочет меня повесить».

«Я уверен, что он с вами закончил», — ответил офицер.

«Умоляю вас, скажите капитану, что я хочу его видеть, и передайте ему, что я расскажу ему о бомбах и обо всем остальном».

Офицер Шюттлер доложил о желании анархиста, и Йеболиньски снова привели. Он признался, что у него припрятаны четыре заряженные бомбы, которые он покажет, если его вывезут.

Соответственно, его взяли под стражу офицеры Шюттлер и Хоффман, которых он привел к месту к северу от Дивижн-стрит, недалеко от лесопильного завода и фабрики льняного масла. В том месте был боковой путь, и в точке, где локомотивы останавливались, чтобы сбросить шлак, он выкопал свои бомбы. Эти бомбы были засыпаны примерно четырьмя дюймами шлака посередине между рельсами, и когда их достали, они оказались полностью заряженными, с запалом и капсюлями. То, что не произошло взрыва, — почти чудо. Если бы локомотив простоял над этим местом час, как это часто бывало, шлак снова загорелся бы. В одно мгновение локомотив и все вокруг разлетелись бы в клочья, и никто не узнал бы точной причины. Повезло какому-то машинисту и кочегару, да и вообще всей округе, что ни один паровоз не стоял над этим местом после того, как были заложены эти бомбы.

Вернувшись в участок, Йеболиньски предоставил штату много ценной информации. Ему было предъявлено обвинение, и его оставили в качестве свидетеля. Но его так и не вызвали, и после суда он был освобожден. С тех пор за ним наблюдали, и оказалось, что он занимается исключительно своими делами. В своих показаниях он изложил свое присутствие на собрании на Уэст-Лейк-стрит, 121, где присутствовали Лингг, Рау и другие, а также свое присутствие на собрании на Хеймаркете, откуда он убежал, как только началась стрельба. Он также описал бомбы — три круглые свинцовые и одну длинную железную, — которые он получил от Хагемана, одноглазого плотника.

Петер Хубер был еще одним важным посетителем по специальному приглашению. Его проводили в кабинет офицеры Уэйлен и Стифт, и он держался очень хладнокровно. Это был долговязый, худой, чахоточного вида парень, всего двадцати девяти лет, зарабатывавший на жизнь столярным делом. Он был немцем, женат, имел двоих детей, жил в двухэтажном деревянном доме на Хадсон-авеню, 96. Его манера поведения была очень тихой, и никто не принял бы его за анархиста. Но Петер, тем не менее, был душой и телом предан движению и регулярно посещал все собрания. Он никогда не выступал с речами — был слишком застенчив для этого; он никогда никому не давал советов по анархизму, но ему стали доверять, и он знал всех лидеров и все о динамитных бомбах. Он был настолько невыразителен и неразговорчив, что поначалу я принял его за платного детектива в рядах социалистов. Когда ему задавали вопрос, он не спешил с ответом, а если его прерывали, он замолкал и больше ничего не говорил.

ОПАСНОЕ МЕСТО ХРАНЕНИЯ.

На второй день после ареста — 25 мая — Хубер предложил отвечать на вопросы, и сделал это без всякого принуждения. Вслед за этим он предоставил штату несколько хороших улик и свободно рассказал обо всем. Ему было предъявлено обвинение, но он был освобожден по приказу прокурора штата. Он был готов дать показания на суде, но в нем не было нужды. С тех пор он держится подальше от анархистских собраний и теперь является полезным человеком для своей семьи.

Показания Хубера были следующими:

«Я принадлежал к вооруженной группе Норт-Сайда. Я знаю Селигера, Хубнера, плотника Лемана, двух Хагеманов и Лингга. Некоторое время назад, в феврале, Джордж Энгель произнес большую речь в зале Неффа на Клайборн-авеню, 58. Я выписываю "Арбайтер-Цайтунг". Воскресное издание этой газеты называется "Ди Факкель". Я видел букву "Y", и ее значение в том, что всякий раз, когда мы увидим ее в газете, в тот же вечер состоится собрание вооруженных людей на Уэст-Лейк-стрит, 54. 3 мая было назначено одно такое собрание на тот вечер. В тот вечер я зашел в бар на Уэст-Лейк-стрит, 71, и выпил стакан пива. Оттуда я пошел на Уэст-Лейк-стрит, 54. Находясь в баре на Уэст-Лейк-стрит, 54, я услышал, как кто-то сказал, что собрание будет проводиться внизу, в подвале. Мы спустились вниз. Когда я вошел, я увидел около тридцати или сорока человек. Я сел на скамью, и мы просидели там некоторое время, прежде чем собрание открылось. Я слышал, как кто-то сказал, что это будет митинг протеста в связи с тем, что наши рабочие были убиты полицией на заводе Маккормика в тот день. Я видел на том собрании листовку с призывом к мести и к оружию из-за убийства наших братьев. Я видел ту же листовку в тот же вечер в зале на Уэст-Лейк-стрит, 71. Уоллер был председателем собрания на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я встретил там Хубнера, Абрахама Германа, Фишера и Брайтенфельда, капитана второй роты "Лер унд Вер Ферайн". Я слышал, как Энгель выступал с речью, и все это время Брайтенфельд ходил по залу взад-вперед. Я также видел там Шнаубельта и Тилена. Я был в зале Неффа на Клайборн-авеню, 58, рано вечером во вторник, 4 мая, и видел там Лингга, Селигера и Хубнера. Я слышал, как Энгель на Уэст-Лейк-стрит, 54, объяснял свой план и работу, которая должна быть проделана в соответствии с ним. Собрание, сказал он, будет проведено на Хеймаркете, и когда полиция вмешается, толпа должна напасть на них, а вооруженные люди должны быть готовы к действию. Кто-то предложил провести собрание на Рыночной площади в Саут-Сайде, между Рэндольф-стрит и Мэдисон-стрит. Кто-то другой заметил: "Нет, это нехорошее место; это мышеловка". Если они проведут там собрание, а полиция вмешается и толпа окажет сопротивление, полиция загонит их всех в реку. Некоторые сказали: "Это так", и тогда собрание было назначено на Хеймаркете, как и предлагал Энгель. Мы ожидали присутствия от 20 000 до 30 000 человек. У всех нас была мысль, что полиция вмешается. Энгель изложил свой план примерно так: он сказал: "Сначала созовите собрание на Хеймаркете", а затем призвал вооруженных людей быть готовыми. Он посоветовал нам бросать динамитные бомбы в участки, убивать полицейских, бросать динамитные бомбы в патрульные фургоны и стрелять в лошадей у фургонов. Он повторил свой план для тех, кто пришел на собрание позже. Листовка с призывом к мести распространялась как наверху, так и внизу на Уэст-Лейк-стрит, 54. Вечером 3 мая я видел Шписа и Рау вместе в баре Цепфа. Что касается слова "Ruhe", я слышал, как Энгель сказал, что когда мы увидим это слово в газете, тогда мы будем знать, что все в порядке и готово. И мы должны следить за этим сигналом. Я слышал, как Энгель сказал, что человек, который не может причинить вреда или создать беспорядки, должен сидеть дома, так как он не нужен. Когда он закончил излагать свой план, он был принят. Шнаубельт сказал, что внешние города, где у них есть товарищи, должны быть немедленно уведомлены, как только революция здесь увенчается успехом. Я видел Фишера на этом собрании. Он пошел в "Арбайтер-Цайтунг", чтобы узнать, можно ли напечатать листовку в ту ночь, созывающую собрание на Хеймаркете на следующий вечер. Он вернулся и сообщил, что редакция закрыта. Он сказал, что займется этим утром. Я видел Лингга, Селигера, Мунтценберга и Хубнера в баре Неффа на Клайборн-авеню, 58, около восьми часов вечера 4 мая».

Бернхард Шраде, немец, был странным сочетанием эксцентричности. Он был арестован офицерами Уэйленом и Левенштейном вечером 26 мая, в девять часов, на Милуоки-авеню, недалеко от Дивижн-стрит. Ему было двадцать восемь лет, рост шесть футов, прямого и мускулистого телосложения, нервный и вспыльчивый, плотник по профессии, жил на Милуоки-авеню, 581. Когда его посадили в участке, нам не потребовалось много времени, чтобы выяснить все, что он знал об анархии. Говоря о Хеймаркете, он сказал, что нужные люди были не на своих местах, иначе все сложилось бы совсем иначе. У них было полно оружия и бомб, объяснил он, но лидеры не знали своего дела. Рано вечером, сказал он, была большая толпа, но подавляющее большинство ушло с отвращением, потому что собрание было не таким уж большим, а речи были недостаточно радикальными, чтобы соответствовать их идеям. Они ожидали чего-то пламенного и порывистого. (Это было примерно в то время, когда мэр Харрисон был на собрании, и речи, соответственно, были очень мягкими.) Те, кто ушел с собрания и не пошел домой, сказал Шраде, слонялись по барам в округе. Если бы шестьсот полицейских, добавил он, атаковали толпу на час раньше, мало кто из них остался бы в живых. Он знал о приготовлениях, и если бы план был выполнен, потери были бы ужасающими.

Впоследствии Шраде был освобожден по приказу помощника прокурора штата Фуртманна и пообещал, что даст показания в суде. Его несколько раз посылали за дополнительной информацией, и он всегда откликался.

БУЙНЫЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ.

Примерно через месяц после освобождения Шраде он и двое других однажды ночью посетили бар на Норт-авеню и, выпив много пива, стали чрезвычайно шумными и буйными. Владелец бара попытался их успокоить, но в конце концов был вынужден вызвать офицера. Теперь, никто из этих любителей выпить не питал любви к полицейским. Как только они увидели, что он вошел, они приказали ему убираться и пригрозили, что если он не уйдет, они выбросят его в окно. Офицер ничуть не испугался и, видя, что он намерен заставить их замолчать, трое нарушителей набросились на него. Офицер быстро пустил в ход дубинку, и вскоре его противники растянулись на полу. Опилки были окроплены кровью, но прежде чем «красные» смогли совершить второе нападение, гражданин привел на помощь патрульный фургон. Их взяли под стражу, в пьяном угаре бросили в фургон и отвезли в участок на Ларраби-стрит.

По дороге Шраде немного пришел в себя и, не совсем довольный результатами своей предыдущей стычки, попытался выбросить одного из офицеров через борт фургона. Однако его схватили за горло и заставили вести себя тихо до конца пути. На следующее утро троицу оштрафовали в полицейском суде и освободили после уплаты штрафов. Шраде раскаялся и после этого некоторое время оставался трезвым. Поскольку он был безработным, я оплатил его счета за проживание в течение двух недель и держал его под наблюдением, чтобы он явился в суд в качестве свидетеля. Когда начался суд, он был в хорошем настроении и сказал прокурору штата, что даст те же показания, что давал в участке 26 мая. Его, соответственно, вызвали в качестве свидетеля. На трибуне он не смог раскрыть всю информацию, которую давал ранее, но прокурор штата Гриннелл знал все пункты его прежних показаний, и прежде чем закончил со Шраде, сделал его хорошим свидетелем для штата.

После суда полиция надолго потеряла Шраде из виду и гадала, был ли он тихо убит своими бывшими товарищами или покинул город ради собственного блага. Но однажды офицер доложил мне, что Шраде все еще в городе. Предполагалось, конечно, что его больше никогда не найдут в притонах социалистов. Однако выяснилось, что он является полноправным членом профсоюза плотников № 241, ранее № 1. Это самая ярая анархистская организация в городе, и, если бы не некоторые сравнительно консервативные члены, она бы уже давно отомстила за осуждение и казнь обреченных заговорщиков.

Шраде и Хагеман, после восстановления в полном членстве, оказались такими же подстрекателями в своих высказываниях, как и прежде, и, казалось, соревновались друг с другом в своих усилиях показать, что они стали еще лучшими анархистами, чем до того времени, когда они донесли на своих товарищей и помогли отправить их на виселицу. На самом деле они стали настолько демонстративны, что некоторые члены угрожали им исключением. За это они искали мести, воздействуя на слабоумных людей, чтобы настроить их против лидеров организации. Пока консерваторы остаются во главе профсоюза плотников, особой опасности нет, но если такие фанатики, как Шраде и Хагеман, когда-нибудь захватят контроль, ждите крови.

Август Алерс, как было известно, был близким другом Лингга, и поэтому я с нетерпением искал знакомства с ним. Но Алерс после Хеймаркета проникся отвращением к свежему воздуху и держал себя в мрачных, непосещаемых помещениях. Офицеры знали, что он часто посещал комнату Лингга, иногда оставаясь там три или четыре часа, и, поскольку Лингг никогда не терпел никого, кто не мог быть полезен, считалось, что Алерс может предоставить ценную информацию, если его найдут. Миссис Селигер заявляла, что Лингга посещало очень много людей, но большинство из них старались скрыть свои лица или как-то замаскироваться, обычно прокрадываясь в дом, как будто собирались что-то украсть или кого-то убить. Этот человек Алерс был одним из таких. Лингг заставлял каждого человека, который помогал ему, выполнять определенные специальные виды работ. Одни приносили ему свинец, другие — газовые трубы, третьи — древесный уголь и т. д. Алерс помогал в чем-то, и, имея довольно хорошее описание его внешности, детективы постоянно были начеку. Наконец, офицеры Уэйлен и Левенштейн нашли его 26 мая на Чикаго-авеню, 148, и доставили в участок. У него была вороватая манера поведения, и когда его привели ко мне, я попросил его дать отчет о своих действиях в период с 3 по 6 мая. Этого он сделать не смог, но после того, как его некоторое время подержали под замком, он дал некоторую информацию о внешних группах. Что касается Лингга, он притворялся, что знает очень мало, и, поскольку офицеры не могли идентифицировать его с каким-либо конкретным лицом, он был освобожден под обещание лучшего поведения. Он признал, что был большим поклонником анархистских лидеров и сильным сторонником анархии, но теперь, сказал он, он больше не будет с ними сотрудничать. Насколько наблюдали офицеры, он сдержал свое обещание и занимается исключительно своим ремеслом — плотницким делом.

Таких парней у нас в городе были сотни 4 мая 1886 года, но, к счастью, Бог создал большинство из них с большими желудками и без сердца или мужества.

Виктор Клермон, немец, был почти ошеломлен, когда ему сообщили, что я хочу его видеть. Клермон — имя, звучащее по-французски, и когда офицеры Уэйлен и Левенштейн взяли его под стражу по подозрению, они приняли его за француза, тем более что он был очень похож на него, имея темные усы и бородку. Клермона доставили в участок, и там он назвал свой возраст — двадцать семь лет, профессию — столяр и мастер по бильярдным столам, и место жительства — Корнелия-стрит, 116. Когда его допрашивали по поводу анархии, он выразил удивление, что его приняли за анархиста, но когда ему сообщили о том, что он таинственным образом прокрадывался в темные подвалы, которые освещались свечами и чьи двери были забаррикадированы, он выглядел ошеломленным.

«Что-то здесь не так, — сказал он. — Кто-то хочет втянуть меня в неприятности на Хеймаркете. Я уверен, что ничего не знаю об анархистах».

«Ну, — сказал я, — посмотрим, сможешь ли ты что-нибудь вспомнить. У тебя или твоей жены есть родственники, живущие недалеко от города. После 4 мая ты отправил им кучу ружей, винтовок, боеприпасов и несколько бомб на хранение. Ты забирал их ночью, и ты был настолько осторожен, что пытался замаскироваться. Тем не менее, я не могу привлечь тебя за это к ответственности. Ты также был активным членом на Нортвест-Сайде во всех анархистских движениях. Ты знаешь все, чем занимался, и мы тоже. У меня здесь твое досье».

«О да, — сказал Виктор, — я слышал, что вы, ребята, все очень хорошо продумали, потому что у вас все идет по-вашему. Ну, если я признаю все, что сделал, что вы собираетесь со мной делать?»

«Я сделаю с тобой то же самое, что сделал с другими. Я выслушаю твои показания и посмотрю, сможешь ли ты сказать правду. Если ты солжешь мне или о ком-то другом, я остановлю тебя, и это все. Тебе предъявлено обвинение, и я отправлю тебя в тюрьму. Если ты скажешь правду, я пошлю за прокурором штата и попрошу его отпустить тебя, но ты должен будешь явиться в качестве свидетеля, когда мы тебя вызовем».

«Я полагаю, — заметил Клермон, — что мое дело обстоит так: если я не расколюсь, это сделает кто-то другой».

Затем он дал отчет о себе и своих товарищах-анархистах. Впоследствии он был освобожден и очень часто навещал меня в течение нескольких недель. Он был безработным и нуждался в деньгах, и я давал ему деньги на пропитание. Однажды вечером он зашел и сказал офицерам, что у него есть что-то важное, чтобы рассказать мне. Я был очень занят в то время и спросил его, нужны ли ему деньги. Виктор ответил, что не хочет денег. Однако я предложил ему 5 долларов и сказал прийти на следующий день. Сначала он не хотел брать деньги, но когда я сказал, что не могу больше ждать, он взял их и ушел. Добравшись до Милуоки и Чикаго-авеню, он встретил своих старых дружков и сказал им, что уезжает в ту ночь. Рано утром следующего дня мне сообщили, что он уехал. Виктор отсутствовал год, но, думая, что все улеглось, он вернулся и принялся разубеждать анархистов в том, что он когда-либо «раскалывался». Хотя с момента суда он не принимал активного участия в собраниях, он, похоже, чувствует, что у него хорошие отношения с анархистами, и всегда говорит им, что при аресте «он ничего не выдал».

Его показания были следующими. Они были даны в девять часов вечера 26 мая:

«Я принадлежу ко второй роте "Лер унд Вер Ферайн" Нортвест-Сайда, капитаном которой является Брайтенфельд. Некоторое время назад на собрании, состоявшемся на Уэст-Лейк-стрит, 54, было заявлено, что полиция разгонит их собрания, если узнает, когда и где они их проводят, и что поэтому необходимо принять какой-то секретный способ созыва собраний. Мы приняли "Y, komme", и когда мы видели, что эта буква появляется в "Арбайтер-Цайтунг" в любой день, мы могли знать, что собрание состоится на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я был в зале "Талия" 3 мая, рано вечером. Мы должны были провести собрание, чтобы выбрать новых офицеров роты, но собрание не состоялось. Кто-то вошел в бар и сказал, что в тот день после обеда на заводе Маккормика были убиты четверо наших рабочих. Тогда кто-то сказал, что призыв на собрание в тот вечер на Уэст-Лейк-стрит, 54, был опубликован в "Арбайтер-Цайтунг", и многие из нас пошли туда, чтобы узнать подробности об убийстве наших людей. Я видел там те листовки с призывом к мести и к оружию. Эта листовка очень взволновала меня. Я был одним из первых, кто пришел на то собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54. В начале собрания мы поставили человека у каждой двери, чтобы никто не мог подслушивать или видеть, что происходит внутри, и чтобы допускать только членов. То собрание было созвано только для вооруженных людей. Уоллер был председателем. Я слышал, как Энгель выступал с речью, и он представил план, принятый группой Нортвест-Сайда». (Здесь следует подробный отчет о «плане», совпадающий во всех деталях с тем, что дали другие свидетели относительно взрыва полицейских участков, поджога зданий, убийства людей, использования слова "Ruhe" и т. д.) «Мы ожидали, что на собрании на Хеймаркете будет присутствовать от 30 000 до 40 000 человек и что тогда у нас будет хороший шанс начать нашу революцию и напасть на полицию и правительство. На собрании также должны были быть шпионы для связи с группами в отдаленных районах (Викер-парк и Линкольн-парк). Но шпионы не выполнили свою работу, и тогда после речи Энгеля многие начали говорить о ружьях, пожарах и бомбах. По предложению Фишера было решено напечатать 10 000 листовок с призывом на собрание на Хеймаркете, и он сказал, что займется этим. Сначала предлагалась Рыночная площадь, но кто-то возразил, сказав, что это мышеловка в случае неприятностей, и было решено выбрать Хеймаркет. Прежде чем закончить рассказ о своем плане, Энгель сказал, что он был принят группой Нортвест-Сайда, и сослался на Фишера, чтобы тот ответил, так ли это. Фишер ответил: "Да, это план"».

Я спросил Клермона, был ли это первый раз, когда он услышал о «плане», и он ответил:

«Да, это был первый раз, когда я услышал о революционном плане. Я никогда не слышал о нем раньше и услышал только от Энгеля в ту ночь. Это был единственный план, о котором я слышал, чтобы следовать ему для революции. Я был на Хеймаркете и ожидал увидеть большую толпу. К моему удивлению, я обнаружил там только около пятисот человек».

Клермон сейчас снова в Чикаго и такой же ярый "красный", как и прежде. Он лидер на Нортвест-Сайде, и детективы доложили мне, что он высказался в пользу "пуль вместо бюллетеней". Он также является видным организатором в схеме анархистской "воскресной школы".

ГЛАВА XVII.

Взбудораживание анархистского гнезда — Признания по частям — Показания мелкой сошки — Один из друзей Шнаубельта — «Кто-то хочет меня повесить» — Кровожадные угрозы Нибе — Рытье в темноте — Заморенный голодом головорез — Пытки женщины — Надежды на Habeas Corpus — Работа «маленького» Крюгера — Планирование спасения — Сигнал «???» и его значение — История рыжеволосого человека — Разжигание социалистического сердца — Собрания с запертыми дверями — Засада на полицию — Эпизод с красным флагом — Пиво и философия — Жена и ребенок Баума — Революционер, избивающий жену — Обязанности брата Эппингера

Работа по выслеживанию и аресту заговорщиков могла бы остановиться на уже собранном количестве, что касается необходимости получения доказательств для использования в суде, но она была продолжена до конца, чтобы каждый видный или второстепенный персонаж в убийственном заговоре мог почувствовать силу закона, которому каждый из них так упорно бросал вызов. У меня были имена и описания всех, кто был связан с планом Энгеля, их притоны, черты характера и их влияние в организации, а детективы, согласно инструкциям, постоянно вели поиск. Анархистские места были проверены, непосещаемые места посещены, а удобные укрытия осмотрены. Каждый разыскиваемый был в конце концов выведен из тени. Ни один виновный не избежал наказания, кроме Шнаубельта. Анархистские симпатизанты делали все возможное, чтобы скрыть своих друзей, но полиция оказалась на высоте положения.

Рудольф Данненберг, немец, был одним из тех, кто держался особняком от остального человечества. Он жил на Фултон-стрит, 218, и 27 мая офицеры Левенштейн и Уэйлен нашли его в окружении семьи. За те несколько минут разговора, что у меня был с ним, стало очевидно, что он, как и все его сообщники, — твердый враг существующего общественного порядка. Он заявил, что, хотя он всего лишь портной, он может стрелять из револьвера так же метко, как кто угодно, и бросить бомбу так же далеко, как кто угодно. Он заявил, что считает себя приспособленным к чему-то более высокому, чему-то лучшему, чем быть портным, и присоединился к анархистам, чтобы привлечь к себе внимание общественности и добиться признания. Он внимательно читал "Арбайтер-Цайтунг", замечал имена разных людей, и он не видел причин, почему он не мог бы стать великим, как они, и видеть свое имя и дела часто выставленными напоказ в газетах. Он чувствовал, что обладает необходимыми способностями, и сообщил о своих амбициях и желаниях жене.

Миссис Данненберг была простой, непритязательной женщиной и не осмеливалась возражать человеку, который наконец-то нашел свое призвание. Он расхаживал по дому с сознанием того, что величие уже в пределах его досягаемости, и его изменившееся поведение настолько впечатлило женщину, что она поверила, будто он уже стал великим человеком. Данненберг не терял времени даром, вступив в «Лер унд Вер Ферайн», и с готовностью завел знакомства со всеми ведущими членами организации. Он добился признания, и его сердце наполнялось радостью, когда он посещал тайные собрания, проводимые этим обществом.

Все эти мелкие признания были ловко извлечены по частям. Заметив, что передо мной человек, который считает себя выше «гуся» и иголки, я решил отправить его вниз, чтобы он, если сможет, обнаружил разницу между портным и анархистом в поисках величия. Я относился к нему с полным безразличием, и, казалось, он глубоко чувствовал это унижение. Его поместили в камеру, и в течение двух дней к нему никто не приближался, кроме смотрителя.

Данненберг в конце концов занервничал и передал, что хочет видеть меня. В ответ ему сообщили, что на следующий день его отправят в окружную тюрьму. Тогда он захотел узнать, не дадут ли ему возможности высказаться, и настоял на слушании. Его привели в кабинет и сказали, что ему дадут ровно пять минут, чтобы изложить то, что он хочет сказать.

«Господа, — сказал он в большой спешке, — вы думаете, раз я портной, то я ничего из себя не представляю, и поэтому, похоже, склонны меня наказать. Моя клятва ничем не хуже, чем у других парней».

«Что вы имеете в виду? — спросил я. — Мы не просили вас давать клятву, и она нам не нужна».

«О, теперь я вижу, — сказал Рудольф, начиная злиться, — вам нужна только мелкая сошка. Ну что ж, смотрите, капитан, мне плевать. Я расскажу о других крупных фигурах, теперь уже ради забавы. Их нужно наказывать так же, как и мелких. Очевидно, что другие крупные фигуры хотят выговориться сами».

«Думаю, вы очень точно все подметили», — были мои утешительные слова.

«Да, я знаю, что люди хотят кого-нибудь повесить, — сказал Рудольф, — и если они смогут повесить хотя бы портного, они будут довольны».

Время, отведенное выступающему, истекло, пять минут закончились, и Рудольфа собирались проводить вниз.

«Стойте! Стойте, офицер, я еще даже не начал говорить, а я хочу, чтобы меня выслушали».

«Что ж, — сказал я, — вы хотите начать очень скоро».

Данненберг снова твердо уселся на свой стул, а затем принялся избавляться от груза, лежавшего у него на душе. Он дал весьма интересные показания и впоследствии был освобожден по приказу прокурора штата. До освобождения ему было предъявлено обвинение в убийстве, и он ушел, пообещав явиться, когда его вызовут. Спустя некоторое время его снова арестовали и поместили в комнату вместе с пятнадцатью другими.

СОВЕЩАНИЕ ЗАГОВОРЩИКОВ НА УЭСТ-ЛЕЙК-СТРИТ, 54. Уоллер зачитывает «план» Энгеля.

Каждый из этих пятнадцати был угрюмым, замкнутым и подавленным. Среди них не было ни одного веселого слова. Они чувствовали неуверенность в своей судьбе и смотрели на жизнь мрачно. Присутствие Данненберга было подобно веселому огню во время метели. Он забыл обо всех несчастьях, связанных с тем, что он портной и раздавленный анархист, и поддерживал в компании жизнь своим остроумием и шутками.

После окончательного освобождения Данненберг вернулся к своему ремеслу, бросил анархизм и теперь с величайшей гордостью говорит своим друзьям, что он просто «рыцарь иглы».

Указав, что ему тридцать два года, Данненберг присягнул:

«Я ходил на собрание в подвале дома № 54 по Уэст-Лейк-стрит. Я слышал выступление Энгеля. Я слышал, как Фишер сказал, что возьмет на себя печать листовок для митинга на Хеймаркете. Раньше я состоял в «Лер унд Вер Ферайн», но два месяца назад вышел. Я был в зале «Талия» на Милуоки-авеню в воскресенье, 2 мая. Я часто туда ходил. Я знаю Джорджа Энгеля. На собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, его попросили выступить, и он откликнулся. Я слышал, как он говорил о своем плане — плане беспорядков, поджогов, разрушения зданий и имущества, а также убийства людей и полицейских. Я слышал, как он говорил о митинге, который должен состояться на Хеймаркете, и что если они начнут там, то это будет время для нас начать восстание по всему городу. Человек по имени Шраде, сидевший рядом со мной, заметил мне, что Энгель произнес очень разрушительную речь. Этот разговор заставил меня рассмеяться. Энгель продолжил, сказав, что когда мы увидим красное небо, тогда настанет наше время начинать. Группа Северо-Западной стороны, сказал он, встретится в Уикер-парке, а группа Северной стороны — в Линкольн-парке. В тот момент, когда мы увидим пожары как сигнал, мы должны бросать бомбы, расстреливать полицейских и всех, кто стоит у нас на пути, и начать всеобщее разрушение имущества и жизней. Я никогда раньше не слышал об этом плане. Энгель был единственным, кто говорил об этом плане. На этом собрании я знал Брайтенфельда и Уоллера, который был председателем. Я слышал, как кто-то на том собрании спрашивал о динамитных бомбах и о том, как их достать, а некоторые отвечали: «Ты должен был знать это к этому времени». Энгель также говорил о слове «Ruhe» (Покой). Это должен был быть сигнальный пароль, и когда он появится в «Арбайтер-Цайтунг», тогда придет время быть готовыми к бунту».

Карл Макс Эмиль Инглиш зарегистрировался в участке 1 июня. Его могли бы схватить гораздо раньше, но за ним вели наблюдение в надежде поймать более важного анархиста. Было известно, что Инглиш был особым другом Шнаубельта, и офицеры постоянно следили за ним, полагая, что метателя бомб можно найти через его неосознанное вмешательство. Но они ждали и следили напрасно, и в конце концов офицеры Палмер и Косгроув арестовали Инглиша по подозрению. Его передали мне, и тогда выяснилось, что он знал больше об анархистах в Пуллмане, где работал, чем о тех, что были в Чикаго. Когда его назвали анархистом, он возразил и настоял на том, что он просто социалист — в его случае это различие без разницы. Однако он заявил, что все анархисты в Америке «смотрели на Чикаго как на главный центр анархии», и в Пуллмане они черпали все свое вдохновение из Чикаго. Он признался в знакомстве с Мунтценбергом, который, по его словам, продавал книги Джона Моста и другую анархистскую литературу в Пуллмане. Мунтценберг был в Пуллмане после 4 мая и носил с собой динамитные бомбы. Социалисты, сказал Инглиш, испугались этого зрелища и воздержались от дальнейших дел с Мунтценбергом.

Инглиша отпустили с предписанием, что ему лучше оставаться в Пуллмане, где он и жил. С тех пор он остается дома и теперь уделяет больше времени изучению серьезной литературы по экономическим вопросам. Он приехал в Америку из Германии в октябре 1885 года и был сбит с толку сочинениями Моста. Если бы он жил в Чикаго, он был бы очень полезным человеком для Лингга. На старой родине он работал на производстве торпед и т. д. для правительства и был хорошо осведомлен о взрывчатых веществах. Ему было двадцать четыре года, и он был именно таким человеком, которого Лингг мог бы использовать.

Август Кремер, немец, думал, что он хитрее полиции. Он избежал их внимания и поздравлял себя с тем, что знает, как успешно ускользать от них. Однако однажды — 1 июня — его весело поприветствовали офицеры Уэйлен и Стифт, и когда они уведомили его о том, какое удовольствие его компания доставит нам в участке, он застыл от удивления. Придя в себя, он заявил, что это ужасное возмущение — арестовывать человека ни за что, и снова и снова уверял офицеров, что никогда не слышал о социалистах или анархистах, не знает ни одного человека этого класса и не смог бы узнать ни одного, если бы ему указали. На самом деле, он даже не слышал, что на Хеймаркете бросили бомбу. Он разыгрывал эту роль невежества, когда его привели ко мне, но я быстро привел его в чувство.

«Вы достаточно долго притворялись простачком, — сказал я. — Мы здесь люди, которые не верят ни единому вашему слову, и нам не нужны ваши сказки для чаепития. Разве Джордж Энгель не ваш друг? Разве вы не пили пиво в задней комнате Энгеля 4 мая около одиннадцати часов? Разве вы не были там, когда куча людей ждала приказов взорвать и сжечь дома? Разве вы не были на Хеймаркете с Энгелем и разве вы не ходили с ним по окраине толпы?»

«Кто вам это сказал?» — быстро спросил Кремер.

«Один из тех маленьких божков, которым вы молились в зале «Талия» по воскресеньям. Ну же, лицемер, вы и еще двадцать человек собираетесь вместе, разговариваете и высказываете свои мнения о динамите и о том, как создавать отравленные кинжалы, и разрабатываете план борьбы с полицией и ополчением, пьете пиво и спиртное и называете это молитвенным собранием. Что вы можете сказать на все это? Если не можете ответить, я объясню вам яснее».

«Mein Gott, кто-то хочет меня повесить, — воскликнул Август. — Я знаю господина Энгеля; он хороший человек».

«Да, по вашей оценке».

«Если бы вы только знали, как ужасно он сочувствовал убитым офицерам».

«О, да. Ну, теперь вы думаете, что мы кое-что о вас знаем?»

«Я признаю, что вы знаете обо мне все, но господин Энгель сказал в ту ночь, что неправильно допускать такой провал. Он не верил в убийство нескольких человек. Все революции, считал Энгель, должны происходить сами собой, и тогда полиция и солдаты будут с ними. Если люди будут сражаться, то власти, полиция и все остальные бросят свои ружья и побегут. Тогда победа будет одержана без пролития крови, но с такой глупостью, как дело на Хеймаркете, Энгель не хотел иметь ничего общего».

«Да; все это Энгель сказал после 10:30 вечера, 4 мая».

«Да, он сказал это в своей задней комнате».

«Это все, что мне от вас нужно. Офицеры, заприте этого динамитчика».

«Капитан, не позволите ли вы мне сделать заявление?»

«О чем?»

«Я кое-что знаю. Ради Бога, не запирайте меня».

«Ну тогда говорите, очень быстро, и без вранья».

Кремер успокоился и принялся излагать свою историю. Впоследствии он был освобожден, пообещав дать показания в суде и стать лучше. Большое жюри предъявило ему обвинение в заговоре с целью убийства. Его не просили давать показания, и предполагалось, что после всех своих неприятностей он будет строго заниматься своим делом — плотницким. Но не тут-то было. Его можно было найти в компании худших анархистов в период между 4 мая и временем казни, но когда он наконец обнаружил, что в штате есть закон, по которому вешают заговорщиков и убийц, он испугался. Теперь он остается дома, вместо того чтобы шнырять по темным подвалам и придумывать средства мести. На момент ареста он жил по адресу: Милуоки-авеню, 286, во флигеле, а его друг Энгель занимал переднюю часть здания. Ему было тридцать три года, он был женат, хорошо сложен, ростом пять футов восемь дюймов и был активным человеком.

Его заявление было следующим:

«Я присутствовал на собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, вечером 3 мая. Я был там около пятнадцати минут, когда собрание было открыто. Кто-то предложил, чтобы каждый человек из группы следил за тем, чтобы все присутствующие были их членами. Меня спросили, к какой группе я принадлежу. Я не мог сказать. Я не принадлежу ни к какой группе. Тогда мне сказали уйти, потому что я не мог назвать пароль. Я сказал им, что принадлежу к социалистам, но мне ответили, что я не могу остаться. Тогда я ушел. Я часто бывал в зале «Талия» на «библейских занятиях». Я часто встречал там Энгеля и Фишера. Это было в апреле 1886 года. На одном собрании, когда присутствовали Энгель и Фишер, кто-то призвал людей быть готовыми с оружием; что скоро придет время, когда они должны быть организованы и готовы защищаться. Пока я был на Уэст-Лейк-стрит, 54, в тот вечер, 3 мая, кто-то пожаловался, что присутствует так мало людей, и сказал, что до этой ночи всегда была хорошая посещаемость, и что это очень странно. Поскольку я не мог дать знак, меня выставили. Я слышал, как Энгель сказал, что никакая революция не может быть успешной с одной маленькой группой; должны быть общие, объединенные действия».

Мартина Бехтеля также попросили явиться в участок для беседы. Он охотно откликнулся и беседовал довольно свободно. По профессии он был пивоваром, а 4 мая был мастером на пивоварне «Бартоломе и Лейхт». Он также был президентом Союза пивоваров и председательствовал на собрании во второй половине дня 3 мая. Его заявление об этом собрании было следующим:

«Я созвал собрание пивоваров на тот день, и там я увидел кучу этих листовок «Месть». Я видел, как все люди читали их, и, хотя некоторые, казалось, не особо заботились, другие были очень взволнованы тем, как полиция избивала людей на фабрике Маккормика. Некоторое время было значительное волнение, и оно продолжалось до тех пор, пока я не призвал собрание к порядку. Я обнаружил, что должен быть очень строгим, прежде чем смогу что-то сделать. Мы вели наши дела с большим трудом. Меня то и дело прерывали люди, которые входили и взволнованно говорили о том, что полиция убивает людей на фабрике. Я снова восстановил порядок, когда Оскар Нибе вошел с новой партией листовок и раздал их ребятам. Тогда огонь снова вспыхнул. После того как Нибе раздал свои листовки, его попросили выступить с речью, и всякий раз, когда кто-то спрашивал его, правда ли, что полиция убивала людей так, как описано в листовке, он отвечал: «О, да; я знаю, что это правда. Я все это видел. Мы должны подготовиться и отомстить. Готовьтесь; вы все знаете, что делать. Вы все были на наших собраниях; вы все получили инструкции. Выходите как мужчины и покажите капиталистам, из чего вы сделаны. Покажите этим ищейкам, этим наемникам капиталистов — я имею в виду полицию в синих мундирах, — что мы их не боимся. Мы должны встретить их и преподать им урок. У них нет уважения к вам или вашим семьям. Вы должны чувствовать то же самое по отношению к ним». Таков был характер его речи и ответов, и это все, что я могу сообщить о собрании».

Мистера Бехтеля поблагодарили за информацию, и он покинул кабинет.

Выяснилось, что в тот день, после ухода с того собрания, Нибе зашел в салун на Кларк-стрит, недалеко от Дивижн, и сказал, что «к завтрашнему дню или до полуночи завтрашнего дня город Чикаго будет плавать в крови или, возможно, лежать в пепле». Будет революция, все готово, и он сказал, что сделает свою часть работы. В одно время он был настолько взвинчен, что буквально кричал во весь голос и громко угрожал. На суде для Нибе было удачей, что некоторые документы не были под рукой, иначе его, несомненно, повесили бы, вместо того чтобы отделаться пятнадцатилетним тюремным заключением, которое он сейчас отбывает. Желаемые документы были каким-то образом утеряны, а когда искали некоторых важных свидетелей для явки в суд, их не смогли найти.

Нибе прекрасно знал характер людей, к которым обращался на собрании пивоваров. Все они были фанатиками анархии, а название «Союз пивоваров» было просто принято в качестве прикрытия. Пивоваренные компании могли бы внести большой вклад в продвижение закона, порядка и приличия, заменив каждого из них людьми, которые ценят хорошее правительство и привилегии гражданства.

На одной пивоварне на Северной стороне этим «красным» удалось заразить своей ересью возчиков и развозчиков пива, и в результате полицию часто вызывали для подавления беспорядков, возникавших либо из-за споров с клиентами, либо с посетителями салунов. Ущерб, нанесенный таким образом торговле компании, должно быть, был велик. Страх ли это перед этими людьми или нехватка лучшего материала удерживает их на своих местах? Несомненно, такие люди не приносят пивоваренным компаниям никакой пользы. Они плохая компания, и за ними нужен глаз да глаз. За ними следят.

Мориц Нефф был владельцем того, что называли «Лачугой коммунистов» на Клайборн-авеню, 58, известной также как «Зал Неффа». Он был близок с лидерами анархии и много знал об их движениях. 1 июня Шюттлера и Стифта отправили сказать ему, что я желаю его видеть. Он пришел не под арестом, а добровольно, как только нашел кого-то, кто будет управлять его салуном в его отсутствие. Он был немцем, около тридцати шести лет, неженатым, и более семи лет содержал штаб-квартиру анархистов. Он внимательно относился к делам, сдавал свой зал в задней части салуна различным союзам и клубам и зарабатывал кучу денег. Его заведение было своего рода штаб-квартирой анархистов, где они делали что хотели, и если бы все их заговоры были приведены в исполнение, город Чикаго не стоял бы сейчас как памятник бережливости, энергии, предприимчивости и богатства. Зал сдавался в аренду любому, кто этого желал. Никаких вопросов не задавалось, и Нефф никогда не придавал огласке происходящее. Он умел хранить секреты, и анархисты это знали. Он также знал их досконально. Он был хорошим судьей характеров, и, поскольку большинство его посетителей были низколобыми, невежественными и импульсивными парнями, он в присутствии некоторых более разумных называл их «дураками и скотом». Нефф охотно отдавал свои деньги этим людям для продвижения их дела, но его никогда не видели воющим против закона и порядка или угрожающим капиталистам, как других анархистов-владельцев салунов. Он всегда поддерживал дружеские отношения с полицией и обещал лейтенанту Баусу держать его в курсе, когда произойдет что-то важное. Это обещание, однако, по-видимому, было хитроумно дано с целью «пустить пыль в глаза» лейтенанту. Нефф говорил: «Не беспокойтесь. Всякий раз, когда что-то будет происходить, я сообщу вам»; но он никогда не находил ничего стоящего для сообщения. Офицерам удалось собрать немало информации относительно характера проводимых собраний, но, поскольку не ожидалось, что из них вырастут какие-либо важные или опасные результаты, анархистам позволяли оставаться в покое.

В ночь на 4 мая, после того как анархисты были обращены в бегство, члены группы Северной стороны поспешили со своих различных постов, чтобы встретиться в заведении Неффа. Они все еще были склонны продолжать революцию, и Нефф упрекал их за то, что они не продолжили ее в тот момент, когда она началась.

«Какого черта, — сказал он, — вы носили бомбы всю ночь и ничего не сделали? Почему вы не пошли в участок на Чикаго-авеню и не взорвали это чертово здание к чертям вместе со всеми, кто был внутри?»

Это ошеломило горячие головы, и никто не ответил.

«Почему, — продолжал Нефф, — вы все трусы; никто из вас не осмелится пойти со мной сейчас».

Никто не вышел вперед, чтобы принять вызов. Вскоре, когда время приближалось к одиннадцати часам, Нефф сказал:

«Убирайтесь! Я собираюсь закрываться, а завтра мы будем играть другую музыку, и посмотрим, кто будет танцевать».

Зная, каким популярным местом для анархистов было его заведение, Нефф в любую минуту боялся оказаться замешанным в деле на Хеймаркете. Он был очень беспокоен, и, как описал его знакомый, «его одежда и воротник рубашки не очень-то подходили ему в течение нескольких дней». Когда он вошел в мой кабинет, Нефф выпрямился и выглядел так, будто его ум был готов к худшему и будто он решил, что полиция не станет мудрее благодаря какой-либо информации, которой он обладал. Однако вскоре он обнаружил, что мы настроены серьезно и что валяние дурака в этом деле не будет допущено. В комнате были помощник прокурора штата Фуртманн, шесть детективов и я, и он был занят тем, что придумывал ответы, которые не скомпрометировали бы его самого. Наконец Нефф очень внимательно осмотрел нас всех и сказал:

«Я знаю, что меня вызвали сюда, чтобы отвечать на вопросы и доносить на анархистов. Теперь я расскажу все, что знаю».

Затем он рассказал прямолинейную историю и выступил в качестве свидетеля на суде, изложив все его существенные моменты. После того суда он продал свое заведение и покинул город. Некоторое время он отсутствовал, но недавно приезжал в Чикаго с визитом. Его поведение было таким, что оправдывает надежду на то, что впредь он будет держаться подальше от анархистов.

Джон Вейман, шваб, был своеобразным гением. Ему было всего двадцать три года, а он воображал, что может успешно обвести полицию вокруг пальца. На него указали как на сообщника некоторых лидеров, и было решено привести его, чтобы посмотреть, что он скажет в свое оправдание. Он жил на Баркер-стрит, 30, и когда около 6 июня его уведомили, что я желаю познакомиться с ним, он принял крайне оскорбленный вид. В тот момент, когда он ступил в кабинет, он вскинул обе руки и громким голосом настоял на том, что при его аресте была допущена большая ошибка.

«ЦАРЬ-БОМБА». — С фотографии.

Это одна из круглых бомб, изготовленных Линггом, похожая на адскую машину, брошенную на Хеймаркете. Она около трех дюймов в диаметре и состоит из двух полых полушарий из свинца, наполненных динамитом и скрепленных железным болтом и гайкой. Она оснащена запалом и капсюлем-детонатором.

«Я не социалист, не анархист, не нигилист, не коммунист, — заявил он. — Я не знаю Спайса, Парсонса, Шваба, Фишера, Лингга, Энгеля, Нибе или Филдена. Я никогда не посещал никаких собраний на Уэст-Лейк-стрит, 54, 71 или 120, и я никогда не был в «Коммунистен-Буде» [Лачуге коммунистов] на Клайборн-авеню, 58; никогда не был в подвале зала Мюллера, или в зале «Талия», или на Эмма-стрит, 63».

«Это правильно, Джон, — сказал я. — Продолжайте и назовите мне еще несколько мест, где вы никогда не были, и я буду вам очень обязан. Тогда я буду знать все места и всех лидеров всей анархистской шайки».

«Да, — сказал Джон, — я слышал о вас, и я не хочу, чтобы меня слишком беспокоили. Я знаю, что вы знакомы со всеми этими местами и знаете всех людей, которые туда ходили, и я слышал о куче людей, которых арестовывают каждый день, которые знали всех лидеров и посещали эти места собраний. Я подумал, что сначала расскажу вам все, потому что я болен и не вынесу долгих разговоров».

«Откуда вы так много знаете? — спросил я. — То есть, откуда вы знаете имена членов?»

«Ну, у меня есть друг, и он рассказал мне все эти вещи, но он сбежал из города. Я не знаю, где он сейчас».

«Как его зовут и где он жил?»

«Он плотник. Я называл его Карлом. Он жил на Рэндольф-стрит, недалеко от Юнион».

Дальнейшие расспросы не дали ничего важного, и его отпустили бродить по своему усмотрению.

Эмиль Менде, немец, был человеком, вполне способным на отчаянные поступки. Он жил на Мигер-стрит, 51, и обладал настолько гнусным нравом, что его собственная сестра и зять были вынуждены донести на него в участок. Даже люди в его собственном районе боялись его, а те, кто знал его лучше всего, избегали его. Он был опасным человеком. В течение двух месяцев, предшествовавших 4 мая, он хвастался тем, как анархисты взорвут город и убьют каждого, кто не является анархистом. Он говорил об этом так часто и так серьезно, что его соседи начали опасаться, как бы он не поджег район. Дети перебегали на другую сторону улицы, чтобы не встретиться с ним. Он всегда был пьян, и его главным занятием было то, как прожить без работы. Он думал, что нашел это в анархии, и был готов совершить любое преступление, чтобы достичь своей цели. Он стал пьяным бездельником из-за посещения анархистских собраний, и когда сестра сделала ему замечание, он ополчился на нее и пригрозил убить. Его поведение в конце концов стало настолько невыносимым, что его зять, Эмиль Зауэр, сообщил о нем в полицию. Менде, сказал он, принадлежал к «Лер унд Вер Ферайн» группы Юго-Западной стороны и собирался со своими товарищами в уединенных, укромных местах, где полиция не могла видеть их тренировки. Они прокрадывались в здания, выбранные для их мест собраний, а после тренировок тихо прокрадывались обратно, как воры, совершившие успешную кражу со взломом. Зауэр сказал, что узнал многих членов, но не знает их имен или где они живут. У всех них были номера, они были хорошо вооружены винтовками и револьверами и часто тренировались.

«Я помню ночь 4 мая, — сказал Зауэр, — Менде ушел из дома около восьми часов. Он выглядел диким и отчаянным. Он нес с собой огромный револьвер и кучу патронов. Около одиннадцати часов того же вечера, после того как взорвалась бомба, он прокрался домой и имел при себе две винтовки и три динамитные бомбы. Сначала он принес их все в дом, а потом, испугавшись, отнес их все на Саут-Канал-стрит, 647. Там его видели либо заходящим под дом, либо под тротуар. Когда он вышел, у него ничего не было. Менде, когда только начал посещать собрания, очень мало говорил об анархии. Он продолжал, и в течение шести месяцев, предшествовавших бунту на Хеймаркете, он был просто помешан на этой теме. Став членом вооруженной группы, он ни о чем другом не говорил, кроме как об убийстве людей и разрушении города. Вечером 4 мая, перед уходом из дома, он сказал:

«Это наша ночь. В эту ночь мы покажем свою силу. Я хотел бы посмотреть, кто нам противостоит. Ничто не может устоять перед нами. До рассвета завтрашнего дня кровь будет течь глубоко на улицах, и воздух будет горячим. Тогда у нас будет новое правительство».

«После того как он ушел минут через двадцать, кто-то пришел и спросил его. Человек выглядел как изголодавшийся головорез. Ему сказали, что Менде ушел. Парень заметил: «Тогда все в порядке. Я знаю, где его найти». Он натянул шляпу на глаза, поднял воротник пальто и исчез. За этим человеком следили. Он пошел на запад от нашего дома, и примерно через квартал встретил еще пятерых мужчин. Они все вместе пошли на запад».

«Днем 4 мая Менде сказал мне:

«Я хочу, чтобы ты пошел с нами. Все очень хорошо спланировано. Нет опасений, что мы не получим всей помощи, которую хотим, после того как начнем. Мы собираемся двигаться как армия. Если нас сначала побьют или если нам придется бежать, то у всех нас есть места, куда пойти. Группа Юго-Западной стороны идет в церковь на Восемнадцатой улице, и мы укрепимся там, пока не получим помощь. У нас будет куча динамитных бомб, чтобы держать всех подальше. У нас есть винтовки и револьверы, и никто не осмелится подойти к нам. Мы можем удерживать форт там несколько дней, и никто нас не побеспокоит. Только бросайте по одной бомбе в день, и этого будет достаточно, чтобы помешать врагу подойти близко. Группа Северной стороны собирается следовать нашему плану. Они собираются взять на себя церковь Святого Михаила. У нас все схвачено. Тебе лучше пойти с нами. Опасности нет. Мы ожидаем здесь кучу людей из Мичигана и всех шахтерских городов. Они все приедут сюда, как только мы начнем атаку».

«Менде однажды просил меня пойти с ним — это было во время забастовки Маккормика — и сказал мне, что они собираются взять с собой жестяные банки, которые будут наполнены керосином. В этих банках будут крепкие пробки, и в каждой будет просверлено отверстие для вставки капсюля и запала. Они просто зажгут запал, бросят банку на лесосклад и уйдут. Никто не узнает, кто это сделал, и тогда они увидят большой пожар. «Таким образом мы призовем этих чертовых капиталистов к ответу». Я сказал Менде, что не буду иметь ничего общего с ним или его планами».

«Через два дня после того, как была брошена бомба, он сказал мне:

«Я знаю человека, который бросил бомбу, и, держу пари, он мой хороший друг. Его никогда не арестуют».

«Примерно через восемь дней после взрыва он сказал мне, что знает человека, который делал бомбы, и что этот человек собирается покинуть город. Этот человек, сказал он также, сменил одежду, и он (Менде) получил одежду от человека по имени Систерер, который жил на Шестнадцатой улице. Тогда я спросил его имя человека, который делал бомбы, и он сказал, что это Луи Лингг».

Миссис Зауэр затем рассказала о своих обидах на брата.

«Этот зверь, — начала она, — не довольствуясь тем, что все соседи боятся его, должен был изводить меня, говоря, что он принадлежит к тем парням, которые будут убивать, не давать пощады и не просить ее. В бою результатом будет победа или смерть. Он говорил мне, что как только они установят свое правительство, детей капиталистов будут выслеживать и убивать, а каждый след капиталиста будет стерт с лица земли. Мой брат читает всякие анархистские книги и газеты. Я видела у него большой револьвер и кучу патронов, и он сказал:

«Мы собираемся убить всю полицию сейчас, через несколько дней. Все они должны быть убиты. Они стоят у нас на пути. Мы не можем получить свои права, пока позволяем этим ищейкам жить. Поэтому мы решили убить их всех. Мы готовы сейчас, и вы больше не увидите этих парней, слоняющихся по углам».

Он также сказал, что пожарная служба — это хорошо организованный орган, и они тоже должны быть уничтожены.

«Перед началом битвы, — сказал он, — мы собираемся заминировать мосты динамитом, чтобы в случае, если пожарная служба придет на помощь полиции или отправится тушить пожары, которые мы устроим, мы взорвем мосты, пожарных, лошадей и все к чертям».

«Он далее заявил, что город будет подожжен во всех частях, чтобы полиция и пожарные были вынуждены оставаться в своих районах, и для них было бы невозможно собраться большими группами в одном месте. Затем, когда все будет в замешательстве, у них были выбраны места, где они соберутся в группу и придут в центр города, где они будут грабить и разворовывать каждый ювелирный магазин и банк, и места, где они смогут получить самые ценные вещи, которые захотят».

«У нас, — сказал он, — уже выбраны все эти места. У нас под рукой весь динамит, который мы хотим, и когда мы начнем, у нас будут с собой наши инструменты и материалы».

«Через несколько дней после 4 мая мой брат также сказал, что очень плохо, что их комитет оказался разбит во время атаки полиции на Хеймаркете. Им не удалось собраться снова, и люди снаружи каждую секунду ожидали получения приказов от этого комитета начать поджоги и убийства людей. Он заявил, что в ту ночь он был на станции на Хинман-стрит и что она была окружена семьюдесятью пятью людьми, пятьдесят из них имели винтовки, а остальные — большие револьверы и динамитные бомбы. Они ждали в переулке приказов. Все, сказал он, было готово; каждый человек знал свое место и знал, какую работу он должен выполнить. Им нужен был только сигнал от комитета. План состоял в том, что, как только они получат свои приказы, некоторые из них должны подойти к окнам станции и бросить бомбы среди полицейских. Затем другие должны были быть наготове со своими револьверами и расстреливать любого офицера, который не был убит взрывом и который пытался спастись, выпрыгнув через окно. Пятьдесят человек с винтовками должны были расположиться перед станцией, и как только офицеры попытались бы выйти, они должны были убить их в коридоре, прежде чем они смогли бы выбраться наружу. «Но, — сказал он, — офицеры на этой станции все равно будут убиты, потому что они вмешивались в наши дела и вредили успеху забастовщиков».

«Он говорил также о том, что они собираются забаррикадироваться в церквях, если их побьют, пока не получат помощь. Он сказал, что у них есть куча бомб, закопанных недалеко от города, и они все еще там для будущего использования. «Они не испортятся», — сказал он. Мой брат далее сказал мне однажды ночью, что ему пришлось бежать домой, иначе его бы арестовали. Я видела, как он пришел домой, и он выглядел очень взволнованным. Он пошел на задний двор — прямо как трус — и оставался там некоторое время. Позже он сказал мне, что куча их пошла вместе, чтобы взорвать товарный склад динамитными бомбами. Этот товарный склад находится на углу Мигер-стрит и Джефферсон-стрит. Он сказал, что выбрал место, и все было готово. Затем один из них, который стоял на страже, дал сигнал бежать, и они все разбежались. У них было назначено место встречи на случай, если их потревожат, и там они встретились позже. Они решили возобновить атаку, но в конце концов, по предложению человека по имени Систерер, отложить ее на другую ночь, и все они пошли домой. По дороге домой мой брат подумал, что какой-то детектив следит за ним. Он испугался и побежал, и бежал, пока благополучно не добрался до дома».

АНАРХИСТСКИЕ БОЕПРИПАСЫ — 1. С фотографий.

Когда сестра рассказывает такую историю, полностью подтвержденную другими, о брате, легко увидеть, что он, должно быть, был отчаянным человеком. Следует иметь в виду, что примерно в то время, когда миссис Зауэр уведомила меня о действиях ее брата, город был взбудоражен до предела из-за гнусного убийства на Хеймаркете, и существовало общее мнение, что все заговорщики, причастные к этому заговору, должны быть повешены. Поэтому потребовалось немало мужества со стороны сестры, чтобы выдать своего собственного брата, чтобы он понес ответственность за предъявленные обвинения.

Менде, должно быть, достиг очень низкого, или, скорее, очень высокого положения среди кровожадных бандитов, и разоблачения относительно него показали, что он был не только способен мучить бедную женщину своими дикими угрозами, но и желал и стремился отличиться в любом диком карнавале бунта, кровопролития и поджогов. Он был человеком, который был нужен полиции, и он был соответственно арестован офицерами Уэйленом и Левенштейном 7 июня. В участке он назвал свой возраст — двадцать девять лет, а занятие — плотник. Он был высокого роста, хорошо сложен, носил густую бороду и весил около 160 фунтов. Его внешность не опровергала сделанные о нем заявления, и последующие расспросы показали, что он был всем тем, что представляла его сестра. То, что он рассказал своей сестре об организации вокруг станции на Хинман-стрит, оказалось сущей правдой, а детали о бунте на Хеймаркете и сигнале вооруженным людям в отдаленных частях города были подтверждены показаниями других анархистов.

По пути в участок Менде казался совершенно безразличным к своей судьбе. Выяснилось, однако, что большая часть его стоического вида была вдохновлена заявлениями, ранее переданными ему его сообщниками-анархистами. Адвокаты анархистов, господа Саломон и Цейслер, посоветовали организации, что в случае ареста несчастный брат должен попытаться уведомить какого-нибудь друга, которого они могут встретить по пути через улицы в участок, и тогда, когда информация будет доведена до них, они немедленно добьются освобождения по судебному приказу «habeas corpus». Менде действовал по этому совету. Он, вероятно, знал, как и остальные, что, будучи запертым, его шансы на общение с друзьями в течение дня или двух будут крайне сомнительными, и поэтому, пока его вели по улицам, он встретил друга и сказал ему свое имя; и этот друг немедленно бросился в офис адвокатов и сообщил имя заключенного и участок, в который его везли.

Менде едва успели запереть, как адвокаты пришли на станцию на Чикаго-авеню и потребовали увидеть заключенного. Им отказали. На следующий день они подали ходатайство о выдаче судебного приказа «habeas corpus» и потребовали доставить заключенного в суд. Целью этого было вызвать меня на свидетельскую трибуну по делу и с помощью различных вопросов получить ту информацию, которой могло обладать государство в отношении анархистов. Я не собирался попадаться в такую ловушку, и прокурор штата Гриннелл решил освободить заключенного, предъявить ему обвинение и впоследствии повторно арестовать.

В течение короткого времени, пока Менде находился в участке, его засыпали вопросами, но он отвечал на все отрицанием. Он сказал, что никогда не говорил со своей сестрой об анархии и никогда не принадлежал ни к какой организации. Однако под перекрестным допросом он признал, что посещал собрания и владел большим револьвером. Револьвер, сказал он, он продал некоему Питеру Манну около 1 июня. После своего опыта в участке он был, как и следовало ожидать, в ссоре со своими родственниками, но держался подальше от собраний.

Поликарп Систерер, немецкий поляк, был сообщником Менде, но, в отличие от этого негодяя, он не был жестоким или демонстративным. Наличие семьи, возможно, сделало многое для смягчения его нрава, но все же он был анархистом в полном смысле этого слова. Он был тихим, глубоко интригующим парнем, и, возможно, по этой причине его можно было считать действительно более опасным человеком. Он был трезвым человеком, не склонным к пьянству и винным возлияниям, как Менде; и, как Кассий в древности, имел «худой и голодный вид», что относило его к тому классу, в отношении которого предписание «Остерегайся» вполне могло быть принято во внимание в любом особом кризисе. Он был арестован 8 июня офицерами Уэйленом и Левенштейном и доставлен в участок. По пути туда он, как и Менде, сообщил о своих бедах друзьям на улице и впоследствии был освобожден на тех же условиях. В участке он назвал свой возраст — тридцать один год, занятие — плотник, а место жительства — Уэст-Шестнадцатая улица, 85. Он принадлежал, как и Менде, к Союзу плотников, который собирался в зале «Цепф», и принимал активное участие во всех анархистских движениях. Сначала он был крайне неразговорчив с полицией и настаивал, всякий раз, когда говорил, что у него нет секретов для разглашения. Его показали «холодильнику» внизу, а на следующий день он был в разговорчивом настроении. Он охотно доверился всем офицерам и говорил без ограничений. Он сказал:

«Я принадлежу к Союзу плотников, и Луи Лингг принадлежит к той же организации. Я знаю Лингга около восьми месяцев. Мы были хорошими друзьями, и после того, как собрания союза заканчивались, Лингг и я часто ходили домой вместе. Я познакомился с ним на тех собраниях. Лингг был хорошим работником для плотников, и они все любят его за интерес, который он проявлял от их имени. Я видел его на нашем собрании союза в понедельник вечером около восьми часов в зале «Цепф». Он выступил там с речью и призвал всех нас к оружию и быть готовыми. Он сказал, что полиция готова избивать нас и будет защищать только капиталистов и работать только в интересах капиталистов. «Вы можете видеть сами, — сказал Лингг, — как полиция действовала на фабрике Маккормика; они избивали наших людей, они убили шестерых наших братьев, и теперь мы будем сражаться с ними и мстить». Он завел нас всех, и каждый был сильно взволнован. Он сказал, что все готово и если мы будем держаться вместе, то одержим верную победу. Я видел на этом собрании Хагемана, Поха, Менде, Лемана, Луи Ренца и Кайзера. Рау и Ниендорф были там и раздавали листовки о мести. Тот день — понедельник — был очень волнующим среди анархистов, и не потребовалось бы многого, чтобы начать очень серьезные неприятности. Толпы взволнованных людей были на Лейк-стрит, от Юнион-стрит до реки, в тот день, и все были в плохом настроении. Я присутствовал на собрании во второй половине дня 3 мая, около трех часов, на Уэст-Лейк-стрит, 71, в зале «Флорус». Я никогда не был ни на каком собрании, проводившемся на Уэст-Лейк-стрит, 54, в зале «Грейф», но я слышал от других о том, что там было сделано. Я снова видел Лингга 5 мая в зале «Флорус». Я говорил с ним, но он мало что сказал. Он выглядел подавленным. Пока я был там, он исчез, и я больше никогда его не видел».

— Разве вы не дали ему денег и одежду, чтобы он выбрался из города? — спросил я.

— Ну, никто не сможет этого доказать. Если вы думаете, что я это сделал, вам лучше найти своего свидетеля.

— Вы хотите сказать, что не помогали Линггу?

Систерер опустил голову и не удостоил меня ответом.

Как я уже упоминал, его отпустили, но после этого эпизода в своей жизни он извлек урок и, по-видимому, твердо решил держаться подальше от подозрительных мест в безлунные ночи.

Август Крюгер, известный под псевдонимом «Маленький Крюгер», был человеком иного сорта, нежели остальные члены его избранного братства. Это был довольно умный, хорошо образованный человек с благородными манерами, грамотной речью и довольно щегольским видом. По профессии он был чертежником и обладал высокой квалификацией. Несмотря на все свои кровожадные заявления, он был очень смышленым парнем и пользовался большой популярностью среди своих недалеких сообщников. Он состоял в роте Северо-Западной стороны «Лер унд Вер Ферайн» и проявлял большой интерес к учениям. Однако его идеи несколько отличались от идей других анархистов. Он не верил в бунты, а считал, что революция должна быть осуществлена путем всеобщего восстания народа. На родине он был социалистом, но был вынужден уехать примерно за семь лет до событий на площади Хеймаркет. Прибыв сюда, он примкнул к анархистам и, проявляя глубокий интерес ко всем движениям, направленным против капиталистов, вскоре стал пользоваться большим уважением у Спайса и других. Он присутствовал на митинге на площади Хеймаркет, куда пришел в компании Шнаубельта, метателя бомбы, и утверждал, что и ушел с митинга вместе с ним. Хотя Крюгер не был полностью согласен со своими сообщниками относительно локальных бунтов и не одобрял подобные методы причинения вреда людям, он все же участвовал в их планах и усердно работал на их дело, а когда Спайса и других приговорили к смертной казни, он разработал план их освобождения из тюрьмы, от которого, однако, в конечном итоге отказался, так как не смог собрать достаточно участников для его осуществления.

ГРУППА «ЛЕР УНД ВЕР ФЕРАЙН». С фотографии. Фигура на крайнем правом фланге — «Маленький Крюгер».

После беспорядков на Хеймаркет за Крюгером постоянно следили детективы, и 13 июня он был арестован. Его обнаружили на заводе терракотовых изделий на пересечении Клайборн-авеню и Райтвуд-авеню и доставили в участок на Чикаго-авеню. Здесь он показал, что обладает изрядной выдержкой. Он был из тех людей, кто рискнул бы жизнью ради хорошего шанса на всеобщую революцию, и, хотя он называл некоторых анархистов дураками, он упорно отказывался давать против них показания. Его два часа держали под непрерывным шквалом вопросов помощника прокурора штата Фуртманна, но он стойко держался под тяжелым огнем. Заставить его доносить не удалось. Впоследствии он был освобожден по приказу прокурора штата. Когда о нем слышали в последний раз, он все еще работал на фирму «Паркхерст и Ко», владельцев завода, и, по-видимому, они были им довольны. Несмотря на полученное предупреждение, он по-прежнему придерживается своих старых идей.

Его ответы на заданные ему вопросы были следующими:

«Мне двадцать один год. Я приехал из Германии семь лет назад. Проживаю по адресу: Кенион-стрит, 72, недалеко от Паулины. Я был членом «Лер унд Вер Ферайн» полтора года. Я знаю Брайтенфельда. Он командир второй роты «Лер унд Вер Ферайн». Я — старший сержант и секретарь этой роты. Шраде был капитаном. Я слышал о букве «Y» примерно с первого апреля. У нас был другой сигнал. Это было «???». Этот сигнал созывал вооруженные организации. Я не могу сказать, кто придумал этот сигнал. Затем сигнал был изменен на «Y». Мы всегда встречались наверху под этим сигналом «Y», за исключением двух последних собраний. В последний раз я видел эту букву в воскресенье перед беспорядками. Я пошел на то собрание по адресу: Западная Лейк-стрит, 54 (3 мая) один. Я пришел на собрание около 8:30 вечера. Я зашел в салун, а затем спустился вниз. Там было всего несколько человек. Видя, что собрание еще не началось, я снова поднялся наверх. Брайтенфельд отвечал за дверь. Меня не просили предъявить карточку, но она была у меня с собой. Это была красная карточка — № 8. Это мой номер. Мы все проходим под номерами. Я снова спустился вниз около без четверти девять».

Когда ему показали фотографию Шнаубельта, он сказал:

«Возможно, я его видел. Во вторник вечером, 4 мая, я был в доме Энгеля с девяти до одиннадцати часов. На собрании я знаю, что Фишер вызвался напечатать листовки для митинга на Хеймаркет. Я сторонник полной революции — то есть, когда большинство народа выступает за нее. Я анархист и останусь им, пока жив. Мой отец был анархистом, и он был надзирателем в тюрьме на родине. Мне пришлось уехать оттуда, потому что я был анархистом. Я против любых одиночных нападений, подобных тому, что было на Хеймаркет. Я также сторонник мирной агитации. Я мог бы рассказать больше о других, но у них и так сейчас достаточно неприятностей. Я не хочу, чтобы меня записали в «стукачи». Надеюсь, вы не будете настаивать на том, чтобы я им стал, так как я не буду».

Эмиль Ниендорф, немец, был арестован 14 июня офицерами Шуттлером и Стифтом и доставлен в участок. Едва войдя в помещение, он потребовал немедленно видеть меня. Когда его привели в кабинет, его спросили, что он хочет сказать.

«Ну, — начал Ниендорф, — я не хочу сидеть здесь взаперти шесть недель. И я не хочу, чтобы вы, ребята, думали, что я упрямый человек. Я хочу поговорить. Я хочу рассказать вам, кто я такой, что я сделал, и я не хочу, чтобы на меня смотрели как на убийцу. Я сторонник восьмичасового рабочего дня. Я хочу добиться восьми часов мирным путем. Я не хочу убивать людей. Мне не нужны эти пустоголовые».

Ниендорфу сообщили, что все офицеры, связанные с участком, слишком заняты, чтобы заниматься его делом сейчас, и что ему придется остаться до следующего дня, когда у него будет возможность рассказать о всех своих бедах. Его заперли, но, по-видимому, ночью кто-то из заключенных или кто-то снаружи «нашептал ему на ухо», велев не открывать рта, быть храбрым, и тогда все у него будет хорошо. На следующее утро в десять часов его привели в мой кабинет, но он был совсем неразговорчив. Он сел и молчал.

— Ну, Ниендорф, как ты себя чувствуешь? — спросил мистер Фуртманн. — Как спалось?

Ни слова в ответ.

— Ты болен? — с интересом поинтересовался Фуртманн.

Ответа нет.

— Тебя кто-нибудь оскорбил или обидел? — продолжал Фуртманн.

Снова никакой реакции.

— Кто изменил твое мнение с тех пор, как ты был здесь? — спросил я.

Ни слога в ответ.

— Послушай, — сказал я, — ты не сможешь испортить нам настроение. Я даю тебе ровно две минуты по часам, чтобы ты избавился от своего столбняка.

Это взбодрило Ниендорфа, и, оглядевшись на всех присутствующих офицеров, он сказал:

«Господа, меня предупредили, чтобы я не говорил. Я не видел этого человека, но кто-то выкрикнул мое имя и спросил, был ли я уже в кабинете. Я ответил «нет». Затем голос сказал: «Когда пойдешь туда, не открывай рта, будь неподвижен, и они скоро вышвырнут тебя вон. Не забудь».

— Это как раз то, чего я ожидал, — заметил я. — Теперь можешь делать как хочешь — говорить или не говорить. Этот человек тебе не друг, и он хочет, чтобы ты отправился в тюрьму. Офицер, отведите его вниз».

— Вы что, не дадите мне сказать? — нервно спросил заключенный.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы обрести дар речи? — воскликнул Фуртманн.

— Я должен буду присягнуть в том, что скажу?

— Да, тебе придется делать это всякий раз, когда мы будем тебя вызывать, и ты не должен покидать город без разрешения, — сказал я.

Затем Ниендорф дал показания о своих знаниях об анархии. Он казался очень невежественным, но, когда с ним заговорили, он показал, что довольно умен. Ему было двадцать шесть лет, он жил на Крокер-стрит, 29, и с огненно-рыжими волосами выглядел довольно неказистым человеком.

Его отпустили, и после его ухода офицеры решили выяснить, был ли это «анархистский призрак» или человек из плоти и крови, который кружил вокруг участка, предупреждая Ниендорфа не «стучать». В связи с этим за отделением камер было установлено пристальное наблюдение, чтобы раскрыть тайну. Около десяти часов вечера в участок зашел молодой парень, чтобы переночевать. Ему велели сесть и ждать. Он так и сделал, и о его желании доложили мне. Офицера Левенштейна отправили проверить его, и вскоре тот вернулся и доложил, что человек не похож на бродягу. Он больше походил на израильтянина, у которого есть средства, и парня немедленно вызвали в кабинет. Там офицеры расстегнули его пальто и обнаружили опрятного молодого человека в хорошем костюме, с золотыми часами и цепочкой.

— Как тебя зовут? — сурово спросил я. — И не забудь назвать его правильно».

— О, пожалуйста, — я — я не имел в виду ничего плохого».

— Ты что, не крещеный; у тебя нет имени? Офицер, заприте его, пока я не найду для него имя».

— Отпустите меня, и я больше никогда сюда не приду».

— Кто тебя сюда прислал? — потребовал я.

— Я не могу сказать — отпустите меня, пожалуйста. Я обещаю вам, что больше никогда не вернусь».

— Не думаю. Когда ты выйдешь отсюда, ты пройдешь через «канализацию».

С восклицаниями великого горя и раскаяния он умоляюще посмотрел на всех офицеров в комнате и, узнав в офицере Левенштейне человека своей расы, упал на колени и умолял офицера не отправлять его в «канализацию».

— Ты что, не был здесь вчера вечером? — спросил капитан.

— Нет, сэр; это был другой парень.

Послали за тюремщиком участка, и он подтвердил отрицание незнакомца. Тогда у совершенно перепуганного молодого человека спросили, кто был ночлежником накануне вечером, но все, что он знал, это то, что его самого нанял какой-то неизвестный человек в тот вечер за один доллар, чтобы он пришел и попросился на ночлег в участок, чтобы предупредить анархистов. Когда незнакомец в значительной степени оправился от своего страха, он назвал свое имя — Мозес Вульф, и, поскольку его информация не представляла никакой ценности, его отпустили, прочитав суровую нотацию.

Заявление Ниендорфа гласило следующее:

«Я был на собрании, состоявшемся 3 мая в 8 часов вечера по адресу: Западная Лейк-стрит, 122. Я был председателем. Я слышал, как кто-то заявил, что полиция убила дюжину рабочих на заводе Маккормика. Это вызвало большое волнение на собрании на некоторое время. Затем кто-то крикнул: «Лучше быть потише и давайте заниматься своими делами». Мы занимались только движением за восьмичасовой рабочий день. Я видел на том собрании листовку о мести, которая призывала народ к оружию. Луис Лингг присутствовал, чтобы отчитаться о каком-то собрании и некоторых деловых операциях в качестве члена комитета. Уильям Селигер был там в качестве секретаря собрания. Рау был там, и кто-то сказал мне, что это он принес листовку. Человек по имени Соенек выступил с речью и посоветовал нам применить силу. Было решено, по предложению, что мы должны действовать в знак солидарности с людьми на заводе Маккормика. Я был членом группы Северной стороны около года. Я был на собрании в зале Зепфа 3 мая, которое длилось до одиннадцати часов вечера. Около девяти часов человек у задней двери крикнул, что все люди, принадлежащие к вооруженным секциям, должны идти на Западную Лейк-стрит, 54, в подвал, где должно было состояться собрание, и я видел, как много членов встали и покинули зал. Я знаю, что Лингг принадлежал к вооруженной секции. Однажды он предложил мне несколько своих динамитных бомб. Я сказал ему, что мне они не нужны. В другой раз он сказал мне, что мне лучше взять немного и попробовать его «товар». Я сказал ему, что боюсь обращаться с его «товаром» и он мне не нужен. Наше собрание 3 мая в зале Зепфа было известно как собрание Центрального рабочего союза. Маленький парень по имени Лутц был финансовым секретарем на том собрании. Рау был там всего десять минут. На собрании, состоявшемся некоторое время назад в Лейк-Вью, я был председателем. Лингг был одним из ораторов, а также человек по имени Поч. Селигер открыл собрание. Я знаю Груенвальда; ему тридцать пять лет, плотник по профессии, ростом пять футов восемь или девять дюймов, с рыжими бакенбардами. Я слышал, как Лингг говорил на нескольких собраниях, что если кто-то из членов захочет получить его «шоколад», имея в виду динамит или динамитные бомбы, он их снабдит».

Йоханнес Грюнеберг, немец, удостоился чести быть одним из последних наиболее заметных анархистов, которых арестовали. Полиция уже некоторое время знала о нем в общих чертах, а наведенные справки показали, что он был видной фигурой в анархистских кругах. Он знал, где живут все лидеры, часто навещал их и так часто слонялся вокруг, что стал довольно известным персонажем. Даже собаки, кишевшие в тех местах, через которые он проходил, виляли хвостами в радостном узнавании, а у Грюнеберга всегда находилось доброе слово как для животных, так и для его друзей-анархистов. Ему было сорок пять лет, он был женат, имел семью и жил на Западной Супериор-стрит, 750. По профессии он был плотником. 17 июня он работал на стройке нового здания на Дирборн-авеню, 340, и прямо посреди призыва к другим рабочим о прелестях анархии был прерван офицерами Хоффманом и Шуттлером, которые уведомили его, что он арестован.

— Это как раз то, чего я ждал, — воскликнул он, ничуть не смутившись. — Это тот проклятый Шаак хочет меня видеть? Я покажу этому парню, кто я такой. Я его удивлю».

— Йоханнес, — сказал Шуттлер, — ты можешь сэкономить себе все эти хлопоты. Шаак знает о тебе все. Я видел твое имя в книге».

— Пошли быстрее, — сказал Йоханнес, — я покажу вам смелого человека. Когда я ухожу из дома, я всегда прощаюсь с женой, потому что ожидал ареста в любое время и не знал, когда увижу ее снова, потому что я не буду «стучать». Я знал об этих стукачах и сказал жене, что лучше убью себя, чем буду стучать».

Офицеры и заключенный направились в участок. Йоханнес перешел на полубег, и офицеры едва поспевали за ним, настолько он казался взволнованным. Он вошел в кабинет с растрепанными волосами, стоявшими дыбом, а его глаза вылезли из орбит от возбуждения, когда он поспешно оглядел около шести офицеров, находившихся в то время в кабинете.

— Кто из вас, ребята, — дико спросил он, — Шаак? Покажите его мне быстрее».

— Грюнеберг, — сказал я, так как сразу узнал его по описаниям, которые у меня были, — в чем дело?

— Вы Шаак?

— Да, я Шаак.

— Вы прислали за мной, чтобы я «стучал», да?

Он мгновенно вытащил большой складной нож и, протягивая его в мою сторону, продолжил:

— Возьмите это и отрежьте мне голову.

Он дважды повторил эту просьбу и, все еще протягивая руку, сказал:

— Я никогда не буду «стучать»; вы можете сначала убить меня.

— Я слышал, что вы сумасшедший, — сказал я, — но никогда не думал, что все так плохо. Вы, должно быть, ужасно страдаете. Погода слишком жаркая для вас. Думаю, вам лучше спуститься вниз и выпить стакан ледяной воды».

— Нет, — яростно ответил Йоханнес, — нам лучше решить этот вопрос прямо сейчас. Я хочу выйти отсюда свободным человеком, иначе вам придется вынести меня отсюда мертвым. Впрочем, я был бы благодарен за стакан воды, но не сажайте меня вниз. Я уже слишком много слышал об этом месте».

— О, — сказал я, — это неплохое место. Просто спуститесь и посмотрите сами. Вам понравится это место; там приятно и прохладно».

— Пожалуйста, капитан, позвольте мне посидеть в соседней комнате, — сказал Йоханнес, значительно остыв и перейдя на более мягкий тон; — я буду вести себя хорошо».

Его суровость полностью исчезла, а свирепый вид и язык постепенно улетучились. Он увидел во мне другого человека, нежели ожидал, и вежливое обращение с ним растопило его сердце и победило гнев. Я удовлетворил его просьбу и велел офицеру посидеть с ним в соседней комнате.

Как только офицер и заключенный оказались в комнате, Йоханнес заметил:

— Шаак — неплохой парень. Он что, не собирается прекращать арестовывать людей?

— О, нет, — сказал офицер, — у него еще длинный список».

— Вы все время с ним?

— Да.

— Вы все слышите и видите?

— Да.

— Все ребята «стучат»?

— Да, каждый из них. Если они не «стучат» сразу, они «стучат» при первой же возможности».

— Я слишком большой человек, и с моей стороны было бы очень низко так поступить».

— В этом кабинете бывали люди и похрабрее вас, и каждый из них «стучал».

— Ну, когда у человека есть семья, это играет большую роль, — нерешительно сказал Йоханнес.

— Если вы собираетесь поговорить с капитаном Шааком, — сказал офицер, читая мысли человека, — вы должны понимать, что он не любит дурачества. Вы либо рассказываете ему все, либо ничего, потому что кто-то уже на вас донес».

Это решило дело с Грюнебергом. Он хотел видеть меня, и его привели обратно в кабинет.

— Я был немного взволнован, — извиняющимся тоном начал Йоханнес.

— Все в порядке, — обнадеживающе ответил я; — садитесь и сначала расскажите о себе. Я собираюсь дать вам шанс».

Затем Грюнеберг продолжил:

«Ну, я анархист. Я всегда усердно работал для трудящихся. Я горжусь этим. Я делал добро, пока мог, но теперь все кончено. Я член группы Северо-Западной стороны и всегда посещал наши собрания. Я не пропустил ни одного.

В понедельник вечером, 3 мая, я присутствовал на собрании в зале Зепфа. Я оставался там примерно до 9:15 вечера. Оттуда я пошел в зал Грейфа. Это было секретное собрание вооруженных людей. Пока собрание продолжалось, все двери были заперты, у каждой двери стояли охранники, а также внутри, и дополнительные охранники на тротуаре. Если кто-то останавливался на тротуаре, ему говорили идти дальше. Я слышал, как Энгель говорил о своем плане; что он хороший. Если бы только каждый делал свою работу, то дело было бы очень легким в исполнении. Он заявил, что план был составлен в прошлое воскресенье на Эмма-стрит, 63, и уже был принят «Лер унд Вер Ферайн» и группами. Все, кто слышал об этом плане, сказал он, были очень за него, и все к этому времени понимали, как действовать. «Мы, — продолжал он, — собираемся сделать это правильно, потому что все парни смотрят на нас как на лидеров, и мы собираемся созвать собрание на завтрашний вечер на Хеймаркет. Поскольку все люди взволнованы, у нас будет большая толпа, и мы все устроим так, что полиция вмешается. Тогда будет шанс задать им жару! Я мог заметить по действиям всех присутствующих на этом собрании, что среди них было много злобы против полиции из-за убийства стольких людей на заводе Маккормика».

— Вы сейчас верите, что на заводе Маккормика был убит хотя бы один человек?

— Конечно, верю. Вы убили шестерых.

— Ни один не был убит, — сказал я, — и вы должны были знать об этом к настоящему времени.

— Все, что я знаю, — сказал Йоханнес, — это то, что сказал Август Спайс. Я был разносчиком «Анархиста», газеты Энгеля. Мой маршрут был на Мэдисон-стрит и на Юго-Западной стороне, — продолжал он, пропуская собрание на Западной Лейк-стрит, 54.

— И что вы думали об этой газете? — спросил я.

— Это была лучшая газета, которая у нас когда-либо была.

— Очень жаль, — добавил я, — что такая милая маленькая газета умерла так рано. Где она печаталась?

— Я не знаю, потому что газеты присылались в мой дом группой Юго-Западной стороны.

— Кто еще разносил эту газету?

— Мессершмидт, Шнайдер, Шенфельд, Геймер и Кирбах. Каждый из нас разносил около пятидесяти газет за раз.

— Вы знаете что-нибудь еще о секретном собрании на Западной Лейк-стрит, 54, 3 мая?

— Ну, я не знаю всего. Я выходил дважды.

— И как вы каждый раз входили?

— У меня была карточка, и я должен был предъявлять ее каждый раз. Вот и все, к тому же все ребята меня знали.

— Что вы знаете о Луисе Лингге?

— Он хороший человек. Он мне нравится. Он говорит по существу.

— О динамите, — предположил я.

— Да, и о других вещах.

— Он любит только анархистов, — перебил я.

— Да, это так.

— Что вы знаете об «Арбайтер-Цайтунг»?

— Ну, это очень хорошая газета, но она слишком мягкая.

— Вы хотите сказать мне, что газета, которая советует людям убивать, слишком мягкая? — спросил я.

— Они не вкладывают в это достаточно силы. Они не поддерживают вещи так, как должны. Я знаю всех, кто туда заходит. Я друг всех Спайсов».

После трехчасовой «прожарки» Йоханнесу разрешили вернуться к работе, и он ушел с впечатлением, что, в конце концов, не сказал ничего, что преступно компрометировало бы кого-либо из его товарищей. Его не просили являться по вызову, так как он был слишком шумным парнем, чтобы держать его в участке, и офицеры были так же рады видеть его уходящим, как и рады были его арестовать. После освобождения он не начал никаких реформ. Напротив, он снова стал таким же ярым, как и прежде, и бегал день и ночь, пытаясь собрать толпу, чтобы пойти в тюрьму и освободить анархистов. Он не делал секрета из своей работы. Он любил красный флаг, говорил он, и умер бы за него, если бы понадобилось. Однажды ночью он пришел ко мне в компании двух других парней и потребовал вернуть большой красный флаг, который когда-то принадлежал Международному союзу плотников № 1. Этот флаг был изъят полицией вместе со многими другими некоторое время назад. Грюнеберг сказал, что много раз маршировал за ним и гордится им. Он хотел еще раз увидеть «дорогой старый флаг» и завладеть им. Флаг был у меня в участке, но, зная, что анархисты питают «неугасимую любовь» к инспектору Бонфилду, я заметил:

— Если вы хотите флаг, все, что вам нужно сделать, это встретиться с инспектором, и я уверен, что он отдаст его вам.

Выражение крайнего отвращения появилось на лицах трех анархистов, и Грюнеберг взволнованно воскликнул:

— Бонфилд! Бонфилд! Ах, этот проклятый черный Бонфилд! Я увижу его? О, нет! Он недостаточно джентльмен, чтобы я с ним встречался.

— Бонфилд — очень умный парень, — сказал я; — он любит таких людей, как вы.

— О, да; он хотел бы видеть мою голову в мешке. Доброй ночи, мистер Шаак; мне не нужен флаг.

Грюнеберг в это время состоял в Союзе плотников № 241, и из-за его странных и нелепых действий члены союза постепенно начали подозревать его и в конечном итоге поверили, что он платный шпион на службе какого-то детективного агентства. Они некоторое время таили недоверие, а затем обвинили его в предательстве. Он потребовал, чтобы против него были выдвинуты обвинения, что и было сделано. Грюнеберг не ответил на эти обвинения, и его исключили из союза. Через несколько недель он исправился и однажды, встретив меня, сказал:

— Я покончил с этими людьми. Они все психи. Никто не может сделать для них достаточно. Я работал с ними день и ночь. Они ставили меня во все комитеты. Мне приходилось делать всю беготню, а за все мои хлопоты и в качестве награды они называют меня шпионом. Сейчас я работаю постоянно, и они все могут идти к черту. Мне жаль только моих бедных детей — как они страдали, пока я отдавал свое время анархии. Я работаю уже четыре недели и получаю полную ставку. Этого я не делал последние два года».

Примерно через два месяца после вышеупомянутого инцидента Грюнеберг с семьей проходил мимо участка на Десплейнс-стрит. Встретив меня, Грюнеберг заговорил:

— Ну, капитан, что вы теперь думаете о моей семье?

— Я должен отдать вам должное, — приятно сказал я. — Вы все выглядите замечательно. Человек, который зашел так далеко в анархии, заслуживает признания за такие большие перемены, и если бы всех остальных вышвырнули из их союзов, я думаю, это было бы благословением для их бедных жен и детей.

Попрощавшись со мной, Грюнеберг с семьей ушли, гордые и счастливые в своем новом положении, а я пошел в свой кабинет и извлек такую мораль из примера реформы, который только что видел: вот человек, который состоял в анархистах три или четыре года и был одно время одним из самых «отъявленных». Два года его семья страдала от нужды, а теперь, всего через два месяца после того, как он покинул отчаянную банду, его жена и дети снова стали счастливы. Анархия держит людей в нищете, а семьи — в беде, страданиях и муках.

Грюнеберг до настоящего времени держится подальше от своих бывших сообщников, и его перемена кажется постоянной и искренней.

Отто Баум был одним из тех отчаянных анархистов, которые наполняли воздух проклятиями в адрес капитала. Его бы схватили вместе с остальными, если бы не его особая осторожность держаться подальше от полиции. Он жил на Кливленд-авеню, 137, был женат, имел троих детей и, когда работал, что случалось редко, занимался плотницким делом. Это был сильный, крепкий мужчина, почти шести футов ростом, с черными волосами, густой черной бородой и пронзительными черными глазами, он производил довольно порочное впечатление. Когда он впервые приехал в Чикаго, примерно за четыре года до митинга на Хеймаркет, он вступил в ряды социалистов и вскоре стал полноправным анархистом. Он принадлежал к печально известному Международному союзу плотников № 1. В этом союзе тогда было тысяча членов, а номер Баума был 100. Около двух лет назад союз сменил номер на 241, и худшей группы анархистов, чем члены этой организации незадолго до 4 мая 1886 года, нельзя было найти в Соединенных Штатах. Они были снабжены всеми видами оружия — револьверами, кинжалами, винтовками, динамитом и зажигательными банками. Лингг был одним из ведущих вдохновителей этой революционной банды. После взрыва на Хеймаркет, когда полиция начала горячую погоню за заговорщиками, Баум сменил место жительства вместе с семьей и тщательно избегал улиц в дневное время. По окончании суда над главными заговорщиками он осмелел из-за того, что избежал ареста, и вылез из своей норы, как енот весной.

Интерес Баума к анархии был настолько велик, что он полностью пренебрегал своей семьей. Он никогда не беспокоился о жене или детях, а слонялся по салунам, попивая пиво и дыша местью полиции и обществу. Он опускался все ниже и ниже изо дня в день и часто приползал домой в пьяном угаре, только чтобы издеваться над своей семьей. Около полутора лет назад, когда родился его последний ребенок, из-за его небрежности в доме не осталось ни крошки, и если бы не любезная помощь друзей и соседей, семья оказалась бы в самом плачевном состоянии. Когда ребенку была неделя от роду, жена, бедная и болезненная, была вынуждена оставить дом и искать работу, чтобы обеспечить семью предметами первой необходимости. С едой, полученной таким образом, почти ценой жизни бедной женщины, грубый муж-зверь всегда был первым за столом и жадно пожирал то, что она добыла. Искал ли он работу? Вовсе нет. Он предпочитал бездельничать и говорить об анархии. Нежалобный труд бедной жены он вознаграждал оскорблениями и жестокостью, называя ее самыми грязными словами и даже пиная ее, как будто она была сделана из резины. Она была хрупкой, болезненной женщиной, но терпела его дьявольское обращение, надеясь, что он изменится после того, как закон покажет пример другим анархистам. Но перемены не произошло, и в конце концов она решила искать защиты в суде. Соответственно, 6 февраля 1888 года она пришла в полицейский суд на Чикаго-авеню с младенцем на руках и выписала ордер на арест своего мужа.

Ленивого гиганта немедленно арестовали, и на следующее утро бедная женщина явилась, чтобы дать против него показания. Поскольку она не говорила по-английски, вызвали переводчика, и во время изложения ее обид и многих унижений, навязанных ей ее господином, в зале суда было почти так же тихо, как в склепе. Все с нетерпением слушали ее беды, и, поскольку ее заявления были сделаны в такой простой, убедительной манере, многие глаза были влажными от слез. Судья Керстен, который председательствует в этом суде, не уважает тех, кто бьет жен, и он немедленно оштрафовал Баума на 50 долларов.

— Это, — сказал он подчеркнуто, — заставит вас просидеть взаперти сто три дня.

Зверя заперли там, где два года назад были заключены многие из его бывших сообщников, а после обеда судебный пристав Скэнлан отправил его в исправительный дом.

Во время этого эпизода выяснилось, что Баум был довольно активен в анархистских кругах, и в то время, когда анархисты были заключены в окружную тюрьму, он пытался собрать толпу, чтобы добиться их освобождения. Однажды ночью он ходил и говорил, что полон решимости убить кого-нибудь до следующего утра. Чем больше он говорил, тем более неистовым становился, и вместе с его неистовством росла его жажда спиртного, потребность в котором он чувствовал, чтобы поднять свою храбрость до нужного уровня. Через несколько часов его нашли во дворе перед домом спящим и «мертвецки пьяным». Единственная храбрость, которую он когда-либо проявлял, заключалась в том, чтобы командовать своей женой и избивать ее почти до смерти. Он был типом очень большой группы анархистов. Он называл лучший класс людей тиранами, потому что они не наполняли его карманы деньгами, чтобы он мог напиваться так часто, как хотел, но в собственном доме он был самым подлым из тиранов.

СУД НАД ТИРАНОМ ЖЕНЫ.

Если бы миссис Баум была немного хитрее, ей не пришлось бы терпеть его жестокости так долго, как она это делала. Есть много других жен анархистов, с которыми мужья обращаются плохо, но некоторые из них сумели привести своих господ в чувство с помощью ловкой уловки. Пока шло расследование дел анархистов, бандиты были готовы почти залезть в канализацию, чтобы убраться с дороги полиции, и, заметив своевременный испуг, который охватывал «красных» всякий раз, когда среди них появлялся офицер или детектив, многие хитрые жены успокаивали гневных мужей, угрожая пойти и встретиться со мной. Эту уловку, как я узнал, часто использовали, чтобы предотвратить избиение со стороны пьяного анархиста.

Густав Поч был заметной фигурой в анархистских заговорах и никогда не уставал работать на благо дела. Но анархисты — это тревожная, ревнивая и неблагодарная кучка людей, и поскольку Густав добивался немного большей известности, чем некоторые из его ближайших сообщников, они находили в нем недостатки и стремились унизить его. Они могли бы тайно выдать его полиции и таким образом убрать его с пути своего собственного продвижения, но страх за собственную безопасность предотвратил такой курс, и поэтому они начали называть его обидными словами. Но я позволю Густаву самому изложить свою обиду. Вот письмо, которое он написал своему союзу:

Чикаго, 10 сентября 1884 года.

На собрании, состоявшемся 3 сентября сего года, отделения № 2 Союза № 21 плотников и столяров секретарь зачитал письмо, в котором я, нижеподписавшийся, был оскорблен постыдным образом. В этом письме они назвали меня мошенником просто с целью развалить союз, и в конце письма они заявили, что я буду исключен из союза из-за этого. Письмо было подписано Фр. Эбертом и Домом. Все эти оскорбления и вред моей репутации я не могу оставить без внимания. Моя честь, моя репутация и мое будущее благополучие повреждены и находятся под угрозой. Поэтому я бы предложил провести расследование по этому делу и наказать зачинщиков жалобы. Каков был их мотив? В течение последних нескольких недель секретарь подавал жалобы на меня, утверждая, что я, как исполняющий обязанности секретаря, делал ложные записи в книгах. Поскольку он не мог оправдаться в глазах моих братьев, он составил письмо, которое было опубликовано на собрании 3 сентября и которое было подписано Фрицем Эбертом и Домом, чтобы выставить меня в дурном свете перед союзом. Доказательство: Фриц Эберт сказал мне в присутствии Джона Цвирляйна, что основной объект, из которого возникло это обвинение, был следующим: я был выбран президентом Блэром 3 мая в Главный комитет вместо брата Эппингера, который не мог служить из-за того, что у него было слишком много другой работы, пока длилась забастовка. После этого я занимал эту должность девятнадцать дней. Мне заплатили за двенадцать дней, а семь дней удержали и сказали, что я уволен из Главного комитета. Есть ли что-нибудь, что показывает, что я был исключен? Конечно, я подал свое требование на 21 доллар в письменном виде, и никто никогда не говорил мне, что стало с этим требованием. Я был единственным немецкоговорящим представителем в Забастовочном комитете, и мне приходилось работать больше, чем кому-либо другому. Любой, кто участвовал в забастовке в течение последних семи дней, может подтвердить это утверждение. Теперь, как мистер Печатник может выставить такое письмо и показать меня мошенником?

Вследствие оскорблений, нанесенных мне, я прошу о расследовании и о его наказании в соответствии с правилами и положениями Братства.

Густав Поч.

ГЛАВА XVIII.

Заговор против полиции — Анархистские знамена и эмблемы — Кража захваченного флага — Тайна в полицейском участке — Поиск зажигательных банок — Их конструкция и использование — Подражание парижским петролеузкам — Стеклянные бомбы — Выдвижение женщин вперед — Банки и бомбы все еще спрятаны среди богемцев — Испытание адских машин — Последствия анархии — Мораль, которую следует извлечь — Поиск симпатии рабочих — Сумасшедшая схема — Пулемет Гатлинга против динамита — Угроза нападения на полицейские участки — Наблюдение за третьим окном — Выбор оружия — Планирование убийства — Испытание потенциальных убийц — Собрание в Линкольн-парке — Опасность полицейского участка на Хинман-стрит — Счастливое спасение.

В ходе многочисленных арестов и рейдов полиция досконально ознакомилась с самыми известными анархистами в городе, с тем, как устроены их притоны, и даже с внутренним убранством их жилищ. Арестовывали не только подозреваемых, но и искали контрабандные предметы. Разнообразная коллекция оружия, бомб и т. д., а также большой ассортимент красного кумача таким образом попали в участок на Чикаго-авеню. Во всех публичных демонстрациях, проводимых анархистами в городе, они несли множество флагов, знамен и транспарантов в качестве эмблем неповиновения, и всякий раз, когда такие находились, их тщательно брали под стражу. Когда расследования были завершены, внутренняя комната моего личного кабинета была заполнена любопытнейшей коллекцией этих изношенных и потрепанных временем знамен, и эта коллекция очень интересна как напоминание о критическом периоде в истории Чикаго. Там есть флаги самого примитивного и дешевого описания, а также флаги более или менее сложные и дорогие. Они различались по размеру и степени своей малиновой окраски. Те, что принадлежали группам, были большими и простыми, демонстрируя частое обращение грязных рук, и были закреплены на простых сосновых древках. Те, что несли члены «Лер унд Вер Ферайн», были из более тонкой ткани и большего размера, а их главный штандарт из шелка был подарком от женщин-революционерок и был великолепен в пышности своих складок. Этот шелковый штандарт был гордостью и радостью всего братства, и одно время он служил для того, чтобы оживить пеструю коллекцию своим ярко-алым цветом, но каким-то необъяснимым образом однажды исчез из полицейского участка на Западной стороне. «Красные», очевидно, всей душой стремились вернуть его, и с помощью какого-то фокуса им это удалось. Кто именно совершил этот поступок, так и не было раскрыто, и в чьем ведении он находится сейчас — глубокая тайна, тщательно оберегаемая анархистами.

Людьми, на которых всегда полагались при несении этих флагов в процессиях «красных», были Эрнст Хюбнер, Аппельман, Пол Отто, Стольбаум, В. Хагеман, Селигер, Лутц, Густав Леман, Пол Леман, а также миссис Парсонс, миссис Холмс и некоторые другие женщины, и, возможно, кто-то из них может что-то знать о таинственном исчезновении главного штандарта анархистов.

ЗАЖИГАТЕЛЬНАЯ БАНКА. — С фотографии.

Это жестяная банка, наполненная керосином и снабженная небольшой пороховой колбой, закрепленной в центре с помощью винтовой крышки, которая также служит для удержания запала в нужном положении. Было найдено множество таких банок. Они предназначались для поджога зданий и другого имущества.

Во время обысков, проводимых департаментом в поисках других подозрительных и подстрекательских предметов, 3 июня офицером Уэйленом в северо-западной части города было найдено несколько зажигательных банок. По внешнему виду они выглядели очень безобидно, но изучение их содержимого показало, что они способны натворить много бед. Каждая из них имела емкость в кварту и была сделана из жести средней толщины, с круглым отверстием в центре крышки диаметром около дюйма. Это отверстие было снабжено резьбовой горловиной из жести высотой около дюйма с подходящей крышкой. Под крышкой находилось нечто вроде зажима, в который вставлялось горлышко маленького флакона, а через крышку было просверлено небольшое отверстие для введения запала во флакон. Когда банка была готова к использованию, ее наполняли взрывчатым веществом или керосином, а в колбе находился порох. Все, что оставалось, — это зажечь запал, бросить банку либо на лесосклад, либо под лестницу какого-нибудь жилого дома или делового квартала, и никто не узнал бы виновника потенциально катастрофического пожара. Банки, найденные офицером Уэйленом, были заряжены и, очевидно, предназначались для использования в ночь на 4 мая. К счастью, владелец, должно быть, испугался и спрятал их, чтобы избежать ареста.

Предложение об изготовлении этих банок пришло из-за океана. Незадолго до 4 мая на собрании в зале «Талия» несколько французов и немцев, переживших Парижскую коммуну 1871 года, дали общее представление о той важной роли, которую такие банки сыграли в том городе, и добавили, что женщины тогда справлялись с ними не хуже мужчин. Такие «огненные банки» вместе со стеклянными шарами, наполненными нитроглицерином, носили в корзинах, и если «красные» хотели уничтожить здание, они бросали банку в окно, а если желали уничтожить отряд солдат, то метали в их гущу один из стеклянных шаров, который взрывался от удара и разрывал людей на куски.

Эти снаряды наделали много бед в Париже, и участников собрания в зале «Талия» призывали принять их на вооружение в Чикаго. В то время в городе было достаточно отчаявшихся анархистов, чтобы использовать все, что можно было изготовить, но некоторые из присутствовавших на собрании настаивали, что нужно привлечь женщин к помощи в их применении для разрушения города. Один крупный, горластый малый, явно трус, выкрикнул:

«Моя жена сделает это. Она такая же анархистка, как и любой из нас».

Несомненно, она была анархисткой, поскольку в то время в городе было немало этих несчастных, введенных в заблуждение созданий, готовых сделать почти все, о чем могли попросить их мужья, но многие из них с тех пор имели возможность ощутить нищету, в которую их в конечном итоге загнали мужчины, пренебрегавшие работой, семьей и всем остальным ради разговоров о революции.

Многие из этих мужчин были достаточно трусливы, чтобы толкать своих жен туда, где таилась опасность, и пока сами они наслаждались безопасностью в кабаке, они были бы рады, «ради принципа», видеть, как их бедные супруги ходят и поджигают дома и другое имущество, чтобы бесстрашные мужья могли хвастаться доблестными достижениями «семьи».

Упомянутое собрание, должно быть, заставило анархистов задуматься; и зафиксировано, что Парсонс пришел к той же мысли, когда выступал на тайном собрании на Норт-Сайде, о чем я упомяну впоследствии. Несомненно, многие из этих «огненных банок» были изготовлены.

Помимо нефтяных банок, обнаруженных офицером Уэйленом, партию таких же вывезли из города по Уэст-Лейк-стрит 7 мая, когда анархисты спешно переправляли свои боеприпасы из города, чтобы избежать обнаружения. Согласно заявлениям некоторых раскаявшихся «красных», множество таких банок и бомб до сих пор спрятано в богемском поселении в юго-западной части города.

8 июня 1886 года я решил испытать эти банки и для этой цели откомандировал офицеров Рема и Кофлина. Последний в свое время был шахтером и поэтому имел опыт обращения со взрывчатыми веществами. Оба офицера отнесли одну из банок на берег озера. Банку поставили на участок травы и подожгли фитиль. Через восемь секунд последовал взрыв. Трава выгорела в радиусе пяти футов. Пламя поднялось на четыре фута в высоту и продолжалось около трех минут. Офицеры высказали мнение, что любой из этих банок достаточно, чтобы поджечь здание.

Какое это было благо для наших граждан, что это дьявольское изобретение не начало свою разрушительную работу до 4 мая 1886 года.

Как было сказано в самом начале, полиция во всех этих рейдах тесно познакомилась с недовольными и часто вступала в близкий контакт с их семьями. Некоторые из увиденных ими картин были крайне шокирующими, и у них было много возможностей оценить глубину нищеты и нужды, на которые были обречены семьи мужьями, помешанными на анархии. Рассказы о горе и семейных неурядицах, излитые им в уши, заполнили бы много страниц, но общий смысл всего этого можно судить по тому, что было раскрыто в показаниях, приведенных в предыдущих главах.

Анархия может выглядеть чрезвычайно привлекательно, когда ее описывает красноречивый оратор, но ее практическая сторона поразительно проявляется в домашней жизни ее приверженцев. Любой, кто посетил бы дома анархистов и тщательно сравнил бы обстановку с условиями жизни настоящих рабочих, не затронутых тлетворным влиянием революции, держался бы от анархии подальше. Но, к несчастью, людям кружат головы софистические аргументы против капитала, и они безумно несутся к своей погибели, не думая о последствиях, пока не становится слишком поздно. Прочтите отчеты, составленные для меня в то время, — все они рассказывают одну и ту же историю нужды и деградации.

ГЕНРИ СПАЙС. С фотографии.

Всегда существовало и всегда будет существовать очарование любой схемы, обещающей легкую жизнь без труда. До тех пор, пока можно найти людей с впечатлительным умом, которых демагоги могут склонить к вере в то, что анархия содержит в себе элементы комфорта, великолепия и роскоши при минимальных усилиях, до тех пор, без сомнения, будут находиться простаки, готовые пожертвовать энергией, бережливостью и независимостью ради унижающего человеческое достоинство алого знамени. Но в Соединенных Штатах такого комфорта никогда нельзя достичь через кровь. Этот факт был установлен в Чикаго, и этот прецедент должен послужить страшным предупреждением всем недовольным. Если крайней нужды тех, кто составляет основную массу революционеров, чья нищета стала результатом их рвения к анархии, недостаточно, чтобы удержать людей от становления анархистами, то судьба восьми заговорщиков, преданных суду в Чикаго, должна, по крайней мере, предотвратить попытки людей планировать убийства, поджоги и грабежи.

Учитывая огромный перевес сил не в их пользу, удивительно, что нашлись люди, готовые взяться за оружие ради уничтожения жизней и собственности, и действия «красных» в Чикаго можно объяснить только теорией о том, что они считали, будто им достаточно нанести один сильный удар, чтобы привлечь на свою сторону тысячи тайных сторонников и заставить капиталистов склониться в пыли перед социальной революцией. Эта теория подтверждается заявлениями многих раскаявшихся анархистов, попавших в поле зрения полиции. На своих возбужденных собраниях они подпитывали надежды и дух друг друга, и всякий разум тонул в одном неистовом, всепоглощающем желании отомстить тем, кто накопил больше богатства, чем они сами. Они были полны решимости отобрать богатство у других, и никакой пощады не должно было быть проявлено к тем, кто стоял между ними и этой целью.

Полиция, как защитники богатства в собственности и собственности в богатстве, были непосредственными объектами их вражды и гнева, и на протяжении всего анархистского заговора, как показали раскрытые факты, мы должны были стать их первой и особой целью перед грандиозным наступлением на капиталистов. Обезумевшие от речей своих ораторов и ослепленные блестящими перспективами, которые им рисовали, эти человеческие изверги планировали истребить нас с помощью динамита, а затем победить богатых и упразднить все формы собственности.

Может ли быть что-то более абсурдное? И все же именно это они пытались осуществить в памятную ночь 4 мая.

Казалось бы, план взорвать полицейские участки мог возникнуть только в сумасшедшем доме, но признания арестованных показывают, что люди с внешне здравым умом — умом, по крайней мере, достаточно вменяемым, чтобы держать их подальше от таких учреждений, — действительно задумывали это и приняли все необходимые меры для осуществления заговора. Странными должны были быть их представления об общественных настроениях, если они верили, что осуществление их кровавого плана приведет к установлению более широких и свободных социальных условий, и поистине странными должны были быть их галлюцинации, когда они думали, что разрушения, которые они предлагали, будут поддержаны и встретят помощь со стороны рабочих, на которых они рассчитывали как на тайных сторонников, готовых проявить свои истинные чувства в тот момент, когда революция будет повсеместно начата.

Опасность этого плана для них самих не осознавалась ими до последнего момента, когда их мужество должно было пройти практическую проверку, но, к счастью для них самих, они не пошли дальше бунта на Хеймаркет.

То, что они всерьез задумывали больше, чем совершили, не подлежит сомнению. Они видели сильное возбуждение, вызванное забастовкой за восьмичасовой рабочий день и беспорядками на заводе Маккормика, и знали, что полицейские участки будут заполнены офицерами, готовыми к чрезвычайным ситуациям. Они созвали собрание на Хеймаркет с единственной целью спровоцировать враждебные действия и считали это подходящим моментом, чтобы нанести страшный удар по полиции по всему городу. Их расчеты в этом отношении были в высшей степени верными.

В тот момент, когда «красные» начали подстрекать порочную толпу к кровопролитию, были спровоцированы враждебные действия, и они получили дозу собственного лекарства. Если бы не их поспешное бегство, им пришлось бы гораздо хуже. Все полицейские участки были полны людей, так как все резервы были вызваны на службу при первых признаках насильственных демонстраций, и они были готовы быстро расправиться со всеми, кто мог бы противостоять им в конфликте. Для заговорщиков было удачей, что они сочли «осторожность лучшей частью доблести» на Хеймаркет, и вдвойне удачей, что они не получили сигнала начать свои кровавые операции в участках.

Человеческие жертвы, несомненно, были бы ужасающими с обеих сторон, но исход, в том, что касается торжества закона и порядка, был бы тем же. Бомба нанесла бы смертельный удар в самом начале, но на помощь пришел бы пулемет Гатлинга, если бы полиция была серьезно ослаблена.

Снаряды с динамитом, брошенные в участки в ту памятную ночь 4 мая, действительно наделали бы страшных бед. На самом деле, «красные» не могли бы выбрать более благоприятного времени для своих кровавых планов. В участке на Ист-Чикаго-авеню в ту ночь находились очень крупные силы. У меня в резерве и в ожидании приказов было сто двадцать пять офицеров. Они были повсюду в здании: наверху и внизу, в зале суда, в приемной и в любом другом доступном месте. Многие находились в канцелярии, которая используется как комната для переклички и в которой распределяются все наряды офицеров. Эта канцелярия находится в центре здания и выходит окнами на переулок с восточной стороны. Офицеры были организованы в пять рот, и все были должным образом пронумерованы. Любая рота могла быть вызвана в любое время, и менее чем через пять минут она была бы готова к выступлению.

Эта мера предосторожности была принята в ожидании вызова на Хеймаркет, и анархисты в своих проклятых заговорах того вечера предвидели такую подготовку. Соответственно, они были на месте. Пятнадцать членов группы Норт-Сайда, как явствует из признаний некоторых анархистов, слонялись вокруг участка, ожидая приказов или сигнала, или чтобы действовать по своему усмотрению, как только они увидят, что бунт начался на Вест-Сайде. Когда наступило это время, они должны были следить за окнами комнаты для переклички из переулка и бросить свои адские машины в гущу офицеров, как только комната заполнится.

Головорезы крались вокруг участка, как индейцы вокруг хижины беспомощного поселенца, постоянно прячась в темноте, опасаясь, что их могут обнаружить. Однако, верные своим инстинктам, эти чикагские «красные» не могли обойтись без пива, пока бодрствовали, и совершали частые вылазки в соседние пивные. Около 9:30 вечера лейтенант Баус и лейтенант Ллойд, каждый с ротой офицеров, вернулись из Центрального участка, куда я отправил их в качестве резерва во время собрания на Хеймаркет, и когда анархисты увидели их в комнате для переклички моего участка, они прокрались на темную сторону переулка и выбрали третье и четвертое окна в качестве тех, через которые их смертоносные бомбы должны были влететь с разрушительной миссией. Эти окна находятся в центре большой комнаты. У них с собой было несколько бомб, как круглых свинцовых, так и длинных газовых труб. Стоя под этими окнами, они затеяли шепотом спор о том, какой тип бомбы следует использовать.

У Бока была круглая свинцовая бомба, и он сказал:

«Не думаю, что она сработает. Пусть кто-нибудь из вас бросит бомбу побольше».

Тогда Авраам Херманн разозлился и сказал:

«Ты, чертов дурак, какого черта ты здесь делаешь, если твои чертовы бомбы никуда не годятся? Ты слишком труслив, чтобы бросить их».

Как раз в этот момент два офицера покинули участок, чтобы зайти в сигарный магазин, и остановились на мгновение у входа в переулок, чтобы закончить разговор.

Анархисты увидели их и, решив, что их обнаружили, поспешно ретировались в противоположном направлении, побежав к задней части здания по его темной стороне, а затем выйдя на Супериор-стрит. Некоторые из них отправились на Вест-Сайд, на собрание на Хеймаркет, а другие искали другие пивные на Кларк-стрит.

УЧАСТОК НА ЛАРРАБИ-СТРИТ. С фотографии.

После частых возлияний некоторые снова встретились на Супериор-стрит вблизи вагоностроительного предприятия и, под прикрытием многочисленных вагонов, стоявших на улице между Кларк-стрит и Ла-Салль-авеню, решили, что люди, у которых были бомбы, должны направиться к окнам комнаты для переклички, а остальные, с револьверами, должны занять позицию в переулке по диагонали напротив входа в участок. Затем, по надлежащему сигналу, бомбы должны были быть брошены в комнату, а люди на той стороне должны были дать залп по офицерам, которые могли бы выбежать.

Пока этот план разрабатывался, я получил приказ от инспектора Бонфилда отправить всех моих людей на Вест-Сайд бегом, готовыми к действию, с поспешным объяснением о бунте и убийстве офицеров, и менее чем через четыре минуты у меня семьдесят пять человек были на пути к Хеймаркет. Анархисты все еще стояли среди вагонов и к своему великому удивлению и ужасу увидели три патрульных фургона, проезжавших с огромной скоростью. Их сердца сразу ушли в пятки, и они поняли, что неприятности начались. Они направились к церкви Муди и оставались там несколько минут, обдумывая, что делать. Один из них пытался подбодрить падающий дух своих товарищей, говоря, что «теперь настало время, когда нужно что-то делать, но они никогда не должны рассказывать о том, что были там». Однако никто, казалось, не был готов осуществить план, о котором они договорились. Напротив, они повернули на Ла-Салль-авеню и побежали к залу Неффа так быстро, как только могли. Что произошло в том зале в ту ночь, я уже показал в предыдущей главе.

План бросить бомбы в комнату для переклички был впоследствии раскрыт мне одним из участников заговора, и если бы не два офицера, случайно остановившиеся у входа в переулок, многие из парней Пятого участка были бы убиты еще до начала бунта на Хеймаркет. Головорезами, которые околачивались вокруг того участка, были Авраам Херманн, Лоренц Херманн, два брата Хагеман, Хабизрайтер, Хайнеман, Чарльз Бок, Хьюманн и другие из группы Норт-Сайда и Лейк-Вью.

Еще одним участком, находившимся в большой опасности в ту ночь, был участок на Ларраби-стрит под командованием лейтенанта Джона Бауса с сорока восемью офицерами. Он расположен на северо-западном углу Ларраби-стрит и Норт-авеню и представляет собой двухэтажное кирпичное здание с подвалом. В этом подвале находится камера для задержанных, расположенная в центре здания, с окнами на сторону Норт-авеню, и эта сторона была выбрана местом проведения операций. Людьми, на которых особенно рассчитывали при взрыве этого здания, были Лингг, Селигер, Мунтценберг, Хубер, Тилен и Хиршбергер, и они вместе с другими членами группы Норт-Сайда слонялись поблизости, нагруженные бомбами и ожидая только увидеть, как «небеса озарятся», или получить сообщение от одного из связных. Но прежде чем они узнали, что произошло на Хеймаркет, патрульный фургон выскочил из участка и промчался мимо с группой офицеров. Это ошеломило их, и они поспешили в зал Неффа, чтобы узнать подробности и получить новые инструкции. Когда они добрались туда, Нефф сказал им, что они все кучка трусов, и посоветовал им идти домой. Они последовали его совету и были рады уползти обратно в свои норы.

Участок на Вебстер-авеню под командованием лейтенанта Элиаса Э. Ллойда с сорока четырьмя офицерами также привлек внимание. Здание представляет собой двухэтажную деревянную постройку, расположенную на северной стороне улицы, недалеко от Линкольн-авеню, и его главное помещение, комната для переклички, находится на первом этаже, выходящем на улицу. Людьми, специально назначенными для уничтожения этого участка, были Эрнст Хубнер, Густав Леман, Отто Леман, Джеболински и Ланге, которых поддерживали несколько других зачуханных и низколобых подлецов, и они кружили вокруг участка, прячась в темных нишах, когда кто-то случайно проходил по тротуару, или ныряя в переулок, когда обнаруживали приближающегося офицера. Все они ждали «сигнала, который так и не поступил», и, устав подбадривать друг друга мужеством, которого у них не было, в конце концов решили отправиться в зал Неффа. Всякий раз, когда по пути к этому месту один упрекал другого за то, что тот не бросил бомбу, каждый указывал на тот факт, что площадка перед зданием всегда была занята офицерами, сидящими в удобных креслах и вдыхающими вечерний бриз, и не было возможности подобраться к камере; но все они обещали друг другу, что вернутся и разнесут здание в щепки, а офицеров — в клочья, невзирая на личные последствия, если услышат «хорошие новости» у Неффа. Но они не вернулись. Лейтенанта Ллойда не вызывали на помощь на Хеймаркет до одиннадцати часов, и к тому времени трусы получили информацию у Неффа и были рады предлогу «навострить лыжи» домой, если лачуги, в которых они жили, можно удостоить такого названия.

ПАМЯТНИК ШИЛЛЕРУ. С фотографии.

Нет сомнений, что эти мерзавцы взорвали бы участок, если бы полиция разогнала собрание на Хеймаркет раньше вечером, но, прождав так долго, они растеряли то немногое мужество, что у них было. В то время к этому участку не был приписан патрульный фургон, но, как сказал мне один из них впоследствии, анархисты были готовы бросить бомбу в трамвай, если бы офицеры вышли раньше, чтобы сесть в вагоны и поспешить на помощь силам на Хеймаркет. Они намеревались довести свою работу до конца, и все они были хорошо обеспечены бомбами, хотя им и не хватало мужества. Это была часть банды, у которой была назначена встреча в Линкольн-парке, всего в пяти кварталах от участка, и некоторые из них искали там рано вечером большое количество новобранцев, которые так и не появились, когда запахло опасностью.

Местом, выбранным для встречи в Линкольн-парке, был «Schiller’s Denkmal» (памятник Шиллеру). Здесь собралось несколько человек, но, не обнаружив такого количества присутствующих, на которое они рассчитывали, они разошлись по разным местам, назначенным им для осуществления их заговора.

Напомним, что на собрании в понедельник вечером, предшествовавшем бунту на Хеймаркет, тем, кто жил на Норт-Сайде, было приказано явиться в Линкольн-парк для получения четких инструкций, а тем, кто на Вест-Сайде, — в Уикер-парк, и этот приказ, по-видимому, был выполнен несколькими наиболее смелыми анархистами.

Окрестности памятника Шиллеру были также местом, где те, кто был арестован и дал признательные показания, встречались вместе с другими анархистами в ночь перед дачей показаний на суде над заключенными, и по этому случаю, как говорит мне мистер Фуртманн, они договорились, за одним исключением, сообщить обвинению, что не будут давать показания в суде по вопросам, которые они раскрыли штату. Если их вызовут в качестве свидетелей, договорились они, они могут поклясться, что все, что они рассказали мне и мистеру Фуртманну относительно заговора, было чистой и неприкрытой ложью. Мистер Уоллер отказался участвовать в таком соглашении, и своей упрямой позицией он заставил нескольких других свидетелей со стороны штата изменить свое мнение и придерживаться правды. Другие, однако, упорствовали и, когда их попросили явиться, отказались. Уоллер оказался очень сильным свидетелем, и, как говорит мистер Фуртманн, никто из свидетелей защиты не осмелился противоречить его показаниям.

УЧАСТОК НА ХИНМАН-СТРИТ. С фотографии.

Но вернемся к планировавшимся нападениям на полицейские участки. Участок на Хинман-стрит был четвертым в списке, намеченном для уничтожения. Этот участок находился под командованием лейтенанта Ричарда Шеппарда и содержал в ту ночь тридцать четыре офицера. Это двухэтажное кирпичное здание с подвалом, расположенное на северо-западном углу Хинман-стрит и Паулина-стрит. Подвал используется как камера для содержания заключенных, а все канцелярии расположены на первом этаже, выходящем на Паулина-стрит. Сарай для патрульных фургонов расположен в задней части участка, примыкая к переулку, через который можно выйти на улицу. Вокруг этого места собралось от восьмидесяти до ста анархистов для работы и ожидания сигнала. Менде и Систерер возглавляли эту банду убийц. Одни должны были действовать с винтовками из переулка к северу от участка и на восточной стороне улицы; другие, с динамитными бомбами, должны были позаботиться об офицерах в комнатах, где они могли оказаться наиболее многочисленны, а те, что с револьверами, должны были занять позиции в переулке прямо за участком, чтобы расстреливать любого из офицеров, которые могли бы выехать на патрульном фургоне, а также убивать лошадей. Другие, опять же с револьверами, должны были расположиться перед участком, чтобы убивать тех, кто мог бы спастись от смертоносных бомб и искать спасения, выбегая на улицу. Винтовщики должны были прийти в качестве резервных сил, чтобы расстреливать любого, кто мог бы спастись и от револьверов, и от бомб. Это была отчаянная компания, и они, казалось, были полны решимости выполнить заговор. Люди, составлявшие банду, были немцами, богемцами и поляками, все члены группы Вест-Сайда, а также некоторые посторонние, работавшие на товарных станциях и лесоскладах, и ни один из них не питал любви к полицейскому. Этот район в течение нескольких лет был ареной многочисленных забастовок, и, поскольку офицеры всегда подавляли бунтовщиков, последние были злобно настроены по отношению к стражам порядка. Некоторые из этих «красных» очень хотели увидеть начало работы по уничтожению и слонялись вокруг небольшими отрядами, чтобы не вызывать подозрений, пока не смогут узнать, началась ли революция на собрании на Хеймаркет. В момент взрыва вызова на этот участок за помощью не поступало, так как инспектор Бонфилд считал возможным, что неприятности могут возникнуть на заводе Маккормика, и офицеры в том районе могли потребоваться в том направлении; и поскольку дьявольские заговорщики не видели, чтобы офицеры или патрульный фургон выезжали, они забеспокоились, чем закончилось дело на Хеймаркет, и один за другим ускользнули из своих укрытий. Когда они наконец узнали подробности о стрельбе, они побежали домой и, как трусы, которыми они были, прятались несколько дней. Позже вечером одна рота была вызвана с этого участка для охраны Десплейнс-стрит после того, как все раненые офицеры были доставлены с Хеймаркет. Однако, когда фургон достиг Халстед-стрит и Харрисон-стрит, капитан О'Доннелл остановил его и приказал офицерам вернуться в участок, так как было установлено, что все анархисты разошлись по домам на ночь.

Было очень удачно, что офицеров не вызвали раньше вечером. Если бы инспектор Бонфилд приказал им явиться через несколько минут после начала бунта, очень немногие из людей остались бы в живых. С тех пор я узнал, что бандитов, которые крались вокруг того участка в ту ночь, было около ста, и, поскольку половина из них находилась под воздействием спиртного, весьма вероятно, что они совершили бы отчаянные поступки, если бы представился случай.

ГЛАВА XIX.

Судебная битва — Начало разбирательства в суде — Работа в комнате большого жюри — Распространение анархистской литературы — Свидетель, который не был уверен — Дополнительные сведения о показаниях — Вынесенные обвинительные заключения — Выбор присяжных — Очерки о присяжных — Готовность к борьбе.

ДЕЛО теперь было готово к передаче в суды. Детективная работа была сделана, и, как я льщу себя надеждой, и как показал результат, сделана хорошо. Был доказан преднамеренный и дьявольский заговор с целью вызвать бунт, разрушения и смерть. Собрание на Хеймаркет было задумано, чтобы спровоцировать нападение полиции, и это нападение должно было стать предлогом для использования динамита, убийств и социальной революции. Конечно, большая часть информации, приведенной на предыдущих страницах, не использовалась ни в комнате большого жюри, ни на суде. Это было не нужно. Прокурор штата Гриннелл с присущими ему мудростью и тактом отобрал только лучших, самых сильных и самых надежных свидетелей, а второстепенных исключил. Показания всех тех, кто «раскололся», были убедительными, изобличающими и подтверждающими, но их представление в суде просто загромоздило бы дело.

В результате энергичной работы коронера Херца основные заговорщики были заключены под стражу без права внесения залога по результатам дознания.

Большое жюри было сформировано 17 мая 1886 года и состояло из следующих лиц: Джон Н. Хиллс (старшина), Джордж Уоттс, Питер Клинтон, Джордж Адамс, Чарльз Шульц, Томас Бродерик, Уильям Бартелс, Фред Уилкинсон, П. Дж. Мэлони, Джон Хелд, А. Дж. Гровер, Фрэнк Н. Сиверт, Э. А. Джессел, Теодор Шульце, Альфред Торп, Н. Дж. Уэббер, Адольф Вилке, Фред Галл, Эдвард С. Дрейер, Джон М. Кларк, Джон К. Нимес, Н. Дж. Куан и Т. У. Холл.

Судья Джон Г. Роджерс выступил с длинным, дельным и убедительным напутствием к членам этого большого жюри. Он сначала обратил внимание на необходимость того, чтобы они не руководствовались в своих действиях страхом, пристрастием или симпатией, а затем остановился на том, что составляет свободу слова. Он сказал:

«Мы много слышим в эти дни о том, что называют свободой слова. Сейчас существует много заблуждений относительно Конституции Соединенных Штатов и Конституции штата Иллинойс, и, могу сказать, всех штатов Союза, по этому вопросу о свободе слова. Я скопировал положения, на которые полагаются лица, постоянно твердящие, что в этой свободной стране люди имеют право собираться — люди имеют право говорить и говорить все, что им угодно. Такого права не существует. Нет такого конституционного права. Конституционные права, выраженные в Конституции, таковы: «Конгресс не должен издавать законов, ограничивающих свободу слова или печати, либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями о возмещении ущерба». Тот же принцип перенесен в конституции штатов; и в Конституции штата Иллинойс, и в ее Билле о правах есть положение, что «каждый человек может свободно говорить, писать и публиковать по всем вопросам, неся ответственность за использование этой свободы». И в другом положении говорится, что народ имеет право «собираться мирным образом, совещаться для общего блага, доводить свои мнения до сведения своих представителей и обращаться за возмещением ущерба».

МЕЧ И ПОРТУПЕЯ НИБЕ.

Вы в один момент поймете, что толкование конституционного права Соединенных Штатов было интерпретировано, если можно так выразиться, в Конституции штата Иллинойс, и эта интерпретация — та, которую суды всегда признавали, и что, хотя человек может свободно говорить, писать и публиковать по всем вопросам, он несет ответственность за злоупотребление свободой слова. Я ссылаюсь на эти конституционные права, потому что некоторые люди настолько непоследовательны, что говорят, что не должно быть закона для таких прав, но при этом требуют защиты этих прав в самом широком смысле и, с интерпретацией, удовлетворяющей их собственный ум, считают, что человек может встать и в публичной речи перед публичной толпой призывать к убийству и поджогу, уничтожению имущества и причинению вреда людям. Это дикая вседозволенность, которую Конституция этой страны никогда не признавала, так же как она не признавалась в худших деспотиях старой и монархической Европы. Я надеюсь, и вы надеетесь, что она никогда не будет признана».

Затем выдающийся юрист проиллюстрировал пункт об ответственности. Если, сказал он, он встанет и будет советовать членам жюри, что старшину следует повесить за какое-то предполагаемое преступление, он будет советовать совершение преступления; и если его совету последуют, он сам, подстрекавший к повешению, будет так же виновен в убийстве, как и те, кто это сделал. Затем он сослался на бунт на Хеймаркет и посоветовал жюри смотреть не только на человека, который фактически совершил преступление, но и на тех, кто стоял за ним, кто фактически советовал его совершить. Он утверждал, что люди, которые так советовали, одинаково виновны и должны нести за это ответственность. «Что, — сказал он, — есть подстрекательская речь, как не побуждение людей к совершению диких поступков?» Он говорил о красном знамени в Чикаго и сказал: «Что такое красное знамя в процессии, или черное знамя, как не угроза, как не вызов? Оно понимается как эмблема крови, и что пощады не будет. Флаги такого рода не должны быть разрешены к ношению в процессиях в этом городе». Он сослался на трудовые споры «Рыцарей труда», которые, как он признал, к счастью, не имели никакой связи с Хеймаркет или с анархией, а затем, для руководства жюри в достижении выводов по анархистскому заговору, он процитировал законы о том, что составляет заговор и наказание за бунты. В заключение судья Роджерс посоветовал жюри рассмотреть все представленные доказательства с беспристрастностью и справедливостью.

На следующий день большое жюри приступило к своей работе. Перед ним предстало множество свидетелей, но многие из них не потребовались на суде, так как их показания не добавили бы и не убавили бы силы дела. Факты были выявлены в рамках широты, допустимой в комнате большого жюри, которые не могли, согласно судебной процедуре, быть внесены в рассматриваемое дело из-за того, что они не имели прямого отношения к обвинениям или не способствовали предоставлению какого-либо существенного связующего звена в цепи доказательств. Некоторые из этих показаний, хотя и не служащие для пролития особого света на заговор, могут тем не менее проиллюстрировать некоторые фазы анархии, вытекающие из распространения анархистских идей и особенностей, сопутствующих этому cause celebre; и для этой цели я тщательно просмотрел официальные отчеты большого жюри и отобрал такие опущенные моменты, которые послужат для создания лучшего общего представления обо всем предмете.

Продажа и распространение анархистской литературы в Чикаго были одним из вопросов, по которым проводилось расследование. Антон Лауферманн, книготорговец с Дивижн-стрит, показал, что Мост написал «Решение социалистического вопроса», «Движение в Древнем Риме, или Цезаризм», «Бастилия в Платцензее» и другие работы, включая «Науку войны». Оказалось, что эти анархистские книги, как правило, не продавались в книжных магазинах.

Эдвард Деусс, городской редактор «Арбайтер-Цайтунг», сказал большому жюри, что динамитная книга — «Наука войны» Моста — обычно продавалась людьми на пикниках и подобных собраниях, и что книжный магазин был бы последним местом, где ее можно было бы искать. Люди, которые торговали этой литературой, были добровольцами, которые не зарабатывали денег на продажах.

Эти доказательства были подтверждены другими лицами. План, по-видимому, состоял в том, чтобы тихо распространять работы Моста среди людей, избегая таким образом любых трудностей или опасностей, которые могли бы последовать за открытой и неприкрытой продажей. Основным источником снабжения явно был офис «Арбайтер-Цайтунг». Книги было легко достать: почти все арестованные анархисты имели при себе экземпляры динамитной книги. Одним из самых настойчивых разносчиков был Мунтценберг. Сотни экземпляров подстрекательских книг и брошюр передавались из рук в руки, и невозможно даже попытаться оценить объем вреда, который они причинили. Доказательства по этому пункту — по крайней мере, те, что исходили из офиса «Арбайтер-Цайтунг», — были неудовлетворительными. Это, однако, следовало ожидать, если принять во внимание характер и своеобразные убеждения свидетелей. Например, Герхардт Лизиус, редакционный автор этой газеты, после того как его допросили без удовлетворительных результатов о внутреннем устройстве «Арбайтер-Цайтунг» и различных статьях о помещениях, был попрошен дать определение анархии и социализма.

«Социалист, — сказал он, — хочет, чтобы государство регулировало все, в то время как мы не хотим никакой власти вообще. Мы хотим, чтобы люди объединялись для производства и потребления (высшего блага) в соответствии со своими собственными желаниями».

«Как же получается, что капитал стоит у вас на пути?» — спросил мистер Гриннелл.

«Потому что капиталист взял у нас что-то, что ему не принадлежит, что мы создали».

«Каков способ, который приняли анархисты для достижения того, чего у них сейчас нет?»

«Мы хотим получить это любым способом, каким сможем — мирно, если сможем, и насильственно, если должны».

«Даже до такой степени, как жизнь капиталиста?»

«Да».

«Вы верите в использование динамита?»

«Да».

«Вы говорите, что не должны делить свое имущество с соседом. Почему капиталист должен?»

«Мы не хотим, чтобы он что-то делил. Мы хотим, чтобы он сделал это общественной собственностью. У него есть такое же право на это, как и у нас. Каждый, по нашему мнению, должен иметь право на жизнь, свободу и стремление к счастью. Это означает, что я должен иметь право на средства к жизни, а это означает, конечно, что мы должны иметь право на все, что дает нам природа, чтобы каждый человек, если хочет, мог работать, и каждый мог зарабатывать на жизнь. Если он не хочет работать, то, конечно, он не должен зарабатывать на жизнь».

«„Арбайтер-Цайтунг“ была анархистской газетой?»

«Да».

«Делила ли „Арбайтер-Цайтунг“ свои вещи?»

«Там нечего было делить. Мы не зарабатывали денег».

«Предположим, что вы и я хотим одного и того же — как бы вы решили этот вопрос?»

«Ну, я полагаю, можно сделать больше, чем одну из этих вещей».

«Я могу хотеть корову, которую хотите вы, или лошадь; вы можете хотеть того же самого — как бы вы решили этот вопрос?»

«Я работаю ради этого и получаю это».

«Я думал, вы не верите в это?» — продолжил мистер Гриннелл.

«Вы не слышали, чтобы я говорил что-то подобное. Я сказал, что мы должны иметь право работать, чтобы мы могли зарабатывать на жизнь. Мы не хотели ничего без работы».

«Теперь вы считаете, что человек, у которого есть сто тысяч долларов благодаря тому, что он много работал, стоит у вас на пути; разве это не ваша идея?»

«Да».

«Предположим, у меня есть десять коров, а у вас нет ни одной; вы были ленивы и не заработали своих десять коров. Теперь, как вы получите половину моих коров?»

«Вы смотрите на эту вещь с точки зрения нынешней системы общества. Невозможно никому из вас, джентльмены, если вы не социалисты и не понимаете, что такое социализм, вообще понять идею о том, как все устроено. Вы должны смотреть на это с точки зрения социализма».

«Ваша идея — иметь общество без какого-либо закона?»

«Правительство существует только для угнетения людей. Нам пришлось бы организоваться для некоторых целей».

«Предположим, это правительство получит что-то по почте, что вы случайно захотите, имеете ли вы право взять это?»

«Нет, сэр».

«Предположим, вы все-таки взяли это, что с вами сделают?»

«Никто не должен брать то, что ему не принадлежит».

«У вас был бы закон, чтобы наказывать людей, не так ли?»

«Нет, сэр».

Будучи спрошенным, видел ли он в офисе «Арбайтер-Цайтунг» какие-либо орудия войны, Лизиус ответил отрицательно — даже пистолетов или чего-то подобного.

«Вы верите, что человек, который бросил бомбу там [имея в виду Хеймаркет], поступил правильно?»

«Да, сэр».

«И что это был праведный поступок — расстреливать полицейских?»

«Да, сэр».

Причиной, которую он выдвинул для своего убеждения, было то, что это был акт самообороны; что полиция, насколько ему известно, атаковала толпу дубинками до того, как была брошена бомба. Подобная дезинформация, по-видимому, распространялась среди невежественных анархистов, и Лизиус, когда сказал, что верит в это, знал лучше и просто принял это как оправдание их действий.

«Вы верите в существование Бога?» — спросил один из присяжных.

«Нет, сэр».

«У вас есть хоть какое-то уважение к закону?»

«Нет, сэр».

«У вас есть хоть какое-то уважение к обязательствам присяги, данной перед большим жюри?»

«Нет, сэр».

«Вы были приведены здесь к присяге „перед вечно живым Богом“. У вас нет уважения к этой присяге, не так ли?»

«Нет, сэр».

«Вы сказали правду?»

«Да, сэр».

«Как вы пришли к тому, чтобы сказать правду?»

«Я не привык лгать. Для этого нет причин».

АНАРХИСТСКИЕ БОЕПРИПАСЫ — II. С фотографий.

«Если бы у вас было хорошее дело, вы бы солгали? Вы бы солгали, чтобы спасти жизнь?»

«Если бы она висела на такой тонкой ниточке, как эта, я бы солгал».

«Вы бы солгали, если бы думали, что это поможет делу анархии?»

«Я не вижу, как это могло бы помочь».

Среди многих свидетелей, допрошенных в комнате большого жюри, был Эрнст Легнер. Напомним, что защита на суде утверждала, что этот человек был тайно вывезен обвинением. Это было сделано, конечно, с целью нанести ущерб делу штата перед жюри. Теперь факты таковы: имя Легнера было помещено на обороте обвинительного заключения каким-то образом — я не знаю почему. Конечно, ни штат, ни защита не могли использовать его, и он был бы еще менее ценен для заключенных, чем для обвинения. Легнер был человеком, который ни в чем не был уверен. Его показания перед большим жюри постоянно и неизменно сопровождались заявлением, что он «не может быть уверен»; что он «не уверен». Например, вот некоторые из его показаний:

Встречал ли он Криса Спайса на том собрании? Он не мог сказать. «Я видел его в ту ночь, но не могу сказать, видел ли я его там. Я не припоминаю. Я не могу сказать утвердительно. Я не могу сказать ничего утвердительного об этом».

Этот ответ побудил мистера Гриннелла спросить: «С каких пор вы стали таким неуверенным?»

«Ну, в этом смысле, я полагаю, с тех самых пор», — был его ясный ответ.

«Вы помните меня, не так ли, в Центральном участке, когда я разговаривал с вами?»

«Нет, сэр».

«Неужели вы не помните, как пришли, видели меня и своего брата?»

«Ну, это было в Сити-холле».

«Ну, это то, что мы называем Центральным участком. Вы видели меня там, не так ли?»

«Да, сэр».

«Вы помните, как ваш брат сказал вам, что советовал вам держаться подальше от этих людей, и советовал вам сказать правду об этой сделке?»

«Да, сэр».

«И вы тогда же сказали мне, что видели Криса Спайса прямо возле того фургона в ту ночь?»

«Ну, я мог его видеть, но я не буду говорить ничего утвердительного об этом».

«Вы видели его с тех пор?»

«Да, сэр, видел».

«Когда?»

«Я видел его вчера».

«И он говорил — вы говорили с ним об этом деле тогда, не так ли?»

«Я только говорил ему — я сказал ему, что он выглядит бледным, и это был весь разговор, и он ушел. Я шел на запад, а он шел на восток».

«Теперь, почему у вас сегодня такая путаница в голове, где вы видели его в ту ночь?»

«Ну, я видел его в ту ночь, но я не могу сказать утвердительно, видел ли я его там или нет, на собрании».

«Вы сказали мгновение назад, что огляделись и подумали, что видели его прямо там?»

«Ну, да. Это то, что я сказал; я не могу сказать утвердительно; я видел его, но я не могу сказать утвердительно».

Такой обстрел продолжался некоторое время, но свидетель всегда прятался за «я не могу сказать утвердительно». Его спросили, сколько времени прошло после того, как Август Спайс закончил говорить, когда он (Спайс) ушел, но единственным ответом было: «Ну, это то, чего я не знаю наверняка».

Теперь, почему государству понадобился такой свидетель и какой у него мог быть интерес в том, чтобы тайно вывезти его? У него, безусловно, наблюдались поразительные провалы в памяти, и, если бы обвиняемые вызвали его в суд, они не смогли бы воспользоваться его показаниями, данными перед большим жюри, в свою пользу. Если он что-то знал, а судя по совету его брата рассказать все и по некоторым заявлениям, которые он ранее сделал прокурору штата, это было именно так, то все это должно было быть в пользу обвинения. Вполне обоснованным является вывод, что Крис Спайс, встретившись с ним за день до его появления перед большим жюри, должен был повлиять на него, чтобы он дал именно такие показания. Истина же заключается в том, что обвиняемые не стали бы связываться с Ленгнером, если бы его можно было найти, и если он покинул город, то это произошло по их наущению. Приведенные выше примеры его показаний показывают, что его появление на свидетельской трибуне сделало бы его бесполезным для обеих сторон.

Много говорилось также об отсутствии на свидетельской трибуне мистера Бразлетона, репортера «Интер-Оушен». Обвинение не представило его в качестве свидетеля, поскольку многие из его показаний не носили утвердительного характера.

Поскольку было так много других свидетелей, которые уделили особое внимание подстрекательскому характеру речей и отчетливо помнили различные детали, связанные с митингом на Хеймаркет, необходимости использовать Бразлетона в качестве свидетеля не было. Все остальные, кто был вызван на трибуну, дали более полные сведения и подтверждали друг друга во всех существенных пунктах. Если бы общая информация у других была такого же характера, как у Бразлетона, возможно, было бы хорошо использовать его как свидетеля, но при наличии у обвинения такого количества прямых показаний его свидетельства не требовалось. Защита просто пыталась набрать очки на его отсутствии — вот и все.

Много было сказано относительно Шнаубельта. Нет сомнений, что именно он бросил роковую бомбу. Однако защита на суде над Спайсом и другими пыталась дискредитировать это убеждение. Они утверждали, что нет ни йоты доказательств, подтверждающих такое мнение, и со своей стороны они в это не верили. Напротив, можно сказать, что если он был невиновен, то выбрал неверный путь, чтобы это доказать. Шнаубельт был арестован офицерами Палмером и Бойдом из Центрального участка. Перед большим жюри Палмер дал следующие показания:

ПОЧТЕННЫЙ ДЖОЗЕФ Э. ГЭРИ. С фотографии.

«Мне сказали, что он работает на Вашингтон-стрит, 224, в комнатах 5 и 6. Я поехал туда, нашел его и доставил в Центральный участок. Это было 6-го числа этого месяца».

«Были ли у него бакенбарды или нет?»

«Его лицо было чисто выбрито, за исключением усов».

«Вы искали человека с бакенбардами?»

«Да. Его работодатель сказал мне, что он сбрил бакенбарды на следующее утро после беспорядков».

«Говорил ли он вам что-нибудь о том, что побрился?»

«Я спросил его, почему он побрился, и он сказал, что всегда делает это летом».

«Вы знаете, какого размера были его бакенбарды?»

«Около шести или восьми дюймов в длину».

«Разговаривали ли вы с ним, когда привезли его в Центральный участок?»

«Да. Я спросил его, был ли он на месте беспорядков в предыдущий вторник вечером, и он сказал, что был. Я спросил, где именно он находился. Он сказал, что был на повозке. Я спросил, где он был, когда бросили бомбу. Он сказал, что был на повозке за полминуты до того, как бросили бомбу, но успел сойти, и когда она взорвалась, он, как он полагает, был примерно в пятидесяти футах от повозки».

«Его отпустили в то же утро?»

«Да». «Расскажите нам о его месте работы и о том, что вы выяснили вчера?»

«Капитан Шаак вчера прислал ко мне пару человек, чтобы узнать, сможем ли мы снова найти этого человека. Я отвез их туда, где находил его ранее. Его работодатель сказал мне, что после того, как он ушел от меня 6-го числа этого месяца [мая], он вернулся и закончил рабочий день, и с тех пор не появлялся. Его инструменты были там, и за деньгами он не приходил. Его сестра приходила за деньгами через несколько дней после того, как он уволился, но он их ей не передал».

«У него была хорошая работа, не так ли?»

«Он был машинистом, работал на токарном станке».

Шнаубельта описывали как человека с рыжеватыми бакенбардами, ростом около шести футов, весом около 190 фунтов, крупного и жилистого, не очень полного, в возрасте около двадцати четырех лет.

Лейтенант Джон Ши, тогдашний начальник Центрального участка, подтвердил те же факты и добавил, что полиция не смогла найти этого человека в городе.

В то время не было веских обстоятельств, связывающих Шнаубельта с резней, но подозрительные улики должны были стать основанием для его задержания на день или два, пока не были бы проверены все его связи. Его освобождение было печальной ошибкой, и тот факт, что он поспешно покинул город, показывает, что он боялся прямой связи с бросанием бомбы. Свидетельства различных лиц указывают на него как на виновную сторону, и ему повезло, что он сбежал.

К. М. Харди, ведущий адвокат Чикаго, дал показания о разговоре, который у него состоялся со Спайсом за день до трагедии на Хеймаркет.

Во время этого разговора, который произошел случайно в ресторане, «Спайс», по словам свидетеля, «повернулся и со смехом сказал мне: “Вы с нами?” “Ну”, — сказал я, — “если вы имеете в виду, что я за то, чтобы рабочий получал хорошую плату за свой труд, то я с вами, но не более того”. “Ну”, — сказал он, продолжая смеяться, — “вам лучше быть с нами, потому что мы собираемся устроить ад”, — и пошел дальше».

28 мая большое жюри завершило свою работу и вернуло в суд пятнадцать обвинительных заключений по обвинению в убийстве, заговоре и организации беспорядков против Спайса, Парсонса, Фишера, Энгеля, Лингга, Филдена, Шваба, Нибе, Шнаубельта и некоторых менее значимых фигур в анархистских кругах.

Суд начался 19 июня. Ни одно дело, когда-либо рассматривавшееся в судах Чикаго, не вызывало такого интереса и не собирало такой толпы. И десятая часть тех, кто жаждал увидеть печально известных обвиняемых, не смогла найти места в зале суда.

Председательствовал судья Джозеф Э. Гэри, и своим обходительным, достойным поведением и быстрой манерой обращения с юридическими деталями и формальностями он внушил всем убеждение, что, хотя анархистам будет обеспечен полный и справедливый суд, никакого пренебрежения законом допущено не будет. Это дело интересовало не только Чикаго, но и затрагивало стабильность и благополучие каждого города значительного размера в Соединенных Штатах. Глаза всей страны были прикованы к Чикаго, а внешний мир с нетерпением следил за результатами дела, первого в Америке, призванного определить, следует ли считать динамит законным оружием при решении социально-политических проблем в свободной республике.

ПОРТРЕТЫ ПРИСЯЖНЫХ. — I.

Было время, когда на нашу систему правления за рубежом смотрели как на эксперимент сомнительного характера, но когда она прошла экспериментальный период, иностранные друзья указывали на нее как на систему, не дающую предлога для социалистических или анархистских вспышек насилия и не создающую благоприятных условий для роста даже анархистских доктрин. В своей речи перед Законодательным собранием Франции Токвиль однажды сказал, указывая на Америку: «Там вы увидите народ, среди которого все условия жизни людей более равны, чем даже среди нас; где социальное состояние, нравы, законы — все демократично; где все исходит от народа и возвращается к народу, и где, в то же время, каждый индивид пользуется большей свободой, более полной независимостью, чем в любой другой части мира, в любой период времени; страна, повторяю, по существу демократическая — единственная демократия в широком мире на сегодняшний день, и единственная республика, поистине демократическая, которую мы знаем в истории. И в этой республике вы тщетно будете искать социализм».

ПОРТРЕТЫ ПРИСЯЖНЫХ. — II.

Тем не менее, анархия нашла приют в Америке благодаря людям, изгнанным в результате суровых преследований в их собственных странах — людям, чье раннее воспитание было направлено против любого правительства и чьи предрассудки препятствовали изучению наших институтов. В насильственной кульминации их доктрин на Хеймаркет была достигнута точка, когда стало необходимо продемонстрировать, что это сорный нарост, которому нет оправдания в республике, где допускается максимальная свобода, совместимая с правами на жизнь и собственность.

Поэтому, когда начался этот процесс, и судья, и прокурор штата чувствовали, что на их плечи легла огромная ответственность и что весь цивилизованный мир будет судить о том, как они выполняют свой долг. Они приступили к делу без чувства мести, но твердо придерживались своего курса, помня о правах обвиняемых, но будучи полны решимости поддерживать закон и справедливость. Дело было назначено на указанный день в главном зале суда здания Уголовного суда, и как только прокурор штата объявил о своей готовности начать разбирательство, адвокаты обвиняемых подали ходатайство о раздельном суде над каждым из заключенных. Это ходатайство было обсуждено и отклонено.

Утром 21 июня, в десять часов, все было готово к началу процесса, и началась работа по отбору присяжных. Внутри барьера суда сидели выдающиеся адвокаты обеих сторон. Слева, перед скамьей, находился прокурор штата Гриннелл в окружении своих помощников Фрэнсиса У. Уокера и Эдмунда Фуртмана, а также специального адвоката штата Джорджа К. Ингхэма, а справа от скамьи сидели адвокаты обвиняемых: капитан У. П. Блэк, У. А. Фостер, Сигизмунд Цейслер и Мозес Саломон, в окружении заключенных и их родственников. Оставшееся пространство внутри барьера занимали адвокаты города в качестве зрителей, а остальная часть зала суда была заполнена пестрой толпой, включая здесь и там представительниц прекрасного пола, привлеченных личным интересом или движимых болезненным любопытством. Заключенные были одеты в свои лучшие костюмы, каждый с бутоньеркой в петлице.

Во время предварительных слушаний, как мы отмечали в другом месте, Парсонс присоединился к своим сообщникам, и его загорелый вид, результат пребывания на открытом воздухе, резко контрастировал с видом его бледных товарищей.

Задача по отбору присяжных продолжалась, но найти людей беспристрастных и непредвзятых было непросто. На эту работу ушло четыре недели, но, наконец, были выбраны двенадцать «добрых и честных людей»: Ф. С. Осборн, майор Джеймс Х. Коул, С. Г. Рэндалл, А. Х. Рид, Дж. Х. Брейтон, А. Гамильтон, Дж. В. Адамс, Дж. Б. Грейнер, К. Б. Тодд, К. Х. Людвиг, Т. Э. Денкер и Х. Т. Сэндфорд.

Суд был настолько примечательным, а интересы — настолько огромными, что читатель, естественно, захочет узнать что-то о составе присяжных, чей вердикт оправдал и гарантировал закон и порядок в Америке:

Фрэнк С. Осборн, житель дома № 134 по Дирборн-авеню, старшина присяжных, родился в Колумбусе, штат Огайо, и на момент суда ему было тридцать девять лет. Он занимал должность главного продавца в розничном отделе «Маршалл Филд и Ко» и был человеком либеральных взглядов и хорошего образования. Он обладал острым суждением и проявил себя как критический исследователь всех представленных доказательств. Он легко улавливал все сильные и слабые стороны защиты и показал себя досконально знающим все доказательства.

Майор Джеймс Х. Коул, житель дома № 987 по Лоундейл-авеню, родился в Ютике, штат Нью-Йорк, и ему было пятьдесят три года. Во время войны он был капитаном, а впоследствии дослужился до звания майора в 41-м пехотном полку Огайо. После окончания Восстания он занялся железнодорожным бизнесом в качестве подрядчика и строителя, проживая в разное время в Вермонте, Огайо, Теннесси, Иллинойсе и Айове. Он приехал в Чикаго в 1879 году и работал бухгалтером в «Континентал Иншуранс Компани» до тех пор, пока незадолго до службы в качестве присяжного не уволился.

Чарльз Б. Тодд, житель дома № 1013 по Уэст-Пол-стрит, родился в Эльмире, штат Нью-Йорк, и ему было сорок семь лет. Он служил в 6-м полку тяжелой артиллерии Нью-Йорка и с момента своего прибытия в Чикаго, за четыре года до этого, работал продавцом в магазине одежды «Патнэм».

Алансон Х. Рид, житель дома № 3442 по Гроуленд-парк, родился в Бостоне, штат Массачусетс, и ему было сорок девять лет. Он был членом фирмы «Рид и сыновья» на Стейт-стрит, 136, и во время суда проявил себя как внимательный слушатель всех доказательств.

Джеймс Х. Брейтон, житель Энглвуда и директор школы Вебстера на Вентворт-авеню в Чикаго, родился в Лайонсе, штат Нью-Йорк, и ему было сорок лет.

Теодор Э. Денкер, житель Вудлон-парка в городе Гайд-парк, родился в Висконсине и ему было двадцать семь лет. Он был экспедитором в компании «Х. Х. Кинг и Ко».

Джордж В. Адамс, житель Эванстона, родился в Индиане и ему было двадцать семь лет. Он путешествовал по Мичигану в качестве коммерческого агента компании «Джордж В. Питкин и Ко», торгующей жидкими красками на Клинтон-стрит в Чикаго.

Чарльз Х. Людвиг, житель дома 4101 по Стейт-стрит, родился в Милуоки, штат Висконсин, и ему было двадцать семь лет. Он был бухгалтером на фабрике каминных полок «К. Л. Пейдж и Ко».

Джон Б. Грейнер, проживающий в доме № 70 по Норт-Калифорния-авеню, родился в Колумбусе, штат Огайо, и ему было двадцать пять лет. Он был стенографистом в грузовом отделе Чикагской и Северо-Западной железной дороги. Мать мистера Грейнера после суда получала так много писем с угрозами от «красных», что едва не лишилась рассудка.

Эндрю Гамильтон, житель дома 1521 по Сорок первой улице, был торговцем скобяными изделиями в доме № 3913 по Коттедж-Гроув-авеню. Он проживал в Чикаго двадцать лет.

Гарри Т. Сэндфорд, житель Оук-парка, родился в Нью-Йорке и ему было двадцать пять лет. Он был сыном адвоката Сэндфорда, составителя отчетов Верховного суда Нью-Йорка, и с момента своего прибытия в Чикаго работал клерком по ваучерам в офисе аудитора Чикагской и Северо-Западной железной дороги.

Скотт Г. Рэндалл, житель дома № 42 по Ла-Салль-стрит, родился в округе Эри, штат Пенсильвания, и ему было двадцать три года. Он жил в Чикаго три года и был продавцом у Дж. К. Вона, торговца семенами, в доме № 45 по Ла-Салль-стрит.

ГЛАВА XX.

Вступительное слово судьи Гриннелла — Изложение дела — Свет 4 мая — Динамитный аргумент — Роковое пророчество Спайса — Восьмичасовая забастовка — Рост заговора — Трусость Спайса у Маккормика — Циркуляр «Месть» — Работа «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм» — Секретный сигнал — Ужасающий план — «Ruhe» — Лингг, изготовитель бомб — Заговор на Хеймаркет — Митинг — «Мы мирные» — После убийства — Полное представление дела.

Именно в четверг, 15 июля, предварительная работа была наконец завершена, и суд был готов к официальному изложению дела. Это заявление сделал прокурор штата Гриннелл, и его обвинение против подсудимых было настолько ясным, убедительным и мастерским аргументом — излагающим, как это было, всю историю анархистского заговора и красноречиво и подробно предвосхищающим все доказательства, которые должны были быть представлены присяжным, — что я напечатаю здесь дословную копию его речи, полагая, что читатель нигде больше не найдет столь делового изложения того, что сделали эти заключенные и как они это сделали.

Во время произнесения речи мистера Гриннелла переполненный зал суда, заключенные и сочувствующие анархисты, раненые полицейские, судья, присяжные и представители прессы ловили каждое его слово с острым интересом, который редко встречался в анналах американского правосудия.

Мистер Гриннелл сказал:

«Господа: — Впервые в истории нашей страны люди предстали перед судом, где решается вопрос об их жизни, за попытку сделать анархию правилом, и в этой попытке безжалостно и ужасно уничтожить жизнь. Я надеюсь, что пока живет младший из нас, это останется в его памяти как последний и единственный раз в нашей стране, когда будет иметь место такой суд. Состоится он или нет, зависит от того, как будет решено это дело».

«Обвинение сейчас и впредь не скажет ничего, чтобы разжечь ваши предрассудки или ваше негодование, имея уверенность в том деле, которое мы представляем; и я надеюсь, что я не скажу вам в любое время в течение этого процесса ничего, что каким-либо образом или образом возбудит ваши страсти. Мне нужен ваш разум. Мне нужен ваш тщательный анализ. Мне нужно ваше пристальное внимание. Мы — мои коллеги и я — не просим осуждения ни одного человека из злобы, из предрассудков, из чего-либо, кроме фактов и закона. Я здесь, господа, чтобы поддерживать закон, а не нарушать его; и как бы вы ни верили, что кто-либо из этих людей нарушил закон своими представлениями об анархии, судите их по фактам. Мы верим, господа, что у нас есть дело, которое заслужит ваше уважение и продемонстрирует вам правдивость всех деклараций в нем, и, далее, что при тщательном внимании и пристальном анализе вы сможете определить, кто виновен, и каков характер преступления».

«4 мая 1886 года, всего несколько коротких недель назад, на площади, называемой Хеймаркет, произошла самая страшная резня, которую когда-либо видели или о которой слышали в этой стране. Преступление достигло там своей кульминации — вам предстоит найти виновных. Обвинение против подсудимых заключается в том, что они несут ответственность за этот акт. Свидетельства, которые будут представлены вам, будут свидетельствами, которые покажут их невиновность или их преступное соучастие в этом преступлении».

ПОЧТЕННЫЙ ЮЛИУС С. ГРИННЕЛЛ. С фотографии.

«Мы в этом городе были склонны верить, как и во всей стране, что, как бы экстравагантно люди ни говорили о наших законах и нашей стране, как бы сурово они ни критиковали нашу Конституцию и наши институты; что, поскольку мы все выступаем за полную свободу, за свободу слова, здравый смысл нашего народа никогда не допустит действий, основанных на настроениях, которые означали бы свержение закона. Мы верили в это годами; нас учили этому в школах в детстве, нас учили этому в более зрелые годы в школе, и все наши жизненные пути впоследствии учили нас, что наши институты, основанные на нашей Конституции, Декларации независимости и нашей всеобщей свободе, были выше и вне всякой анархии. 4 мая показало, что мы ошибались, что у нас было слишком много доверия, что определенный класс людей, некоторые из них недавно приехали сюда, как покажут свидетельские показания, верят, что здесь, в этой стране, наша Конституция — это ложь. Оскорбления наносятся Декларации независимости, имя Вашингтона поносится и очерняется, и нас учат эти люди, как покажут свидетельские показания, что свобода в этой стране означает беззаконие и абсолютную вседозволенность делать то, что нам угодно, независимо от того, вредит ли это другим или нет. В свете 4 мая мы теперь знаем, что проповеди анархии, внушения этих подсудимых ежечасно и ежедневно в течение многих лет подтачивали наши институты, и что там, где они кричали об убийстве, кровопролитии, анархии и динамите, они имели в виду то, что говорили, и предлагали сделать то, чем угрожали».

«Мы докажем, господа, в этом деле, что Спайс еще в феврале прошлого года говорил, что они вооружены в этом городе для кровопролития и беспорядков. Мы докажем, что он тогда сказал, что они готовы в городе Чикаго к анархии, и когда джентльмен, которому он сделал это заявление, сказал ему, что их «повесят как змей», он сказал — и это было оскорбление Отцу нашей страны — тогда он сказал, что Джордж Вашингтон был не лучше бунтовщика, как будто было возможно какое-то сравнение между этими декларациями, между этим настроением Вашингтона и его благородными делами, и анархией этого человека. Он говорил на публичных митингах — и деталями их я не буду сейчас утомлять вас — он говорил на публичных митингах в течение последних полутора лет, если не заходить дальше, — он, Нибе, Шваб, Парсонс и Филден говорили на публичных митингах здесь, в городе Чикаго, что единственный способ уладить обиды любого человека — это кровопролитие, динамит, пистолет, винтовка Винчестера. Они советовали, как будет доказано здесь, что динамит дешев, и «вам лучше отказаться от некоторых предметов роскоши, купить динамит, убивать капиталистов, долой полицию, убивать их, расправиться с ополчением, а затем требовать своих прав». Это и есть анархия».

«11 октября 1885 года в известном общественном зале на Уэст-Сайде Август Спайс, подсудимый по этому делу, и его соратники там представили резолюцию на публичном митинге, в которой он сказал, что не верит, что движение за восьмичасовой рабочий день принесет рабочему человеку какую-либо пользу. Мы докажем в этом деле, что он всегда был против закона о восьмичасовом рабочем дне. Это не то, что ему нужно. Ему нужна анархия. Эти подсудимые, которых я упомянул, приняли резолюцию, которую мы представим в качестве доказательства здесь, и она будет зачитана вам позже — о том, что рабочие должны вооружиться, должны подготовить себя винтовками и динамитом. Когда? К 1 мая 1886 года, потому что тогда наступит борьба».

«Я докажу вам, что Парсонс — пусть это будет сказано к стыду нашей страны, потому что я понимаю, что он родился на нашей земле — что Парсонс в позорной газете, издаваемой им под названием «Аларм», определил использование динамита, рассказал, как его следует использовать, как капиталисты могут быть уничтожены им, как полицейские могут быть абсолютно стерты с лица земли одной бомбой; и, более того, опубликовал в своей газете план уличной войны с помощью динамита против ополчения и властей».

«Господа, лидеры любого великого дела — либо герои, либо трусы. Свидетельства по этому делу покажут, что Август Спайс, Парсонс, Шваб и Нибе — самые большие трусы, которых я когда-либо видел в своей жизни. Они советовали использовать динамит и советовали уничтожать собственность в течение месяцев и лет в городе Чикаго, а теперь жалко улыбаются нашим институтам, как они делали это всю свою жизнь — и, как трусы, замышляющие преступление, они пытались создать алиби на 4 мая, о чем я скажу непосредственно».

«Я докажу вам далее, что в январе прошлого года Август Спайс сказал газетному репортеру, отличающемуся честностью, порядочностью и верностью, что они собираются ускорить дело 1 мая или около того; что он рассказал этому человеку, как они могут расправиться с полицией, и в этой связи он сказал тому репортеру, что они устроят так, чтобы их митинг был на пересечении двух улиц или рядом с ним. Имея в виду Рэндольф-стрит и Десплейнс (указывая на карте), не называя это каким-то конкретным именем, и что он проведет митинг, на котором соберутся большие массы рабочих, представителем которых он ложно себя называет; что они будут расположены прямо над пересечением улиц; что он и его динамитчики будут там; что они будут обеспечены динамитными бомбами на месте митинга; что они проведут там митинг; что полиция или ополчение подойдут к ним; что когда они подойдут туда, их метатели динамита будут расположены на разных сторонах улицы рядом с тротуарами; что когда они двинутся сюда, они бросят динамит в их ряды, уничтожат их и захватят город. “Но”, — сказал ему репортер, — “мистер Спайс, это звучит для меня как бахвальство и пустая болтовня”. Это, господа, то, что звучало для нас годами. Пусть это больше не звучит так для нас. Спайс сказал ему, покраснев и возбужденно: “Я говорю вам, что говорю правду, и запомните мои слова, что это произойдет 1 мая 1886 года или около того”. И причина, по которой он был так готов это сказать, заключается в том, что он верит, что наша Конституция — это ложь, наши институты не заслуживают уважения, и он желает выдавать себя за лидера, хотя на самом деле является трусом».

«Это еще не все, господа. Мистер Спайс во время того интервью в то время вручил тому джентльмену-репортеру — и я порекомендую его вам сейчас, какими бы ни были ваши представления о газетчиках. Посмотрите на этого человека, когда он выйдет на трибуну, и судите его по его словам и по его внешнему виду. Он, Спайс, сделал больше, чем я сказал. В то время он вручил газетному репортеру динамитную бомбу, пустую — почти точную копию бомбы, которую сделал Лингг, убившей офицеров; вручил ее этому свидетелю и сказал ему: “Это бомбы, которые наши люди делают в городе Чикаго, и они распространяются из офиса «Арбайтер-Цайтунг», потому что у людей, которые их делают, нет средств для их распространения, и мы распространяем их здесь”».

«Это факты, которые будут доказаны здесь».

«Я хочу предложить вам сейчас, господа, это гораздо более важное дело, чем, возможно, кто-либо из вас может себе представить. Возможно, я занимаюсь им так долго, расследовал его так много, так часто сталкивался с такими страшными и ужасными вещами, что мои представления могут быть несколько преувеличены; но я так не думаю. Я думаю, что они даже хуже, чем нарисовало мое воображение. Обстрел форта Самтер был ужасной вещью для нашей страны, но это была открытая война. Я думаю, что это ничто по сравнению с этим коварным, позорным заговором с целью разрушить наши законы и нашу страну тайно и таким трусливым способом; сила наших институтов может зависеть от этого дела, потому что есть только один шаг за пределы республиканизма — это анархия. Следите за тем, чтобы мы никогда не сделали этот шаг, и давайте стоять сегодня, как мы стояли годами, твердо опираясь на законы нашей страны».

«После обучения анархии, бомбам, их изготовлению и всему подобному в течение месяцев, и я могу сказать лет, здесь, в городе, приведя все в движение, сделав все для достижения цели, которую они провозгласили, — к цели, к которой они стремились, — затем начались многочисленные заговоры. Начало всего дела было среди гнезда змей в офисе «Арбайтер-Цайтунг», а основа заговора, опубликованная, печально известная и открытая, была в зале Тёрнер-холл на Уэст-Твельф-стрит, 11 октября прошлого года. В то время, при внесении этой резолюции Спайсом, ей воспротивился один человек в аудитории, который является рабочим агитатором, но не анархистом — воспротивился один человек в той аудитории, и его осудили; ему сказали занять заднее место, и в поддержку резолюции там было сказано Спайсом — и человеком, как я понимаю, по имени Бельц, который был председателем, — что время для аргументов прошло; единственным аргументом, которым можно встретить эти вещи, был динамит и винтовка — силой».

«Как хорошо известно, не требуя доказательств, задолго до этого было устроено всеобщей договоренностью или согласием среди всех рабочих классов в городе, что должна быть всеобщая забастовка за восьмичасовой рабочий день, которая должна состояться 1 мая или около того. 1 мая начались эти забастовки. 2-го — 3-го — 2-е было воскресеньем — 3 мая, в понедельник, вы вспомните из своего чтения, как это будет доказано здесь, возникли трудности на фабрике Маккормика внизу, на так называемой Черной дороге. Факт об этом митинге был таков: большое количество грузчиков леса, или людей, которые работают на лесных складах, назначили встречу, чтобы дождаться лесоторговцев. Там было очень много богемцев, некоторые немцы и некоторые других национальностей — в основном охваченные теми двумя национальностями, о которых я говорил вначале, но все национальности были представлены там. Главными офицерами и главными людьми в движении были богемцы. Некоторые из них будут представлены вам нами. Комитет, который должен был ждать лесоторговцев, должен был отчитаться там, на открытом месте, называемом Черная дорога, или в той местности, перед митингом, о том, что предложили лесоторговцы. Другими словами, мирное предложение было сделано этим комитетом лесоторговцам согласиться на восемь часов, и там был проведен митинг; комитет должен был вернуться от лесоторговцев и отчитаться перед этим митингом. Спайс и человек по имени Фелинг — который также должен был быть в этом обвинительном заключении, и я скажу пару слов позже об этом — еще один человек, чью личность мы не полностью установили, — пошли туда, не приглашенные никем из этого комитета, ни его председателем, — пошли туда и произнесли подстрекательскую речь с целью спровоцировать этот бунт. Это правда. Он был спровоцирован. Я скорее склонен думать, что некоторые другие из этих людей были там. Я не собираюсь заявлять вам здесь, в любое время, в этом деле, то, что я не верю, что могу доказать. Я знаю, что Спайс был там и говорил с крыши вагона. Он написал речь позже, о чем я скажу непосредственно. Президент той организации там, рабочие, возражал против его выступления и сообщил людям, что этот человек не один из них, а социалист, и они не хотят его слушать. Он настаивал на выступлении, и друг, который был с ним, бежал из города и не смеет вернуться. Это будет доказано. Спайс сделал неблаговидную вещь, которую он всегда делает. Он разъярил других людей броситься на Маккормика, несмотря на президента того комитета, который желал тишины и мира и желал этого честно, хотя он был за восемь часов. Но Спайс не беспокоится о восьми часах. Мы докажем это в этом деле. Ему не нужны восемь часов. Если бы рабочие — если бы боссы и работодатели в городе Чикаго 1 мая повсеместно согласились на проект восьмичасового дня, Спайс был бы дохлой уткой; у них не было бы дальнейшей нужды в нем, и он этого не хотел. Поэтому он пошел туда и разъярил людей, и он произнес речь. Полиция не пришла на место, пока Маккормик не был атакован, и пока камни и бомбы не были использованы, или пистолеты и свинец против фабрики Маккормика. Что делает Спайс, этот грозный рыцарь? Он убегает и добирается домой, как только может. Он садится в вагон и едет на север. Я больше ничего не скажу об этом митинге в настоящее время. Давайте проследим за Спайсом. Теперь, заметьте, он увидел неприятности. Он разъярил эту толпу атаковать Маккормика; они действительно атаковали Маккормика, и камни были брошены толпой в людей Маккормика — некоторые из них — их называют штрейкбрехерами; они не принадлежали ни к какому профсоюзу. Конечно, мое мнение об этом может отличаться от некоторых ваших; я не буду критиковать. Я верю, что один человек так же хорош, как другой, принадлежит ли он к профсоюзу или нет. Если он честный человек и желает работать, я думаю, ему следует позволить работать. Но те парни не принадлежали к профсоюзу. Они переплыли реку, выбрались, как могли, спасли свои жизни. Но что делает Спайс? Он бросается прочь, как только может, когда видит начало трудностей; когда он всех разжег до безумия и ярости, он тихо уходит, чтобы спасти свою августейшую особу; он тихо уходит и уезжает. Это еще не все. Он приземляется в тот же день после обеда на углу Десплейнс и Лейк, где была толпа других людей, рабочих, встречающихся там, и произносит ложь, говоря им, что «двенадцать или четырнадцать ваших братьев были убиты у Маккормика, и ищейками, полицией». Спайс знал так же хорошо, как все, что он когда-либо знал в своей жизни, что он произносит ложь. Он знал, если он вообще что-то знал, что, насколько касалось его наблюдения, ни один человек не был убит — ни один человек не был убит — и он разжег людей там своим внушением, разогретый, как он был, и показывая возбуждение, придя туда, на Десплейнс и Лейк, на тот митинг, разжигая тех людей так, что они были тогда готовы идти с факелом и мечом и сравнять все перед собой».

«Это еще не все. Он ушел оттуда около четырех часов дня, возможно, между четырьмя и пятью, и пошел в это гнездо измены и анархии, № 107 по Пятой авеню, и там около пяти часов прибыл, разогретый, возбужденный, и сказал своим людям не прекращать работу, что он хочет использовать их. Что он сделал? Он тогда же и там же написал то, что называется циркуляром «Месть». Он написан на английском и немецком языках. Английская часть ручная, более ручная, чем немецкая — и он знал, что делал тогда; в этом был план. У нас есть циркуляр в напечатанном виде, который будет представлен вам. У нас есть в дополнение к этому шрифт, с которого он был напечатан; у нас есть в дополнение к этому рукопись, с которой был набран шрифт. Рукопись написана почерком Спайса! Этот циркуляр «Месть», господа, совершил еще одну ложь. В нем говорилось, что «шесть ваших братьев были убиты у Маккормика». Он немного уменьшил это число. Этот циркуляр «Месть» был поспешно передан во все немецкие поселения города и везде, всеми возможными средствами. Нибе распространял их; другие распространяли их. Они были «местью»; местью за что? Местью за объявленное убийство братьев рабочих людей у Маккормика в понедельник после обеда — когда он не имел знаний, что хотя бы один человек был убит. Я с тех пор узнал и докажу, что один человек действительно умер через дни или недели после от ран, которые он получил там, и только один».

«Я хочу предложить вам еще одну вещь здесь. Это появится в доказательствах — потому что мы перевели немецкую часть того циркуляра — что немецкая часть того циркуляра — самая позорная вещь, которая когда-либо была в печати. Перевод немецкой части того циркуляра не похож на английскую часть. Человек, подбирающий циркуляр, который был английским ученым — как я помню, английская часть циркуляра идет первой, и вслед за ней идет немецкая часть — и любой человек, даже некоторые из этих немецких газетчиков, подобрали бы это, и первое, что они прочитали бы, была бы английская часть, а не немецкая. Они прочитали бы английскую часть поспешно и сказали бы: «Это опять какая-то пустая болтовня Спайса; ничего очень серьезного в этом нет, но плохо — плохой вкус — плохое суждение в разгоряченные времена». Но циркуляр «Месть», как напечатано на немецком, — совсем другая вещь. Это не только измена и анархия, но и призыв к кровопролитию, и призыв к войне. Любой, читающий английскую часть того циркуляра, бросил бы его — даже немцы. И немецкие газеты до тех пор не замечали различия между двумя, английской и немецкой. Теперь, где читается это дело? К счастью для англоговорящих людей, подсудимые включают только двух из этого класса; один из них родился в этой стране, другой в Англии. Тот циркуляр читался среди немцев. Тот циркуляр был распространен по западной части и северной части города Чикаго и в других местах, по настоянию Спайса, который сам распространял его. «Месть ищейкам, полиции». За свою жизнь, в отношении тех, кто был убит, он не мог знать, был ли кто-то убит или нет, потому что он позаботился о своей королевской особе так быстро после трудностей у Маккормика, что у него не было шанса узнать, был ли кто-то убит, и он хорошо позаботился о том, чтобы убедиться, что он не пострадал. Столько о циркуляре «Месть»».

«Теперь, господа, мы спускаемся к 4 мая. В этом больше, чем это. Понедельник был 3-м днем мая; вторник был 4-м, день, когда была брошена бомба. Все было готово у анархистов для разрушения города. Бомбы должны были быть брошены во всех частях города Чикаго. Все должно было быть сделано, что могло быть сделано для разрушения закона и порядка. Я хочу сказать прямо здесь, господа, что доказательства в этом деле разовьют странное состояние фактов в отношении соучастия других в этом деле, и в этой частности, возможно, должно быть некоторое извинение для меня. Заговор был таким большим, количество преступников, заинтересованных в этом заговоре, таким ужасающим, что я не доверял собственному суждению, и, тогда как в душе я верил, что по крайней мере тридцать человек и, возможно, больше должны были быть обвинены в убийстве, развития в деле были такого рода, когда большое жюри было на сессии, что факты не могли все ясно быть известны. И далее, было то чувство и вдохновение в деле, если угодно, что лидеры, люди, которые подстрекали эти вещи, люди, которые вызвали эту анархию и кровопролитие здесь, и которые ищут большего — что они должны быть выбраны и, если возможно, наказаны и стерты».

««Арбайтер-Цайтунг», сама газета — мы попытаемся показать вам в доказательствах здесь ее тираж, или ее присяжный выпуск за год. Мы переведем их для вас. Мы также попытаемся показать вам из «Аларм», английского органа анархистов — это то, как он называется, только подумайте об этом — английского органа анархистов, издаваемого грозным и мужественным Парсонсом. Мы покажем вам в доказательствах его писания и его настроения, его приглашения к анархии, к кровопролитию, к бросанию бомб, и его совет людям, как делать бомбы».

«Если я докажу только это, что я заявил вам, мне кажется, что из каждого принципа закона и доказательства, из каждого принципа справедливости, люди, чьи имена я упомянул, должны быть наказаны».

«Но еще один шаг. Это был понедельник вечером, помните, что Спайс написал циркуляр «Месть». Это было не все, что он написал. Он сам написал отчет о своей речи, написал отчет о бунте у Маккормика, написал свои представления об этом, и это его почерком. У нас есть рукопись. И в этом он сказал это, господа — что «что касается дела Маккормика, это был провал, и если бы была только одна бомба, результат мог бы быть другим». Одна бомба, по крайней мере, была обеспечена его подстрекательскими высказываниями на следующую ночь».

«В понедельник вечером, после того как Спайс разжег этих людей там — в понедельник днем, скорее, появилась в «Арбайтер-Цайтунг», газете, издаваемой на 107 Пятой авеню — это четырехстраничная газета, она постоянно и внимательно читалась в ходе этого процесса джентльменами, сидящими там в ряду — в «Арбайтер-Цайтунг» появилась в понедельник, в колонке, посвященной редакционным уведомлениям, секретное слово для встречи вооруженных людей. Это было на немецком — буква «Y», называемая ипсилон на немецком — «Ипсилон, приходите в понедельник вечером». Ипсилон был секретным словом, согласованным вооруженными людьми для встречи на секретной сессии, когда они видели напечатанным в этом предательском листке это секретное слово. Как я информирован и верю из доказательств, Бальтазар Рау написал это секретное слово. Вооруженные люди анархистов, если быть кратким, — это те из анархистов, которые желают бросать бомбы и стрелять из пистолетов за спинами людей. Это разделено на группы. Почему, вся их литература от Питтсбурга до Сан-Франциско, включая перо Нибе, Спайса, Шваба и Парсонса — все они советовали, как составлять группы, основанные на анархистских представлениях. На той странице появляется это секретное слово. Бальтазар Рау — конфиденциальный друг Спайса, работает в их офисе; он не редакционный писатель, он вообще не писатель, если он иногда не пытается сказать что-то в печати. Я не знаю, но я верю, что это его письмо, буква «Y» на немецком — «Приходите в понедельник вечером». Это все, что было в этом. Что это значит? В соответствии с этим секретным словом, в понедельник вечером — это та же ночь, когда Спайс вернулся от Маккормика — в ту ночь вооруженные люди действительно собрались в соответствии с «Ипсилон, приходите в понедельник вечером», и они знали, куда идти. Они пошли в зал Грейфа. Зал Грейфа находится на Лейк-стрит, прямо к востоку от Клинтона». Мистер Гриннелл указал точки на карте. «Это зал Зепфа (указывая); имя будет упомянуто вам. Вот станция Десплейнс-стрит, чтобы вы могли держать в уме по этой карте идею. Вот станция Десплейнс-стрит; на север сюда к Лейк, зал Зепфа; на восток, зал Грейфа. Они встретились. Зал Грейфа — четырехэтажное здание, как я помню; семья живет в нем, есть салон, и внизу в подвале есть место для грузовиков и одной вещи и другой, а также грубое и готовое место для встреч. Вооруженные люди были там; Фишер был там; Лингг был там; Энгель был там. Вооруженные люди встретились там с другими — другими вооруженными людьми, чем те, что я упомянул. Они проходят в зал Грейфа; они говорят мистеру Грейфу: «У вас есть зал, который мы можем взять?» Он сказал: «Нет, мои залы все заняты»; один вид трудовой ассоциации встречался в одном зале, а другой в другом; но он сказал: «Если вы хотите подвал» — и у меня есть план и карта подвала — «если вы хотите подвал, идите вниз по лестнице и проводите свою встречу». Так эти люди, числом их различно оцениваемое от тридцати до шестидесяти, встречаются в том месте. Среди них были Фишер, Лингг, Энгель и Шнаубельт. Шнаубельт в этом обвинительном заключении, и не здесь. Он убежал. Эти люди встретились в этом зале под салоном, грязном и темном подвале — единственном подходящем месте для заговорщиков — при свете грязной лампы — и они провели организованную встречу. План войны был разработан — не на следующую ночь. Я объясню это. Но на какую-то ночь. Энгель, человек, который седой, был в этой стране несколько лет и говорит немного по-английски — он понимает меня, и смеется и улыбается при каждом слове, которое я произношу — Энгель был на той встрече в ту ночь, и рассказал план. Я собираюсь быть кратким о декламации того плана. Это был самый страшно объявленный план, который я когда-либо слышал в своей жизни. Это означало разрушение этого города абсолютно, если бы эта программа была выполнена. Энгель сказал: «Когда вы увидите напечатанным в «Арбайтер-Цайтунг», под почтовым ящиком, слово «Ruhe», в ту ночь готовьтесь к войне». «Ruhe» означает «покой», «мир». Рукопись для этого в нашем владении и написана почерком Спайса. Это слово во вторник утром появилось в «Арбайтер-Цайтунг» и в двойном интервале, с акцентом под ним, перед ним и позади него. Это означало «войну». Они поняли это; и Энгель ссылается на Фишера на встрече и он говорит: «Разве это не приказ Северо-Западной группы?» Это другая группа для заговора и измены. Фишер сказал «Да». Как я информирован, Фишер предпринял попытку отнести слово обратно в офис «Арбайтер-Цайтунг» и вставить его. Фишер был бригадиром офиса «Арбайтер-Цайтунг» в то время. Он отнес слово обратно, я предполагаю. Спайс написал его, сделал двойной интервал, сделал его эмфатическим, и они были готовы к войне».

«Но это было еще не все. Кто-то должен был изготовить бомбы. Линг был там и сказал, что сделает их. Он был бомбометателем анархистов, и мы обнаружили и проследили до него по меньшей мере двадцать две такие адские машины, одна из которых перешла из его рук к человеку, бросившему ее на площади Хеймаркет. Я докажу вам с абсолютной убежденностью, что Линг изготовил бомбу, убившую полицейских, и покажу вам, что это была его бомба, изготовленная исключительно им самим. Линг жил в доме № 442 по Седжвик-стрит, занимал комнату в доме Зелигера. Зелигер также фигурирует в этом обвинительном заключении по делу об убийстве. Он не находится под судом. Я пока не готов сказать, будет ли штат использовать его в качестве свидетеля или нет. У меня будет предложение по этому поводу в ближайшее время».

«Линг должен был изготовить бомбы. Энгель разработал план и намеренно повторял его снова и снова, чтобы не возникло никаких ошибок. Итак, в чем заключался план? В том, что эти заговорщики должны были на следующую ночь, или до наступления ночи, отправиться к дому Линга и получить от него бомбы. У него уже было шестнадцать половинок, или восемь целых бомб. Но он хотел больше, и во вторник днем их должны были начинить динамитом».

«А что дальше? Затем этих людей проинформировали, где они могут их получить, и он должен был отправиться, как он и сделал, вечером, между семью и восемью часами, в зал Неффа, по адресу Клайборн-авеню, 58. Они приступили к работе. Там Зелигер помогал начинять бомбы в тот день. Линг был там. Линг ушел днем. Он не оставался там все время, но вернулся снова. Я не думаю, что Линг был на Хеймаркете в ту ночь; возможно, он и был там, но я не думаю. Его роль в программе — часть которой была выполнена — заключалась в том, чтобы предоставить бомбы и выполнить работу в другом месте».

«Теперь, господа, просто взгляните на этот план, и это тот самый план, который, как сказал Энгель, должен был быть выполнен. Они должны были получить эти бомбы; некоторые из них должны были находиться на площади Хеймаркет, где проходил этот митинг; и на этом митинге, заметьте, на этом конспиративном собрании программа состояла в том, чтобы присутствовало не менее двадцати пяти тысяч рабочих; чтобы они не проводили митинг внизу на площади, а вышли на улицу, потому что, находясь там на большом открытом пространстве, полиция могла нагрянуть на них и всех разогнать; они должны были отойти туда, где были переулки, вместо того чтобы проводить митинг здесь, где он был объявлен. Видите, здесь два квартала. Вместо того чтобы проводить митинг на этом широком месте здесь (указывает на карте), они должны были провести его здесь; и именно это обсуждалось там в ту ночь на конспиративном собрании, относительно целесообразности проведения его здесь, где полиция могла загнать их в угол. Затем эти лица с бомбами должны были рассредоточиться по разным частям города. Они должны были уничтожить полицейские участки; они должны были бросать бомбы в каждый патрульный фургон, который видели направляющимся к площади Хеймаркет с полицейскими. Они, конечно, ожидали, что там, на площади Хеймаркет, будет потасовка. Там должна была быть брошена по крайней мере одна бомба, а возможно, и больше, и это вызвало бы полицию; но с полицией нужно было разобраться, им нельзя было позволить проехать, и они должны были быть уничтожены, полностью стерты с лица земли бомбами в других частях города. И Линг ходил той ночью с бомбами в кармане и хотел бросить их в патрульный фургон, и только друзья удержали его. И они должны были устроить пожар в районе Уикер-парка — какое-то здание должно было быть подожжено с целью привлечь полицию в том направлении и рассеять их. Другие должны были взять на себя другие части города и сжечь их, чтобы они были уничтожены».

«Теперь это звучит так, будто это какая-то небылица. Но именно об этом Шпис говорил годами; именно об этом Парсонс говорил годами; именно это он так мужественно пришел услышать снова в суде, опираясь на руку ученого адвоката с другой стороны».

«Тот митинг в ту ночь принес великие результаты. На Хеймаркете была брошена бомба, семь человек убиты и многие другие ранены. Мне нет необходимости вдаваться в дальнейшие подробности этого заговора. Он был выполнен до последней буквы».

«Теперь, господа, есть еще один маленький шаг в этом деле, на который я хочу обратить ваше внимание. Когда распространялась листовка "Месть", Фишер, сразу после этого, и на конспиративном собрании — Фишер является старшим печатником "Арбайтер-Цайтунг" и близким другом Шписа и всех этих людей — Фишер должен был дать объявление, чтобы обеспечить приход нужного количества людей на этот митинг, и он составил объявление, и оно было напечатано. Он заказал двадцать тысяч. Это объявление будет представлено вам в качестве доказательства. В этом объявлении содержался призыв к "Мести" и "Большому митингу рабочих на площади Хеймаркет во вторник вечером". Теперь вы видите, что "Ruhe" появилось. Заговор был полностью завершен; все было организовано; оставался только один шаг — собрать там рабочих, потому что, слава Богу, не все рабочие участвовали в этом заговоре. Лишь немногие были в нем. Это делает им честь, господа; и в ходе моего расследования по этому делу я стал больше уважать рабочего человека, чем раньше. Рабочий как класс — человек честный, и когда он увидел листовку "Месть" и призыв "к оружию", он остался дома. Фишер напечатал объявление, и последнее предложение гласит: "Рабочие, приходите вооруженными". Но это было уже слишком для Шписа; это было слишком близко к дому. После того как было напечатано около пяти тысяч этих листовок, Шпис приказывает вычеркнуть это предложение; но все двадцать тысяч были распространены, причем с ведома Шписа. Шпис готовил алиби».

«Во вторник вечером, по адресу Пятая авеню, 107, состоялось собрание этих заговорщиков, этих анархистов, того, что называется американской группой, к которой принадлежат Парсонс, Филден и, полагаю, Шпис, а также некоторые другие. Оно проходило по адресу Пятая авеню, 107. Это офис "Арбайтер-Цайтунг". Они были там во вторник вечером. Парсонс, конечно, был на Халстед-стрит, но все же, казалось, стремился уйти и отправиться на это другое собрание на Южной стороне. Он отправился туда. Митинг был объявлен для большого числа рабочих. Рабочие не явились в сколько-нибудь значительном количестве. Между Халстед и Десплейнс сотни людей ходили взад и вперед, удивляясь, почему митинг не состоялся. Он был назначен на половину восьмого; они рассчитывали спровоцировать дело в половине восьмого, потому что, в соответствии с "Ruhe" и другими декларациями, и в соответствии с договоренностью Энгеля, Линга и Фишера на конспиративном собрании, они должны были начать свою работу в других частях города около восьми часов, так как они ожидали, что полиция спровоцирует конфликт — они спровоцируют конфликт, прибыв около восьми часов, или между половиной восьмого и восемью. Были объявлены хорошие ораторы, однако имен не называлось. Шпис сам отправился туда в ту ночь, бродил вокруг, казался беспечным, прошел сюда со своим другом Шнаубельтом, до другой улицы — со Швабом тоже. Шваб в конце концов ушел и направился к Дирингу. Они маршировали там взад и вперед, и наконец Шпис возвращается сюда на угол и открывает митинг, и говорит, когда открывает его: "Мы не будем перекрывать эту дорогу на Рэндольф-стрит, а пойдем сюда". Так он добрался туда, где, как он всегда говорил, они будут, прямо над пересечением улиц. Они забрались там на фургон, и Шпис открыл митинг».

«Теперь, господа, мы дошли до митинга. Я постарался изложить вам в своего рода историческом ключе, как все это привело к событиям, не называя конкретно доказательств. Я сказал вам, что мы докажем заявления этих людей, сделанные бесчисленное количество раз, о динамите и бомбах, об уничтожении собственности и уничтожении полиции. Мы попытаемся это сделать. Нет необходимости уточнять или говорить, что скажет каждый отдельный свидетель».

«Ниби снова и снова поддерживал кровопролитие и беспорядки, хотя из всех заданных вам вопросов могло показаться, что он известен как один из этих миролюбивых, спокойных, тихих организаторов рабочих».

«Рабочие не пришли в сколько-нибудь значительном количестве. Там, вероятно, не было и двух тысяч человек в любое время, даже рано вечером. Там не было достаточно людей, чтобы устроить бунт. Они не могли устроить бунт с таким малым числом, и они были вынуждены заставить кого-то выступить, чтобы удержать тех, кто был; они расходились — уходили. Теперь, Шпис был там. Он тот человек, я думаю, который знал о "Ruhe"; я думаю, что он сам заявит — я думаю, другие заявят — что они знали обо всех обстоятельствах "Ruhe" и о том, что они собирались делать. Я думаю, доказательства покажут, что он знал обо всем заговоре. Он не остановил его. Они попытаются показать, что он пытался. Теперь я хочу, чтобы вы внимательно следили за этим. У нас будет что сказать по этому поводу как основа всего этого. В мире никогда не было великого преступника, особенно если он был трусом, который, если он брался за совершение великого преступления и хотел скрыть себя, не готовил бы алиби. Парсонс, Филден, Шваб, Ниби и Шпис подготовили это алиби. Они собирались позволить этим трем другим людям пострадать, позволить человеку, который бросил бомбу, пострадать; но они, которые годами учили использовать динамит, годами просили людей бросать бомбы — они, после того как бомба была брошена, собирались сказать, что они вообще не несут ответственности».

«Теперь, на том митинге, Шпис вернулся сюда и открыл митинг. В самом способе, которым он его открыл, было некое значение. У нас все будет здесь. К счастью, один из газетных репортеров — мистер Инглиш из "Трибьюн" — стоял там в пальто, с руками в карманах, не осмеливаясь вынуть свою бумагу, и записывал каждую минуту всего, что было сказано — писал стенографически, держа руку в кармане, то, что они говорили, насколько мог. Шпис открыл митинг здесь, возле переулка. Там стоял фургон, на котором они стояли и с которого выступали. Шпис обнаружил, что митинг собирается разойтись; не будет никакого вмешательства со стороны полиции в какой-либо степени, если только они не смогут удержать эту толпу там. Поэтому он посылает Бальтазара Рау в офис "Арбайтер-Цайтунг", где находилась американская группа. Теперь, откуда он знал, что они там? Они отправились в офис "Арбайтер-Цайтунг", чтобы заставить Парсонса, Филдена и остальных прийти и выступить на митинге, и они пришли, и мы представим то, что они говорили — где речи были подстрекательскими, обличительными, взывающими к кровопролитию — все в таком духе».

«Господа, я назвал нескольких из этих людей трусами. Показания покажут, что они таковыми и являются. Я скорее склонен думать, что Филден, хотя он и анархист, — единственный человек во всей этой толпе, который стоял на своем в ту ночь».

«История с бросанием этой бомбы показывает, что полиция вмешалась не слишком рано. Господа, по нашему скромному мнению, рассмотрев это дело со всех сторон, инспектор Бонфилд, хотя и печально думать, что жизни были погублены, — я думаю, инспектор Бонфилд сделал самое мудрое, что только мог сделать, вызвав туда полицию в ту ночь, как он это сделал. Если бы он этого не сделал, это пришлось бы сделать на следующую ночь, или через одну, и вместо семи бедных погибших людей их были бы сотни, возможно, тысячи. Я повторяю, к чести Бонфилда и полиции, я хочу, чтобы было понятно, что на том митинге это было самое мудрое, что когда-либо случалось с этим городом, хотя это может показаться жестоким в свете того факта, что семеро погибли. Сотни и, возможно, тысячи были спасены. Анархию проповедовали и к ней призывали месяцами; она почти пришла со своей деморализацией, и сила и мужество полиции спасли город».

«Около десяти часов, согласно донесениям, поступавшим Бонфилду, как будет видно из доказательств, подстрекательские высказывания этих американских граждан, этих людей, убедили Бонфилда, что митинг должен быть разогнан. Он был мудр. Он прошел туда со своим отрядом полиции, и, господа, ни у одного полицейского, кроме командира впереди, не было оружия в руках. Они маршировали туда плечом к плечу, перекрывая всю улицу, и подошли к фургону. Филден кричал на полицию, говоря о "кровавых псах", когда они приближались, потому что он стоял к ним лицом, когда говорил. Он, вероятно, увидел их, когда они завернули за угол. Они построились здесь (указывает на карте), в этом дворе здесь, и вышли на улицу на Десплейнс, занимая почти всю ширину улицы, лицом вниз — то, что мы можем назвать вверх по Десплейнс-стрит, на север, туда, где проходил этот митинг. Митинг проходил в районе того переулка. Вся эта собственность здесь, повсюду там, — это фабрика Крейна — R. T. Crane & Co. Здесь переулок, который проходит здесь. Игл-стрит здесь, и, конечно, здесь Лейк, а здесь Рэндольф. Филден выступал; полиция подошла к фургону; капитан Уорд подошел к толпе и сказал им, что приказывает им, именем народа штата Иллинойс, уйти, оставить место, разойтись. Он сделал обычное установленное законом заявление. Филден сошел с фургона и сказал: "Мы мирные", так что это было слышно на большом расстоянии вокруг него. В этот момент человек, который мгновение назад был на фургоне, подошел к углу того переулка, зажег бомбу и бросил ее в полицию. Филден сошел с фургона и начал стрелять. Он единственный, я говорил вам, из всей толпы, в ком есть элементы героя; он был готов стоять на своем. Остальные бежали. Парсонс никогда в жизни не сделал ничего мужского, как и остальные. Они не за закон; они против закона. Хотя Филден против закона, у него хватило английского упрямства стоять там и стрелять, и он стрелял из-за фургона, пока наконец не исчез».

«Я изложил вам подробно немалую часть доказательств. Я сказал вам, что причина, по которой я это сделал, была не только для вашего просвещения, но и для того, чтобы эти господа знали, что мы намерены доказать. Нам нечего скрывать, нам нечего прятать. Мы ожидаем столь же честного изложения от них относительно их дела».

«У меня есть еще только пара слов к вам, господа. Помните, господа, что этот митинг был назначен на половину восьмого. Полиция не появлялась до половины одиннадцатого. Прошло почти три долгих часа — около половины одиннадцатого, между десятью и половиной одиннадцатого. Бомбометатели пали духом. Те лица, которые были расположены в разных частях города, не получили сообщения, потому что заговор включал в себя тот факт, что шпионы должны были быть размещены там, чтобы распространить слово, а затем должно было продолжаться это разрушение. Полиция пришла так поздно, и так много людей ушло, что это было абсолютно близко к тому, чтобы стать фиаско. Они готовились к этому месяцами. Заговор был ясно заявлен и установлен. Единственное, что им было нужно, — это толпа. Толпа не пришла. Полиция не вмешалась, и наконец, в последний момент, вмешавшись, большинство тех, кто был там, ушли. И была еще одна вещь. Эти люди, которые были заинтересованы в бросании бомбы, были парализованы, несмотря на их стрельбу, отношением полиции, которая стояла там; и во всем моем допросе этих людей, спрашивая каждого из них, насколько я мог, что они делали там в ту ночь, я не нашел ни одного человека, который бы побежал. Они стояли там и стреляли в этих негодяев, которые поливали их с обеих сторон улицы залпом выстрелов из пистолетов. Одна бомба была подожжена и брошена, и в тот самый момент, когда это произошло, ни один полицейский с дубинкой — едва ли один — ни один полицейский с пистолетом в руке, но каждый стоял там, ожидая приказов. Бомба была брошена, и стрельба началась с обеих сторон полицейских и из толпы, и только от них. Полиция не сделала ни единого выстрела, пока многие из их людей уже не пали замертво».

«Я попытаюсь показать вам, господа, кто бросил бомбу, из этого места (указывает на карте). Я сказал вам, что бомба, которая была брошена, была изготовлена Лингом. Я докажу это».

«У меня есть еще одно предложение к вам. В мире никогда не было заговора, малого или великого — ни одного заговора, когда-либо установленного в мире, для которого не требовался бы какой-нибудь заговорщик, чтобы дать первую информацию о его существовании и его целях. Я хочу, чтобы вы были осторожны, господа, в отношении несправедливой критики любого члена того заговора, который первым дал нам идеи о нем и его целях. Зелигер дал нам информацию, первую информацию, которая привела к знанию об этом ужасном заговоре, привела к знанию фактов, относящихся к нему. Я сказал вам, мы можем не использовать Зелигера; но я говорю вам это, господа, что ни один заговорщик, помещенный на свидетельскую трибуну штатом, не будет помещен туда без того, чтобы мы могли сделать что-то для подтверждения его показаний; и даже если мы этого не сделаем, мне еще предстоит узнать человека, который осмелится сказать, что этого заговора не существовало. И что касается этого как вопроса права, когда заговорщик или соучастник заговора дает свои показания в суде, вы имеете право отклонить их, если пожелаете. Но, господа, прежде чем вы отклоните их, суд просто проинструктирует вас в отношении показаний заговорщика, что его показания должны рассматриваться как показания любого другого свидетеля, и что вы имеете право учитывать его достоверность ввиду того факта, что он является соучастником заговора».

«Это обвинительное заключение по делу об убийстве, серьезное обвинение. Согласно нашему статуту, присяжные определяют наказание. Если это убийство, наказание составляет не менее четырнадцати лет; это может быть пожизненное заключение; это может быть смертная казнь. За непредумышленное убийство, более низкую степень убийства, согласно нашему статуту, который несколько отличается от статутов в других штатах, наказание составляет любое количество лет тюремного заключения и может быть пожизненным. Обвинительное заключение по этому делу — за убийство. Здесь много пунктов обвинения, но главное — это пункт обвинения этих людей в убийстве. Теперь, в деле такого рода, как и в любом деле об убийстве или любого другого рода, нет необходимости, чтобы лицо, совершившее точное и конкретное преступление — например, человек, который бросил бомбу, — вообще присутствовало в суде. Ему даже не обязательно быть обвиняемым. Вопрос, который вы должны решить, установив, что убийство было совершено, — не только кто это сделал, но кто несет за это ответственность, кто подстрекал к этому, содействовал этому или поощрял это? В этом деле нет вопроса права».

«Мы покажем вам, я думаю, к вашему полному удовлетворению, что, хотя, возможно, никто из этих людей лично не бросал эту бомбу, каждый из них подстрекал, поощрял и советовал бросить ее, и поэтому они так же виновны, как и тот человек, который фактически бросил ее. Они являются соучастниками».

«Я говорил с вами, господа, дольше, чем ожидал, и главным образом для того, чтобы вы знали что-то об этом деле, знали что-то о фактах. Я дал вам, возможно, не все детали, но я дал вам в целом факты. Я хочу, чтобы вы терпеливо выслушали доказательства по этому делу с обеих сторон и были осторожны в своем анализе. Большинство из вас были здесь некоторое время, и вы были удивительно терпеливы. Только продолжайте в том же духе, будьте терпеливы в этом вопросе и принимайте решения, когда все показания будут представлены, а не раньше. Может потребоваться несколько дней, чтобы добраться до доказательств и представить их все вам, чтобы вы могли ясно их понять. Большая часть доказательств должна исходить из уст свидетелей, чей язык придется интерпретировать для вас. Это займет больше времени. Но все дело в конечном итоге будет представлено вам по существу, я думаю, так, как я это изложил. Я теперь оставляю это дело на ваше усмотрение».

ГЛАВА XXI.

Начало великого суда — История резни Бонфилда — Как взорвалась бомба — Динамит в воздухе — Захватывающая история — Показания Готфрида Уоллера — "Стукачество" анархиста — Заговор об убийстве, ставший явным благодаря многим свидетелям.

В пятницу, 16 июля, на следующий день после выступления прокурора штата, был вызван первый свидетель. Подсудимые выглядели раскрасневшимися от волнения, а толпа в зале суда с нетерпением ожидала доказательств штата. Среди заинтересованных зрителей были некоторые офицеры, получившие увечья на Хеймаркете. Все были в состоянии подавленного возбуждения.

«Феликс Д. Бушик», — вызвал прокурор штата.

Звук эхом разнесся по комнате и выплыл через открытые окна. Бушик подошел с трепетом и занял свидетельскую трибуну. Все вытянули шеи, чтобы хоть мельком увидеть его, когда он поднялся. Он был чертежником, и его показания касались просто карт и планов, показывающих расположение площади Хеймаркет, окружающих улиц и переулков, места, где была брошена бомба, и расположения участка на Десплейнс-стрит.

Затем последовал инспектор Джон Бонфилд. Он заявил, что является инспектором полиции, прослужил в полиции десять лет и командовал людьми, которым было приказано собраться на станции Десплейнс в ночь на 4 мая. Его показания затем продолжились следующим образом:

«Я прибыл туда около шести часов. Присутствовали капитан Уорд, лейтенанты Боулер, Пензен, Стэнтон, Хаббард, Бирд, Стил и Куинн, каждый во главе роты. В течение того дня наше внимание было привлечено к листовке, призывающей на митинг на Хеймаркете в тот вечер. Я видел мэра в тот день после обеда, затем отправился на станцию Десплейнс-стрит и принял командование силами, находившимися там, всего около ста восьмидесяти человек. Мы оставались на станции до времени между десятью и половиной одиннадцатого. Затем люди построились на Уолдо-плейс. Мы двинулись на север по Десплейнс-стрит. Капитан Уорд и я были во главе, лейтенант Стил со своей ротой справа, а лейтенант Куинн слева; следующие две роты, которые сформировались в дивизионный фронт, двойная линия, были лейтенант Боулер справа, Стэнтон слева; следующая рота в одну линию была лейтенанта Хаббарда. Приказы лейтенантов Бирда и Пензена заключались в том, чтобы остановиться на Рэндольф-стрит и повернуться направо и налево. Мы маршировали, пока не подошли к устью переулка Крейн Бразерс. Там стоял грузовой фургон немного севернее того переулка и против восточного тротуара Десплейнс-стрит, с которого они выступали. Были отданы приказы относительно оружия людей и офицеров».

На вопрос о том, что это были за приказы, адвокат защиты возразил, но возражение было отклонено. Бонфилд продолжил:

«Приказы заключались в том, чтобы никто не вынимал оружие, не стрелял и не бил никого, пока не получит положительных приказов от своего командира. Каждый офицер был одет в полную форму, с застегнутым до горла кителем, с дубинкой и ремнем, а дубинка была в держателе сбоку. У капитана Уорда и у меня оружие было в руках; пистолеты в карманах. Когда мы подошли к грузовику, с него выступал человек. Капитан Уорд слегка повернулся направо и отдал установленный законом приказ разойтись: "Я приказываю вам, именем народа штата Иллинойс, немедленно и мирно разойтись". Повторяя это, он сказал: "Я приказываю вам и вам помочь". Почти мгновенно мистер Филден, который выступал, повернулся лицом к капитану и мне, сошел с конца грузовика к тротуару и сказал громким голосом: "Мы мирные". Почти сразу после этого я услышал позади себя шипящий звук, за которым через секунду или две последовал ужасный взрыв. При подходе по улице часть толпы побежала по Десплейнс к Лейк, но большая часть отступила к тротуарам справа и слева, частично накладываясь на наши фланги. Почти сразу после взрыва на нас обрушилась стрельба с фронта и с обеих сторон. Было произведено от семидесяти пяти до ста пистолетных выстрелов, прежде чем был произведен хотя бы один выстрел кем-либо из офицеров. Между этим и ответным огнем полиции был интервал в несколько секунд. Услышав взрыв, я быстро обернулся, увидел, как почти все люди второй двойной линии съежились на землю, и отдал приказ сомкнуться. Люди немедленно перестроились. Лейтенанты Стил и Куинн со своими ротами бросились вниз по улице; остальные построились и заняли обе стороны. Через несколько мгновений толпа была рассеяна во всех направлениях. Я отдал приказ прекратить огонь и пошел собирать наших раненых. Матиас Дж. Деган был убит почти мгновенно. Раненые, около шестидесяти человек, были доставлены на станцию Десплейнс-стрит. Семь человек умерли от последствий ранений».

После идентификации листовок, призывающих на митинг на Хеймаркете и требующих мести, он продолжил:

«Когда мы подошли, на грузовике было около пяти или шести человек. Не видел направления бомбы; она прилетела с моего тыла. Я был примерно в десяти футах от фургона. Задний ряд первой роты и вторая рота пострадали больше всего. В течение вечера или во время продолжения митинга я получал донесения о том, что происходит, от офицеров, назначенных для этой цели».

При перекрестном допросе его показания были следующими:

«Я был самым высокопоставленным офицером на месте в ту ночь. Все силы находились под моим особым командованием и руководством. Когда мы маршировали вниз, полицейские подразделения занимали всю ширину улицы от бордюра до бордюра. Вокруг угла Десплейнс и Рэндольф было несколько человек, разбросанных, по-видимому, не обращающих внимания на митинг; толпа, присутствовавшая на выступлении, была, по-видимому, к северу от того переулка. Фургон ораторов находился не более чем в пяти или шести футах к северу от того переулка. Филден, когда выступал, был обращен лицом на север и запад, был обращен к нам, когда мое внимание было особенно привлечено к нему; там было около тысячи человек; не помню, было ли лунное сияние; уличные фонари не горели; небо было ясным. Когда мы маршировали, толпа меняла свое положение; выступление продолжалось. Мой опыт таков: если полиция марширует на параде, толпа выйдет на тротуар, чтобы посмотреть; если для разгона толпы или бунта, естественным было бы, чтобы они убежали. Я видел Филдена в ту ночь впервые. Когда капитан Уорд повернулся к фургону, чтобы отдать приказ разойтись, я увидел, что люди все еще продвигаются, и я повернул налево, отдал команду остановиться, а затем подошел к капитану Уорду. Капитан Уорд стоял в нескольких футах от южного конца того грузовика, который стоял вдоль тротуара, дышлом на север. Передний ряд первого дивизиона был близко к северной линии переулка, вероятно, не более чем в десяти или пятнадцати футах от грузовика. Прежде чем капитан Уорд закончил свой приказ, я был рядом с ним. Капитан Уорд говорил так громко, как только мог. Между моим призывом остановиться и взрывом бомбы, я не думаю, что прошла минута. Когда капитан закончил, Филден сошел с грузовика и повернулся к нам, и, ступив на улицу, он повернулся к тротуару или бордюру, который, возможно, на десять дюймов выше улицы, и сказал: "Мы мирные". В течение двух или трех секунд последовал взрыв. Я не слышал ничего, что говорил бы Филден с грузовика. Когда он ступил на улицу, я мог бы дотянуться и коснуться его. Он не сказал: "Это мирный митинг". Когда я услышал шипящий звук, Филден был в процессе выхода на тротуар».

Готфрид Уоллер, бывший соратник подсудимых, дал показания через переводчика. Он указал свое занятие, место жительства и т. д. и продолжил следующим образом:

«Вечером 3 мая я был в зале Грейфа, 54 Уэст-Лейк-стрит; прибыл туда в восемь часов; пошел туда в соответствии с объявлением в "Арбайтер-Цайтунг": "Y — Приходите в понедельник вечером". Перед этим уведомлением стоит слово "Briefkasten", что означает почтовый ящик. Это уведомление было знаком для собрания вооруженной секции в зале Грейфа. Я был там однажды раньше, в соответствии с подобным уведомлением. Другой причины для моего похода туда не было. Я не видел никаких печатных документов раньше. Я не проводил времени в салуне в заведении Грейфа. Я присутствовал на собрании там в подвале, который простирается на всю длину здания. Потолок подвала находится примерно на семь или восемь футов выше пола. Я открыл собрание в половине девятого. Там было около семидесяти или восьмидесяти человек. Я был председателем. Я не знаю о каких-либо мерах предосторожности относительно того, кто должен прийти на собрание. Из подсудимых присутствовали Энгель и Фишер — никого из других подсудимых».

На вопрос о том, что было сказано на том собрании после того, как оно было открыто, были выдвинуты возражения от имени шести подсудимых, кроме Энгеля и Фишера, и они были отклонены. Уоллер затем возобновил:

«Сначала был разговор о шести людях, которые были убиты на Маккормике. Там были листовки с заголовком "Месть", говорящие об этом; затем мистер Энгель заявил о резолюции предыдущего собрания относительно того, что должно быть сделано, в том смысле, что если из-за восьмичасовой забастовки произойдет столкновение с полицией, мы должны помочь людям против них. Он заявил, что группа Северо-Западной стороны решила, что в таком случае мы должны собраться в определенных местах встреч, и слово "Ruhe", опубликованное в почтовом ящике "Арбайтер-Цайтунг", должно быть сигналом для нас встретиться. Группа Северо-Западной стороны должна затем собраться в Уикер-парке, вооруженной. Комитет должен наблюдать за движением в городе, и если произойдет конфликт, комитет должен доложить, и мы должны сначала штурмовать полицейские участки, бросив бомбу, и должны расстрелять все, что выйдет, и все, что попадется нам на пути, мы должны сбить. Полицейский участок на Норт-авеню упоминался первым. Ничего не было сказано о втором участке — просто как получится. Затем я предложил собрание рабочих на утро вторника на Маркет-сквер. Затем Фишер сказал, что это мышеловка; митинг должен быть на Хеймаркете и вечером, потому что там будет больше рабочих. Затем было решено, что митинг должен состояться в 8 часов вечера на Хеймаркете; было заявлено, что цель митинга — подбодрить рабочих, чтобы они были готовы, в случае если произойдет конфликт. Фишер был уполномочен созвать митинг через листовки; он ушел, чтобы заказать их, но вернулся через полчаса и сказал, что типография закрыта. Было сказано, что мы сами не должны участвовать в митинге на Хеймаркете; только комитет должен присутствовать на Хеймаркете и доложить в случае, если что-то случится, как было сказано ранее. Ничего не было сказано о том, что должно быть сделано в случае, если полиция вмешается в митинг на Хеймаркете. Мы обсуждали, почему полицейские участки должны быть атакованы. Несколько человек сказали: "Мы видели, как капиталисты и полиция угнетали рабочих, и мы должны начать брать права в свои руки; атакуя участки, мы предотвратим приход полиции на помощь". План, изложенный Энгелем, был принят нами с пониманием того, что каждая группа должна действовать независимо, в соответствии с общим планом. Присутствующие были из всех групп, с Западной, Южной и Северной сторон».

На вопрос о том, что было сказано об атаке на полицию в случае, если они попытаются разогнать митинг на Хеймаркете, он ответил:

«О Хеймаркете ничего не было сказано. Никто не ожидал, что полиция доберется до Хеймаркета; только если забастовщики будут атакованы, мы должны сбить полицию, как только сможем, бомбами или чем угодно, что будет в нашем распоряжении. Комитет, который должен был быть отправлен на Хеймаркет, должен был состоять из одного или двух человек от каждой группы. Они должны были наблюдать за движением не только на площади Хеймаркет, но и в разных частях города. Если конфликт произойдет днем, они должны вызвать публикацию слова "Ruhe". Если ночью, они должны лично доложить членам у них дома. 4 мая мы сами не понимали, почему было опубликовано слово "Ruhe". Оно должно было быть вставлено в газету только в том случае, если произошла полная революция. Фишер первым упомянул слово "Ruhe". Я знал только одного из членов комитета, Крамера. Энгель внес предложение, чтобы план был принят. Предложение было поддержано, и я поставил его на голосование».

«Во время обсуждения говорилось ли что-нибудь о том, где можно получить динамит, бомбы или оружие, что вы помните?» — «Не в тот вечер», — ответил свидетель. — «Я покинул собрание около половины одиннадцатого. Я пошел домой. Я присутствовал на митинге на Хеймаркете во вторник вечером некоторое время. Я пошел туда не из-за митинга, а потому, что должен был идти в зал Зепфа, на собрание Союза мебельщиков. Я видел слово "Ruhe" в "Арбайтер-Цайтунг" около 6 часов вечера во вторник, в зале Талия, салуне на Милуоки-авеню, где обычно встречались вторая рота Лер унд Вер Ферайн и группа Северо-Западной стороны. Я пошел на Хеймаркет и пробыл там около четверти часа, пока выступал мистер Шпис. Мистер Шпис говорил по-английски; я не понимал его, и я пошел на собрание мебельщиков. По пути на Хеймаркет я зашел к Энгелю. Там были люди из группы Северо-Западной стороны. Энгеля не было дома. Брайтенфельда там не было. Я был в зале Зепфа, когда взорвалась бомба. Было какое-то беспокойство, и дверь была закрыта. После того как дверь снова открыли, мы пошли домой. Я пошел один. По пути домой я зашел к Энгелю и рассказал ему, что произошло на Хеймаркете. Они собрались в задней части своего жилища вокруг веселого стакана пива, и я сказал им, что на Хеймаркете бросили бомбу и что там погибло около ста человек, и им лучше идти домой. Энгель сказал да, они должны идти домой, и больше ничего».

«Мистер Уоллер, — спросил обвинитель, — у вас когда-нибудь были бомбы?»

Это было оспорено защитой, но после полного обсуждения возражение было отклонено. Уоллер возобновил:

«Раньше, около полугода назад, у меня была одна. Она была сделана из восьмидюймовой газовой или водопроводной трубы. Я не исследовал, чем она была наполнена. Получил ее от Фишера, подсудимого, в День благодарения в прошлом году, в зале Талия».

«Что он сказал вам, если что-то сказал, когда дал ее вам?»

Было выдвинуто еще одно возражение, но оно было отклонено. Уоллер продолжил:

«Я должен использовать ее. Присутствовали члены группы Северо-Западной стороны и несколько человек из Лер унд Вер Ферайн, когда он дал мне эту бомбу».

На вопрос о публичном собрании в День благодарения Уоллер ответил утвердительно, заявив, что собрание проходило на Маркет-сквер. Объяснив, что члены Лер унд Вер Ферайн были известны не по именам, а по номерам, он сказал:

«Каждый должен был знать свой номер; мой номер был 19. Номера разных людей не были в точности секретными, но мы не обращали на это особого внимания. Из тех, кто присутствовал на собрании на 54 Уэст-Лейк-стрит в понедельник вечером, я знал Фишера, Энгеля, Брайтенфельда, Рейнхольда Крюгера и другого Крюгера, Грюнвальда, Шраде, Вебера, Хубера, Лемана, Германа».

«Что стало с бомбой, которая у вас была?»

«Я отдал ее члену Лер унд Вер Ферайн; он взорвал ее в дуплистом дереве. У меня был револьвер с собой, когда я пошел на Хеймаркет; бомбы не было. Шнаубельт присутствовал на собрании на Лейк-стрит. (Свидетель опознал фотографию Шнаубельта.) Шнаубельт на том собрании сказал, что мы должны проинформировать наших членов в других местах о революции, чтобы она началась и в других местах тоже. В воскресенье, перед тем собранием на Лейк-стрит, я присутствовал на собрании в Богемском зале, по адресу Эмма-стрит, 63. Август Крюгер пригласил меня; его также называют маленьким Крюгером, в то время как Рейнхольд известен как большой Крюгер. Я добрался до собрания на Эмма-стрит в 10 часов утра. Присутствовали Энгель и Фишер, подсудимые, помимо Грюнвальда, двух Крюгеров, Шраде, меня самого».

«Что было сказано на собрании?»

«То же самое, что я изложил — план Энгеля. Энгель предложил план. Кто-то возразил против этого плана, так как нас было слишком мало, и было бы лучше, если бы мы разместились среди людей и сражались прямо в их гуще. Было некоторое сопротивление этому предложению быть в гуще толпы, так как мы не могли знать, кто будет нашими соседями; прямо рядом с нами мог оказаться детектив или кто-то еще. План Энгеля был в конечном итоге принят».

Была предпринята попытка добиться того, чтобы все показания Уоллера были исключены, но ходатайство было отклонено. Он подвергся жесткому перекрестному допросу, но не поколебался ни в одном из своих заявлений. Он продолжил следующим образом:

«Прежде чем я перестал быть членом Лер унд Вер Ферайн, я принадлежал к нему в течение четырех или пяти месяцев. Я узнал, что целями Лер унд Вер Ферайн являются физическое и интеллектуальное развитие его членов. Никто из подсудимых не был членом этого общества около 4 мая. Я видел призыв с буквой "Y" в "Арбайтер-Цайтунг" однажды раньше, за один или полтора месяца до этого. 3 мая член Лер унд Вер Ферайн по имени Клермон зашел за мной. Я говорил с Энгелем перед тем, как пойти в зал Грейфа, но у меня не было разговора с ним о цели собрания. Мы не знали, для какой цели оно было созвано. Когда прибыло больше людей, я попросил Энгеля снова изложить свой план перед собранием. Энгель заявил как на собрании в воскресенье, так и на собрании в понедельник вечером, что предложенный им план должен быть выполнен только в том случае, если полиция нападет на нас. В любое время, когда на нас нападет полиция, мы должны защищаться».

«Ничего не было сказано относительно каких-либо действий, которые мы должны предпринять на Хеймаркете. Мы не должны были делать ничего на площади Хеймаркет. План был таков, что мы вообще не должны были присутствовать там. Мы не думали, что полиция придет на Хеймаркет. По этой причине не было сделано никаких приготовлений для встречи полицейской атаки там. Когда я увидел слово "Ruhe" в "Арбайтер-Цайтунг" во вторник, 4 мая, около 6 часов вечера, я знал значение, но не знал, почему оно было в газете. На Хеймаркете, по пути на собрание Союза мебельщиков, я встретил Фишера. Мы гуляли некоторое время. Я не думаю, что он сказал мне что-то о том, почему я не был в Уикер-парке. Мы однажды подошли к станции Десплейнс-стрит. Полиция садилась в пять или шесть патрульных фургонов, и я сделал замечание: "Полагаю, они готовятся ехать на Маккормик, чтобы быть там рано утром". Фишер согласился с моим замечанием. Это было все, что было сказано о полиции между нами. В то время на Хеймаркете собралось около трехсот пятидесяти или четырехсот человек. Главной целью митинга на Хеймаркете был протест против действий полиции во время беспорядков на фабрике Маккормика. Пока я был с Фишером на Хеймаркете, между нами не было сказано ничего о подготовке к встрече атаки полиции. Когда я пришел к Энгелю, около половины одиннадцатого, в его доме были Брайтенфельд, маленький Крюгер, Крамер и несколько других. Крамер, я думаю, жил в задней части дома».

ВЕЛИКИЙ СУД. Сцена в уголовном суде.

«Я знаю, что я обвиняюсь в заговоре. Я был арестован примерно через две недели после 4 мая двумя детективами, Стифтом и Уэйленом, и доставлен на станцию Ист-Чикаго-авеню. Я видел там капитана Шаака, а вечером — мистера Фуртманна. Я был освобожден около половины девятого того же дня. Никакого ордера мне не было предъявлено. С момента моего обвинения я больше никогда не был арестован. Мне приказывали приходить на станцию четыре или пять раз. Каждый раз у меня были разговоры с Фуртманном о заявлениях, сделанных здесь в суде. Я живу сейчас на Седжвик-стрит, 130, с одного месяца. Капитан Шаак дал мне 6,50 доллара на аренду. Всякий раз, когда я тратил свое время, сидя на станции, мне платили за это. Однажды нам пришлось сидеть весь день, и нам заплатили два доллара за тот день. Я был на забастовке, и капитан Шаак дал моей жене три раза по три доллара. Он давал мне, дважды до этого, по пять долларов каждый раз. Я работаю последние две недели у Петерсона. Когда я пошел туда, чтобы начать работу, мне сказали, что я в черном списке и не могу работать, и капитан Шаак помог мне получить эту работу. Под черным списком я имею в виду, что боссы помещают в список всех тех, кто был хоть как-то связан с забастовкой за получение восьмичасового рабочего дня, и они больше не должны были наниматься».

«Я знаю Шписа в лицо. У меня никогда не было с ним никаких разговоров. Я говорил с мистером Ниби однажды несколько слов, на собрании корзинщиков. У меня нет никакого знакомства со Швабом, Парсонсом, Филденом или Лингом. Я видел Линга однажды выступающим с речью».

Бернхард Шраде, еще один доверенный анархистов, заявил, что проживает в этой стране почти пять лет и был членом Лер унд Вер Ферайн. Он присутствовал на собрании в подвале зала Грейфа вечером 3 мая и обнаружил, что собрание проходит в порядке, когда он туда пришел. Его показания были следующими:

«Уоллер председательствовал. Было около тридцати или тридцати пяти человек — Уоллер, Энгель, Фишер, Тилен, Леманы, Донафельдт. Линга там не было. Когда я вошел, председатель объяснил, о чем говорилось до тех пор. Он изложил цели собрания; что так много людей на фабрике Маккормика были застрелены полицией; что на площади Хеймаркет должен состояться массовый митинг, и что мы должны быть готовы, в случае если полиция выйдет за свои рамки — нападет на нас. Впоследствии мы поговорили между собой, и собрание закрылось. Я ничего не слышал о сборе в других частях города. В тот же вечер я был на собрании плотников, и там было сказано, что члены Л. у. В. Ф. должны пойти на собрание на Лейк-стрит. Я оставался там с восьми до половины десятого. Листовки с заголовком "Месть" распространялись там неким Бальтазаром Рау. То собрание плотников проходило в зале Зепфа. На собрании на 54 Уэст-Лейк-стрит я оставался с половины десятого до примерно четверти одиннадцатого. В предыдущее воскресенье я был на собрании в Богемском зале, на Эмма-стрит. Мы добрались туда около половины десятого утра. Большой Крюгер зашел за мной. Там были, помимо меня, Уоллер, Крюгер, Фишер, Энгель и Грюнеберг. Остальных я не знаю».

«Присутствовавшие принадлежали ко второй роте Лер унд Вер Ферайн и к Северо-Западной группе. Мы говорили там о положении рабочих после 1 мая, и было замечено, что после 1 мая все может пройти не так легко, а если так, то они помогут себе сами и друг другу. Было сказано, что если мы вступим в конфликт с полицией, то должны будем оказывать взаимную помощь, а члены Северо-Западной группы должны встретиться в Уикер-парке, если дело дойдет до того, что полиция перейдет в наступление, и защищаться по мере возможности, как кто сможет. О динамите ничего не говорилось; слово «материал» не использовалось. О телеграфных проводах ничего не говорилось. Обсуждалось революционное движение; было упомянуто, что пожарные могут легко разогнать большие массы людей, стоящих на улице, и в таком случае лучше всего было бы перерезать их шланги и уничтожить их. Я был на площади Хеймаркет в ту ночь, когда была брошена бомба. Пошел туда с человеком по имени Тилен. Добрался туда около половины девятого. Я ходил взад и вперед по Рэндольф-стрит, а на углу Десплейнс-стрит слышал всех ораторов. Когда была брошена бомба, я находился в салуне на Уэст-Рэндольф-стрит, 173. Я ушел с митинга, потому что начался дождь и ливень. Я знаю всех подсудимых. Я видел Энгеля и Фишера примерно за час до начала митинга на углу Десплейнс-стрит и Рэндольф-стрит. После того как была брошена бомба, я отправился к себе домой, на Милуоки-авеню, 581. Я встретил маленького Крюгера в салуне. Он был там; также и большой Крюгер. Лер унд Вер Ферайн обычно собирались в зале «Талия» на Милуоки-авеню. Мы проводили наши упражнения, маршировали в зале — тренировались. У нас были винтовки Спрингфилда, которые мы хранили дома».

«Мы проводили наши военные учения ради удовольствия. Большинство членов были солдатами в старой стране, и мы тренировались здесь ради забавы — удовольствия. Мы тренировались раз в неделю, временами. Члены знали друг друга, но в списке у каждого был свой номер. Мой номер был 32. В этом городе было четыре роты Лер унд Вер Ферайн. Я не знаю количества членов».

«Я видел листовки «Месть» на митинге на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я знаю Шнаубельта в лицо. Не помню, был ли он на Уэст-Лейк, 54. (Свидетелю показали сигнал «Y» в газете «Арбайтер-Цайтунг».) Я видел это в газете, когда читал ее в зале «Талия». Это знак для вооруженной секции собраться на Уэст-Лейк-стрит, 54. Вооруженная секция означает определенных членов определенных обществ — профсоюзов, которые купили оружие, с которым они постоянно упражнялись». (Свидетелю показывают газету, содержащую слово «Ruhe».) «Я никогда раньше этого не видел. Не слышал, чтобы что-то говорилось о «Ruhe» на митинге на Уэст-Лейк-стрит, 54».

Шраде показали книгу Моста, и он заявил, что видел, как ее продавали на собраниях рабочих. При перекрестном допросе он показал:

«Я знаю Спайса, Парсонса, Филдена, Нибе и Шваба только в лицо; никогда не имел никаких дел или разговоров ни с кем из них. Лингг и я принадлежали к одному и тому же профсоюзу плотников, но мы не были в дружеских отношениях. Насколько мне известно, никто из подсудимых не является членом Лер унд Вер Ферайн. Я внимательно следил за всем, что происходило, пока был на митинге на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я был на воскресном митинге с половины десятого до половины двенадцатого. Обсуждалось то, что если полиция совершит нападение на рабочих, мы поможем рабочим оказать сопротивление, а если помогут пожарные, мы перережем шланги. Ни на одном из собраний ничего не говорилось о динамите или бомбах. Ничего не говорилось о собрании в какую-либо конкретную ночь для метания бомб. Не было договоренности бросать бомбы на митинге на Хеймаркете. Находясь на Хеймаркете, у меня не было бомбы; я не знаю, что такое динамит. Я не знал никого, кто собирался бы принести бомбу на тот митинг. Когда я уходил с митинга на Хеймаркете, все было спокойно; я не ожидал никаких неприятностей. Я видел сигнал «Y» раньше. Было понятно, что митинги должны созываться с помощью такого рода уведомлений. Я ушел с митинга на Хеймаркете только из-за приближающейся бури. Когда я уходил, там было около двухсот человек».

Эдвард Дж. Стил, лейтенант полиции на участке Уэст-Чикаго-авеню, 4 мая привел некоторые подробности марша на Хеймаркет и заявил, что командовал ротой из двадцати восьми человек. Далее он показал:

«Через две или три секунды после того, как капитан Уорд отдал приказ митингу разойтись, с тыла был брошен снаряд. Он взорвался слева от моей роты. Затем сзади меня раздался еще один, более слабый хлопок, похожий на выстрел из большого пистолета, и в это время толпа перед нами и на тротуарах немедленно открыла по нам огонь; под «немедленно» я подразумеваю через две или три секунды. Толпа открыла огонь раньше, чем полиция. Моя рота и рота Куинна были передовыми. У моих людей руки были в карманах, а дубинки за поясом; руки по бокам. Я был в шести или восьми футах от фургона ораторов, когда был отдан приказ остановиться. До этого я слышал, как перед нами выступали. Я слышал, как кто-то сказал: «Вот идут ищейки. Вы делайте свое дело, а мы сделаем свое». Я не могу сказать, кто сделал это замечание. Звук доносился спереди, пока мы маршировали. Уорд громким голосом обратился к ораторам на фургоне, когда приказал им разойтись. На фургоне было три или четыре человека. Я видел там мистера Филдена. Я не слышал, чтобы он как-то ответил на заявление Уорда. После пистолетных выстрелов из толпы мы открыли ответный огонь. Филден сошел с фургона, повернул к тротуару, и я потерял его из виду. Когда мы прошли несколько футов к северу от Рэндольф-стрит, толпа перед нами разделилась направо и налево. Я не слышал, чтобы толпа что-то говорила. Бомба упала позади левого фланга моей роты и правого фланга роты лейтенанта Куинна, между ней и следующей ротой позади нас. Когда я услышал взрыв, я был повернут лицом на север. Команда «огонь» никем не отдавалась, но мы начали стрелять, когда они открыли огонь по нам. Взрыв бомбы затронул около двадцати одного нашего человека в двух ротах, и стрельба началась немедленно».

При перекрестном допросе лейтенант Стил заявил:

«Мой опыт показывает, что когда полиция совершает налет на буйное сборище, толпу, последняя разбегается во все стороны, чтобы убраться с дороги. Но когда мы проходим через мирную, спокойную группу людей, они расходятся по сторонам, вместо того чтобы бросаться в переулки и убегать в другую сторону. Я не хочу сказать, что замечание о приближении ищеек было сделано оратором с фургона. Мистер Филден был на тротуаре, когда взорвалась бомба. Капитан Уорд был всего в шаге или двух передо мной, когда отдал приказ разойтись. Любое громкое восклицание, сделанное мистером Филденом — в фургоне, при выходе из него или сразу после того, как он вышел, — я бы услышал. Я не слышал, чтобы он произносил что-либо подобное».

Мартин Куинн, лейтенант полиции, имел роту из двадцати пяти человек слева от лейтенанта Стила, и когда они маршировали к Хеймаркету, у них были дубинки за поясом, а пистолеты в карманах. Он слышал замечание: «Вот они идут, ищейки. Делайте свое дело, ребята, а я сделаю свое». Человеком, который говорил в тот момент, когда они подошли, был Филден. Показания Куинна затем звучат следующим образом:

«Как раз когда он спускался, он сказал: «Мы мирные». Кто-то держал его за левую ногу. Он потянулся назад и, как раз когда спускался, выстрелил прямо туда, где были инспектор, капитан Уорд и лейтенант Стил. После этого я бросил дубинку, взял пистолет и начал стрелять перед собой. Толпа выстроилась в линию поперек улицы перед нами, и сразу же, когда была брошена эта бомба, и почти одновременно с ней раздался выстрел из фургона, они начали стрелять по нашему фронту и сбоку, а затем из переулка. Я сам стрелял. Четырнадцать человек из моей роты были ранены. Я потерял Филдена из виду, когда он ступил на тротуар. Я не мог различить, что было первым: взрыв бомбы или выстрел, произведенный Филденом. Сразу после этого первого взрыва раздался еще один очень громкий хлопок. Я не знал, что это было. Бомба взорвалась примерно в тот же момент, когда было произнесено: «Мы мирные». И в то же время он произвел этот выстрел. Уорд в это время еще не закончил свою фразу. Пистолет был направлен вниз, туда, где стояли Уорд, Стил и Бонфилд. После того как я посмотрел вперед и разрядил свое оружие, я оглянулся и увидел взрыв бомбы — это было точно так же, как если бы вы взяли связку петард и бросили ее, она просто стреляла во всех направлениях, в тылу. Некоторые люди лежали, некоторые лежали мертвые, некоторые были покалечены. Вдоль всей Десплейнс-стрит фонари были погашены. Там, где был оратор, на фургоне горел факел, а также там горел фонарь. Я разрядил свой пистолет. Затем я обернулся, чтобы посмотреть на результат взрыва. Потом я подошел под фургон, туда, где был оратор, и нашел там пистолет, который был заряжен. Я подобрал его и позже сам разрядил. Это был 38-й калибр Смит-Вессон. Я видел, как Филден сделал только один этот выстрел. Он был направлен не в человека, который держал его за ногу. Там были Уорд, Бонфилд и Стил, прямо в куче, близко друг к другу, и он должен был попасть в кого-то из них».

Перекрестный допрос не изменил показаний; он лишь усилил их, а в отношении Филдена лишь уточнил, насколько это возможно, сказав:

«Я не поклянусь, что это был или не был Филден, кто стрелял из пистолета, но это был оратор, это я знаю, который выстрелил в тот момент, когда закончил говорить: «Мы мирные». Стоя в фургоне, в присутствии полицейских сил и всей аудитории, он выстрелил из револьвера прямо туда, где находились лейтенант Стил и капитан Уорд, и в правый фланг роты лейтенанта Стила; выстрелил прямо в них. Факел в то время все еще был на фургоне, а уличный фонарь поблизости был зажжен».

Джеймс П. Стэнтон, лейтенант полиции, командовал восемнадцатью людьми и видел, как снаряд летел по воздуху. Он крикнул своим людям: «Берегитесь, снаряд», и в этот момент он взорвался. Он упал всего в четырех футах от того места, где он стоял, и его люди были разбросаны по улице. Все, кроме одного или двух из его отряда, были ранены. Он сам был ранен, его тело было поражено в одиннадцати разных местах осколками снаряда, и он был прикован к постели в больнице в течение двух с половиной недель, после чего его отвезли домой.

«После этого я начал хромать. Мне пришлось пережить нервное потрясение. Дыры в моей одежде больше, чем раны на моих конечностях. Моя рота была на западной стороне улицы, Боулер — на восточной. Когда я впервые увидел снаряд, он был в воздухе, очень близко над моей головой. Он прилетел с востока, я думаю, немного севернее переулка. Он был около трех дюймов в диаметре. Фитиль был около двух дюймов длиной, когда я его увидел. Когда мы продвигались, я слышал выступления с севера. Я видел несколько человек, стоявших на фургоне. Я ничего не знаю о том, что произошло после того, как офицеры остановились. Насколько мне известно, до взрыва бомбы не было произведено ни одного выстрела. Сразу после этого раздались выстрелы. Я повернулся, вытащил револьвер и немедленно начал стрелять. Я не могу поклясться, кто начал стрельбу первым. Мои люди должны были быть вооружены; у них были дубинки за поясом».

Перекрестный допрос не выявил новых моментов.

Г. Ф. Крюгер, полицейский офицер, услышал крик: «Вот они сейчас, ищейки!» с фургона на Хеймаркете и подумал, что это Филден произнес его. «Я видел Филдена, — сказал он, — с пистолетом в руке, он укрылся за фургоном и стрелял в полицию. Я открыл ответный огонь и сам был немедленно ранен в коленную чашечку. Я видел Филдена в толпе и снова выстрелил в него. Он пошатнулся, но не упал, и я потерял его. До взрыва бомбы не было произведено ни одного пистолетного выстрела». Эти показания были во всех деталях подтверждены Джоном Весслером, другим полицейским офицером, следующим свидетелем, и Питером Фоли, офицером.

Лютер Моултон из Гранд-Рапидса, штат Мичиган, офицер организации «Рыцари труда», дал показания о разговоре, который у него был с Августом Спайсом, когда последний приезжал в Гранд-Рапидс с лекцией 22 февраля 1885 года. Спайс сказал свидетелю, что единственный способ, которым рабочие могут добиться справедливого распределения продукта своего труда, — это сила и оружие. Он сказал, что у них в Чикаго организовано три тысячи человек с превосходным боевым оружием. Может пролиться кровь, сказал ему Спайс, ибо это часто случается во время революций. Если они потерпят неудачу, это будет наказуемым преступлением. Если они преуспеют, это будет революция. Джорджа Вашингтона наказали бы, если бы он потерпел неудачу. «Я вполне уверен, — сказал Моултон, — что термин «взрывчатые вещества» использовался в связи с оружием». При перекрестном допросе Моултон заявил, что полиция Гранд-Рапидса предоставила ему средства, чтобы приехать в Чикаго. Все существенные заявления Моултона были повторены на трибуне Джорджем У. Шуком, который присутствовал при упомянутом разговоре.

Джеймс Боулер, лейтенант полиции, командовавший двадцатью семью людьми, показал, что не видел, кто стрелял.

«После взрыва я сказал своим людям: «Стреляйте и убивайте всех, кого сможете». Я вытащил свой револьвер; он был у меня в нагрудном кармане пальто. Во время марша я услышал слова: «Вот идут ищейки», сказанные кем-то рядом с фургоном. Я сам сделал девять выстрелов. Я перезарядил. Во время марша у людей руки были в карманах. Я заметил, что фонарь у переулка Крейна погас».

При перекрестном допросе он заявил, что слышал замечание об ищейках, но не знал, кто его произнес. Он продолжил:

«На фургоне был своего рода свет, своего рода факел. Я видел стрельбу рядом с фургоном после взрыва, но не из фургона. Я не видел, чтобы кто-то в фургоне или выходящий из него стрелял. Я очень отчетливо видел, как мистер Филден сходил с фургона».

Несколько офицеров дали показания о сцене вокруг фургона, а Томас Грейф, владелец помещения на Уэст-Лейк-стрит, 54, описал подвал, где проводилось собрание «Ипсилон». Вслед за ним были представлены более прямые доказательства того, что Филден произвел выстрел, а затем Джеймс Бонфилд занял место на трибуне и описал обыск, который был проведен в офисе «Арбайтер-Цайтунг». Он сказал:

«В офисе мистера Спайса я нашел небольшой кусок фитиля, капсюль-детонатор и большой револьвер двойного действия; около пяти дюймов фитиля. Я нашел револьвер под умывальником в офисе; этот кинжальный напильник был вместе с ними (показывает), с бумагой, небрежно сложенной поверх них. Фитиль — обычный фитиль; гремучая смесь находится в конце капсюля. Фитиль вставляется вот так (показывает), капсюль зажимается, и это вставляется в динамит, а отверстие закрывается. Я никогда не видел, чтобы капсюль использовался для чего-либо, кроме динамита и нитроглицерина. Я использовал его в шахтах для этой цели. Мощность самого капсюля ничего не значит. Я нашел ту листовку «Месть», как ее называют, в офисе Спайса, где я его арестовал. Эта коробка (показывает) содержит множество пустых гильз, очевидно, для улучшенной винтовки Винчестера; есть также несколько пустых и несколько заряженных охотничьих патронов. Пистолет, я думаю, 44-го калибра. 5-го числа, после ареста Спайса, в ту ночь я привел нескольких репортеров. У меня был разговор со Спайсом в ту ночь, и, я думаю, с Филденом. Репортер вел основную часть разговора. Мистер Спайс заявил, что в тот вечер перед митингом на Хеймаркете состоялось собрание Центрального союза труда. Он упомянул человека по имени Браун и человека по имени Дьюси, которые присутствовали на том собрании, и когда они там закончили, они отправились на Хеймаркет. Он говорил о сборе толпы, о том, как собирался дождь, как они перешли на боковую улицу, и о том, как Филден выступал в тот момент, когда пришла полиция. Он сказал, что в то время был на фургоне, и там был молодой Тернер, который сказал ему, что идет полиция, велел ему спуститься, взял его за руку и помог спуститься. Позже он назвал свое имя — Легнер; он утверждал, что полиция открыла по ним огонь. Он сказал, что когда сошел с фургона, то пошел в восточный переулок и вышел на Рэндольф-стрит. Он одобрил этот метод, но подумал, что это было немного преждевременно; что время для начала революции или войны еще не пришло. После этого я отвел репортеров к Филдену».

«Филден сказал, что был там, когда подошла полиция; он получил ранение в этом переулке. Затем он сел в вагон трамвая и, я думаю, поехал на угол Двенадцатой и Халстед, или Ван-Бюрен и Халстед, а затем сел в другой вагон и поехал в офис «Арбайтер-Цайтунг», чтобы узнать, вернулся ли кто-нибудь из его друзей; оттуда он снова отправился на Хеймаркет, чтобы узнать, не пострадал ли еще кто-нибудь из его товарищей. Я знаю Фишера. Я был у него дома. Он был арестован в то же время или через несколько минут после ареста Спайса и Шваба. Его дом — Норт-Вуд-стрит, 170 или 176. Я пошел туда с мистером Фуртманном и, я думаю, офицером Доуном. Было около девяти или десяти часов. Я провел обыск в доме. В шкафу, под крыльцом у парадной двери, я нашел кусок газовой трубы длиной около трех с половиной футов. В доме не было газового подключения. Газовая труба была дюйм или дюйм с четвертью в диаметре. Я положил ее обратно. Я обыскал все вокруг и вернулся снова, но через день не смог ее найти. Я помню разговор с Фишером позже, в офисе. Его попросили объяснить, откуда у него капсюль-детонатор, который был найден у него в кармане во время ареста. Он сказал, что получил его от социалиста, который посещал офис Спайса примерно за четыре месяца до этого. Он утверждал, что не знал, что это такое, и носил его в кармане четыре месяца. После некоторого разговора он признал, что знал, что это такое, и читал описание этого и его использования в книге господина Моста «Наука войны». Этот разговор был в офисе детектива. Капсюль-детонатор выглядел совершенно новым, а гремучая смесь внутри была свежей и яркой. К нему не было прикреплено фитиля. Он рассказал, что был на митинге на Хеймаркете за несколько минут до взрыва бомбы, а оттуда пошел в зал Зепфа и был там во время взрыва. Он признал, что сам составил листовку под заголовком «Внимание, рабочие» и что она была напечатана у Верера и Кляйна. Я думаю, их собственный офис был закрыт, и он пошел к Вереру и Кляйну и напечатал ее там; я думаю, 2500 экземпляров — 25 000 или 2500».

При перекрестном допросе свидетель показал следующее:

«Я работаю в детективном отделе полиции. Я арестовал Спайса и Шваба около девяти часов. Я нашел Спайса в переднем офисе. Он был слева от двери, когда я вошел. По моим воспоминаниям, он с кем-то разговаривал. Шваб был справа и сидел. Это было на втором этаже. Я думаю, я поднялся на два лестничных пролета. В офисе, кроме этих двоих, было три или четыре человека. Никакого сопротивления ни один из джентльменов не оказал. Ордера на их арест у меня не было. Я не знаю, чтобы на них подавали жалобу какому-либо мировому судье. Пока я разговаривал со Спайсом и Швабом, вошел брат Спайса. Я также заключил его под стражу. Я взял их с собой. Я отвез их в штаб-квартиру полиции. Мы пошли пешком. В задней части комнаты я нашел тот револьвер. Основная часть комнаты, в которой я их арестовал, была, возможно, двенадцать футов глубиной, а затем было крыло, которое уходило дальше назад. Коробка, о которой я упоминал, стояла на полу у южной стены. Ее можно было легко увидеть при входе в комнату. Я нашел эту коробку во время своего третьего визита. Не помню, чтобы видел ее во время первого визита. Этот третий визит был где-то во второй половине дня, возможно, в два или три часа. Во время второго визита я ходил к печатнику, чтобы подобрать шрифт, похожий на тот, что был в листовке «Месть». Я ходил в наборный цех. Имя печатника — Джон Конуэй. Это было около двенадцати часов. Во время четвертого визита я забрал кучу красных флагов и тому подобного. Когда я производил арест Спайса и Шваба тем утром, присутствовала миссис Шваб. Я думаю, судя по виду, они вели дела или были к ним готовы. Когда я был в наборном цехе, там было несколько человек. Красные флаги я нашел в основном в том, что они называли библиотекой в этом здании. Это было, я думаю, в задней части, на втором этаже. В течение того дня было арестовано двадцать или двадцать один наборщик «Арбайтер-Цайтунг». Я не присутствовал в то время. Я нашел ту копию листовки «Месть» на одном из столов в передней комнате. Я был там, когда нашли форму и шрифт листовки. У нас не было ордера на обыск, когда забирали кого-либо из них. Я не знаю, кому принадлежит тот револьвер. Я отвел Спайса и Шваба в переднюю комнату Центрального участка. Лейтенант Ши послал за ключом. Тем временем мы обыскали Спайса и забрали у него личные вещи. Я вытащил ключи мистера Спайса из его кармана — все, что нашел, маленькие клочки бумаги и тому подобное. Я буквально обыскал его. У меня не было ордера на что-либо подобное. Я отвел тех репортеров посмотреть на Спайса в камеру в подвале Центрального участка. Камеры находятся очень близко к центру здания и выходят на внутренний двор между зданием округа и города. Я спустился с репортерами около восьми или девяти часов. Спайс, Шваб и Филден были в отдельных камерах. Спайс сказал, что действия, предпринятые на Хеймаркете, были преждевременными. Это сделал горячий человек, который не мог достаточно долго ждать. Я не могу использовать те слова. Таково настроение, а возможно, и слова. Филден сказал, что полиция пришла туда, чтобы разогнать их, а они не имели права. Он утверждал, что они имеют право говорить и высказывать все, что им угодно, согласно Конституции, и им не должны мешать. Я не думаю, что когда-либо ставился вопрос о том, был ли митинг мирным и спокойным. Я не думаю, что он когда-либо утверждал, что он был спокойным или беспорядочным. Капсюль-детонатор, который я нашел в той коробке, не выглядел свежим и ярким. Он выглядел так, как будто мог пролежать там довольно долго. Когда шеф Эберсолд вошел в офис в Центральном участке, он был очень взволнован, говорил со Спайсом и Швабом по-немецки и делал жесты, и я встал между ними и сказал ему, что сейчас не время и не место так себя вести. Я взял на себя смелость немного его успокоить. Он использовал слово, которое, как я понял, сравнивало человека с собакой или чем-то более низким».

Подстрекательские речи, произнесенные некоторыми из подсудимых во время беспорядков у Маккормика, были подтверждены различными газетчиками, а сцены беспорядков описаны офицерами и другими лицами, что в целом очень отчетливо показывает прямую связь Спайса с этим преступлением и то, как он подстрекал толпу к насилию.

ГЛАВА XXII.

«Мы мирные» — Воспоминания капитана Уорда о резне — Гнездо анархистов — Сцены в суде — Откровения Зелигера — Лингг, изготовитель бомб — Как он отливал свои снаряды — Динамитный роман — Внутренняя история заговора — Тень виселицы — Миссис Зелигер и анархисты — Затягивание петли — Арсенал взрывчатки — Ошибка Шнаубельта — Гарри Уилкинсон и Спайс — Угроза зубочистками — Фабрика бомб — Демонстрация у Торговой палаты.

В ходе судебного процесса зал суда был ежедневно переполнен. Заключенные сидели сияющими на протяжении всего разбирательства, как будто были предельно уверены в оправдательном приговоре, и проявляли большую гордость бутоньерками, которые каждое утро передавали им восхищающиеся друзья. По мере того как продолжались показания свидетелей обвинения, защита выдвигала бесчисленные возражения против принятия особенно изобличающих частей, и порой часы уходили на споры по затронутым пунктам. Возражения почти неизменно отклонялись, и подавались апелляции. Закончив с имеющимися на тот момент доказательствами в отношении беспорядков у Маккормика, обвинение возобновило рассмотрение резни на Хеймаркете.

Уильям Уорд, капитан полиции на участке Десплейнс-стрит, член полиции с 1870 года, житель Чикаго в течение тридцати шести лет и ветеран Войны за независимость, подвергся долгому и интересному допросу. Сначала он изложил факты, касающиеся марша на Хеймаркет и его приказа митингу разойтись, подтвердив показания инспектора Бонфилда во всех деталях, а затем заключил следующее:

«Когда оратор сходил с фургона, он сказал: «Мы мирные». Это был этот джентльмен (показывает на Филдена). Я слышал некоторые высказывания оратора до того, как обратился к нему, но не мог их разобрать — там было довольно шумно. У наших людей дубинки были за поясом, пистолеты в карманах. Через несколько секунд после того, как Филден сказал: «Мы мирные», я услышал взрыв у себя за спиной. Я обернулся, чтобы посмотреть, и толпа спереди и с обеих сторон улицы начала стрелять из пистолетов. Я не узнал никого из стрелявших. Затем полиция начала стрелять, и мы бросились в переулок, переулок Крейна, и на север по Десплейнс-стрит. Семь полицейских умерли от последствий ранений; один был доставлен в участок уже мертвым — Матиас Дж. Деган. Всего было убито и ранено шестьдесят шесть или шестьдесят семь человек — около двадцати одного или двадцати двух с участка Десплейнс-стрит; всего сорок два человека из моего участка. Прошло всего несколько секунд с того момента, как Филден сказал: «Мы мирные», до того момента, как полиция бросилась в переулок и вверх по Десплейнс-стрит».

Перекрестный допрос привел к следующему:

«В ту ночь у меня был отряд из Центрального полицейского участка под командованием лейтенанта Хаббарда. В тот момент, когда я отдал приказ разойтись, я был прямо рядом с задней частью фургона, близко к внешнему колесу, к юго-западу от колеса. Я мог почти коснуться его; мог бы коснуться его своей дубинкой. Некоторые из людей носили пистолеты в нагрудном кармане пальто, некоторые в заднем кармане брюк. В тот момент, когда я отдал приказ, инспектор Бонфилд стоял слева от меня; лейтенант Стил был позади меня, возможно, немного правее. На фургоне было от четырех до шести человек. Филден стоял на южном конце грузовика, лицом на юго-запад, лицом ко мне, когда я начал говорить, пока не закончил. Затем он сошел с грузовика, на юго-восточном его конце, на углу к тротуару. Все, что я мог понять из того, что сказал мистер Филден, было: «Мы мирные». После этого я Филдена не видел. Никакой стрельбы из пистолетов никем не велось до взрыва бомбы. Я был на несколько футов впереди первого ряда полиции во время марша, иногда на восемь или десять футов впереди; иногда не так далеко. Единственное высказывание из любого источника, которое я могу припомнить, которое было услышано мной до взрыва бомбы, было высказывание Филдена: «Мы мирные», которое он сказал мне или глядя прямо на меня, когда говорил. Это было немного громче, чем обычно, чем если бы он обращался ко мне. Я думаю, ударение было на последнем слове: «Мы мирные». Я не помню, рассказывал ли я об этом высказывании Филдена во время дознания коронера, когда давал там показания. Я думаю, линия Стила была примерно на одной линии с центром переулка. Линия Куинна продвинулась немного дальше вперед. В полутора кварталах к югу оттуда на фасаде театра «Лицеум» было восемь или десять электрических огней, и они довольно сильно освещали улицу. Я не помню, был ли на грузовике факел или какой-либо другой свет».

Майкл Хан, портной, работающий на Халстед-стрит, заявил, что был на Хеймаркете и получил ранение в спину, одно в бедро и одно в ногу:

«В ту же ночь я поехал в больницу. Доктор Ньюман извлек что-то из моего тела в ту ночь; это то, что он сказал; он показал это мне. Это была какая-то гайка. (Свидетелю дают обычную железную гайку с резьбой.) Думаю, она была примерно такого размера. Я покинул больницу через две недели. Думаю, это та самая гайка».

Рубен Слейтон, полицейский, прослуживший в полиции четырнадцать лет, показал, что арестовал Фишера:

«Я обыскал его и нашел этот пистолет (достает и демонстрирует револьвер). Это 44-й калибр; он был заряжен, когда я его нашел; самовзводный. Я нашел этот напильник, заточенный с трех сторон (демонстрирует его), и этот ремень и ножны (демонстрирует их). Ремень и ножны были на нем; напильник в ножнах, револьвер воткнут в прорезь на ремне, и у него в кармане было десять патронов. У него также был этот капсюль-детонатор в кармане. Он был ярче, когда я его нашел. Он сказал, что носил этот револьвер, потому что носил деньги и возвращался домой по ночам, чтобы защитить себя. Я отвез его в Центральный участок. Он сказал, что два года работал наборщиком в «Арбайтер-Цайтунг». Когда я арестовал его, он спускался по лестнице. Я поднимался в здание. Я нащупал этот револьвер, отвел его обратно наверх, обыскал и забрал у него эти вещи. Ремень был под пальто. Пистолет и этот материал нельзя было увидеть. Я также арестовал Филдена у него дома в тот же день, 5 мая, утром, по адресу Уэст-Пол-стрит, 110. Когда я запер его в Центральном участке, он снял повязку с колена и надел ее. Я спросил его, где ему сделали перевязку. Он сказал мне, что когда его ранили, он спустился по переулку, сел в вагон трамвая и поехал, я думаю, он сказал, на Двенадцатую и Канал-стрит — там ему перевязали колено в ту ночь».

При перекрестном допросе офицер Слейтон заявил, что не встретил никакого сопротивления со стороны Фишера или Филдена и что не нашел никаких боеприпасов в доме последнего. Ордера на их арест, сказал он, у него не было.

Теодор Фрике, бизнес-управляющий «Арбайтер-Цайтунг», когда-то ее бухгалтер, дал показания о почерке Спайса в рукописи, содержащей слово «Ruhe», и опознал несколько других документов как написанные почерком Спайса. Он продолжил:

РУКОПИСЬ СПАЙСА СО ЗНАМЕНИТЫМ СИГНАЛОМ «RUHE». Гравировано непосредственно с оригинала.

«Арбайтер-Цайтунг» является собственностью корпорации. Фишер был акционером, как и я, как и Спайс и Шваб. Я был нанят этой корпорацией. Парсонс не является акционером. Нибе принадлежит к этой корпорации. Я знаю Нибе около двух лет; я видел его на пикниках и в нашем офисе. В здании была библиотека, принадлежащая Интернациональной ассоциации трудящихся — социалистической ассоциации, состоящей из групп, известных по названиям. Я принадлежал к группе «Карл Маркс», которая собиралась на Эмма-стрит, 63. До этого я принадлежал к Северо-Западной группе, которая собиралась в зале «Талия» на Милуоки-авеню, 633. Хиршбергер был библиотекарем. Я знаю Фишера; он принадлежал к Северо-Западной группе. Энгель принадлежал к той же. Спайс раньше принадлежал к Северо-Западной группе, позже к Американской группе. Парсонс принадлежал к Американской группе. Шваб, я думаю, к Северо-Сайдской группе, точно не знаю. Я не знаю насчет Лингга. Я думаю, Нибе принадлежал к Северо-Сайдской группе. Эти группы, за исключением Северо-Западной группы, имели центральный комитет, который собирался на Пятой авеню, 107. Северо-Западная группа не была представлена. У них были сильные анархистские принципы. Филден, я думаю, принадлежал к Американской группе. Эту книгу здесь (книга Иоганна Моста) я видел в библиотеке в здании «Арбайтер-Цайтунг». Я видел, как эту книгу продавали на пикниках Хиршбергер, на социалистических пикниках и массовых митингах. На некоторых из этих митингов присутствовали Спайс, Парсонс и Филден; иногда Нибе, иногда Шваб, может быть, Фишер».

Адвокаты подсудимых возражали против этого направления допроса, потому что, как они сказали, не показано, что кто-либо из подсудимых знал о продаже или участвовал в ней, или что они имели какое-либо отношение к этому, или что они видели продажу. Это привело к обмену словами между судом и адвокатами:

Суд — «Если люди учат публику, как совершать убийство, допустимо доказать это, если это можно доказать по пунктам».

Мистер Блэк — «Ну, знает ли ваша честь, чему это учит?»

Суд — «Я не знаю, каково содержание книги. Я спросил, что это за книга, и мне сказали, что это «Наука революционной войны» господина Моста, и она учит подготовке смертоносного оружия и снарядов, и это было принято другой стороной».

Мистер Блэк — «Оправдывает ли это вашу честь в толковании, что она учит, как совершать убийство, или в заявлении об этом в присутствии присяжных?»

«Y — ПРИХОДИТЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК ВЕЧЕРОМ». Уменьшенное факсимиле, гравировано непосредственно с оригинальной рукописи.

Суд — «.... Я поинтересовался, что это за книга, и другой стороной было заявлено, что это за книга, а вы ничего не сказали по этому поводу, так что, вынося решение по вопросу о том, может ли быть показано, где ее можно найти, где ее видели, я должен принять во внимание характер книги при определении того, является ли она допустимой; является ли она такого характера или нет, мы увидим, когда ее переведут, я полагаю. Я полагаю, книга не на английском языке».

«Где были пикники, на которых вы видели, как продавали эту книгу?» — спросил прокурор штата.

«Я видел, как эту книгу продавали на пикнике в Огденс-Гроув, на Уиллоу-стрит, на Северной стороне, в июле прошлого года. Присутствовали Спайс, Нибе, Парсонс и Филден. Также на пикнике в Шеффилде, штат Индиана, в сентябре прошлого года, где присутствовали Спайс, Нибе, Парсонс и, я думаю, Фишер».

Затем Фрике опознал копии «Alarm», газеты Парсонса, «Арбайтер-Цайтунг», «Fackel», воскресного выпуска этой газеты, и «Vorbote», ее еженедельного издания, различных дат с 1 по 5 мая.

При перекрестном допросе он показал, что никогда не видел, чтобы кто-либо из подсудимых продавал книги Моста где-либо, даже на пикнике в Шеффилде, штат Индиана, где было 2000 человек, и что все сообщения в «Арбайтер-Цайтунг» проходили через руки редактора, Спайса.

Эдмунд Фуртманн показал следующее:

«Я помощник в офисе прокурора штата. Я был в офисе «Арбайтер-Цайтунг» между одиннадцатью и двенадцатью часами 5 мая. Весь материал, показанный мистеру Фрике, был получен мной в наборном цехе «Арбайтер-Цайтунг» и с тех пор находится у меня. Наборный цех был полон столов и касс с шрифтами, и там было несколько столов, покрытых камнем, и у каждой кассы был крючок, содержащий кучу рукописей, которые я забрал. Я обнаружил, что двери заперты. Я нашел там около двадцати или двадцати пяти листовок «Месть»».

При перекрестном допросе он сказал:

«Дверь открыл слесарь. Ордера на обыск у нас не было. Мы также вынесли оттуда два почтовых мешка. Мы поместили всю эту рукопись в них. Мистер Гриннелл, прокурор штата, офицер Хаас, лейтенант Кипли и я были в группе».

Юджин Сигер перевел абзац в «Арбайтер-Цайтунг» от 15 марта и показал, что он гласит следующее:

««Революционная война» прибыла, и ее можно получить у библиотекаря, Пятая авеню, 107, по цене 10 центов».

УМЕНЬШЕННОЕ ФАКСИМИЛЕ ЗАГОЛОВКА «FACKEL».

«Это появляется среди того, что я бы назвал, как газетчик, редакционными заметками в местной колонке. Эти переводы здесь (держит машинописную копию, претендующую на перевод определенных статей) являются правильными переводами. Здесь есть редакционная статья в «Арбайтер-Цайтунг» от 4 мая под заголовком «Редакционная». «Кровь пролилась» — это первая фраза в ней. Есть еще одна статья на четвертой странице от 3 мая под заголовком «Горячий конфликт». В местной колонке от 4 мая отчет под заголовком «Свинец и порох — лекарство для недовольных рабочих». Все эти статьи были также переведены профессором Олсоном из Чикагского университета. Мы сверили заметки и обнаружили, что переводы верны».

Затем помощник прокурора штата Фуртманн зачитал перевод тома Моста.

Уильям Зелигер показал:

«Я плотник. Живу в Чикаго три с половиной года. До этого я жил в Шарлоттенбурге, Германия. Я родился в Эйлау, недалеко от Райхенбаха, в Силезии. 4 мая прошлого года я жил на Седжвик-стрит, 442, в задней части участка. Я занимал второй этаж. Луи Лингг, подсудимый, жил у меня на квартире. В понедельник, 3 мая, я работал у мистера Мейера. Закончил работу в половине пятого вечера. Вечером того же дня я был в зале Зепфа на собрании профсоюза плотников. Я был секретарем-регистратором профсоюза. Я оставался там до половины двенадцатого. В ту ночь я не был на митинге на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я слышал, как кто-то призывал нас, что все, кто знает, должны прийти на Уэст-Лейк-стрит, 54. Это здесь (держит бумагу), «Y — Komme Montag Abend», означает, что все вооруженные люди должны прийти на митинг на Уэст-Лейк-стрит, 54. Вооруженные люди были разными — все социалистические организации. Существовало несколько организаций, которые тренировались в использовании оружия. После того как я ушел из зала Зепфа, я выпил стакан пива в салуне, а затем пошел на Уэст-Лейк-стрит, 71, и выпил еще стакан пива. Затем я пошел домой с несколькими другими людьми. Я видел копию листовки «Месть» в зале Зепфа. Бальтазар Рау принес ее на собрание около девяти часов».

«Во вторник я не работал по своей специальности. Я встал в половине восьмого, и после того как я встал, пришел Лингг. Я ранее сказал ему, что хочу, чтобы эти вещи убрали из моего жилища. Он сказал мне усердно работать над этими бомбами, и их заберут в тот же день. Я выпил кофе, а через некоторое время работал над снарядами, над некоторыми заряженными снарядами. Я просверлил отверстия, через которые проходил болт. Снаряд вроде этого (показывает снаряд, представленный в качестве доказательства). Я работал над снарядами полчаса. Лингг пошел на Западную сторону на собрание. Вернулся, вероятно, после часа. Он сказал: «Я сделал немного. Мне следовало работать усерднее». Я сказал, что не получаю удовольствия от этой работы».

«Что ответил Лингг?»

«Лингг сказал: «Ну, нам придется очень усердно поработать сегодня днем». В течение дня я выполнял разную работу над снарядами. Утром у меня был разговор о болтах. Он сказал мне, что их недостаточно. Он дал мне один и велел пойти на Клайборн-авеню и взять те, о которых он уже договорился с человеком. Я получил около пятидесяти. Я работал над бомбами в течение всего дня в разное время. Хюбнер, Мунтценберг, Хейман помогали. Я работал в передней комнате, а также в комнате Лингга и задней комнате. Лингг сначала работал над газовыми или водопроводными трубами, такими как эти (показывает). В тот день было сделано, вероятно, тридцать, сорок или пятьдесят бомб. Круглые бомбы уже однажды отливал Лингг, в задней комнате, на моей плите, вероятно, за шесть недель до 4 мая. Первую бомбу, которую я когда-либо видел, я увидел в комнате Лингга. Это было еще до того. В то время он сказал мне, что собирается делать бомбы. Я впервые увидел динамит в комнате Лингга, примерно за пять или шесть недель до 4 мая. Лингг сказал, что каждый рабочий должен получить немного динамита; что должна быть значительная агитация; что каждый рабочий научится обращаться с этими вещами. В тот вторник днем Лингг сказал, что эти бомбы будут хорошим кормом для капиталистов и полиции, когда они придут защищать капиталистов. Ничего не говорилось о том, когда они хотят, чтобы бомбы были закончены или готовы. Я только сказал ему, что хочу, чтобы эти вещи убрали из моей комнаты. Было только замечание, что они должны быть использованы в тот вечер, но ничего определенного относительно времени. Я ушел из дома в половине девятого вечера. Хюбнер был в доме, вероятно, с четырех до шести часов. Я не видел, что он делал. Он работал в передней комнате с Линггом. Я был в комнате Лингга. Мунтценберг был там столько же, сколько Хюбнер. Тилен был там полчаса — вполне столько. Я не видел, что он делал».

ПЛАН РЕЗИДЕНЦИИ ЗЕЛИГЕРА, ИСПОЛЬЗОВАННЫЙ В КАЧЕСТВЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА.

«Леманны были у нас дома недолго. Я не видел, что они делали. Они находились в передней комнате. Хойман тоже работал над бомбами. Я ушел из дома вечером вместе с Линггом. У нас был небольшой чемоданчик с бомбами. Чемодан был, наверное, два фута в длину, фут в высоту и фут в ширину. Он был обтянут грубым полотном. В нем лежали круглые и трубчатые бомбы. Они были начинены динамитом, к ним были прикреплены капсюли. Не знаю, сколько их было. Чемодан мог весить от тридцати до пятидесяти фунтов. Мы продели палку, которую сломал Лингг, через ручку. Так мы и несли чемодан, который отнесли в зал Неффа на Клайборн-авеню, 58. По дороге к залу Неффа нас встретил Мунтценберг. Он занес сверток в здание через боковой вход в салун, а оттуда в коридор, ведущий в заднюю часть. После того как бомбы положили в этом проходе, там были разные люди, человек три-четыре, которые разобрали бомбы для себя. Я сам взял две трубчатые бомбы; нес их в кармане. Мы ушли из зала Неффа, оставив сверток в том проходе. Задняя часть зала Неффа известна под названием «Коммунистен-Буде». Там собирались различные социалистические и анархистские организации. Там собиралась группа Северного района. Я слышал, что там собирался Саксонский союз. Других организаций, которые там собирались, я не знаю. Когда я уходил из зала Неффа, со мной были Тилен и Густав Леман. Позже к нам подошли двое крупных мужчин из Лер унд Вер Ферайн. Думаю, у всех них были бомбы. Мы пошли по Клайборн-авеню на север в сторону Линкольн-авеню, до участка на Ларраби-стрит, где остановились. Мы с Линггом остановились там. Не знаю, что стало с остальными. Некоторые ушли вперед нас. Мы с Линггом разговаривали о том, что нужно устроить беспорядки повсюду в Северном районе, чтобы не дать полиции перебраться в Западный район. Напротив участка на Ларраби-стрит Лингг сказал, что было бы неплохо подойти и бросить одну или две бомбы в участок. Перед участком сидели двое полицейских, и Лингг сказал, что если выйдут остальные, эти двое многого не сделают. Мы застрелим этих двоих. Затем мы пошли дальше на север к Линкольн-авеню и Ларраби-стрит, где выпили по стакану пива. Рядом находится участок на Вебстер-авеню. Выйдя из салуна, мы прошли несколько кварталов на север, затем повернули назад и вернулись к Норт-авеню и Ларраби-стрит. Пока мы там стояли, проехал патрульный фургон. Мы стояли к югу от Норт-авеню и Ларраби-стрит. Лингг сказал, что собирается бросить бомбу — это была лучшая возможность, — а я сказал, что в этом нет никакого смысла. Тогда он стал совсем диким, возбужденным; сказал, чтобы я дал ему прикурить. Я курил сигару, прыгнул в проем перед магазином и зажег спичку, как будто собирался прикурить сигару, чтобы не давать ему прикурить. Когда я прикурил сигару, патрульный фургон как раз проезжал мимо. Лингг сказал, что собирается пойти вслед за фургоном, чтобы посмотреть, что случилось, сказав, что на Западном районе наверняка что-то произошло — какие-то неприятности. Патрульный фургон был полностью укомплектован, он ехал на юг по Ларраби-стрит. Мы были в четырех или пяти домах от участка. Затем я зашел в пансион между Мохок-стрит и Ларраби-стрит и прикурил сигару; потом мы пошли домой. Сначала Лингг хотел подождать, пока вернется патрульный фургон, но я настоял, чтобы он пошел домой со мной. Мы пришли домой, наверное, незадолго до одиннадцати; точно сказать не могу. По дороге домой Лингг спросил меня, видел ли я объявление о том, что на Западном районе должно состояться собрание вооруженных людей. Я сказал, что ничего не видел. Лингг хотел выйти. Я взял «Арбайтер-Цайтунг»; разорвал ее на две части. Он взял одну, а я другую. После этого он сказал: «Вот оно», — и обратил мое внимание на слово «Ruhe» (Покой). Это то же самое, что я видел у себя дома. Я не знал значения слова «Ruhe» до того момента, как увидел его. Лингг сказал, что в ту ночь на Западном районе должно было состояться собрание, и он немедленно собирался туда отправиться. «Ruhe» означало, что все должно пойти кувырком; что должны начаться беспорядки. Он сказал, что было проведено собрание, на котором было решено, что слово «Ruhe» должно появиться в газете, когда все вооруженные люди должны явиться на Уэст-Лейк-стрит, 54; что должны начаться беспорядки. После этого разговора мы ушли. Лингг хотел пойти на Западный район, а я уговорил его пойти со мной на Клайборн-авеню, 58. Мы с Линггом пошли туда. В зале Неффа было несколько человек. В зале Неффа я с Линггом не разговаривал. Некий Герман сказал ему энергичным тоном: «Ты во всем виноват». Я не слышал, что Лингг ответил на это. Они говорили приглушенным тоном. Кто-то сказал, что была брошена бомба, которая многих убила и многих ранила. Я не слышал, что Лингг ответил на это. По дороге домой Лингг сказал, что его даже сейчас ругают, упрекают за работу, которую он проделал. Он пришел домой вскоре после двенадцати. По дороге мы оставили бомбы на Сигел-стрит, между Седжвик и Херлбат, под приподнятым тротуаром. Я положил там две трубчатые бомбы. Я видел, как Лингг положил туда какие-то бомбы. Не знаю, какие именно. На следующее утро я встал около шести часов. Не знаю, когда встал Лингг. В среду вечером, когда Лингг пришел домой, мы говорили о митинге на Хеймаркет. Он сказал, что если бы рабочие только воспользовались преимуществом, они бы одержали победу. Затем мы вместе пошли на собрание на Пятой авеню, в зал Симена».

«В пятницу, кажется, перед тем вторником, 4 мая, Лингг принес домой динамит в деревянном ящике длиной около трех футов, высотой около шестнадцати-восемнадцати дюймов и примерно такой же ширины. Внутри этого ящика был еще один ящик. Динамит, которым мы начиняли бомбы во вторник, был в том большом деревянном ящике. Мы работали с динамитом руками и плоским куском дерева, который Лингг сделал для большего удобства. Вот это (указывая) — форма, в которой отливали эти снаряды. (Приобщено к материалам дела.) Лингг обычно отливал в них снаряды. Однажды Лингг сказал мне, что всего он сделал от восьмидесяти до ста бомб. Болты, которые я получил в тот вторник, были примерно такими (показывая на болт длиной около двух с половиной дюймов)».

«Я член группы Северного района Интернационала рабочих. В течение последнего года я был финансовым секретарем. Мой номер был, в конечном счете, 72. Два года назад членам начали присваивать номера. Прошлой зимой в зале Неффа я слышал, как Энгель выступал с речью перед группой Северного района. Он сказал, что каждый может сам изготовить такие бомбы; что эти трубы можно найти повсюду бесплатно; что их нужно закрыть деревянными пробками спереди и сзади, и что в одной из пробок нужно просверлить отверстие для запала и капсюля. Он сказал, что это лучшее средство против полиции и капиталистов. Я никогда не слышал, чтобы он произносил другие речи».

«В прошлом году во время забастовки вагоновожатых я видел две бомбы в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Рау показывал их кому-то. Не знаю точно, кто присутствовал. Там был Спайс. Это было вечером. Была одна круглая бомба и одна длинная — не очень длинная. Я был в «Арбайтер-Цайтунг» как делегат от группы Северного района на собрании генерального комитета всех групп Чикаго».

«Я знаю Шваба и Нибе. Они были членами группы Северного района Интернационала. Я знаю Фишера. Он член какой-то группы, но я не знаю точно какой. Лингг принадлежал к группе Северного района. Энгель принадлежал к какой-то группе, не могу сказать, к какой именно. Группа Северного района собиралась каждый понедельник вечером. Там произносились речи или делался обзор событий, произошедших за неделю. По воскресеньям некоторые члены упражнялись с винтовками. Не знаю, сколько членов имели винтовки. Каждый забирал свою винтовку домой. У меня была винтовка. Я хранил ее у себя в жилище. Эту книгу (книгу господина Моста) я видел на публичных собраниях группы Северного района. В последнее время ими заведовал Хюбнер. Группа Северного района покупала и продавала их. Хюбнер был библиотекарем. Вот это (указывая на фотографию) — Рудольф Шнаубельт».

При перекрестном допросе он дал следующие показания:

«Меня арестовали после 4 мая. Я содержался в участке на Чикаго-авеню. В первый раз — целую неделю. Затем я три недели и один день был на Западном районе; потом я по собственному желанию вернулся в участок и оставался там добровольно. С тех пор меня там держали под замком. При первом аресте я сделал заявление, но не обо всем, о чем давал показания сегодня. Я сделал полное заявление обо всем, о чем здесь свидетельствовал, в участке на Чикаго-авеню. Присутствовали капитан Шаак, господин Фуртманн и несколько детективов. Это было после того, как я просидел в тюрьме семь дней. На следующий день и через день после этого. Я трижды делал письменные заявления, подписанные мной. В первом заявлении я сказал немногое. За все время, что я был в тюрьме, я не работал и не заработал ни цента. Я получал деньги от капитана Шаака; один раз полтора доллара, в другой раз пять долларов. Когда я был на свободе, я прочитал в газете, что мне предъявлено обвинение в убийстве Дегана. До начала этого дела я не знал, что меня не будут судить. Я не знал, будут ли меня судить за убийство Дегана вместе с господином Спайсом и другими обвиняемыми. Когда начался суд, я не спрашивал ни у кого из офицеров, почему меня не вызвали на суд. Я не знал, что меня будут использовать в качестве свидетеля, а не в качестве обвиняемого на этом процессе. Капитан Шаак ничего не говорил мне о моем суде. Если я приду и расскажу историю, которая была в письменном заявлении, которое я подписал, — он лишь сказал мне, что будет лучше, если я скажу правду, и спросил меня, буду ли я говорить правду перед судом, и я сказал да».

Затем Селигеру дали передышку, и был повторно вызван господин Бушик. Бушик дал показания относительно плана заднего здания дома № 442 по Седжвик-стрит и был отпущен.

Селигер, продолжая отвечать на перекрестном допросе, сказал:

«Линггу, я думаю, двадцать один или двадцать два года. Он не семейный человек. С прошлого Рождества он жил у меня на правах постояльца. Мой дом, где я жил 4 мая, находится примерно в трех четвертях мили от Хеймаркет. Когда мы с Линггом во вторник вечером в одиннадцать часов, после того как увидели в газете слово «Ruhe», говорили о том, чтобы пойти на Западный район, мы имели в виду зал Зепфа, или зал Грейфа, или зал Флоруса. Обязательно имелся в виду один из этих залов, потому что другого места нет. Между мной и кем-либо из других людей, у которых были бомбы в ту ночь на Клайборн-авеню, не было условлено или оговорено, что кто-то из нас пойдет на митинг на Хеймаркет. Я знаю, что капитан Шаак с момента моего ареста несколько раз платил моей жене деньги. Не знаю сколько. Думаю, 20 или 25 долларов. Лингг делал то же замечание о том, что бомбы — лучшая еда для капиталистов и полиции, еще до того вторника. Когда он принес первую бомбу в дом, он сказал, что их нужно применять во время забастовок и там, где собрания рабочих разгоняются полицией. В тот вторник днем мы договорились пойти на Клайборн-авеню в тот вечер, еще до того, как бомбы были готовы. Было сказано, что бомбы нужно отнести на Клайборн-авеню в тот вечер. Я не верю, что была договоренность о том, что бомбы нужно нести куда-то еще, кроме Клайборн-авеню. Когда их принесли на Клайборн-авеню, я не знаю, должны ли они были остаться там или их должны были перенести в другие места. Не было никакой договоренности о том, куда следует нести бомбы после того, как они попадут на Клайборн-авеню. Я ничего не слышал о договоренности, что кто-либо из бомб, изготовленных днем 4 мая, должен быть доставлен кем-либо на Хеймаркет; мы не делали бомбы, чтобы нести их на Хеймаркет и уничтожать полицию. Их должны были доставить на Клайборн-авеню для использования в тот вечер. Я не могу сказать, что хоть одна бомба была сделана для использования на митинге на Хеймаркет. Они были сделаны для использования повсюду против капиталистов и полиции. Я не могу сказать, у кого была бомба на Хеймаркете в ночь на 4 мая. Я не знаю никого, кто должен был быть на Хеймаркете. Я познакомился с Линггом в августе прошлого года. Я видел Энгеля один раз в прошлом году в редакции «Арбайтер-Цайтунг», а затем на собрании группы Северного района. Я не видел, были ли заряжены бомбы, которые я видел прошлым летом в здании «Арбайтер-Цайтунг». Комната, где я их видел, была библиотекой, принадлежавшей Интернационалу рабочих. Бомбы были под прилавком. Я никогда не видел никаких бомб в редакции «Арбайтер-Цайтунг», ни в редакторской, ни в типографии, ни в конторе «Арбайтер-Цайтунг». Контора — это передняя комната. Эта библиотека находится сзади. Я видел те бомбы в задней комнате. Я не знаю точно, является ли эта библиотека частью конторы или она арендуется как библиотека. Я полагаю, что она принадлежала «Арбайтер-Цайтунг». Те учения по воскресеньям, о которых я говорил, проходили днем. Мы хранили наши ружья дома, средь бела дня, и в присутствии наших соседей или любого, кто мог быть на улице, шли в зал по воскресеньям и тренировались. У нас было стрелковое общество. Мы ходили в парк стрелков или в прерию для упражнений. Мы обычно собирались и публично маршировали по улицам с открытыми ружьями. Мы не пытались скрыть от полиции, что у нас есть оружие, что мы тренируемся и маршируем. Я знал, что мне предъявлено обвинение в заговоре и убийстве. Я не нанимал адвоката. Единственными юристами, с которыми я разговаривал, были господин Гриннелл и господин Фуртманн».

На повторном прямом допросе свидетель заявил:

«В то время, когда я был на свободе, я ходил на Западный район к дому господина Глума на Двадцать второй улице. Я пробыл у него две недели и один день. Он не социалист. Я пошел туда из страха мести со стороны социалистов».

Миссис Берта Селигер дала следующие показания:

«Я живу в этой стране два года. Я жена Уильяма Селигера. Мы жили на Седжвик-стрит, 442, с 12 октября по 19 мая. Я знаю Луиса Лингга с тех пор, как он пришел к нам жить за две недели до Рождества. Он жил у нас постояльцем до мая. Он обедал с нами и спал в доме. Мы занимали средний этаж этого дома. Его комната была рядом с передней комнатой, и там была дверь, ведущая в платяной шкаф. Незадолго до 1 мая я видела несколько бомб, когда Лингг собирался их спрятать — около полудюжины лежало на кровати. Это были круглые и длинные бомбы. После того как Лингг ушел из дома, я их больше не видела; они все исчезли. В тот вторник, когда на Хеймаркете была брошена бомба, у нас дома было несколько мужчин. Около шести или восьми. Может быть, больше. Те, кого я знала, были Хюбнер, Хойман, Тилен, Лингг и мой муж. Думаю, они были там до семи часов вечера. Они приходили и уходили большую часть дня. Они были в передней комнате и в комнате Лингга, работая над бомбами. Я видела, как Хойман работал и начинял их. Что делали остальные, я не знаю. Я была на кухне, а когда ужин был готов, пошла в спальню. Я была так зла, что могла бы выгнать их всех. Я часто видела, как Лингг делает бомбы. Я всегда видела, как он отливает. Я не обращала особого внимания. Я просто видела, как он плавит свинец на кухонной плите в моем доме — дважды с Хойманом, один раз с моим мужем и Тиленом, и часто он работал один. Он говорил нам: «Не ведите себя так глупо. Вы тоже могли бы что-нибудь сделать». В понедельник, за день до того, как была брошена бомба, Лингга не было. Утром пришли несколько молодых парней, записали свои имена в список профсоюза, а потом он почти весь день писал».

«В среду, на следующий день после того, как была брошена бомба, Лингг был дома до полудня. Это был тот день, когда он хотел спрятать те бомбы в платяном шкафу, и Леман был с ним. Я услышала стук, вошла и сказала ему: «Мистер Лингг, что вы там делаете? Я этого не потерплю», — а он все там отрывал, и послал того человека Лемана за обоями, и хотел потом все закрыть — потом все заколотить. Обои у него уже были там, и он сказал мне: «Полагаю, вы сумасшедшая. Вы должны были раньше сказать, что не потерпите этого, я бы поискал место, где мне разрешено это делать». Он все там ломал в шкафу, оторвал плинтусы и вынул раствор. Он сказал, что если ему что-то нужно, он не может сначала ехать на Западный район, чтобы это достать. В следующую пятницу, 7 мая, он ушел из моего дома. У Лингга был чемодан, который он держал в своей спальне. Этим инструментом (указывая на ковш, опознанный Уильямом Селигером) Лингг всегда отливал».

На перекрестном допросе миссис Селигер заявила:

«Меня запирали из-за этого бомбового дела — из-за Лингга — капитан Шаак. В первый раз я была там с субботы по вторник. Конечно, это была вина Лингга, что меня заперли. Я несколько раз разговаривала с капитаном Шааком об этом деле. Меня запирали дважды. Капитан Шаак платил за мою квартиру. Я не делала никаких записей о деньгах, которые получала от капитана Шаака. Он давал мне деньги в разное время, с того момента, как я сделала свое заявление, и до настоящего времени. Он платил за мою квартиру и давал мне столько денег, сколько нужно на жизнь. Когда я сказала Линггу, что не позволю клеить эти обои в шкафу, и «что скажет домовладелец, когда придет», Лингг сказал: «Ну, тогда я скажу ему, что не хочу пачкать свою одежду». Те доски были примерно в футе от пола. Шкаф не доходил до потолка. Он собирался спрятать эти вещи в стену. В то время там ничего не было. Я остановила его в тот момент. Мне не очень нравится мистер Лингг, потому что у него всегда были неправильные вещи в голове. Я виню его в том, что меня и моего мужа запирали. Мы с мужем обсуждали это вместе. Я сказала мужу: «Я скажу правду, и ты тоже скажи». Капитан Шаак сказал нам, что лучше нам ее рассказать. Мне сорок лет».

«Меня заперли в участке на Ларраби-стрит, а мой муж был в участке на Чикаго-авеню. Я никогда не находилась в одной камере с мужем, пока была под арестом. Только после того, как вышла, я услышала, что моего мужа арестовали в другом участке. Пока я была под арестом, я не видела мужа. Никто не приходил ко мне. Я рассказала ту историю, и тогда они меня отпустили. Когда арестовали во второй раз, они держали меня с понедельника по пятницу. Я сделала то же заявление, что и в первый раз, и подписала его, а потом они снова меня отпустили. Во второй раз, когда меня арестовали, они принесли заявление, которое, по их словам, сделал мой муж, и попросили меня подписать его, и я поставила свое имя под именем мужа, а потом они меня отпустили. Мой муж был социалистом еще до того, как познакомился с Линггом».

Маршалл Х. Уильямсон, репортер «Дейли Ньюс», был свидетелем шествия социалистов в 1885 году во время открытия здания Торговой палаты, а также присутствовал на Пятой авеню, 107, откуда они начали путь и где в конечном итоге разошлись. Он слышал, как Парсонс и Филден выступали из окон редакции «Арбайтер-Цайтунг». Свидетель сказал:

«Парсонс говорил о том, что полиция мешала им маршировать к Торговой палате в ту ночь. Он назвал полицию ищейками и призвал толпу следовать за ним для нападения на галантерейный магазин Маршалла Филда и различные магазины одежды, чтобы забрать оттуда то, что он назвал предметами первой необходимости. Они выступали со второго этажа. Перед зданием было около 1000 человек. Филден в своей речи также призвал толпу следовать за ними и согласился возглавить их, чтобы ограбить эти места или войти в них и забрать то, что им нужно из одежды и галантереи. Оба они говорили, что новая Торговая палата была построена на деньги, которыми их ограбили; что все люди, которые вели там дела, — грабители и воры, и что их следует убить. В речах ничего не говорилось о средствах или способе убийства. Позже я поднялся наверх. Я видел Филдена, Парсонса и некоторых других, чьих имен я не знал. Я не знал Спайса в то время, но помню, что видел его там. Я спросил Парсонса, почему они не маршируют к Торговой палате и не взорвут ее. Он сказал, потому что полиция вмешалась, а они этого не ожидали и не были к ним готовы. Я сказал ему, что видел револьверы, которые демонстрировали некоторые участники шествия. Он сказал мне, что когда они встретят полицию, то будут готовы с бомбами и динамитом. Господин Филден в это время стоял у него под локтем. Он сказал, что в следующий раз, когда полиция попытается вмешаться, они будут к ним готовы. Это будет через год или около того. Спайс был в комнате. Это была передняя комната редакции «Арбайтер-Цайтунг». Спайс не стоял непосредственно с группой. Мне показали то, что, как они сказали, было динамитным патроном. Сверток был около шести или семи дюймов в длину и полтора или два дюйма в диаметре. Он был завернут в кусок бумаги. Бумага была порвана. После того как я некоторое время побеседовал с господином Парсонсом, он вынул из порванного места небольшую часть содержимого. Оно было слегка красноватого цвета, и он снова сказал, что это динамит, и что это то, что они будут использовать, когда пойдут против полиции; он также сказал, что у него есть достаточно этого там, где он может дотянуться, чтобы взорвать деловой центр города. Мне показали моток запала длиной около пятнадцати или двадцати футов; также гремучий капсюль, с помощью которого, по их словам, взрывались динамитные бомбы. Капсюль взорвали в комнате, пока я был там. Он произвел довольно сильный шум и наполнил комнату дымом. Он был медный, около дюйма в длину и, возможно, одну восьмую дюйма в диаметре — размером с капсюль патрона 22-го калибра. Господин Парсонс потребовал эти предметы. Они лежали в ящике стола, и господин Спайс передал их ему, чтобы показать мне. Парсонс сказал мне, что они готовятся к борьбе за свои права; что они верят, что их каждый день грабят капиталисты и воры из Торговой палаты. Он сказал, что этому должен прийти конец. Он сказал мне, что у них есть бомбы, динамит и полно винтовок и револьверов, и он сказал, что их способ ведения войны будет заключаться в том, чтобы бросать бомбы с крыш домов и магазинов, и таким образом они смогут уничтожить любую силу ополчения или полиции, брошенную против них, без всякого вреда для себя. После этого разговора я спустился вниз, где встретил детективов Трехорна и Салливана. Я был с ними знаком. Я отвел их наверх и возобновил разговор с господином Парсонсом, а сам оставил его разговаривать с полицейскими. Разговор, который у меня был с господином Парсонсом, был, по сути, повторен с полицейскими в моем присутствии. Офицеры были в гражданской одежде. Красные флаги в том шествии несли женщины. Я был на Уэст-Лейк-стрит, 54, в некоторых залах там, по нескольким поводам, в течение года до открытия Торговой палаты. Там я и познакомился с Парсонсом и Филденом. Я слышал, как они там выступали. Это было в зимние месяцы 1884 и 1885 годов. Господин Филден однажды хотел, чтобы они последовали за ним в те магазины одежды и продуктовые магазины и другие места и получили то, что им нужно для содержания своих семей. Он сказал им покупать динамит. Он сказал, что пять центов динамита, носимые в кармане жилета, принесут больше пользы, чем все револьверы и пистолеты в мире. Парсонс также сказал им, что их грабят, и предложил возглавить их, чтобы пойти в продуктовые магазины и другие места и взять то, что они хотят. Это все, что я помню из тех речей. Я слышал их раз восемь или десять. Там никогда не было больше десяти-двадцати пяти человек».

На перекрестном допросе свидетель заявил:

«Первое из этих собраний я посетил около двух лет назад. Я писал отчеты об этих собраниях, которые, я думаю, были опубликованы в «Дейли Ньюс» в каждом случае на следующий день, в утреннем выпуске. Тираж «Дейли Ньюс» около полутора-двух лет назад составлял, я думаю, 121 000 экземпляров в день, как заявляла газета».

«Когда я ходил на собрания на Уэст-Лейк-стрит, 54, у меня не было проблем с тем, чтобы войти. Собрания проводились в передних комнатах на верхнем этаже. У дверей не было охраны. Я просто входил, садился и публично делал свои записи. Филден и Парсонс очень скоро узнали, что я репортер «Дейли Ньюс». Те речи Парсонса и Филдена, о которых я рассказал, были произнесены на первом собрании, которое я посетил. Когда Филден предложил купить динамита на пять центов и носить его в кармане жилета, он не дал никаких инструкций на предмет того, как его носить или использовать. Предложение пойти к Маршаллу Филду и в какой-нибудь магазин одежды было предложением к немедленным действиям. Однако он не двинулся с места. После того как он закончил свою речь и предложение, он сел и ждал, пока собрание закончится. Собрание тихо разошлось, и все пошли домой. Я не видел, чтобы та армия из менее чем двадцати пяти человек отправилась к Филду в ту ночь или по какому-либо последующему поводу. Я слышал это же предложение на каждом собрании, которое я посещал на Уэст-Лейк-стрит, 54, и на Уэст-Индиана-стрит, 700 с чем-то, и в различных других местах. Я не думаю, что на их собраниях в залах когда-либо присутствовало больше двадцати пяти человек. Я видел большее количество людей на митингах под открытым небом. Иногда посещаемость не превышала десяти человек. То же самое предложение делалось, когда присутствовало всего десять человек».

«В том шествии в ночь открытия Торговой палаты я маршировал во главе. После того как господин Парсонс закончил свою речь из окна редакции «Арбайтер-Цайтунг» в ту ночь, в которой он предложил возглавить толпу против тех магазинов, он спокойно вернулся в комнату, и я вступил с ним в разговор. Господин Филден, после того как закончил предлагать, присоединился к разговору с господином Парсонсом и мной. Он тоже не пошел на улицу и никого никуда не повел. Предложения в ту ночь, как Филдена, так и Парсонса, были предложениями к немедленным действиям, но они просто предложили, а затем изящно удалились от окна. В комнате было около двадцати человек. Среди них, я думаю, был господин Спайс. Там было еще два репортера, кроме меня. Я думаю, и Филден, и Парсонс знали меня как репортера в то время. Я полагаю, они знали, что я связан с «Дейли Ньюс». Парсонс никогда не проявлял нежелания рассказывать мне о том, что он делал; но в одном разговоре он отказался раскрыть остальные их планы. Я видел три или четыре револьвера в том шествии. Я не знаю, у кого они были. В шествии было не более пятисот человек. Я видел два револьвера в правом кармане пальто и еще два в заднем кармане, которые несли четыре человека. Я информировал различных полицейских о том, что видел и слышал относительно этих людей. У меня были частые разговоры с полицейскими Чикаго. Я думаю, в том шествии было около четырех женщин, которые несли знамена. В комнате было около полудюжины женщин, пока они выступали из окон. Я думаю, некоторые женщины выступали из тех же окон перед той же толпой. Я думаю, собрания, которые я посещал, регулярно рекламировались в «Дейли Ньюс»».

На повторном прямом допросе прокурор штата спросил Уильямсона: «Вы собирались сказать что-то о каком-то интервью, которое у вас было с Парсонсом относительно планов, а также относительно лидеров и рядовых в их армии. Не могли бы вы изложить, что это было?»

«Парсонс сказал мне, что в городе Чикаго около 3000 вооруженных социалистов, хорошо вооруженных винтовками и револьверами, и что у них будут динамит и бомбы, когда они будут готовы их использовать; что они встречаются и тренируются в различных залах города. Он отказался дать мне список этих залов. Он отказался сказать мне, где они покупают винтовки. Он сказал, что общество разделено на группы и что они знают друг друга по двое и по трое. Он показал мне статью в «Аларм», кажется, об уличной войне. В этой связи, я думаю, он сказал мне, что в их намерения входит занять Рыночную площадь и туннель на Вашингтон-стрит, и на этой позиции они смогут успешно противостоять любой силе, которая может быть брошена против них».

На повторном перекрестном допросе свидетель рассказал:

«Когда у меня был тот разговор с господином Парсонсом, никого не было. Я думаю, это было после Нового года 1885 года, зимой. Я не спрашивал его, как им удается тренироваться, если они знают друг друга только по двое и по трое. Он сказал, что в той организации из 3000 человек никто не знает более двух-трех других».

Джон Ши, лейтенант полиции и глава детективного управления, дал показания об обыске в редакции «Арбайтер-Цайтунг» и продолжил:

«Я знаю человека, которого называют Рудольф Шнаубельт. Он был в участке через пару дней после ареста тех других господ. Вот это (указывая на фотографию) я узнаю как фотографию Шнаубельта. Когда я видел его, у него были усы. У меня был разговор с господином Спайсом в штаб-квартире полиции, в моем кабинете, после того как его арестовали. У нас был разговор о той рукописи, о которой я упоминал. Я спросил Спайса, был ли он на митинге на Хеймаркет. Он сказал, что был; что он открыл митинг; что Шваб был там, но что, насколько он понял, он уехал в Диринг. Он сказал, что Парсонс был там, и Филден; что оба выступали там — Филден в то время, когда пришла полиция. Он сказал, что выступал на собрании 3 мая возле фабрики Маккормика, и некоторые из присутствующих сзади начали кричать и сказали: «Пойдемте к Маккормику», и они двинулись, и большая часть толпы двинулась с ними. Спайс сказал, что позже узнал, что произошло у Маккормика; что он сел в трамвай и приехал в центр города. Я спросил его, знает ли он что-нибудь о той листовке, которую распространяли на улице. Я не помню, была ли у меня с собой листовка, о которой я упоминал во время того разговора. Он сказал, что ничего не знает о листовке, но слышал, что она распространялась. Я спросил его, писал ли он эту рукопись (указывая на ранее представленную рукопись). Господин Гриннелл в это время сидел в кабинете. Спайс сказал: «Я отказываюсь отвечать». Затем господин Спайс сказал, что он там редактор. Я сказал: «Ну, разве что-то подобное не должно пройти через ваши руки, прежде чем пойдет в печать?» Он сказал: «Я отказываюсь отвечать»».

«На следующий день у меня был разговор с Фишером. Он сказал, что в ночь на 4 мая он и несколько других, Шваб, Филден, были на собрании в редакции «Арбайтер-Цайтунг»; что Рау принес на собрание весть, что на Хеймаркете большая толпа, что Спайс там, а ораторов очень мало; и они немедленно отправились на Хеймаркет. Он сказал, что не слышал Спайса, но слышал Филдена и Парсонса. Тот пистолет и кинжал у него были для самозащиты. В ту ночь он не брал их с собой. Они были в редакции «Арбайтер-Цайтунг». В среду утром он надел их, потому что не собирался оставаться. Он собирался уезжать. Тот гремучий капсюль он получил от человека перед редакцией «Арбайтер-Цайтунг» месяца три назад. Он никогда не обращал на него внимания. Заточенный кинжал он сделал сам для своей защиты».

«В разговоре со Спайсом, насколько я помню, он сказал, что сел в повозку, сказал что-то Парсонсу или Филдену о том, что собирается дождь, и покинул повозку. Я не помню, куда, по его словам, он направился. Фишер сказал, что во время взрыва он был в зале Зепфа».

Фред Л. Бак был вызван для дачи показаний относительно некоторых экспериментов, которые он проводил с динамитом, полученным из детективного управления. Он отправился на берег озера с офицером Маккио и другим офицером и газетным репортером и там провел несколько испытаний, каждое из которых продемонстрировало огромную силу динамита.

Лейтенант Джордж У. Хаббард, ныне суперинтендант полиции, командовал ротой, составлявшей третий дивизион на Хеймаркете. Будучи большой ротой, она была разделена на две части: он сам командовал одним крылом, а сержант (ныне капитан) Фитцпатрик, который был инструктором по строевой подготовке, командовал другим.

«Я был примерно в четырех футах позади рот Стэнтона и Боулера. Моя рота была примерно в шести футах позади меня. Я слышал звуки голосов у повозки, но не мог точно разобрать, что было сказано. Я увидел бомбу, когда она была примерно в шести футах от земли — маленький огненный хвост дрожал, когда она упала не более чем в шести футах передо мной. Бомба немедленно взорвалась, и, насколько я мог видеть, весь дивизион передо мной исчез, за исключением двух концов; но многие из них снова поднялись в некотором беспорядке, и тогда я обошел левый фланг дивизиона. До взрыва этой бомбы стрельбы не было. Стрельба началась почти немедленно по обе стороны улицы и к северу от меня. Я, находясь слева, бросил свой дивизион роты прямо к тротуару и начал отвечать на атаку с той стороны, а Фитцпатрик пошел в другую сторону, на восток, и начал стрелять прямо в толпу на тротуаре, развернув их вправо и влево. В нашей роте у нас были наши штатные револьверы в карманах, и у нас был револьвер побольше в кобурах, прикрепленных к нашим поясам, снаружи. Дубинка в кобуре и револьвер в кобуре висели с левой стороны каждого офицера. Пистолеты и дубинки оставались в карманах до взрыва бомбы».

С. Дж. Вернеке, полицейский, которому пуля попала в голову на Хеймаркете, показал, что слышал, как Энгель на Милуоки-авеню, 703, в феврале 1886 года «советовал каждому человеку в аудитории присоединиться к ним и призывал людей отложить три или четыре доллара, чтобы купить револьвер, который был достаточно хорош, чтобы перестрелять этих полицейских. Я был на Хеймаркете в роте лейтенанта Стила. Получил пулю в голову».

Затем на свидетельскую трибуну вышел Джон Дж. Райан. Он показал:

«Я офицер ВМС США в отставке. Живу на Норт-Кларк-стрит, 274. Живу в Чикаго три года. Видел подсудимых Спайса, Нибе, Парсонса, Филдена и Шваба на их воскресных дневных собраниях летом прошлого года и годом ранее. Я слышал, как некоторые из них выступали там, а именно Спайс, Парсонс и Филден, на английском языке. Я могу особо выделить только два собрания: одно перед пикником, который у них был в прошлом году, и одно в воскресенье сразу после него. Это было в июле прошлого года, кажется. Я не могу сказать, что видел господина Спайса на любом из этих собраний. Господина Парсонса я помню на одном из них».

«Изложите, что он сказал», — вставил прокурор штата.

«Он говорил в общем, — сказал свидетель, — о проблемах с рабочими и людьми, которых он называл классом пролетариата, и говорил об их врагах, полиции и установленных властях; что власти будут использовать полицию и ополчение, и им придется применить силу против них. Он советовал им покупать винтовки. Если у них не хватает на это денег, то покупать пистолеты, а если они не могут купить пистолеты, они могут купить достаточно динамита за двадцать пять центов, чтобы взорвать здание размером с здание Пуллмана».

«Что, если что-либо, вы слышали, как Филден говорил на том собрании?»

«Речи были очень похожи; они говорили о динамите и огнестрельном оружии, которые будут использованы против полиции и любого, кто будет противостоять им в их замыслах; они хотели, чтобы все было по-ихнему, и хотели регулировать общество. Речи были одинаковыми воскресенье за воскресеньем. Я слышал, как Спайс выступал на берегу озера до и после собраний, о которых я упоминаю; он представлял, как он говорил, угнетенный класс, рабочих, в противовес капиталистам и владельцам собственности; последние были врагами рабочих; если они не могут получить свои права мирным путем, они должны получить их насильственным путем. Я слышал такие разговоры раз десять или пятнадцать; собрания проводились там каждое воскресенье до поздней осени. После пикника господин Парсонс, кажется — я не буду в этом уверен, — говорил о молодом немце, экспериментирующем с динамитом на этом пикнике; что у этого молодого немца было небольшое количество динамита в консервной банке из-под помидоров; ее бросили в пруд или озеро, и он говорил о силе, которую оказало это количество динамита, и о том, что можно сделать с его помощью, разрушая здания и собственность в городе».

На перекрестном допросе господин Райан заявил:

«Те собрания на берегу озера проводились публично, на виду у всех, в каждом случае. Самое большое количество людей, которое я когда-либо видел на одном из этих собраний, было не более 150. Собрания, которые я посещал, обычно длились два или три часа. Я слышал, как два или три других человека выступали на берегу озера на тех собраниях — господин Генри, миссис Парсонс, миссис Холмс и, в одно воскресенье, молодой англичанин, чьего имени я не слышал; также ирландец, чьего имени я никогда не слышал. Собрания проводились около половины третьего. Речи произносились громким, ясным тоном, иногда очень громко, когда они возбуждались. Полицейский, который, очевидно, отвечал за парк, обычно был где-то рядом. Это была общая пропаганда идей и доктрин там, на берегу озера. Однажды я слышал, как господин Парсонс сказал, что сейчас самое время это сделать. Я слышал там мнение, что рабочие должны обеспечить свои права силой, и поэтому должны быть к этому готовы».

Рис. 1. ———— Рис. 2.

1. Сверток, оставленный у дома судьи Три.

2. Сверток, оставленный в офисах C. B. & Q.

Гарри Уилкинсон, репортер «Дейли Ньюс», дал следующие показания:

«В День благодарения в прошлом году я слышал, как господин Парсонс выступал на Рыночной площади. Он советовал рабочим, которые присутствовали (их было несколько сотен), держаться вместе и использовать силу для получения своих прав. Он сказал им, что они рабы; что из определенной суммы денег процент, который они получают, слишком мал; он должен быть более равномерно распределен с человеком, который их нанимает. Я не припомню, чтобы он в то время говорил что-либо о средствах или способе применения силы, или против кого».

«В прошлом январе у меня было несколько разговоров с господином Спайсом, вероятно, полдюжины. Впервые я увидел господина Спайса через несколько дней после 1 января этого года по поводу материала, опубликованного в этой газете (указывая на экземпляр «Чикаго Дейли Ньюс» от 13 января 1886 года). Я написал результат своего разговора с господином Спайсом для этой газеты; он был опубликован не полностью. Я расспрашивал Спайса о взрывном устройстве, которое было помещено на ступени судьи Ламберта Три, и о том, которое было помещено в офисах Чикагской, Берлингтонской и Куинской железной дороги, и он решительно отрицал, что эти машины были сделаны или установлены социалистами или анархистами, и доказал это, показав мне, что они совершенно отличаются по характеру от тех, что используют социалисты. Он показал мне эту бомбу (указывая), которую он описал как «Царь»; я взял ее с собой. Он говорил об удивительной разрушительной силе бомбы «Царь»; сказал, что это тот же тип, который использовали нигилисты при уничтожении Царя. Я сказал ему, что думаю, что это довольно сомнительная история, и он немного возбудился, достал это и сказал, что есть и другие, больше этой, работающие на механической энергии — бомбы с часовым механизмом — и он дал мне это в небольшой комнате, примыкающей к конторскому помещению «Арбайтер-Цайтунг». Он отрицал, что эти вещи были сделаны в редакции «Арбайтер-Цайтунг»; он сказал, что они были сделаны другими лицами и что в Чикаго их распространено несколько тысяч, и что временами они распространялись через редакцию «Арбайтер-Цайтунг»; что те, кто мог делать бомбы, делали больше, чем могли использовать, а те, кто мог их делать, отдавали их тем, кто не мог; что та была одним из образцов. Я спросил господина Спайса, могу ли я взять это (бомбу) и показать господину Стоуну, и я отнес ее туда и не принес обратно. В другой раз господин Спайс, господин Грунхут и я вместе обедали, и он рассказывал нам там об организации своих людей в довольно хвастливой манере; как они выезжали на экскурсии в прекрасные летние утра, за несколько миль от города, и практиковались в метании этих бомб; о способе их взрыва; что они продемонстрировали, что бомбы из композитного металла намного лучше, чем другого типа, и что бомба с запалом и детонирующим капсюлем внутри — это, безусловно, лучшее; и как при одной попытке, предпринятой в его присутствии, одна из их машин была взорвана посреди небольшой рощи, и что она полностью разрушила пейзаж; повалила четыре или пять деревьев».

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ БОМБЫ, как проиллюстрировано в «Дейли Ньюс» от 14 января 1886 года, по образцам, показанным, и описанию, данному Августом Спайсом.

Он далее описал мне некоторых очень высоких и очень сильных мужчин, которые могли бросить бомбу большого размера весом пять фунтов на пятьдесят шагов; и изложил, как в случае конфликта с полицией или ополчением, когда последние будут маршировать по улице, их встретят метатели, выстроившиеся в форме буквы V в устье улицы, как раз пересекающей перекресток, проиллюстрировав это тем, что взял несколько зубочисток из вазы на столе, положил их и сделал уличное пересечение. Он заявил, что ополчение, вероятно, не останется, чтобы увидеть, как взорвется вторая или третья бомба. Если конфликт произойдет на любом из главных уличных перекрестков города, некоторые из этих организованных людей будут на крышах домов, готовые бросать бомбы сверху среди наступающих войск или полиции. Все эти вопросы были исследованы; люди были полностью обучены и организованы. Средства доступа к крышам домов на уличных перекрестках были делом общеизвестным среди их сторонников. Он сказал, что у них нет лидеров; один был проинструктирован так же хорошо, как и другой, и когда придет великий день, каждый будет знать свой долг и выполнит его. Я пытался выяснить, когда это, вероятно, произойдет, и он не назначил дату точно или приблизительно в то время. В другом из тех интервью он сказал, что это, вероятно, произойдет в первом конфликте между полицией и бастующими; что если будет всеобщая забастовка за эту восьмичасовую систему, вероятно, произойдет конфликт какого-то рода, вызванный тем или иным образом между Первым и Вторым полками Иллинойсской национальной гвардии и полицией, и динамитом с другой стороны. Пытаясь выяснить их вероятное число, я понял его так, что их, вероятно, восемь или десять тысяч».

«Он говорил о других, более крупных бомбах, размером с коробку из-под сигар, которые должны были приводиться в действие электричеством и закладываться под улицу на случай, если они решат забаррикадировать какой-либо район города, и что они проводили с ними эксперименты. Что у определенных членов организации имелись в распоряжении подробные сведения, карты и планы подземных коммуникаций города. Что эти устройства либо уничтожат всех, кто окажется над ними в момент взрыва, либо настолько разрушат улицу, что сделают ее непроходимой. Он сказал мне, что обычный коммерческий динамит — это динамит примерно 60- или 66-процентной концентрации; что они изготавливают более качественный состав, импортируя инфузорную землю и смешивая ее самостоятельно; это был состав примерно 90-процентного качества. Динамита он мне не показывал. Не думаю, что он давал мне какую-либо информацию о «Науке революционной войны» герра Моста. Я понял, что целью всего этого было улучшение положения рабочих путем уничтожения их угнетателей. Он туманно говорил о списке видных граждан, которые могут быть внезапно взорваны — по одному или все сразу. Я часто говорил, что не очень верю в историю, которую он мне рассказал. Он просто повторял свои заявления».

СХЕМА УЛИЧНЫХ БОЕВ. Опубликовано в «Дейли Ньюс» 14 января 1886 г.

«У меня состоялся этот разговор со Списом в редакции «Арбайтер-Цайтунг» за его собственным столом, с левой стороны от входа в редакционную комнату. Мистер Шваб был там один или два раза, когда я заходил. Лично я с ним знаком не был. Разговоры, которые я здесь в основном изложил, происходили в «Чикаго Ойстер Хаус» и в небольшой комнате, отделенной от бухгалтерии внизу, где он хранил эти образцы бомб. Эту бомбу он достал из одной из тех маленьких ячеек в той комнате».

«Он особо упоминал Рыночную площадь и говорил, что потребуется совсем немного людей, чтобы укрепить эту улицу против всей полиции и ополчения Чикаго, и что у них в тылу будет туннель — удобное место для отступления тех, кто не участвует в метании снарядов, или для женщин и детей, которых они могли бы туда увести. Они должны были встретить полицию или ополчение, выстроившись в форме буквы V, причем открытая часть буквы V была обращена к перекрестку улиц. Кроме того, должны были быть другие люди, чтобы, так сказать, подкрепить их с крыш домов на этих углах. План здесь, в этом экземпляре «Дейли Ньюс» от 14 января, я нарисовал с того, который он сделал прямо на скатерти, когда мы вместе сидели за обедом, за исключением того, что он не нарисовал эти маленькие квадраты, а объяснил мне, где они будут, и выложил зубочистки, чтобы обозначить эти линии. Эти пунктирные линии и другие пунктирные линии должны изображать динамитчиков на крышах домов».

При перекрестном допросе мистер Уилкинсон показал:

«Я получил разрешение от мистера Списа забрать бомбу и показать ее мистеру Стоуну. Мне сейчас двадцать шесть лет. В газетном деле я около четырех лет. Я приехал в Чикаго в сентябре прошлого года. На эту работу со Списом меня назначил лично мистер Стоун. Я уведомил об этом мистера Списа. Тираж «Дейли Ньюс», согласно официальной статистике, составлял около 165 000 экземпляров. После того разговора в присутствии Джо Грунхута у меня также было интервью с Грунхутом. Мистер Грунхут сказал, что конфликт, о котором шла речь в нашем разговоре за столом, вероятно, произойдет 1 мая или в течение нескольких дней после этого, и что он может распространиться на всю страну. Он говорил о конфликте между рабочими, которые собирались бастовать за восьмичасовой рабочий день, и их естественными врагами — полицией и ополчением. Не помню, чтобы что-то говорилось о капиталистах. Хеймаркет не упоминался».

«Я не делал никаких записей во время разговора с мистером Списом. Я записал их при первой же возможности. Спис сказал, насколько я мог подсчитать, что у них около 9000 бомб. Что касается тех высоких людей, которые могли метнуть пятифунтовую бомбу на пятьдесят шагов, то, насколько я помню, речь шла о роте, без указания численности. В этой роте было всего четыре или пять человек, как я понял, которые могли метнуть пятифунтовую бомбу — то есть снаряд большого размера, — а пятьдесят ярдов — это большое расстояние для метания снаряда. Он описал характер организаций: что если их три, то первая будет знать вторую, а вторая — третью, но не третья первую; что это носило нигилистический характер и что они были известны не по именам, а другими способами. Не думаю, что я спрашивал Списа о том, сколько людей вовлечено в этот проект, которые тренируются и готовятся. Не припомню, чтобы он что-то говорил об этом, но я сделал вывод, что людей было столько же, сколько бомб, или больше. После того как моя статья была подготовлена, произошла задержка с ее публикацией примерно на три или четыре дня».

«Я не верил всему, что говорил Спис. Я верил примерно половине. Написанная мной статья заканчивается предположением, что, если отбросить все прикрасы, это похоже на пугало, хлопающее на кукурузном поле. Это писал не я. Это отредактировал кто-то другой, кто сказал мне, что не верит в это так сильно, как я. Я помню сообщение от мистера Списа в «Дейли Ньюс» после этой статьи. Думаю, я помогал «подправить» его, поставить заголовок. Оригинал затем использовался как копия. Больше я его не видел. Джо Грунхут — социалист».

Густав Леман дал следующие показания:

«Я плотник. 4 мая я жил на Фримен-стрит, 41. Я прожил там шесть месяцев. В этой стране и в этом городе я четыре года. Я родился в Пруссии. Вечером 3 мая я посетил собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54. Пришел туда без четверти девять. Пошел туда из дома один. Я собирался идти на собрание плотников в зал Зепфа, но встретил нескольких человек, которые шли на Уэст-Лейк-стрит, 54. Я видел экземпляр «Арбайтер-Цайтунг» с объявлением «Y—Komme Montag Abend». Это означало, что вооруженные должны присутствовать на собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54. Когда я пришел, собрание уже шло. Кто-то внес предложение поставить кого-нибудь у двери, и тогда я вышел на тротуар, к двери, чтобы никто из тех, кто шел в туалет, не мог оставаться там и слушать. Я стоял на тротуаре, где вели вниз ступеньки, может быть, добрых полчаса. Я заходил на собрание дважды. Я слышал, как тот крупный мужчина со светлыми усами сказал, что собирается напечатать и распространить листовки. На собрании присутствовали Зелигер, Тилен, я сам, мой брат, Фишер, Брайтенфельд и Херманны. Это почти все, кого я помню. Я не знаю, как выглядит Энгель».

ВНУТРЕННИЙ ПЛАН ЗАЛА ГРЕЙФА.

«Не могу сказать, был ли Лингг в подвале, но он пошел домой со мной. У нас была небольшая ссора. Лингг подошел к нам сзади на тротуаре и сказал: «Вы все волы, дураки». Я спросил его, что произошло на собрании, откуда мы только что пришли. Лингг сказал мне, что если я хочу что-то узнать, то должен прийти на Клайборн-авеню, 58, на следующий вечер. Там были Зелигер, мой брат и еще один человек. На следующий день я работал на Седжвик-стрит. После того как я закончил работу в три часа, я встретил джентльмена, Шнайдеке, и мы пошли к Линггу. Пришли туда около пяти часов. Я видел там Лингга, Зелигера и кузнеца, чьего имени не знаю, и Хюбнера. Я пробыл там около десяти минут. Они что-то делали в спальне. Я не мог понять, что они делают. Я ничем не занимался. У Лингга и Хюбнера были повязаны лица платками. Я пошел туда, потому что мой земляк хотел купить револьвер. После того как я ушел, я пошел домой со своим земляком. Около семи часов я вернулся к Линггу и пробыл там, может быть, минут десять. Они все еще были заняты в спальне. Хюбнер резал запальный шнур, или моток шнура, на куски. Я видел что-то похожее на этот шнур (указывает на моток шнура) и капсюли. Я там ничего не делал. Они делали эти шнуры и капсюли в передней комнате. В тот день после обеда Лингг дал мне небольшую ручную сумку, в которой была жестяная коробка, три круглые бомбы, два мотка шнура и несколько капсюлей. Вот эта (указывает) коробка, которую он мне дал. Было сказано, что в ней динамит. Она была почти полная. Эту коробку с капсюлями (указывает) я нашел потом в сумке. Лингг сказал мне, что хочет, чтобы я хранил эти вещи, чтобы никто не мог их найти. Я забрал их домой, в дровяной сарай; встал в три часа ночи и унес их в прерию, около Клайборн-авеню, за рощу Огдена».

«После ужина в тот вторник я собирался пойти в зал Улиха, но собрания плотников там не было. Тогда я собирался идти домой, но мы пошли на Клайборн-авеню, 58, в зал Неффа, из-за того, что Лингг сказал нам в понедельник вечером. Шнайдеке был со мной. Мы пробыли в зале Неффа около десяти минут. Пришли туда около половины десятого. Я не видел там никого, кого знал бы, кроме бармена. Выйдя из зала Неффа, мы пошли по Клайборн-авеню к Ларраби-стрит. У нас не было на примете никакого особого места. Я пришел домой около одиннадцати часов. Мы встретили Зелигера и Лингга, стоявших вместе на тротуаре на Ларраби-стрит, недалеко от Клайборн-авеню. Мы стояли там с ними, но один из них — не знаю, Зелигер или Лингг — заметил: «Нам четверым не следует держаться вместе». Затем мы пошли в сторону Норт-авеню вдоль Ларраби-стрит. Возле Норт-авеню мы встретили Тилена. Позже, около 19 или 20 мая, я ходил в прерию с детективом, чтобы найти вещи, которые дал мне Лингг. Бомбы, динамит, шнур и капсюли были все еще там».

«Вы когда-нибудь были членом какой-либо социалистической организации?»

«Я был членом Северо-Сайдской группы Интернациональной ассоциации трудящихся. Я состоял в группе около трех месяцев до 4 мая. Группа регулярно встречалась на Клайборн-авеню, 58, каждый понедельник вечером. Мы там разговаривали, советовались и обсуждали то, что произошло среди рабочих за неделю. У нас были охотничьи ружья и дробовики, с которыми мы тренировались. Я хранил свое ружье у себя дома».

«Вы когда-нибудь посещали танцы в зале Флоруса?»

«Да, примерно в марте этого года. Это был бал профсоюза плотников. Лингг присутствовал там. Прибыль от пива составила около десяти или десяти с половиной долларов. Деньги, согласно резолюции, принятой на следующем собрании профсоюза плотников на Уэст-Лейк-стрит, 71, были переданы Линггу с инструкцией купить на них динамит и поэкспериментировать с ним, чтобы выяснить, как его использовать. Я слышал, как Энгель выступал с речью на Клайборн-авеню, 58, примерно в январе или феврале этого года перед собравшимися рабочими Норт-Сайда. Он сказал, что те, кто не может купить револьверы, должны покупать динамит. Он дешевый и с ним легко обращаться. Нужно взять газовую трубу, вставить в концы деревянную пробку и наполнить ее динамитом. Затем другой конец также закрывается деревянной пробкой, а вокруг трубы с помощью проволоки привязываются старые гвозди. Затем в одном конце просверливается отверстие, и в это отверстие вставляется шнур с капсюлем. Я был председателем на том собрании. Энгель сказал, что газовые трубы можно найти на Вест-Сайде, возле реки, возле моста».

При перекрестном допросе Леман заявил:

«Собрание, на котором выступал Энгель, было публичным, открытым. Объявление под сигналом «Y», который, как понималось, был призывом на собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54, я видел однажды раньше. Я состоял в вооруженной секции около трех или четырех месяцев. Собрания вооруженной секции на Уэст-Лейк-стрит, 54, были нерегулярными, регулировались таким объявлением в «Арбайтер-Цайтунг». Я не видел Лингга на Уэст-Лейк-стрит, 54, в тот понедельник вечером. Я не знаю, был ли он там. Когда мы шли домой, он подошел к нам сзади на тротуаре. Был ли он там или нет, сказать не могу. Когда я пришел на Клайборн-авеню во вторник вечером, Лингга там не было. Зелигер спускался в подвал на собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, в понедельник вечером. Он был там некоторое время, но не могу сказать, как долго. Я уверен в этом. Мы пошли туда вместе от того места, где должно было состояться собрание плотников. Я, мой брат, он и несколько других спустились вместе. Я так же уверен в том, что Зелигер был там в подвале в тот вечер, как и в любом другом факте, о котором я давал показания».

Джеремайя Салливан, детектив, дал показания:

«Я был на Рыночной площади в ночь инаугурации Торговой палаты с офицером Трехорном. Когда мы туда пришли, там была довольно большая толпа. Один или два человека говорили по-немецки и пытались удержать толпу до прихода ораторов. Мистер Шваб пришел туда первым, затем пришли Парсонс и Филден, и, полагаю, этот человек (указывает на Лингга). Парсонс говорил о Торговой палате и привел несколько цифр, показывающих, как грабят бедняка. Затем он заклеймил полицию как ищеек, ополчение — как слуг капиталистов, грабящих рабочий класс, и пригласил их всех вместе пойти туда и отведать тех двадцатидолларовых блюд, которые были в здании Торговой палаты. Они должны были попасть туда силой. Мистер Филден выступал после него. Он заклеймил полицию и ополчение как ищеек. В то время на Рыночной площади находилась рота ополчения для проведения учений. Мистер Шваб был там в это время и привлек внимание толпы к ополчению, и все они двинулись к ополчению. Шваб говорил по-немецки. Офицер Трехорн и я подошли туда и попросили ополчение разойтись, и они промаршировали вверх по Уотер-стрит. Затем я вернулся и слушал мистера Филдена, который призывал толпу ворваться всем вместе и отведать тех блюд. Затем они все промаршировали единой группой, некоторые несли красные флаги. Я видел в процессии Шваба, Парсонса, Филдена, и я не уверен насчет того молодого парня (Лингга). В процессии не было флага Соединенных Штатов. На каждом перекрестке стоял взвод полиции. Процессия остановилась на Пятой авеню, 107. Парсонс вошел внутрь и говорил из окна. Он заклеймил полицейских как ищеек, а также ополчение, и заявил, как они помешали им войти туда и отведать еды; что многие из его слушателей не имели одежды и не могли позволить себе заплатить двадцать центов за обед, не говоря уже о двадцати долларах, и хотел, чтобы они пошли и последовали за ним, и он совершит налет на эти разные места, упомянув Маршалл Филд и одно или два других места. После него выступал Филден и хотел, чтобы они все пошли с ним единой группой, и он поведет их. Я встретил Уильямсона, репортера, как раз когда он спускался по лестнице в тот вечер. Мы поднялись с ним наверх. Я пожал руку мистеру Филдену и поговорил с ним. Они не знали, что я полицейский. Филден, Парсонс и Шваб были там. Спис был за столом. Парсонс попросил у Списа этот динамит. Он принес его, и Парсонс рассказал, как его можно использовать; что если его бросить в строй полиции или ополчения, он уничтожит весь взвод. Он также показал моток шнура. Я сказал: «Это можно достать в любом карьере. Они используют это при взрывных работах». Он сказал: «Это хорошо подходит, чтобы заряжать ими — чтобы поджигать их», имея в виду динамитные снаряды. Я видел там несколько капсюлей размером с патрон 22-го калибра. Вещество, которое он показал, было динамитом. Оно выглядело как красный песок. Оно было около фута длиной и около полутора дюймов в диаметре. Я спросил одного из них, почему они не идут в здание Торговой палаты. Они сказали, что не готовы в эту ночь; что перед ними на улице слишком много ищеек, но в следующий раз, когда они выйдут, они встретят их своим собственным оружием и чем похуже».

Мориц Нефф дал показания:

ВНУТРЕННИЙ ПЛАН ЗАЛА НЕФФА.

«Я живу на Клайборн-авеню, 58, известной как Тюрингер-холл, а также как зал Неффа, уже семь лет. Я держу там салун. Позади салуна находится зал. Северо-Сайдская группа обычно встречалась там. Я знаю всех подсудимых. В ночь, когда была брошена бомба, я был в своем салуне. Луи Лингг вошел в компании с Зелигером и еще одним человеком, которого я раньше не видел. Этот незнакомец нес сумку. Это была обычная сумка, вероятно, около полутора футов длиной и шести дюймов шириной. Он положил ее на прилавок, после этого на пол. Лингг и Зелигер стояли рядом, и Лингг спросил меня, не спрашивал ли его кто-нибудь. Тот незнакомец, чье имя я позже узнал — Мунтценберг, нес сумку на плече; это было через десять или пятнадцать минут после восьми. Я сказал Линггу, что никто его не спрашивал. Затем Мунтценберг взял сумку и вышел через боковую дверь в задней части комнаты, за ним последовали Лингг и Зелигер. С тех пор я эту сумку не видел. В тот вечер в зале было большое собрание художников, вероятно, человек двести. По этой причине я открыл эту дверь в задней части салуна, чтобы люди, идущие на это собрание, не были вынуждены проходить через салун. Я снова видел Лингга и Зелигера в ту ночь около одиннадцати часов. Никто тем временем не спрашивал Лингга. Я видел Хюбнера там до прихода Лингга. Я видел Тилена на тротуаре перед салуном, но не внутри. Два Лемана были там после того, как Лингг ушел. Они были на тротуаре, не внутри. В первый раз Лингг пробыл около пяти или десяти минут. Он вышел через салун. Я не видел, чтобы Зелигер и Мунтценберг выходили через салун. Перед тем как Лингг и Зелигер вернулись, около одиннадцати часов, в салун зашло несколько человек, среди них Херманны, два Лемана, два Хагемана и Хиршбергер. Лингг и Зелигер заглянули немного позже. Они все разговаривали друг с другом. Я не обращал на это особого внимания. Я слышал, как один из них очень громко крикнул: «Это все ваша вина». Я также слышал, как они говорили, что бомба была брошена в полицию и некоторые из них были убиты. Они пришли со собрания».

«Энгель выступал перед Северо-Сайдской группой в моем зале в феврале прошлой зимой. Это было публичное агитационное собрание Северо-Сайдской группы, рекламируемое в «Арбайтер-Цайтунг».

«Что сказал Энгель?»

«Он просил денег на новую газету «Анархист», основанную Северо-Западной группой и двумя группами Южного Сайда. Он сказал, что «Арбайтер-Цайтунг» недостаточно откровенна в этих анархистских принципах; поэтому они основали эту газету. Они распространяли некоторые из этих газет. Позже он дал своего рода историю революций в старой стране, заявил, что дворянство Франции было вынуждено отказаться от своих привилегий только грубой силой; что рабовладельцы на Юге были вынуждены силой освободить своих рабов, и нынешнее наемное рабство также будет покончено только силой. И он посоветовал им вооружиться, и если ружья для них слишком дороги, они должны использовать более дешевое оружие — динамит или что угодно, что они смогут достать, чтобы сражаться с врагом. Чтобы делать бомбы, подойдет что угодно полое в форме газовых труб. Это все, что я слышал, как он говорил. Я не присутствовал все время. Я купил экземпляр «Анархиста» в тот вечер за пять центов. Вот этот (указывает) — один из экземпляров, датированный 1 января 1886 года. Это один из экземпляров, распространенных в тот вечер. Энгель не распространял его сам. Это делали два других джентльмена, которые были там».

ГЛАВА XXIII.

Приключения оперативника Пинкертона — Как ведущие анархисты поручились за детектива — Интересная сцена — Враг в лагере — Проникновение в вооруженную группу — Опыт № 16 — Пол Халл и динамитная бомба — Безопасный угол, где пули летели густо — Револьверная татуировка — «Стреляйте в дьяволов» — Реформированный интернационалист.

ДОПРОС свидетелей продолжался изо дня в день перед переполненным залом суда. Временами прения между адвокатами и долгие споры по сложным юридическим вопросам разнообразили ход разбирательства. Каждая выгодная позиция, занятая штатом, упорно оспаривалась защитой подсудимых. Но обвинение сохраняло свою позицию и представляло все накопленные им материальные доказательства. Теория штата относительно заговора, убийства и «соучастия до совершения преступления» постепенно развивалась с силой и эффектом. Газетные репортеры оказались важными свидетелями и оказали штату большую услугу.

Наибольший интерес на этой стадии процесса вызвали показания Эндрю К. Джонсона, детектива Пинкертона, который стал членом Интернациональной ассоциации трудящихся 22 февраля 1885 года, или, скорее, 1 марта 1885 года, несколькими днями позже, ибо именно в этот день он получил свою красную членскую карточку с номером и начал серию отчетов агентству.

Среди ряда второстепенных подробностей Джонсон рассказал, как 29 марта Филден предложил взорвать Торговую палату, что было поддержано другими. Самая интересная часть его рассказа, однако, — это описание его принятия в вооруженную группу. Это произошло 24 августа в зале Грейфа. Джонсон сказал:

«Присутствовало двадцать или двадцать три мужчины и две женщины. Это был понедельник вечером. Среди них Парсонс, Филден, кроме того Уолтерс, Бодендик, Бойд и Ларсон, Паркер, Франклин и Снайдер. Пробыв там недолго, в комнату вошел человек, вооруженный длинной кавалерийской саблей, одетый в синюю блузу, в широкополой шляпе. Он приказал всем присутствующим встать в строй. Затем он зачитал определенные имена, и все присутствующие ответили на свои имена. Затем он спросил, есть ли новые члены, которые хотят вступить в военную роту. Те, кто хотел, должны были выйти вперед. Я и двое других сделали это. Нас по отдельности попросили назвать свои имена. Мое имя было записано в книгу, и мне сказали, что мой номер 16. Перед тем как записать мое имя, человек спросил, может ли кто-нибудь из присутствующих поручиться за меня как за верного человека. Парсонс и Бодендик поручились за меня. Тот же процесс был проделан в отношении двух других. Затем человек спросил двух других мужчин в комнате, являются ли они членами Американской группы, и попросил показать их карточки, и так как они не смогли предъявить свои карточки, он велел им покинуть комнату. Двое других были исключены. Двери были закрыты, и остальным было предложено встать в строй. Около получаса или трех четвертей часа нас обучали регулярному строевому шагу, маршировке, контрмаршировке, поворотам, формированию четверок, перестроению и т. д. Тот человек с саблей тренировал нас. Он был явно немцем. После этого он заявил, что теперь представит некоторых членов первой роты немецкой организации. Он вышел и через несколько минут вернулся с десятью другими мужчинами, одетыми так же, как он, каждый вооружен винтовкой Спрингфилда. Он поставил их в строй перед нами и представил их как членов первой роты Л. у. В. Ф., и продолжил тренировать их около десяти минут. После этого человек, чьего имени я не знаю — он был нанят владельцем салуна на Уэст-Лейк-стрит, 54, — вошел в комнату с двумя жестяными коробками, которые поставил на стол. Инструктор по строевой подготовке попросил нас осмотреть их, так как это была новейшая усовершенствованная динамитная бомба. Они имели вид обычных банок из-под консервированных фруктов, верхняя часть отвинчивалась. Внутри банки были наполнены светло-коричневой смесью. В центре банки также была вставлена маленькая стеклянная трубка. Трубка была соединена с винтом, и было объяснено, что при ударе банки о какой-либо твердый предмет она взорвется. Внутри стеклянной трубки была жидкость. Вокруг стеклянной трубки была коричневатая смесь, похожая на мелкие опилки. Инструктор по строевой подготовке сказал нам, что мы должны быть очень осторожны при выборе новых членов роты, иначе неизвестно, кто может оказаться в нашей среде. После этого Уолтерс был выбран капитаном, а подсудимый Парсонс — лейтенантом. Мы решили назвать себя Интернациональными стрелками. Затем инструктор по строевой подготовке предложил нам выбрать какой-нибудь другой зал, так как мы были там не совсем в безопасности, и добавил: «У нас есть отличное место на Милуоки-авеню, 636. У нас есть короткий тир в подвале, где мы регулярно тренируемся в стрельбе». Парсонс спросил, нельзя ли арендовать то же самое место, и инструктор по строевой подготовке сказал, что не знает. Затем время следующего собрания вооруженной секции было назначено на следующий понедельник. Парсонс и Филден тренировались с нами в тот вечер. Они также присутствовали с рядом других на следующем собрании, 31 августа, на Уэст-Лейк-стрит, 54. Капитан Уолтерс тренировал нас около полутора часов. Затем у нас была дискуссия о лучшем способе приобретения оружия. Кто-то предложил, чтобы каждый член платил еженедельную сумму, пока не наберется достаточно для покупки винтовки для каждого члена роты. Парсонс предложил: «Послушайте, ребята; почему бы нам не совершить налет однажды ночью на арсенал ополчения? Там на страже всего два или три человека, и это легко сделать». Это предложение было поддержано некоторыми членами, но после некоторого обсуждения вопрос о налете на арсенал был отложен до тех пор, пока ночи не станут немного длиннее».

Свидетель, чьи показания были очень длинными, освежил свою память по копиям отчетов, которые он сделал в то время. При перекрестном допросе его спросили, почему отчеты были контрассигнованы Л. Дж. Гейджем. Он ответил, что не знает, почему они были так контрассигнованы, но обнаружил, что это так. История, которую он должен был рассказать, касалась главным образом фактов, приведших к беспорядкам на Хеймаркете.

Джозеф Грунхут, инспектор фабрик и многоквартирных домов Департамента здравоохранения города, знал Списа около шести лет, Парсонса около десяти лет, Филдена и Шваба около двух лет, более или менее.

«Я знаю Нибе, может быть, пятнадцать или двадцать лет. Я имел обыкновение встречаться с некоторыми из них ежедневно на собраниях рабочих или в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Я сам интересуюсь рабочими движениями, ранее — Лейбористской партией Соединенных Штатов. Она изменила свое название на Социалистическую рабочую партию. Я социалист. Я не считаю себя анархистом. Я не являюсь членом какой-либо группы Интернационала в городе, ни Лер унд Вер Ферайн. Я присутствовал на интервью между репортером Уилкинсоном и мистером Списом. Я представил мистера Уилкинсона мистеру Спису в редакции «Арбайтер-Цайтунг» до полудня, и вечером того же дня, я полагаю, я присутствовал на разговоре между ними в ресторане на Мэдисон-стрит. Мы вместе ужинали там».

«Изложите разговор, который состоялся там между Списом и репортером».

«Мистер Уилкинсон спросил его, сколько членов принадлежит к военным обществам организованных профсоюзов и рабочих союзов. Спис сказал, что их много тысяч; что эти организации открыты для всех, и на собраниях людей просят стать членами, но их имена не будут известны, потому что они будут пронумерованы, и они не ведут никаких записей имен. Мистер Спис положил на стол несколько зубочисток, чтобы показать положение вооруженных людей на крышах домов, на углах улиц и как они могут держать роту ополчения или полицию в страхе с помощью динамитных бомб. Разговор велся в разговорном тоне, полушутливо и т. д., и длился, может быть, четверть часа, пока мы ужинали».

При перекрестном допросе мистер Грунхут заявил, что не слышал никаких упоминаний о нападении, которое должно было произойти 1 мая, а при повторном прямом допросе он сказал относительно отношения Списа к движению за восьмичасовой рабочий день:

«В начале он сказал, что не верит, что они его добьются, а потом это все равно ничего не даст; это была лишь паллиативная мера — недостаточно радикальная. Насколько я помню, я принес ему список различных организаций в Чикаго, и мы пытались выбрать те, которые нуждались в организации, и упаковщики и многие другие были непосредственно организованы этими людьми для движения за восьмичасовой рабочий день. Мы были в постоянной консультации по поводу организации тех профессий, которые не были организованы раньше. Не думаю, что он когда-либо говорил, что поддерживает движение за восьмичасовой рабочий день. Я не знаю, был ли он когда-либо с энтузиазмом настроен в пользу движения за восьмичасовой рабочий день, но он был с энтузиазмом настроен в пользу движения за восьмичасовой рабочий день, о котором мы говорили в понедельник. Никогда не было общего массового собрания за восьмичасовой рабочий день. Было массовое собрание, представляющее великие ассамблеи, в Арсенале, но не Центральный рабочий союз. Это была социалистическая организация; она там не была представлена. В октябре 1885 года состоялось массовое собрание социалистических организаций в пользу движения за восьмичасовой рабочий день в зале Тернер на Уэст-Твельф-стрит. Меня там не было. В то время, когда у меня был тот разговор с мистером Списом и другими присутствующими о массовом собрании, которое должно было состояться, мы вообще не знали, где оно будет проходить. Мы только рассматривали целесообразность проведения массового собрания по вопросу движения за восьмичасовой рабочий день под открытым небом. Есть только три или четыре места, где можно провести такое собрание; либо на берегу озера, либо на Рыночной площади, либо на Хеймаркете. В то время я уверен, что видел Списа, Рау и Нибе почти каждый день, но не мог сказать, было ли собрание согласовано в субботу или понедельник, ночью или днем; но было общее согласие провести одно общее массовое собрание под открытым небом. Не было уверенности, будет ли собрание до полудня, после полудня или ночью, но в конце концов мы пришли к выводу, что оно должно быть ночью. Мое воспоминание таково, что Спис сказал Уилкинсону во время того разговора, что военные ассоциации открыты и свободны для всех; что они встречаются, рекламируют свои собрания, устраивают пикники и рекламируют их, и встречаются в залах, даже на открытой местности, в Шеффилде или в прерии. Это предполагаемое массовое собрание должно было быть собранием за восьмичасовой рабочий день и собранием протеста против убийства людей у Маккормика в то же время. Парсонс и Спис во время разговоров в течение двенадцати месяцев до того, как была брошена бомба, говорили, что вооружение означает использование динамитных бомб отдельными лицами; все люди должны индивидуально помогать себе против отряда полицейских или роты ополчения, чтобы им не нужно было быть армией».

Ф. Х. Ньюман, врач, лечил некоторых офицеров, раненых на Хеймаркете, и опознал железную гайку, извлеченную из Хана. Он также осмотрел около десяти или двенадцати офицеров и нашел несколько пуль и фрагментов комбинации металлов, гораздо более легких, чем свинец. «Фрагменты были также гораздо легче», — сказал он, — «чем пули, сильно различаясь по размеру, возможно, от того, что мы назвали бы 22-м калибром, до 45-го калибра. Пули также различались по размеру. Этот кусок металла я извлек из пятки офицера Барбера. Он нанес рваную рану и был зарыт в кость; значительно раздробил кость, сломал ее в нескольких местах. Я осмотрел раны одного офицера, у которого была большая рваная рана в печени. Он умер через несколько часов. Это могла быть рана, нанесенная пулей, если пуля была очень рваной, значительно развернувшейся, как они иногда делают».

Максвелл Э. Диксон, газетный репортер, имел несколько интервью с Парсонсом. Он сказал:

«В последний раз, когда я встречался с мистером Парсонсом, либо в конце прошлого года, либо в начале этого года, он дал мне две или три бумаги, и одна из них содержала одну или две диаграммы, план ведения войны. Парсонс заявил, что социальная революция будет осуществлена тем способом, который описывает эта бумага. В ноябре прошлого года, спустя некоторое время после той демонстрации на Рыночной площади, я заметил Парсонсу в шутливой манере: «Вы ведь не собираетесь никого взрывать, правда?» Он сказал: «Я не говорю, что мы не будем, я не знаю, что мы не будем, но вы увидите, как революция будет осуществлена, и раньше, чем вы думаете». Я посетил ряд собраний, на которых выступали некоторые из подсудимых».

«Собрание в зале Тернер на Двенадцатой улице было собранием, созванным с целью обсуждения социалистической платформы. Был выпущен циркуляр, в котором общественные деятели, духовенство, работодатели и другие, кто интересовался социальным вопросом, приглашались присутствовать для обсуждения вопроса социального движения. Зал был переполнен. Во время собрания мистер Парсонс выступил с речью, во время которой сказал, что деградация труда вызвана тем, что известно как права частной собственности; он процитировал длинный ряд статистических данных, показывающих, что средний человек с капиталом в пять тысяч долларов способен зарабатывать четыре тысячи долларов в год и, таким образом, разбогатеть, в то время как его наемный работник, который зарабатывал для него деньги, получал лишь 340 долларов, и было свыше двух миллионов глав семей, которые нуждались или находились на грани нужды, зарабатывая на жизнь либо воровством, грабежом, либо любым таким занятием, на которое они могли получить работу; и он сказал, что, хотя они были поборниками свободы слова и социального порядка, трудно будет человеку, который стоит на пути свободы, братства и равенства для всех. Позже выступал Филден и сказал, что большинство людей голодают из-за перепроизводства, и продолжил показывать, что пальто отправляются в Африку, в государства Конго, которые были нужны дома, и он не мог понять, как это так. Как социалист, он верил в равные права каждого человека на жизнь. Нынешнее положение рабочего человека было обусловлено господством капитала, и они не могли ожидать никакого лекарства от законодательных органов, и в зале присутствовало достаточно людей, чтобы забрать Чикаго из рук капиталистов; что капитал должен делиться с трудом; что приближается время, когда возникнет борьба между капиталом и трудом. Он не был паникером, но социалист должен быть готов к победе, когда она придет. После этого выступали несколько других лиц. Затем Спис выступал по-немецки, советуя рабочим организоваться, чтобы получить свои права, и чтобы они могли быть готовы к чрезвычайной ситуации. Затем были приняты резолюции, осуждающие капиталистов, редакторов и священнослужителей, а также тех, кто отказался прийти, чтобы услышать правду и обсудить вопрос, после чего собрание закрылось».

АДОЛЬФ ЛИСКЕ.

Обезглавлен 17 ноября 1885 г. — С фотографии, найденной у анархиста Бодендика, на обороте которой было написано: «Месть сладка».

«На собрании в зале Мюллера Филден председательствовал, а мистер Гриффин выступал первым, выступая за использование силы для исправления социальных несправедливостей. Молодой человек по имени Лихтнер сказал, что он сторонник социалистических идей, но против использования силы. Шваб, выступая по-немецки, сказал, что разрыв между богатыми и бедными становится все шире; что, хотя деспотизм в России пытался подавить нигилизм путем казни одних и отправки других в Сибирь, нигилизм все еще растет. И он восхвалял Рейнсдорфа, который был недавно казнен в Европе, но заявил, что его смерть была отомщена убийством Румпфа, начальника полиции Франкфурта, который усердно пытался подавить социализм; что убийство было навязано многим людям из-за страданий, принесенных им капиталом; что свобода в Соединенных Штатах — это фарс, а в Иллинойсе она буквально неизвестна; что обе политические партии коррумпированы, и что здесь нужна кровавая революция, которая исправит их ошибки».

«Молодой человек по имени Горсуч был против любого правительства, которое было создано для рабов. Единственный способ, которым рабочие могли получить свои права, — это пулемет Гатлинга, абсолютная грубая сила. Затем мистер Филден призвал капиталистов ответить на эти аргументы и спасти свою собственность, ибо когда социалисты решат присвоить собственность капиталистов, капиталистам будет уже слишком поздно что-либо спасать».

«Затем Спис сказал по-немецки, что рабочие должны немедленно восстать. Его обвиняли в том, что он давал этот совет раньше, это правда, и он гордится этим. Что наемное рабство может быть отменено только с помощью пороха и пуль. Избирательный бюллетень — это своего рода мошенничество. Он сравнил его с колодой карт, в которой была подставная колода вместо настоящей, и в которой бедняк получал все крапленые карты, так что, когда дилер выкладывал карты, его деньги забирали у него. Затем Спис предложил эти резолюции, которые были приняты:

««Принимая во внимание, что наши товарищи в Германии убили одну из самых грязных собак его величества Лемана, величайший позор настоящего времени — а именно, шпиона Румпфа».

««Постановили: Мы радуемся и аплодируем благородному и героическому акту».

«Затем Парсонс предложил несколько резолюций, выступающих за отмену нынешней социальной системы и формирование новой социальной кооперативной системы, которая привела бы к равенству между капиталом и трудом».

«Следующее собрание, которое я посетил, было на Рыночной площади в День благодарения. Мистер Парсонс спросил, за что им быть благодарными, за их ли бедность, за их нехватку достаточного количества еды и одежды и т. д., и доказывал, что капиталисты на авеню тратят на вино за один обед больше, чем некоторые из них получают в месяц. Филден сказал, что они были бы оправданы, если бы пошли к Маршалл Филд и забрали оттуда то, что принадлежит им. Был принят ряд резолюций, предложенных, я полагаю, Парсонсом, осуждающих президента за то, что он назначил День благодарения — что это заблуждение и обман; что рабочим не за что быть благодарными; что лишь немногие получают богатства, которые производятся, в то время как многие вынуждены голодать».

При перекрестном допросе мистер Диксон сказал:

«Парсонс сказал мне, что когда придет социальная революция, это будет лучше для всех людей; это поставит каждого человека в равное положение. Он изобразил меня лично как наемного раба, ссылаясь на мою должность газетного репортера, и что все реформы должны быть осуществлены через революцию, и кровопролития нельзя избежать. Я часто слышал, как он выражал такие идеи в дружеской беседе, в которой обсуждались социальные перспективы страны, и Парсонс часто настаивал на том, что любой метод был бы оправдан для достижения цели, которую он отстаивал как предполагаемый результат социальной революции. Парсонс однажды заявил мне, что если возникнет необходимость, они будут использовать динамит, и это может стать необходимым. Парсонс никогда не выражал никакого четкого предложения начать революцию в какое-либо конкретное время или с использованием какой-либо конкретной силы. Он просто говорил о социальной революции как о неизбежном будущем. Я не уверен, была ли бумага, которую дал мне Парсонс, содержавшая эти диаграммы, копией «Аларма» или какой-то другой газеты. Эта статья здесь, в «Аларме» от 25 июля 1885 года (указывает), под заголовком «Уличные бои — Как встретить врага», является, насколько я помню, статьей, на которую обратил мое внимание мистер Парсонс в то время. Я уверен, что эти диаграммы здесь (указывает) такие же, как в статье, данной мне Парсонсом».

«Позиция этих сторон на собраниях, которые я посещал с 18 января 1885 года, когда они говорили о промышленном состоянии, заключалась в том, что они предсказывали социальную революцию, а также советовали рабочим осуществить эту революцию. Это был мистер Филден на берегу озера — я не могу установить дату, — который использовал язык такого содержания, советовал людям идти вперед и получить то, что принадлежало им, силой».

Пол К. Халл, репортер «Дейли Ньюс», посетил собрание на Хеймаркете и слышал, как выступал Филден. Он дал следующие показания:

ПОЧЕРК ПАРСОНСА. Рукопись объявления, призывающего на собрание «Американской группы».

«Когда взорвалась бомба, я был на железной лестнице, примерно в четырех ступенях от верхней площадки. После того как бомба взорвалась, началась стрельба из толпы, прежде чем полиция открыла огонь. Я видел бомбу в воздухе. Моя голова была, вероятно, в двенадцати или пятнадцати футах над толпой. Было довольно темно. Прямо напротив меня была куча ящиков на тротуаре и проход, окруженный железными перилами. Мои глаза были направлены на повозку ораторов. Как только слова сорвались с его уст, я увидел дугу искр горящего запального шнура в воздухе. По моим воспоминаниям, она, казалось, летела примерно с пятнадцати или двадцати футов к югу от переулка Крейна, пролетая над третьим отрядом полиции и падая между вторым и третьим. Казалось, она сбила с ног второй и третий отряды полиции. Почти в тот же момент раздалась стрельба, которая шла с обеих сторон улицы, а не от полиции. Собрание было шумным и бурным. Когда начались выступления, в толпе было от восьмисот до тысячи человек. К тому времени, когда пришла полиция, она сократилась на треть от своего максимального числа. Около четверти толпы, та часть, которая сгруппировалась вокруг повозки, были энтузиастами, громко аплодировали ораторам и подбадривали их замечаниями. Окраины толпы, казалось, относились к ораторам с безразличием, часто смеялись над ними и улюлюкали».

«Спис рассказал свою версию беспорядков у Маккормика. Его обвиняли в ответственности за беспорядки и смерть тех людей, мистер Маккормик. Он сказал, что мистер Маккормик лжец и сам несет ответственность за смерть шести человек, которые, как он утверждал, были убиты в то время; что он выступал на собрании в прерии, и когда зазвонил заводской колокол, группа людей, к которым он обращался, отделилась и направилась к заводу, и что там произошли беспорядки. Затем он очень кратко коснулся доминирующего вопроса труда и капитала и их отношений и спросил, что означает это скопление пулеметов Гатлинга, пехоты, готовой к оружию, патрульных машин и полицейских, и сделал из этого вывод, что это правительство или капиталисты готовятся раздавить их, если они попытаются исправить свои ошибки. Я не помню, чтобы он говорил что-либо в своей речи о средствах, которые должны быть использованы против этой капиталистической силы».

«Парсонс много занимался статистикой труда. Он пришел к выводу, что капиталисты забирают восемьдесят пять центов с доллара, а рабочий — пятнадцать, и что агитация за восьмичасовой рабочий день и агитация по социальному вопросу — это лишь способ охоты за остальными восемьюдесятью пятью центами. Он советовал рабочим использовать насильственные методы для восстановления справедливости. Говорил, что закон и правительство — это инструменты богатых для угнетения бедных; что избирательный бюллетень — не способ добиться справедливости. Это можно сделать только физической силой».

«Я слышал лишь часть речи Филдена. Он сказал, что Мартин Форан был направлен в Конгресс представлять Лейбористскую партию, но делал это неудовлетворительно. Когда во время выступлений упоминалось имя Маккормика, раздавались выкрики вроде: «Повесить его!» или «Бросить его в озеро!». Подобные замечания делались всякий раз, когда упоминалось имя любого видного чикагского капиталиста. Когда кто-то в толпе крикнул: «Давайте повесим его сейчас!», когда было названо чье-то имя, один из ораторов, либо Спайс, либо Парсонс, сказал: «Нет, мы еще не готовы»».

При перекрестном допросе г-н Халл сказал:

«Выстрелы из револьверов испугали меня. Я счел свое положение опасным и попытался обойти угол. За несколько мгновений до взрыва бомбы набежала грозовая туча, и г-н Спайс сказал, что митинг будет перенесен на Уэст-Лейк-стрит, 54, как я полагаю. Ни в один из моментов митинга я не находился ближе, чем на восемь-десять футов от оратора. Не думаю, что слышал, как Филден громко сказал: «Вот идут ищейки! Теперь делайте свое дело, а я сделаю свое», когда приближалась полиция. Я помню, что г-н Филден сказал «в заключение», после того как я снова занял позицию на лестнице, и когда полиция строилась и маршировала внизу. В то время, когда я писал свои отчеты, я был в замешательстве. (После изучения своего отчета в экземпляре Daily News от 5 мая 1886 года:) Нигде в этом отчете я не говорил, что толпа стреляла в полицию. Я действительно сказал, что полиции не потребовалось приказов, прежде чем открыть огонь по толпе. Я написал это примерно через час после случившегося. Описав взрыв бомбы, я использовал в своем отчете такие слова: «На мгновение после взрыва толпа казалась парализованной, но под треск револьверных выстрелов, звучавших как дробь по огромному барабану, и свист пуль в воздухе, толпа бросилась прочь в темноту с воплями ярости и страха». По моим воспоминаниям, бомба упала на землю примерно на линии южной границы переулка. Бомба, по-видимому, упала к северу от той точки, где я впервые увидел ее в воздухе. Я полагаю, она прилетела с юга, двигаясь на западо-северо-запад».

ПИКНИК «КРАСНЫХ» В ШЕФФИЛДЕ. 1. Эксперименты с динамитом. 2. Получение вдохновения. 3. Энгель на трибуне. 4. «Да здравствует анархия!» 5. Миссис Парсонс обращается к толпе. 6. Дети торгуют литературой Моста. 7. Семейный пир.

Уайтинг Аллен, другой репортер, присутствовал на митинге на Хеймаркете вместе с г-ном Таттлом, другим газетчиком, и слышал некоторые речи. Свидетель сказал:

«Когда мы пришли, говорил Парсонс. Пожалуй, единственное, что я могу процитировать из его речи, это: «Какая польза будет от этих забастовок? Думаете, ими можно чего-то добиться? Думаете, рабочие добьются своего? Нет, нет; не добьются. Результатом их будет то, что вам придется вернуться на работу за меньшие деньги, чем вы получаете сейчас». Это его слова по сути. В какой-то момент он упомянул имя Джея Гулда. Из толпы раздались крики: «Повесить Джея Гулда!», «Бросить его в озеро!» и так далее. Он сказал: «Нет, нет; это не принесет никакой пользы. Если вы повесите Джея Гулда сейчас, завтра появится другой, а может, и сотня. Нет толку вешать одного человека; нужно убить их всех или избавиться от них всех». Затем он продолжил говорить, что дело не в личности, а в системе; что правительство должно быть уничтожено. Это неправильное правительство, и люди, которые его поддерживают, должны быть уничтожены. Я слышал, как он крикнул: «К оружию!». Не могу сказать, в какой связи. Толпа была крайне неспокойной. Казалось, она полностью сочувствует ораторам; была крайне возбуждена и аплодировала почти каждому высказыванию. Я пробыл там минут десять-пятнадцать. Затем я ушел и направился в зал Зепфа. Позже я вернулся снова, когда говорил Филден. Когда бросили бомбу, я был в салуне зала Зепфа, стоял примерно в середине комнаты. Я не видел там никого из обвиняемых. Насколько мне известно, их там не было. Когда я был на митинге, я указал г-ну Таттлу на Парсонса, Филдена, Спайса и человека, который, как я предполагаю, был г-ном Швабом, но не уверен. Общие очертания были как у г-на Шваба. Я не мог рассмотреть его лицо полностью. Должно быть, было половина десятого».

Чарльз Р. Таттл сказал, что не помнит многого из того, о чем говорил Парсонс:

«Парсонс сделал ряд отсылок к существующим забастовкам — одна из них была забастовка на Юго-Западе — и к Джею Гулду, главе этой системы железных дорог, и завершение его тирады в связи с этим вызвало большое возбуждение и множество откликов аудитории. Затем он говорил о забастовке у Маккормика и подробно описал страдания людей, у которых были жены и дети и которых грабил тот, кого я принял за г-на Маккормика, хотя не могу сказать, что это была именно та мысль; которых, в любом случае, грабили капиталисты. И он сказал, что неудивительно, что эти люди борются за свои права, а затем сказал, что капиталисты призвали полицию подавить первые признаки любого движения со стороны рабочих за свои права, и спросил, что они собираются делать. Один человек — я полагаю, тот же самый, который говорил, когда он упоминал Гулда — поднял руку с револьвером и сказал: «Мы перестреляем этих дьяволов» или что-то в этом роде, и я видел двоих других, поднявших руки рядом с ним, которые выкрикивали подобные фразы и имели при себе то, что я принял в то время за револьверы».

Эдвард Косгроув, детектив, связанный с Центральным участком, был при исполнении служебных обязанностей на Хеймаркете. Он передал суть некоторых речей и, ссылаясь на Спайса, сказал:

«Затем он говорил о полиции, ищейках закона, расстрелявших шестерых их братьев, и сказал: «Когда будете готовы что-то сделать, делайте, и не говорите никому, что собираетесь». Множество людей в толпе громко приветствовали его. Самая восторженная часть толпы была близко к повозке. Иногда кто-то был на окраинах. Я не слышал всей речи Спайса и только часть речи Парсонса. Парсонс говорил о статистике — о том, сколько получают рабочие. Он сказал, что они получают пятнадцать центов с доллара, и они все еще в поиске остальных восьмидесяти пяти. Он говорил о полиции, капиталистах и Пинкертонах. Он сказал, что был в районе долины Хокинг, и там они получали всего двадцать четыре цента в день, а это меньше, чем получали китайцы. И он сказал, что его слушатели будут хуже китайцев, если не вооружатся, и они будут нести ответственность за кровь, которая прольется в ближайшем будущем. Во время его речи рядом с повозкой было много одобрительных возгласов. Я был в кабинете капитана Уорда, когда вызвали полицию. Я спустился на улицу в то же время, что и полиция. Когда полиция остановилась, я был на северо-западном углу Рэндольф и Десплейнс. Я не слышал никакой стрельбы до взрыва бомбы, но сразу после него — да. Я не могу сказать, из какого источника были пистолетные выстрелы, стреляла ли полиция первой или другая сторона. Я время от времени докладывал в участок о том, что происходит на митинге».

При перекрестном допросе Косгроув сказал:

«Я дважды был в участке с докладом. Мой второй доклад был о том, что г-н Парсонс сказал, что они будут нести ответственность за кровь, которая прольется на улицах Америки в ближайшем будущем. После этого доклада полиция оставалась в участке. Я не слышал никакой части речи Филдена. Когда я вышел перед полицией, довольно много людей из толпы уже ушли. Когда я видел Шваба, он был примерно в сорока футах к югу от южного тротуара улицы Рэндольф, на Десплейнс. Я видел Шваба около половины девятого или чуть позже у повозки. У меня сложилось впечатление, что я видел г-на Шваба ближе к концу речи Парсонса, но я не уверен. Когда я видел его у повозки, это было примерно в то время, когда г-н Спайс вернулся во второй раз, чтобы выступить».

Тимоти Маккеоу, детектив, присутствовал при открытии митинга.

«Спайс взобрался на повозку и дважды выкрикнул: «Г-н Парсонс здесь?». Он не получил ответа и сказал: «Неважно, я сам пойду и найду его». Кто-то сказал: «Давайте подтянем повозку на улицу Рэндольф и проведем митинг там». Г-н Спайс сказал: «Нет, это может остановить трамваи». Затем он ушел, и офицер Майерс и я последовали за ним до угла. С ним был человек, который, я думаю, был Швабом, но я не очень уверен в этом, и минут через пятнадцать он вернулся, и когда я вернулся, он обращался к митингу, рассказывая о том, что случилось с их братьями накануне у Маккормика. Он был у Маккормика и выступал на митинге, и они хотели остановить его; пытались стащить его с повозки, потому что он социалист; что пока он говорил, часть толпы двинулась к Маккормику и начала бросать камни, самое безобидное развлечение, которое у них могло быть; как повозки, груженные полицией, спустились по Блэк-роуд и начали стрелять в толпу. Кто-то крикнул: «Давайте повесим его», и он сказал: «Друзья мои, когда будете готовы что-то сделать, идите и сделайте это, и ничего не говорите об этом». Примерно в это время прибыл Парсонс, и Спайс представил его, сказав, что Парсонс говорит по-английски лучше него и, вероятно, развлечет их лучше. Толпа в окрестностях повозки выглядела очень возбужденной, когда Спайс говорил о расстреле рабочих у Маккормика. Парсонс цитировал какую-то книгу по статистике труда, которую, как он думал, его слушатели, вероятно, не читали, потому что у них не было денег купить ее или досуга прочитать, так как им приходилось слишком много работать. Он сказал, что с каждого доллара, который рабочий зарабатывает для капиталистов, он получает только пятнадцать центов, а они охотятся за остальными восемьюдесятью пятью. Он был на угольных шахтах, и, согласно статистике труда, они получали в среднем 24,5 цента за свой ежедневный труд в течение года. Это было ровно вдвое меньше, чем получил бы китаец, и он сказал: «Если мы продолжим в том же духе, мы станем намного хуже китайцев. Я арендатор и плачу ренту домовладельцу». Кто-то спросил: «Что домовладелец делает с ней?». Парсонс сказал, что домовладелец платит налоги, налоги платят шерифу, полиции, пинкертоновцам и ополчению, которые готовы расстрелять их, когда они ищут свои права. Он сказал: «Я социалист с головы до пят, и я выскажу свои чувства, даже если умру до утра». Толпа у повозки громко приветствовала его. Позже я слышал, как г-н Парсонс сказал, снимая шляпу одной рукой: «К оружию! к оружию! к оружию!». Затем я пошел в участок на Десплейнс-стрит и доложил инспектору Бонфилду. Когда я вернулся, говорил Филден. Он критиковал Мартина Форана, конгрессмена, избранного рабочими. Говоря о законе, он сказал, что закон для капиталистов. «Вчера, когда их братья потребовали своих прав у Маккормика, закон вышел и хладнокровно расстрелял их. Когда г-н Маккормик закрыл перед ними свою дверь за то, что они требовали своих прав, закон не защитил их». Если они любят своих жен, своих детей, они должны взять закон, убить его, заколоть, задушить, иначе он задушит их. Это, по-видимому, еще больше возбудило толпу у повозки, и я сделал еще один доклад инспектору Бонфилду. Я видел Спайса, Парсонса и Филдена на повозке. Я видел Шваба на повозке в начале вечера и человека по имени Шнаубельт».

Генри Э. О. Хайнеман, репортер Chicago Tribune, дал показания:

«Я видел бомбу, то есть горящий фитиль, поднявшуюся из толпы и упавшую среди полиции. Она поднялась почти с самого юго-восточного угла переулка. Я не слышал никаких выстрелов до того, как взорвалась бомба. Почти сразу после этого послышались выстрелы. Я не мог сказать, были ли первые выстрелы со стороны полиции или толпы. Мне кажется, я слышал несколько пуль рядом с собой, свистящих с севера, когда я шел на юг».

«Спайс начал с того, что митинг задумывался как мирный — он не был созван для того, чтобы поднять шум, — а затем изложил свою версию событий у Маккормика накануне. Толпа рядом с повозкой оратора сочувствовала выступающим. Периодически раздавались аплодисменты. Я слышал, как несколько немцев разговаривали друг с другом. Я слышал, как Парсонс выкрикнул ближе к концу своей речи: «К оружию! к оружию! к оружию!». Филден ближе к концу своей речи призывал толпу убить закон, заколоть его, задушить, иначе он задушит их. Раньше я был интернационалистом. Я прекратил связь с ними около двух лет назад. В то время обвиняемый Нибе принадлежал к той же группе, что и я. Сейчас ее не существует. Я изредка встречал Спайса и Шваба в группах. Я прекратил связь с Интернационалом сразу после и из-за лекций, которые г-н Мост читал в этом городе. Я видел на повозке на митинге на Хеймаркете Спайса, Парсонса, Филдена и в один момент Рудольфа Шнаубельта».

ГЛАВА XXIV.

Работа в трудных условиях — Стенография в кармане пальто — Уличающий разговор — Спайс и Шваб в опасности — История Гилмера — Человек в переулке — Шнаубельт — метатель бомбы — Установление вины — Спайс зажег фитиль — Тщательный перекрестный допрос — Анархисты встревожены — Энгель и машина для снарядов — Находка в доме Лингга — Автор на свидетельской трибуне — Разговоры с заключенными — Эксперименты с динамитом — Двойное дно сундука Лингга — Материал в снарядах — Показания экспертов — Подстрекательские знамена — Обвинение заканчивает представление доказательств — Безуспешная попытка добиться освобождения Нибе.

КОГДА общественность начала видеть характер доказательств против анархистов, общественное мнение кристаллизовалось в чувство, что ни один непредвзятый присяжный не может быть сбит с толку лживыми доводами или софистическими аргументами и проголосовать за оправдание любого из обвиняемых. Факты заговора были представлены с поразительной смелостью, и с каждым свидетелем доводы против заключенных укреплялись с дополнительным эффектом. Одним из самых сильных свидетелей относительно подстрекательских высказываний ораторов на митинге на Хеймаркете был Дж. П. Инглиш, тогда репортер Chicago Tribune, а в настоящее время личный секретарь мэра Роша. Другим был М. М. Томпсон, который дал показания о разговоре между Спайсом и Швабом.

Г-н Инглиш дал следующие показания:

«Я репортер Tribune и работаю им семнадцать лет. Я также стенографист. Я пришел на митинг на Хеймаркете 4 мая около половины восьмого. Я обошел всю площадь Хеймаркет от Десплейнс до Халстед, видел несколько человек на улице, но митинга не было. Позже я увидел людей, идущих на север по Десплейнс за Рэндольф. Я пошел туда, и через некоторое время г-н Спайс поднялся на повозку и сказал, что г-н Филден и г-н Парсонс должны выступить с речью, но они не пришли. Спайс слез с повозки и направился к улице Рэндольф. Его не было минут пять или десять. Когда он проходил мимо меня, возвращаясь, я спросил его, будет ли выступать Парсонс. Я понял, что он сказал «да». Затем он поднялся на повозку и сказал: «Господа, пожалуйста, к порядку». Я вел стенографические записи его речи, насколько мог. У меня был блокнот и короткий карандаш в кармане пальто, и я делал записи в кармане. Мои записи верны. Некоторые из них я могу прочитать, некоторые — нет. Я не помню, что он или другие говорили без своих записей».

«Перед тем как Спайс начал говорить, кто-то в толпе предложил перенести митинг на Хеймаркет, но Спайс сказал «нет», что толпа помешает трамваям. Вот что у меня есть из речи Спайса:

«Господа и товарищи рабочие: г-н Парсонс и г-н Филден будут здесь в очень скором времени, чтобы обратиться к вам. Я скажу, однако, сначала вот что: этот митинг был созван с целью обсуждения общей ситуации с восьмичасовой забастовкой и событий, которые произошли за последние сорок восемь часов. По-видимому, власти полагали, что этот митинг был созван с целью поднять небольшой шум и беспорядки. Это, однако, не было намерением комитета, созвавшего митинг. Комитет, созвавший митинг, хотел рассказать вам определенные факты, о которых вы, вероятно, знаете. Капиталистическая пресса вводит в заблуждение — искажает дело труда последние несколько недель, настолько, что» — здесь есть что-то неразборчивое, что я не могу прочитать; часть ушла на сторону моего кармана. Следующее: «Всякий раз, когда происходили забастовки; всякий раз, когда людей доводили до насилия угнетением их» — здесь что-то неразборчивое — «Тогда полиция» — несколько неразборчивых слов, затем были возгласы — «Но я хочу сказать вам, господа, что эти акты насилия являются естественным результатом деградации и подчинения, которым подвергаются рабочие люди. Я выступал вчера днем перед митингом из десяти тысяч наемных рабов в районе Маккормика. Они не хотели, чтобы я говорил. Большинство из них были хорошими церковными людьми. Они не хотели, чтобы я говорил, потому что я социалист. Они хотели стащить меня с повозки, но я говорил с ними и сказал им, что они должны держаться вместе» — еще немного неразборчивого — «и он должен будет подчиниться им, если они будут держаться вместе». Следующее, что у меня есть: «Они не были анархистами, но хорошими церковными людьми — они были хорошими христианами. Приехали патрульные повозки, и пролилась кровь».

«Кто-то в толпе сказал: «Позор им». Следующее, что у меня есть: «Бросание камней в фабрику; самое безобидное развлечение». Затем Спайс сказал: «Что сделала полиция?». Кто-то в толпе сказал: «Убийцы». Затем он продолжил: «Они пришли на митинг туда, как будто в церковь». ... «Такие вещи говорят вам об агитации». ... «Больше не могли сдержаться». «Именно тогда они прибегли к насилию». ... «Прежде чем вы умрете с голоду». ... «Эта борьба, которая идет сейчас, — это просто борьба за существование угнетенных классов».

«Мой карман становился все полнее и полнее бумагой; мои записи становились все более неразборчивыми. Митинг казался упорядоченным. Я занял другую позицию перед оратором, достал свою бумагу и открыто записывал в течение всего остального митинга. Остальных моих записей у меня нет. Из того, что появилось в моем отчете в Tribune, я могу дать вам часть того, что говорили Спайс, Филден и Парсонс. Это, однако, только абстракт того, что они сказали. Насколько это возможно, это дословно, за исключением того, что изменены местоимения и глаголы».

«Остальная часть речи Спайса выглядит следующим образом (читает): «Говорили, что я вдохновил нападение на Маккормика. Это ложь. Борьба продолжается. Сейчас шанс нанести удар за существование угнетенных классов. Угнетатели хотят, чтобы мы были довольны. Они убьют нас. Мысль о свободе, которая вдохновила ваших отцов сражаться за свою свободу, должна воодушевлять вас сегодня. День недалек, когда мы прибегнем к повешению этих людей. (Аплодисменты и крики «Повесить их сейчас».) Маккормик — человек, который создал шум в понедельник, и он должен нести ответственность за убийство наших братьев. (Крики «Повесить его».) Не делайте никаких угроз, они бесполезны. Всякий раз, когда вы будете готовы что-то сделать, делайте, и не делайте никаких угроз заранее. В городе сегодня от сорока до пятидесяти тысяч человек, заблокированных, потому что они отказываются подчиниться высшей воле или диктату небольшого числа людей. Семьи двадцати пяти или тридцати тысяч человек голодают, потому что их мужья и отцы недостаточно мужчины, чтобы противостоять и сопротивляться диктату нескольких воров в крупном масштабе, чтобы лишить нескольких людей возможности решать, должны они работать или нет. Вы отдаете свои жизни, свое счастье, все, во власть нескольких негодяев, которые выросли в праздности и роскоши на плодах вашего труда. Вы будете это терпеть? (Крики «Нет».) Пресса говорит, что мы богемцы, поляки, русские, немцы — что среди нас нет американцев. Это ложь. Каждый честный американец с нами; те, кто нет, недостойны своих традиций и своих предков».

«Спайс говорил пятнадцать или двадцать минут. То, что я здесь привел, не представляет более пяти или шести минут реального разговора».

«Парсонс заявил сначала, что лекарство от бед рабочих — в социализме; иначе они скоро станут китайцами. «Пришло время поднять ноту предупреждения. В восьмичасовом движении нет ничего, что могло бы взволновать капиталистов. Знаете ли вы, что военные под ружьем, и пулемет Гатлинга готов скосить вас? Это Германия, Россия или Испания? (Голос: «Похоже на то».) Всякий раз, когда вы требуете восьмичасового рабочего дня, повышения оплаты, вызывают ополчение, помощников шерифа и пинкертоновцев, и вас расстреливают, избивают дубинками и убивают на улицах. Я здесь не для того, чтобы подстрекать кого-либо, а чтобы высказаться, сказать факты, как они есть, даже если это будет стоить мне жизни до утра». Затем он говорил о демонстрации в Цинциннати и о том, что нужна стрелковая охрана. Затем отчет продолжается: «Вам, как вы любите своих жен и детей, если вы не хотите видеть, как они погибают от голода, убиты или зарублены как собаки на улице, американцы, в интересах вашей свободы и вашей независимости, подобает вооружиться, вооружиться самим. (Аплодисменты и крики «Мы сделаем это, мы готовы сейчас».) Вы нет». Затем остальное — это концовка. Помимо того, что я заявил выше, он долго говорил о том, что с каждого доллара рабочий получает пятнадцать центов, а капиталисты — работодатели — получают восемьдесят пять центов. Когда он сказал: «К оружию, к оружию», он сказал это в своей обычной манере разговора. Я не заметил никакой разницы в нем, когда он сказал это».

«Первое, что я записал из речи Филдена: «Есть предчувствия опасности — все знают это. Пресса говорит, что анархисты улизнут; мы не собираемся. Если нас продолжат грабить, пройдет немного времени, прежде чем нас убьют. Нет безопасности для рабочего класса при нынешней социальной системе. Несколько человек контролируют средства к существованию и держат рабочих в тисках. Не все знают это. Те, кто знает, устали от этого и знают, что другие тоже устанут. Они полны решимости покончить с этим и покончат, и нет силы в стране, которая помешает им. Конгрессмен Форан говорит, что рабочий ничего не может получить от законодательства. Он также сказал, что рабочие могут получить некоторое облегчение от своего нынешнего положения, когда богатый человек поймет, что небезопасно жить в обществе, где есть недовольные рабочие, ибо они решат рабочий вопрос. Я не знаю, демократы вы или республиканцы, но кем бы вы ни были, вы поклоняетесь святыне небес. Джон Браун, Джефферсон, Вашингтон, Патрик Генри и Хопкинс говорили людям: «Закон — ваш враг». Мы бунтари против него. Закон создан только для тех, кто ваши поработители. (Голос: «Это правда».) Люди в слепой ярости напали на фабрику Маккормика и были хладнокровно расстреляны законом в городе Чикаго, в защите собственности. Эти люди собирались нанести ущерб интересам определенного лица, который был крупным владельцем собственности; поэтому закон пришел к нему на защиту; и когда Маккормик предпринял попытку нанести ущерб интересам тех, у кого не было собственности, закон также пришел к нему на защиту, а не на защиту рабочего, когда он, Маккормик, напал на него и его существование. (Крики «Нет».) Вот в чем разница. Закон не делает различий. Миллион человек владеет всей собственностью в этой стране. Закону нет дела до остальных пятидесяти четырех миллионов. (Голос: «Верно».) У вас нет больше ничего общего с законом, кроме как наложить на него руки и душить его, пока он не сделает свой последний пинок. Он выбрасывает ваших братьев на обочину и деградировал их до тех пор, пока они не потеряли последний след человечности, и они — просто вещи и животные. Следите за ним, душите его, убивайте его, колите его, делайте все, что можете, чтобы ранить его — чтобы помешать его прогрессу. Помните, прежде чем доверять им сделать что-либо для себя, приготовьтесь сделать это сами. Не передавайте свои дела кому-либо другому. Ни один человек не заслуживает ничего, если он недостаточно мужчина, чтобы сделать усилие поднять себя из угнетения».

«Затем было прерывание из-за каких-то грозовых туч. Все начали расходиться. Г-н Парсонс предложил перенести митинг в зал Зепфа. Филден сказал «нет», люди пытались получить информацию, и он продолжит. И он продолжил: «Разве не факт, что у нас нет выбора в отношении нашего существования, ибо мы не можем диктовать, сколько стоит наш труд? Тот, кто должен подчиняться воле другого, — раб. Можем ли мы сделать что-либо, кроме как сильной рукой сопротивления? Социалисты не собираются объявлять войну, но я говорю вам, война объявлена нам; и я прошу вас взять в руки все, что поможет сопротивляться натиску врага и узурпатора. Стычки начались. Люди были застрелены. Мужчины, женщины и дети не были пощажены капиталистами и приспешниками частного капитала. У него нет милосердия — так и у вас не должно быть. Вы призваны защищать себя, свои жизни, свое будущее. Какая разница, убьете ли вы себя работой, чтобы получить небольшое облегчение, или умрете на поле боя, сопротивляясь врагу? Какая разница? Любое животное, каким бы отвратительным оно ни было, будет сопротивляться, когда на него наступают. Неужели люди меньше улиток или червей? Во мне есть некоторое сопротивление; я знаю, что и в вас тоже. Вас ограбили, и вас заморят голодом до худшего состояния».

«Это все, что у меня есть. В то время кто-то рядом со мной спросил, идет ли полиция. Я стоял лицом на северо-восток, посмотрел вниз по улице и увидел колонну полиции примерно в середине улицы Рэндольф. Я сразу положил бумагу в карман и побежал прямо на северо-западный угол Рэндольф и Десплейнс. Как раз когда я достиг тротуара, передний ряд полиции добрался до юго-западного угла Рэндольф и Десплейнс. Я стоял там, пока часть полиции не прошла мимо, и первое, что я узнал, — я услышал взрыв; а следующее — был залп из пятнадцати, двадцати или тридцати выстрелов, и я подумал, что пора уходить, поэтому я рванул вниз по улице Рэндольф. Пока я бежал, я слышал много выстрелов, и кто-то свалился прямо передо мной, но я не остановился посмотреть, ранен ли он. Я не видел, кто стрелял первым. Что касается настроения толпы, это был просто обычный митинг».

При перекрестном допросе г-н Инглиш сказал:

«Это был мирный и тихий митинг для митинга на открытом воздухе. Я не видел никакой неспокойности. Я был там все время. Я думал, что речи, которые они произнесли в ту ночь, были немного мягче, чем те, что я слышал от них годами. Это были все заготовленные речи, примерно об одном и том же. Я не слышал, чтобы кто-то из них говорил или советовал, что они собираются использовать силу в ту ночь. Перед тем как я пошел на митинг, мои инструкции из офиса Tribune были записывать только самую подстрекательскую часть речей. Я думаю, когда г-н Парсонс говорил о митинге в Цинциннати, он сказал, что был в Цинциннати и видел процессию. Я отчетливо слышал объявление толпе разойтись. Я не слышал, чтобы г-н Филден сказал: «Вот идут ищейки; делайте свое дело, а я сделаю свое». Я вообще не слышал ничего подобного».

М. М. Томпсон дал показания:

«В настоящее время я работаю в галантерейном бизнесе Маршалла Филда и Ко. До 4 мая прошлого года я держал продуктовый магазин на Саут-Десплейнс, 108. Я был на площади Хеймаркет вечером 4 мая. Я шел на запад по улице Рэндольф около половины восьмого, и кто-то вручил мне листовку с заголовком «Месть» и подписью «Ваши братья». Около без двадцати пять восемь я добрался до угла Десплейнс и Рэндольф. Я встретил г-на Бразлетона из Inter-Ocean. Мы разговаривали около пятнадцати минут. Я спросил время. Было без десяти восемь. Бразлетон указал мне на г-на Шваба, который промчался по улице Десплейнс в большой спешке. Затем я перешел на восточную сторону улицы Десплейнс. Я прошел вверх по улице Десплейнс возле угла Лейк и вернулся обратно к переулку за Crane Bros. и встал прямо за этим переулком. Затем я увидел, как Спайс поднялся на повозку и спросил Парсонса. Парсонс не ответил. Затем он слез, и Шваб и Спайс вошли в тот переулок у Crane Bros., возле которого находилась повозка. Первое слово, которое я услышал между Швабом и Спайсом, было «пистолеты»; следующее слово было «полиция». Я думаю, я слышал «полиция» дважды или «пистолеты» дважды. Затем я подошел чуть ближе к краю переулка, и как раз тогда Спайс сказал: «Как ты думаешь, одного достаточно, или нам лучше пойти и взять еще?». Я не мог услышать ответа на это. Затем они вышли из переулка и пошли на юг по улице Десплейнс, и на запад по северной стороне Рэндольф до Халстед, и срезали путь через улицу и перешли на юго-западный угол; они были там около трех минут, вышли из той толпы снова и вернулись. По пути обратно, когда они приблизились к Юнион-стрит, я снова услышал слово «полиция». Как раз тогда я прошел мимо них, и Шваб сказал: «Теперь, если они придут, мы дадим им». Спайс ответил, что он думает, что они боятся связываться с ними. Они пошли дальше, и прежде чем они подошли к повозке, они встретили третью сторону, и они сгруппировались прямо там, к югу от переулка, и, казалось, сбились в кучу; и что-то перешло между Спайсом и третьим человеком — что это было, я не мог сказать. Этот (указывая на фотографию Шнаубельта, ранее идентифицированную) — это, я думаю, третий человек; я думаю, его борода была немного длиннее, чем на этой фотографии; это фотография третьего человека. Я видел третьего человека на повозке впоследствии. Что бы Спайс ни дал ему, он сунул это в карман с правой стороны. Спайс поднялся на повозку, и я думаю, что тот третий человек поднялся сразу за ним. Я заметил его впоследствии сидящим на повозке, и что он держал руки в карманах. Я оставался там, пока г-н Филден не начал говорить; затем я ушел».

При перекрестном допросе Томпсон сказал:

«Мой продуктовый магазин был закрыт шерифом по исполнительному листу. Я работал на Маршалла Филда раньше. Я никогда не видел никого из обвиняемых, насколько мне известно, до той ночи в своей жизни. Когда я увидел, как Спайс и Шваб зашли в переулок, там была толпа. Я стоял прямо возле переулка или рядом с ним к северу, прислонившись к зданию. Я не мог видеть переулок, если не повернул к нему лицо. В первый раз я увидел Спайса, когда он поднялся на повозку. Спайс вышел из повозки и зашел в переулок Крейна со Швабом. Я был прямо за углом переулка в трех футах, вероятно, самое большее, и я подошел на расстояние полуфута. Я не смотрел в переулок, только когда они вышли из переулка, я посмотрел. Разговор между Спайсом и Швабом был на английском. Я не понимаю по-немецки. Я не слышал никаких слов между «полиция» и «пистолеты». Они были там, вероятно, две или три минуты. Когда я подошел на расстояние фута от переулка, я услышал: «Как ты думаешь, одного достаточно, или нам лучше пойти за еще?». Идя по улице Рэндольф, я слышал несколько слов, сказанных по-немецки между ними, но не в разговоре у переулка. Я не могу сказать, что знал голос г-на Шваба в то время. Я знал голос г-на Спайса только из того, что слышал, как он спрашивал на повозке. Спайс был тем, кто использовал слова «пистолеты» и «полиция». Я не видел его, когда он сказал это. Я не мог видеть его, не высунув голову из-за угла. Они вышли из моего поля зрения, когда зашли в переулок. Весь разговор занял три минуты, я полагаю. Первое замечание, которое я услышал, было примерно через полторы минуты после того, как они зашли в переулок и скрылись из виду. Когда они вышли и пошли на юг по Десплейнс, я последовал за ними в нескольких футах. Было тогда около четверти девятого. Они пошли на запад по улице Рэндольф до Халстед, и я тащился за ними все время, часть времени рядом с ними, часть времени впереди, и мимо них, но все время близко к ним. Когда они дошли до Халстед, там было несколько человек, не очень большая толпа. Я все еще тащился за ними без другой цели, кроме как искать митинг, чтобы найти, где собралась аудитория. Я не знаю, видели ли они меня; не было абсолютно ничего, что мешало бы им видеть меня. Когда они шли на запад, я не мог слышать ни слова из того, что они говорили. Уличные фонари были зажжены. Когда они дошли до Халстед, там была толпа из двадцати пяти человек. Они были прямо в самой гуще толпы, и я стоял на тротуаре, примерно в десяти футах от них. Я не слышал, чтобы кто-то из них сказал хоть слово. Затем они вернулись на восток по улице Рэндольф. Я был примерно в шести футах позади них. Они ничего не говорили. Никто больше не следовал за ними, кроме меня. Я не мог слышать, что они говорили, пока они не дошли до Юнион-стрит. Тогда я прошел мимо них. Было светло в то время; они могли видеть меня. Возле Юнион-стрит Шваб сказал: «Теперь, если они придут, мы дадим им», и Спайс сказал, что он не думает, что они будут беспокоить их, потому что они боятся. Этот разговор велся на английском языке. Я был позади них, когда услышал начало, но они как бы замедлились, и я прошел мимо них. Я ускорял шаг, чтобы пройти мимо них. Шваб закончил свое замечание, когда я прошел примерно три фута мимо них. Шваб сделал свое замечание обычным тоном уличного разговора, достаточно громко, чтобы я услышал. Я не слышал больше разговоров между Швабом и Спайсом. Я давал показания перед судом коронера. Я давал показания об этом разговоре на Юнион-стрит. Если я этого не сделал, это было упущение с моей стороны, или это было потому, что никто не задал мне никакого вопроса, но я говорю, что я действительно сказал это перед дознанием коронера».

«Возвращаясь, я остановился на северо-западном углу Рэндольф и Десплейнс. Я был тогда примерно в десяти или пятнадцати футах впереди Спайса и Шваба. Они подошли. Я не могу сказать, что они разговаривали. Они прошли прямо через улицу, двигаясь по диагонали к повозке. Я остался на углу. Я не пошел за ними, пока они не забрались на повозку. Это был последний раз, когда я видел Шваба. Я видел Спайса, когда он поднялся, чтобы произнести речь. О, нет, это был не последний раз, когда я видел Шваба в ту ночь. Это был последний раз, когда я видел его, пока они не скрылись из виду и третий человек не встретил их. Когда они начали с угла на северо-восток через улицу, я стоял на углу, просто чтобы позволить им перейти улицу. Затем я начал следовать за ними. Они не скрылись из моего поля зрения. Я вообще не догнал их. Когда я подошел на расстояние восьми или десяти футов от них, они стояли на тротуаре. Они остановились прямо там, примерно в пяти футах к югу от южной линии переулка Крейна. Там было, вероятно, не более полудюжины человек на восточной стороне улицы. Было много людей на западной стороне. Было тогда около двадцати или двадцати пяти минут девятого. Когда я подошел на расстояние восьми или десяти футов от них, и они остановились, я тоже остановился и посмотрел на них. Они были в поле моего зрения. Я не думаю, что они видели меня, хотя они могли видеть меня, если бы подняли глаза. Я думаю, там есть несколько электрических фонарей поблизости, на здании Лицея. Я был между ними и электрическим фонарем. Когда они остановились там, следующее, что произошло, — они встретили того третьего человека. Я никогда раньше не видел того третьего человека. Я видел эту фотографию Шнаубельта раньше; я думаю, г-н Фертманн показал ее мне около недели назад. Тот третий пришел с востока. Он, должно быть, стоял, прислонившись к дому, и он пошел на запад к краю тротуара. Шнаубельт не стоял лицом ко мне; он стоял ко мне спиной. Они не заходили в переулок. Один стоял спиной на юг, один на восток, а Спайс стоял спиной на север. Я не слышал, о чем они говорили. Я был на тротуаре возле бордюра, частично на юг, не прямо к югу от них. Спайс стоял прямо на север, что означало, что он стоял ко мне спиной. Я не знаю, может, он и видел меня. Они стояли там около тридцати секунд. Я не слышал ни слова. Спайс передал тому третьему что-то, тот положил это в карман, и Спайс поднялся на повозку и произнес речь. Я не видел Шваба на повозке. Спайс поднялся прямо на повозку и начал говорить, но прошла минута или две».

Август Хюен, печатник, работающий у Wehrer & Klein, набрал немецкую часть листовки с заголовком «Внимание, рабочие!» и дал показания, что последняя строка гласила: «Рабочие, вооружитесь и явитесь в полном составе». Г-н Фишер написал ее. При перекрестном допросе он показал, что через час после того, как форма была передана печатнику, последняя строка была убрана.

Хью Хьюм, репортер Inter-Ocean, дал показания:

«Я видел г-на Филдена и других обвиняемых в «потной камере» — то есть в камерах внизу — в Центральном участке, около полуночи, между 5 и 6 мая прошлого года. У меня был разговор со Спайсом. Он сказал, что был на митинге на Хеймаркете. Он пошел туда, чтобы опровергнуть утверждения капиталистической прессы относительно того, что он сказал у Маккормика. У Маккормика он разговаривал с кучей людей, на которых не мог повлиять — все хорошие католики. Во время его речи на Хеймаркете некоторые люди проявили склонность повесить Маккормика. Он сказал им не делать никаких угроз такого рода. Он сказал: «Когда вы хотите сделать что-то подобное, не говорите так много об этом, а идите и сделайте». Затем он сказал мне, что люди достигли состояния, когда они готовы к любому насилию, и он выступал за насилие такого рода. Это было необходимо, чтобы осуществить революцию, которую хотели социалисты. Он сказал, что выступал за использование динамита. Я спросил его, выступает ли он за убийство полицейских офицеров с помощью динамита. Он немного помедлил, а затем сказал, что полиция представляет капиталистов и является их врагами, а когда у вас есть враг, он должен быть устранен. Это суть того, что он сказал. Спайс сказал, что ничего не знал о взрыве бомбы до самого конца. Он слышал шум, который напоминал звук пушки, и подумал, что полиция стреляет поверх голов людей, чтобы напугать их. Он сказал, что считает все законы вещами, без которых можно обойтись; они враждебны лучшим интересам людей и социальному росту. Он не думал, что динамит был в его офисе, когда он ушел оттуда, и у него была мысль, что полиция подложила этот динамит туда, чтобы завести на него дело».

«У меня был небольшой разговор с г-ном Филденом. Он немного страдал от своей раны. Когда я спросил его, как дело на Хеймаркете согласуется с его идеями социализма, он сказал: «Вы сейчас на опасной почве. Есть аргумент, однако, который у нас есть, который заключается в том, что если вы не можете сделать что-то мирно, это должно быть сделано силой». Что-то в этом роде; я не помню формулировок. Филден сказал, относительно количества социалистов в Чикаго, что здесь есть ряд групп, содержащих 250 человек. Это признанные социалисты, но у них были люди со всего города, почти из каждого оптового дома; но эти люди боятся выйти пока, только ждут возможности. Он говорил о решении Верховного суда, запрещающем военным компаниям маршировать с оружием. Он был склонен думать, что решение было неправильным».

«У меня было короткое интервью со Швабом. Все, что он мог сказать, это то, что социализм был правильным, даже с кровью, пролитой на Хеймаркете».

При перекрестном допросе г-н Хьюм сказал, что Спайс видел, как он записывал ответы на вопросы, и знал, что он хочет опубликовать интервью.

Гарри Л. Гилмер оказался сильным свидетелем и дал следующие показания:

«Я маляр по профессии. Проживаю на Норт-Энн-стрит, 50. Вечером 4 мая я был на митинге на Хеймаркете на улице Десплейнс. Я добрался туда около без пятнадцати десять. Возвращаясь домой, когда я дошел до угла улиц Рэндольф и Десплейнс, я увидел там толпу и подошел туда, где шло выступление, на восточной стороне улицы Десплейнс. Я видел повозку; не обращал особого внимания на выступление. Я стоял возле фонарного столба на углу переулка Crane Bros., между фонарным столбом и повозкой, и возле восточного конца повозки в течение нескольких минут. Джентльмен здесь (указывая на Филдена) выступал, когда я пришел туда. Я постоял там несколько минут, искал человека, которого ожидал найти там, и отошел назад в переулок между зданием Crane Bros. и зданием непосредственно к югу от него. Переулок был к югу от повозки. Я стоял в переулке, оглядываясь несколько минут; заметил людей в разговоре, прямо через переулок, на южной стороне переулка. Кто-то передо мной на краю тротуара сказал: «Вот идет полиция». Был своего рода ажиотаж, чтобы увидеть, как подходит полиция. Человек пришел от повозки к людям, которые стояли на южной стороне переулка. Он зажег спичку и поджег ее, что-то или другое — фитиль начал шипеть, и он сделал пару шагов вперед и бросил его на улицу. Он стоял в этом направлении (иллюстрирует). Человек, который зажег спичку с этой стороны от него, и двое или трое из них стояли вместе, и он повернулся с ним в руке, сделал два или три шага в ту сторону и бросил его в ту сторону, на улицу. Я знал в лицо человека, который бросил эту шипящую штуку на улицу. Я видел его несколько раз на митингах в одном месте и в другом в городе. Я не знаю его имени. Это был человек около пяти футов десяти дюймов ростом, несколько полногрудый, и имел светлую песчаную бороду, не очень длинную. Он был полнолицым, его глаза были несколько глубоко посажены в голове. Судя по его внешности, он, вероятно, весил 180 фунтов. Мое впечатление, что его шляпа была темно-коричневой или черной; я не знаю, была ли это мягкая шляпа, фетровая шляпа или жесткая шляпа. Этот (указывая на фотографию Шнаубельта, ранее идентифицированную) — это человек, который бросил бомбу из переулка. Там было четыре или пять человек, стоящих вместе в группе. Этот (указывая на Спайса) — человек, который пришел от повозки к группе».

«Я сам не видел полицию, между мной и ими было слишком много людей. Я не припоминаю никаких заявлений со стороны полицейских об этом человеке — во всяком случае, ничего отчетливого. Тот человек вон там (указывая на подсудимого Фишера) был одним из участников. После того как была брошена бомба, эти люди немедленно скрылись через переулок. Я стоял там. Сразу после этого началась стрельба, и мое внимание было привлечено стрельбой, и я уделял этому больше внимания, чем чему-либо другому».

При перекрестном допросе Гилмер показал, что ранее проживал в Де-Мойне, штат Айова, Форт-Додже, штат Айова, Канзас-Сити, штат Миссури, и в различных местах в Чикаго. Затем он продолжил следующим образом:

«Я знаю, что коронерское жюри расследовало это дело. Я видел отчет о расследовании большого жюри в газете. Я впервые сказал человеку по имени Аллен и другому лицу, которого я не знаю, а также репортеру «Таймс», что видел, как зажгли спичку, и видел человека, который бросил бомбу. Думаю, это было через два или три дня после 4 мая. Несколько человек обсуждали это дело на западной стороне Сити-холла, на Ла-Салль-стрит, и я заметил, что, по моему убеждению, если я когда-нибудь увижу того, кто бросил бомбу, я смогу его опознать. Они не спрашивали меня, почему я сделал такое замечание. Не думаю, что они задавали мне какие-либо вопросы о том, что я знаю по этому делу. Репортер позже сказал мне, что слышал это замечание. Думаю, это было 6 мая. 5 мая я работал на углу Двадцатой улицы и Уобаш-авеню. 6 мая я пошел на Ла-Салль-стрит, 88, чтобы получить оплату по счету. Я перешел улицу и там разговаривал с репортером и другими. В тот вечер мне в комнату передали записку с просьбой прийти в Центральный участок. Записка была подписана именем Джеймса Бонфилда. Я пришел в Центральный участок и на следующий день разговаривал с мистером Бонфилдом; не могу точно сказать, 6-го или 7-го числа. Я дал свои показания мистеру Бонфилду. Я никогда не представал перед коронерским жюри; меня никогда не вызывали повесткой в коронерское жюри, которое осматривало кого-либо из погибших полицейских. Я был на митинге на Хеймаркете около пятнадцати минут с момента моего прибытия до взрыва бомбы. Я искал человека, который сказал мне, что собирается на этот митинг. Я продолжал осматривать толпу, чтобы найти его. Филден тогда выступал. Я не помню ничего из его речи, кроме того, что он употребил слово «Маккормик». Перед тем как поехать в центр, я прочитал в газете, что накануне у завода Маккормика произошли беспорядки и что полиция стреляла в людей. Я находился в районе, где выступал Филден, около пятнадцати минут. Я не помню ничего о том, в каком контексте Филден говорил о Маккормике. Я искал джентльмена по имени Ричард Роу и не обращал внимания на то, что говорил Филден. Когда я зашел в переулок, я, кажется, был на северной стороне переулка, примерно в восьми футах от угла здания Крейна. Эта группа людей находилась прямо напротив переулка, на южной стороне. Фонарь на углу переулка в то время горел, и свет падал прямо вниз. Я мог отчетливо видеть людей в той группе; мог видеть их лица; они могли видеть меня. Они также находились примерно в восьми или девяти футах от выхода из переулка. Я слышал, как они разговаривали. Они говорили по-немецки. Я их не понимал. Прежде чем человек вышел от фургона, я перешел переулок и стоял на северной стороне, возможно, в трех или четырех футах к востоку от той группы, так что я стоял примерно в двенадцати или четырнадцати футах от выхода из переулка Крейна. Я не говорил, что видел фургон с этой точки. Я мог видеть только заднюю часть фургона оттуда, где стоял, когда проходил через переулок. Думаю, там был задний борт. Края кузова фургона были, возможно, десять дюймов высотой. Не знаю, были ли на том фургоне боковые борта или нет; не могу с уверенностью сказать о ширине боковых бортов фургона. Они могли быть выше десяти дюймов. Я уверен, что на фургоне был какой-то кузов. У меня сложилось впечатление, что это был фургон длиной около двенадцати или тринадцати футов с низкими боковыми бортами. Я не видел, чтобы кто-то слезал с фургона после того, как я вошел в переулок. Я не говорил, что мистер Спайс слез с фургона. Я сказал, что он подошел со стороны фургона. Я видел, как он стоял на тротуаре, прежде чем я вошел в переулок. Я вообще не говорил, что видел Спайса в фургоне. Мистер Спайс — это человек, который, насколько я помню, подошел в переулок и зажег бомбу. Когда я видел, как он стоял на тротуаре, он разговаривал с кем-то. Я склонен думать, что это был вот этот джентльмен (указывая на Шваба). Не могу сказать наверняка. Думаю, это был смуглый человек. У меня сложилось впечатление, что это мог быть он. У меня почти нет сомнений, что Фишер — это человек, которого я видел в группе. Я почти так же уверен, что Фишер — это тот человек, как и в том, что фотография — это изображение человека, бросившего бомбу. Я уверен, что Фишер — это тот человек. Думаю, я видел там мистера Парсонса в тот вечер, он разговаривал с какими-то дамами. Я заходил в тот вечер в «Палмер-хаус», чтобы повидаться с джентльменами из Де-Мойна, которые, как я понимал, были в городе. Одним из них был судья Коул, другим — экс-губернатор Сэмюэл Меррилл. Я не нашел ни одного из них там. Я пошел на митинг, так как думал, что встречу мистера Роу, и мы вместе пойдем домой. Это было единственное дело, которое у меня было к мистеру Роу. От Хеймаркета до места, где я жил, было восемь или девять кварталов».

«Я не бежал во время стрельбы. Я вообще не двигался. Я стоял прямо у выхода из переулка. Когда все закончилось, я вышел из переулка, сел в вагон и поехал домой. В том месте, где я находился в переулке, пуль не было. В трамвае по дороге домой я ни с кем не разговаривал об этом происшествии. В вагоне было довольно много людей, обсуждавших происшествие на Хеймаркете, и из-за этого в вагоне было значительное возбуждение. На следующее утро я поехал на трамвае по Уобаш-авеню до угла Двадцатой улицы и Уобаш-авеню».

«Я слышал, как люди говорили о деле на Хеймаркете в ресторане на Мэдисон-стрит, где я завтракал. Я не говорил им ничего о том, что видел, как зажгли спичку и бросили бомбу. Я купил «Ньюс» в вагоне. Думаю, в тот день я работал на Фрэнка Крэндла; насколько я помню, со мной на этой работе был только один человек. Мы некоторое время работали рядом друг с другом. Разговаривали о разных вещах, о наших делах. Я не говорил ему, что видел, как бросили бомбу, и не говорил, что видел человека, который зажег спичку, от которой загорелась бомба. Я сказал ему, что был на Хеймаркете, и упомянул о бунте на Хеймаркете, и, кажется, сказал, что было много убитых или раненых. Вечером я поехал домой на трамвае по Уобаш-авеню. Люди в вагоне говорили о митинге на Хеймаркете. Я не сказал им, что что-то знаю об этом. Думаю, я добрался до дома около половины седьмого. У меня не было разговора с хозяйкой дома. После ужина, по моему впечатлению, я пошел к дому мистера Роу. Его не было дома. Я пробыл там около пятнадцати минут, разговаривая с миссис Роу. Ее дочь, лет двенадцати или тринадцати, присутствовала во время разговора. Мы говорили о митинге на Хеймаркете. Я сказал ей, что был там. Она сказала, что не отпустила бы мистера Роу на митинг. Я не говорил ей и никому другому по этому случаю, что видел, как бомбу зажгли и бросили. После полуденного перерыва я не разговаривал с Джеймсом Бонфилдом».

«Разве вы только что не ходили взад-вперед по коридору вместе с ним?»

«У меня не было...»

«Разве вы не ходили взад-вперед?»

«Да, сэр».

«Вы разговаривали с ним?»

«Да, сэр».

«Когда я был в Центральном участке, думаю, и инспектор Бонфилд, и лейтенант Кипли присутствовали, когда я сделал заявление, что смогу узнать человека, если когда-нибудь снова увижу его, который бросил бомбу. Впоследствии я рассказал все подробности мистеру Гриннеллу. Я объяснил ему все больше, чем кому-либо другому. Я не был бы уверен, что сказал мистеру Бонфилду, что видел, как человек зажег спичку. Я дал описание человека, которого видел бросающим бомбу. Думаю, на человеке был черный или синий пиджак. Думаю, у него были черные глаза и довольно светлые усы. Бомба полетела в западном направлении. Я видел мистера Спайса последние полтора года и знал его в лицо, а не по имени. Я слышал, как он выступал на публичных митингах, видел его очень часто, но никогда не знал его имени. Я слышал его однажды на Маркет-стрит, весной прошлого года. Я не спрашивал, кто это выступал. Я знал из того, что слышал его и читал газеты, что Спайс был одним из ораторов. Я часто слышал имя Августа Спайса. Во время разговора с Бонфилдом я описал ему, насколько мог, человека, который чиркнул спичкой и зажег фитиль. Это был либо Бонфилд, либо один из офицеров в Центральном участке. Они были все вместе. Я дважды был в полицейском управлении. Эта фотография здесь (фотография Шнаубельта) была показана мне впервые на прошлой неделе, в офисе прокурора штата. Я был в городе в то время, когда коронерское жюри расследовало причину смерти различных полицейских, и в то время, когда большое жюри рассматривало это дело. Офицеры знали мое имя и адрес. Они никогда не вызывали меня предстать перед большим жюри или коронерским жюри».

«Человек, который бросил бомбу, был ростом около пяти футов восьми, десяти или девяти дюймов. Не думаю, что он был выше шести футов. Впервые я рассказал мистеру Гриннеллу о своем опыте на Хеймаркете, когда во второй раз посетил Центральный участок, в воскресенье после митинга на Хеймаркете. Думаю, в то время я сказал мистеру Гриннеллу только то, что смогу опознать человека, который бросил бомбу, если увижу его. Думаю, я сказал ему тогда, что видел, как один человек чиркнул спичкой и зажег фитиль, а другой человек бросил бомбу. Мистера Фишера привели, пока мы разговаривали в Центральном участке. Я посмотрел на него. Я ничего не сказал о том, что он был тем человеком, который зажег спичку. Я знал его в лицо. Я опознал его как одного из людей, составлявших группу в переулке».

«Я получал деньги два или три раза, когда был здесь, от мистера Джеймса Бонфилда — десять или пятнадцать центов, иногда четверть доллара. Во время разговора в Центральном участке мне не говорили, что я нужен в качестве свидетеля перед большим жюри. Я видел фотографию Рудольфа Шнаубельта около шести недель назад, когда мистер Гриннелл прислал за мной. Я никому и никогда, кроме упомянутых мною офицеров, не говорил, что видел, как был совершен акт зажигания бомбы. Ни мистер Гриннелл, ни Бонфилд, ни какой-либо другой офицер не говорили мне хранить молчание по этому поводу».

«Мой рост шесть футов три дюйма. Я мог почти видеть прямо над головой парня, который бросил бомбу. Когда я дал описание человека, который вышел из фургона и зажег спичку, от которой загорелся фитиль, они не вывели мистера Спайса, чтобы я посмотрел на него. В ту ночь на Спайсе была одежда темного цвета. Его шляпа была черной или коричневой. У меня сложилось впечатление, что это была шляпа с мягкими полями. Впервые я сказал мистеру Гриннеллу на прошлой неделе, что это тот человек, который зажег спичку, когда увидел его сидящим здесь, в суде. Думаю, на мистере Фишере в ту ночь был синий пиджак. Думаю, у него был черный галстук. Если у Шнаубельта и был какой-то галстук в ту ночь, то очень светлый. У Спайса в ту ночь был отложной воротник и никакого галстука. Думаю, верхние пуговицы пиджака мистера Шнаубельта были застегнуты. Думаю, у Спайса была застегнута одна или две пуговицы пиджака, когда он шел от фургона в переулок».

Мартин Куинн был вызван повторно и показал, что нашел в доме Энгеля машину для изготовления бомб.

«Энгель сказал, что ее оставил там какой-то человек примерно за четыре или пять месяцев до этого времени. Миссис Энгель дала описание человека, который оставил машину у двери подвала, как человека с длинными черными усами и довольно высокого. Мистер Энгель сказал, что, кажется, знает этого человека, и он думал, что машина была сделана с целью изготовления бомб. В Тернер-холле был митинг, на котором этот человек произнес речь об изготовлении бомб, а следующим делом было то, что принесли эту машину, и Энгель сказал ему, что не позволит ему делать бомбы в своем подвале; поэтому человек ушел. Энгель не знал, где он».

Джон Бонфилд был вызван повторно и показал, что находился в Центральном участке, когда офицер Куинн привез туда Энгеля и машину. Бонфилд, на просьбу прокурора штата Гриннелла объяснить назначение аппарата, сказал:

«Это доменная печь в миниатюре — самодельная. Эта вертикальная часть может быть выложена огнеупорной глиной. Этот выступ, примерно в двух с половиной дюймах от дна, может быть заполнен глиной, оставляя отверстия открытыми. Это в плавильной печи называлось бы фурмой. Она заполнена до значительной высоты глиной, чтобы защитить ее от горячего огня внутри, и давление воздуха подается через эти трубы, одну или обе, по мере необходимости. Когда огонь погашен или удален, мусор или шлак, который получается из металла, а также зола и шлак от материала, используемого в качестве топлива, могут быть удалены через заслонку внизу. Носик предназначен для выпуска расплавленного металла. Он закрывается глиняной пробкой, и когда пробка удалена, металл выливается через эту трубку».

ДОМЕННАЯ ПЕЧЬ ЭНГЕЛЯ. С фотографии.

Луис Малендорф показал следующее:

«Я жестянщик по профессии, работаю на Милуоки-авеню, 292, уже два года. Я знаю подсудимого Энгеля около восьми лет. Я сделал эту машину (имея в виду плавильную машину) для Энгеля более года назад. Я нарезал железо и придал ему форму. Другой джентльмен, своего рода плотный человек с длинной бородой, был с ним, когда он заказывал ее. Мистер Энгель ждал ее. Он забрал ее с собой».

Герман Шюттлер, детектив, связанный с участком на Ист-Чикаго-авеню, сообщил факты, касающиеся его ареста Лингга и обыска комнаты на Седжвик-стрит вместе с офицерами Стифтом, Левенштейном и Уэйленом:

«Мы обыскали сундук и нашли круглую свинцовую бомбу в чулке. Сундук находился в юго-восточной комнате. В другом чулке я нашел большой армейский револьвер. И револьвер, и бомба были заряжены. Я передал их капитану Шааку. Мы нашли ковш и некоторые инструменты, зубило и другие предметы. Вот это (указывая) сундук, который я нашел в комнате. В то время на нем были буквы «L. L.». Я помню круглую синюю чашку с фарфоровой подкладкой, сделанную из фарфора, которую я нашел, и, кажется, напильник. В стенном шкафу под плинтусом мы нашли много оторванной штукатурки. Дранка была распилена так, что можно было просунуть руку между полом и нижней частью дранки внизу. Я видел те свинцовые трубы (указывая), лежащие между домом, в котором жил Лингг, и соседним домом, в небольшом проходе. По дороге в участок на Чикаго-авеню я спросил Лингга, почему он хотел меня убить. Он сказал: «Лично я ничего не имею против вас, но если бы я убил вас и вашего напарника, я был бы удовлетворен. Я бы покончил с собой, если бы разделался с вами и вашим напарником».

При перекрестном допросе свидетель заявил, что у него не было ордера на обыск сундука Лингга.

Джейкоб Левенштейн, другой детектив, связанный с тем же участком, показал, что помогал Шюттлеру в аресте Лингга и что после того, как они одолели его, Лингг несколько раз сказал: «Стреляйте в меня прямо здесь, прежде чем я пойду с вами. Убейте меня!» Свидетель далее заявил:

«Я был с офицерами Уэйленом, Стифтом, Шюттлером, Кашманом и Маккормиком в комнате Лингга 7 мая, между десятью и одиннадцатью часами. В доме никого не было. Дверь была заперта. В конце концов мы выбили дверь и вошли. В маленькой спальне в юго-восточном углу дома были кровать, умывальник и сундук, а в углу маленькая полка с несколькими бутылками на ней. В стенном шкафу было несколько гильз и несколько заряженных патронов, а на полу немного металла и немного свинца. Вот эти (указывая на коробку с гильзами) — гильзы, которые я нашел в стенном шкафу комнаты Лингга. Я нашел эти болты (указывая) в умывальнике. Этот металл здесь (указывая) я нашел в коробке для обеда вместе с несколькими заряженными динамитными бомбами в сундуке. В этой коробке (указывая) было четыре бомбы, бомбы из газовых труб. Две внизу были заряжены. Когда я впервые открыл сундук, эта крышка (указывая) упала, и вместе с этой винтовкой Ремингтона (указывая), которая была заряжена, упала вниз. Я нашел много бумаг и книг в верхней части сундука. В сером чулке я нашел эту круглую динамитную бомбу, заряженную (указывая). Я нашел два куска припоя в той коробке для обеда. Я нашел молоток для плавки и один молоток поменьше, пару железных сверл и буров, двухквартовое ведро с небольшим количеством вещества, похожего на опилки на дне, которое, как я выяснил, оказалось динамитом. Я нашел маленький жестяной квартовый таз под кроватью с кусочком фитиля в нем. На дне сундука я нашел два или три куска фитиля. В стенном шкафу мы оторвали плинтус, который был свежеприбит — гвозди немного выступали — и обнаружили, что штукатурка была вырвана по всему периметру плинтуса, и там были дыры».

Джозеф Б. Касагранде, телефонист участка на Ист-Чикаго-авеню, дежуривший на участке на Ларраби-стрит в ночь на 4 мая, и Джон К. Соллер, полицейский на последнем названном участке, показали, что поступил вызов на патрульный фургон, и он выехал в 10:40 вечера на Десплейнс-стрит и Рэндольф-стрит с полной загрузкой офицеров.

Джон Б. Мерфи, врач и хирург, был вызван в участок на Десплейнс-стрит после взрыва на Хеймаркете и оставался там до трех часов утра. Он был хирургом в больнице округа Кук, и, покинув участок, направился прямо в это учреждение. В участке доктор Мерфи сказал, что первым перевязал Барретта, который жаловался и плакал от сильной боли.

«У него была очень большая рана в боку, достаточно большая, чтобы просунуть два пальца прямо в печень, и она сильно кровоточила. Я не мог достать пальцем осколок снаряда, который вызвал травму. Это была рваная рана, гораздо больше той, которую могла бы нанести обычная пистолетная пуля. Я тампонировал печень марлей, чтобы предотвратить его смерть от кровотечения в участке, и продолжал так с другими офицерами, пока не перевязал в общей сложности от двадцати шести до тридцати человек в участке. Когда мы закончили с этим, в три часа, доктор Ли остался в участке, а я поехал в больницу, чтобы позаботиться о тех, кто получил наиболее тяжелые ранения и кого должны были отправить в больницу. Офицеры Мюллер, Уитни, Келлер, Барретт, Флавин и Редден — это основные люди, которых я приказал отправить в больницу в первую очередь».

Затем доктор Мерфи предоставил список людей и уточнил характер их ранений.

Э. Г. Эплер, врач и хирург, практикующий на Южной Канал-стрит, 505, показал, что перевязал рану Филдена между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи 4 мая.

«Рана была на левой стороне левого коленного сустава, пуля прошла под кожей и вышла снова в пяти дюймах от точки входа. Он сказал, что полз по тротуару, пытаясь убраться от толпы, когда получил травму, и пуля срикошетила от тротуара и попала в него в этом положении».

Майкл Хоффман, детектив, связанный с участком на Ларраби-стрит, дал показания о нахождении девяти круглых бомб и четырех длинных.

«Эти две бомбы (указывая) я нашел на углу Клайд-стрит и Клайборн-авеню, недалеко от Огденс-Гроув, под тротуаром. Они были пустыми. Я нашел там еще одну, которая была заряжена, и которую я передал капитану Шааку. Густав Леман, который был свидетелем по этому делу, был со мной, когда я нашел их. Я получил две катушки фитиля, банку динамита и коробку капсюлей в то же время. Я нашел эти два куска газовой трубы (указывая) на Норт-Халстед-стрит, 509, под домом Джона Тилена, который был арестован, вместе с двумя коробками из-под сигар, полными динамита, и двумя коробками патронов, одной винтовкой, одним револьвером. Револьвер и одна коробка патронов были закопаны под полом угольного сарая, а две бомбы, которые были заряжены, динамит, винтовка и другая коробка патронов были закопаны под домом в земле. Банка динамита, на которую указал мне Леман и которую я нашел недалеко от Огденс-Гроув, вмещала около галлона. Эта банка и коробка капсюлей лежали на камне тротуара; бомбы были закопаны в землю».

На этой стадии разбирательства я сам занял место свидетеля. Мои показания, записанные стенографистами, были следующими:

«Я капитан полиции Пятого участка. Мой штаб находится в участке на Ист-Чикаго-авеню. Я отвечаю еще за два участка, помимо этого. В полиции служу восемнадцать лет. Капитан — один год. Я видел Спайса, Шваба, Нибе и Фишера. Лично не был с ними знаком. Подсудимые Энгель и Лингг были арестованы и заключены в мой участок. Лингг был арестован 14 мая; Энгель — около 18-го. Мой первый разговор с Линггом по этому делу состоялся около трех часов дня 14 мая. Лингг назвал мне свое имя и сказал, что жил на Седжвик-стрит, 442. Он был без работы около четырех недель. Я спросил его, был ли он на митинге, состоявшемся в подвале дома 54 по Вест-Лейк-стрит в понедельник вечером, и он сказал: «Да». Во вторник вечером, 4 мая, сказал он, он был дома — не весь вечер. Он и Селигер были на Ларраби-стрит, довольно далеко на севере; выпили по несколько стаканов пива, а оттуда он пошел домой. Он сказал, что сделал несколько бомб, чтобы использовать их самому. Он сказал, что у него были причины быть недовольным полицией; они избили его у завода Маккормика. Он сказал, что недоволен капиталистами и винил полицию в том, что она принимает сторону капиталистов. Если капиталисты выведут ополчение и полицейские силы со своими пулеметами Гатлинга, они ничего не смогут сделать с револьверами, и поэтому они приняли на вооружение эти бомбы и динамит. Он сказал, что научился делать бомбы по научным книгам о войне, изданным Мостом из Нью-Йорка. Он достал динамит на Лейк-стрит, где-то недалеко от Дирборна, купил немного фитиля и капсюлей и сказал мне, сколько за это заплатил. Он не использовал весь свой динамит. Он сказал, что делал бомбы из газовых труб, а также из смеси металла и свинца. Газовые трубы он иногда находил на улице. Свинец доставал примерно таким же способом. Он сказал, что бомбы, которые нашли у него, — это все, что он сделал. Мы привели миссис Селигер лицом к лицу с ним, и она обвинила его в том, что он начал делать бомбы через несколько недель после того, как приехал в их дом. Он посмотрел на женщину, но ничего не сказал. Джон Тилен, который был арестован в то время, тоже предстал перед ним. Лингг признал, что отдал Тилену две коробки из-под сигар, полные динамита, и две бомбы, которые офицер Хоффман принес мне; в то же время Лингг посмотрел прямо на Тилена и покачал головой, чтобы тот молчал. Тилен сказал ему: «Неважно, ты мог бы так же хорошо рассказать. Они все равно все знают».

«В сундуке Лингга я обнаружил двойное дно, и там я нашел два длинных патрона с динамитом и немного фитиля длиной четыре дюйма с капсюлями, а также большую катушку фитиля. Я спросил Лингга, тот ли это динамит, который он использовал в своих бомбах, и он сказал «да». Динамит в упаковке более легкого качества, чем тот, что был найден в его бомбах, за исключением одного, который был черным. У меня было три вида динамита. Тот, что был в галлонной коробке, который, как показал Леман, был дан ему Линггом, выглядел как древесный уголь; динамит в сундуке был белым, а динамит в большинстве тех бомб — темного цвета. Лингг сказал, что пробовал круглую бомбу и длинную где-то на открытом воздухе, и они сработали хорошо. Он положил одну прямо в развилку дерева и расколол его на куски. Он сказал, что знал Спайса некоторое время. Он был в офисе «Арбайтер-Цайтунг» около пяти раз, принося отчеты о социалистических и анархистских митингах в «Арбайтер-Цайтунг». Он заявил, что был финансовым секретарем отделения профсоюза плотников. Он был социалистом с тех пор, как начал мыслить. Он сказал мне, что находится в этой стране с прошлого июля или августа; он был социалистом в Европе».

«Теперь расскажите о разговоре, который у вас был с Энгелем».

«Энгель сказал в первом разговоре, который у меня был с ним, что в понедельник, 3 мая, он делал фресковые работы для друга по имени Кох, где-то на западе. Он был недолго на митинге на Вест-Лейк-стрит, 54, в тот вечер, но не выступал там с речью».

«Через несколько дней у меня был еще один разговор, когда пришли его жена и дочь. Энгель жаловался, что его камера темная и в ней нет водопровода, и я сказал ему, что мы дадим ему другую камеру, если она у нас будет. Камеры были переполнены все время в ту ночь. И его жена сказала: «Видишь теперь, в какую беду ты себя втянул?», и Энгель ответил: «Мама, я ничего не могу с этим поделать». Я спросил его, почему он не прекратит эту чепуху, и он сказал: «Я так много раз обещал своей жене, что прекращу это дело, но не могу прекратить. То, что во мне есть, должно выйти наружу. Я не могу помочь тому, что я так одарен красноречием. Это проклятие. Это было проклятием для многих других людей. Многие люди уже пострадали за то же самое дело, и я готов страдать и вынесу это как мужчина». И, думаю, он упомянул Луизу Мишель как человека, который принимал ведущее участие в анархистском деле. Энгель сказал, что вечером 4 мая он был дома, лежа на кушетке».

«Я экспериментировал со всем динамитом, который мне приносили; также с бомбами. Я отдал часть свинцовой бомбы, которую, как показал офицер Шюттлер, он нашел в комнате Лингга, профессору Хейнсу. Я взял динамит из этой бомбы и поместил динамит в кусок газовой трубы длиной около пяти дюймов с завинченными концами. У меня был ящик, сделанный два фута в квадрате, из дюймовых досок, довольно хорошо сколоченный, и мы вырыли яму глубиной три фута в Лейк-Вью, в кустах, положили ящик в яму, вырезали отверстие в крышке ящика, опустили бомбу в него, приставили фитиль и капсюль и подожгли. Это было найдено в результате взрыва (указывая на фрагменты). Ящик был разнесен вдребезги, и некоторые куски разлетелись по деревьям. Все в этом ящике было разбито вдребезги. Эту бомбу здесь (указывая) я сделал таким же образом и наполнил ее черным динамитом из той галлонной банки, которую Лингг дал Леману, как здесь было сказано. Вот это (указывая на фрагменты взорванной бомбы) было результатом исследования. Я поместил немного динамита также в пивной бочонок. Он разнес бочонок вдребезги».

«А вот фрагменты от свинцовой бомбы, которую Леман дал Хоффману, а Хоффман — мне. Мы взяли кусок котельного железа толщиной в четверть дюйма, девятнадцать дюймов высотой и тридцать четыре дюйма шириной. Затем у нас была стальная крышка весом 140 фунтов. На землю я положил двухдюймовую доску. Поверх доски я положил четыре больших металлических листа. Я поместил бомбу прямо в центр, а сверху большой камень весом около 125 фунтов, и внутреннюю часть котельного железа, бак, я покрасил, чтобы мы могли видеть, куда попадет свинец. Я сам поджег его. Он подбросил бак высоко в воздух, а камень сверху был раздавлен вдребезги. Это результат действия свинца после того, как мы собрали его на досках (указывая на фрагменты бака). Вот болт (указывая), который был на бомбе. Гайку мы не нашли. Я насчитал 195 мест, куда свинец попал в окрашенное котельное железо. В котельном железе есть трещина насквозь. В шести местах оно выгнулось. У профессора Хейнса есть кусок этой бомбы (указывая), а у профессора Паттона — другой кусок. Я давал профессорам куски металла от других бомб».

«Лингг в своих разговорах со мной сказал, что из-за этих проблем рабочих, вероятно, произойдет революция. Из места Неффа принесли саквояж. Саквояж был полон бомб. Тилен присутствовал. Я спросил его, принес ли он саквояж туда. Он сказал, что видел саквояж там, видел, как он стоял там, когда он уходил, и это было последнее, что он видел. Лингг сказал, что сам сделал формы для изготовления этих бомб. Он сделал их из глины, и что их можно использовать для литья только около двух раз. Он сказал, что видел циркуляр «Месть» на Вест-Сайде, я полагаю, на Вест-Лейк-стрит, 71. Я спросил его, когда он стриг волосы и брил бороду на подбородке. Он сказал, примерно 7 мая. Он сказал, что днем 4 мая в его комнате было несколько человек, среди них двое Леманов».

«Я экспериментировал с фитилем. Я отрезал фитиль длиной четыре дюйма и поджег его, и можно было досчитать ровно до шести, пока он не ударил в капсюль внутри. Я экспериментировал с динамитными патронами. Я просверлил отверстие в одном конце глубиной около полутора дюймов, вставил капсюль-детонатор, приставил фитиль и взорвал его. Он стоял свободно в воздухе в камне весом около двадцати или тридцати фунтов. Когда он взорвался, он разбил камень вдребезги. Я поместил один прямо в центр кучи кустарников и кустов, и он разбил все вокруг — взял около четырех футов в каждую сторону».

При перекрестном допросе я заявил, что никогда не приводил Лингга к мировому судье для допроса. Против него не было подано никакой жалобы.

Фредерик Дрюс видел несколько банок под тротуаром у своего дома, на Норт-Паулина-стрит, 351, примерно в трех милях от Хеймаркета, и показал, что передал их мне. Его место жительства было примерно в полутора милях от Уикер-парка.

Майкл Уэйлен, детектив, связанный с участком на Чикаго-авеню, показал, что видел банки, о которых говорил предыдущий свидетель, во дворе дома 351 по Норт-Паулина-стрит, и что тех банок было четыре, одну из которых они опустошили.

Дэниел Кофлин, полицейский, дал показания о взрывном характере одной из банок, найденных на Норт-Паулина-стрит, с гремучим капсюлем и фитилем длиной около восьми дюймов. После поджигания фитиля произошел взрыв, который разбил банку, разбросав содержимое, какой-то купорос, на четыре или пять футов вокруг.

Чарльз Э. Праути, управляющий оружейного магазина на Стейт-стрит, 53, вспомнил визит мистера и миссис Энгель в магазин прошлой осенью.

«Они наводили справки о больших револьверах. Они нашли там один, который показался им удовлетворительным, и хотели узнать, по какой цене они могут получить их в количестве, может быть, сто или двести, и хотели купить этот, заплатить за него и представить на каком-нибудь митинге какого-нибудь общества. Они взяли пистолет и заплатили за него. Через неделю или две они вернулись, сказали, что пистолет удовлетворительный, и хотели узнать, могу ли я достать им партию. Я сказал, что знаю об одной партии на Востоке, и наведу справки. Я написал на Восток и обнаружил, что партия уже продана. Они были несколько разочарованы, но сказали, что нашли что-то другое за немного меньшие деньги, что подойдет для этой цели, и с этим они покинули наш магазин. Миссис Энгель часто приходит в наш магазин. У нее есть небольшой магазин на Вест-Сайде, и она покупает рыболовные снасти и другие вещи нашего профиля. Я продавал им патроны в небольшом количестве, так как они могли понадобиться ей в магазине. Когда я говорил о ружьях, я имел в виду большие револьверы, что-то вроде семидюймового ствола — думаю, 44-го или 45-го калибра, по 5,50 доллара за штуку. Когда я сказал, что цена очень дешевая, они ответили, что не хотят делать на них прибыль, это для общества. Я помню, как видел лицо мистера Парсонса в магазине. Никогда не имел с ним никаких дел».

Уильям Дж. Рейнольдс, работающий в компании «Д. Х. Ламберсон и Ко», оружейный бизнес на Стейт-стрит, 76, показал:

«Думаю, примерно в феврале или марте этого года мистер Парсонс приходил в наш магазин. Он сказал, что хочет купить партию револьверов — думаю, сорок или пятьдесят. Он хотел то, что называется старым переделанным револьвером Ремингтона, 44-го или 45-го калибра. Я согласился написать и получить котировку на револьвер. Он пришел снова, и я назвал ему цену. Он не купил никаких револьверов и после этого заходил еще раз или два. Он казался нерешительным по этому поводу».

Томас Макнамара, полицейский, показал:

«Я нашел тридцать заряженных и одну пустую бомбу из газовой трубы под тротуаром на Блумингдейл-роуд и Роби-стрит. Заряженные бомбы были снабжены капсюлями и фитилем. Они были в клеенке. Угол, где я их нашел, находится примерно в четырех кварталах от Уикер-парка. Нашел их днем 23 мая прошлого года. Три катушки фитиля в жестяной банке и две коробки динамитных капсюлей — вероятно, около двухсот капсюлей — также были в пакете».

Профессор Уолтер С. Хейнс исследовал ряд фрагментов бомб и показал следующее:

«Я профессор химии в Медицинском колледже Раша в этом городе. Я посвящаю большую часть своего времени практической химии. Я исследовал несколько кусков металла по просьбе прокурора штата. Я получил от капитана Шаака 24 июня этого года кусок бомбы, который, как говорят, был связан с Линггом. Я называю его «бомба Лингга № 1». Я получил от доктора Дж. Б. Мерфи в тот же день кусок металла, который, как говорят, был взят у офицера Мерфи. Я обозначаю его «бомба Мерфи». 22 июля я получил кусок металла, который, как говорят, был взят у офицера Дегана. Я обозначаю его «бомба Дегана». Последний кусок я получил от мистера Фуртманна. Впоследствии я получил от офицера Уэйлена кусок бомбы, который, как говорят, был связан с Линггом. Я обозначаю его «бомба Лингга № 2». На следующий день я получил от капитана Шаака куски двух других бомб, также, как говорят, связанных с Линггом. Я обозначаю их как «бомбы Лингга № 3 и 4». Я получил от мистера Фуртманна часть бомбы, которая, как говорят, была связана с мистером Спайсом, которую я обозначаю как «бомба Спайса». Все они были подвергнуты химическому исследованию. Бомбы Лингга № 1, 3 и 4 оказались состоящими главным образом из свинца с небольшим процентом олова и следами сурьмы, железа и цинка. Количество олова в этих трех бомбах немного различается. Одна из них содержала около 1,9 процента, другая около 2,4 процента, третья около 2,5 процента олова. Бомба Лингга № 2 содержала больше олова, следовательно, меньше свинца; также немного больше сурьмы и немного больше цинка. Количество олова в этой бомбе было очень близко к семи процентам. Бомба Мерфи состояла из небольшой доли олова, главным образом свинца и следов сурьмы, железа и цинка. Количество олова составляло в круглых цифрах 1,6 процента. Бомба Дегана содержала в круглых цифрах 1,6 или 1,7 процента. Остальное — свинец со следами сурьмы, железа и цинка. Бомба Спайса состояла главным образом из свинца с небольшим количеством олова, около 1,1 процента в круглых цифрах, со следами сурьмы, железа и цинка. Различные куски одной и той же бомбы немного различались по пропорциям присутствующих металлов. Бомба Дегана содержала немного больше олова, чем то, что я называю бомбой Мерфи. Нет коммерческого вещества, с которым я знаком, которое имело бы такой состав, как эти бомбы. Коммерческий свинец часто содержит следы других веществ, но, насколько мне известно, никогда не содержит олова. Припой состоит из одной трети до половины олова, а остальное — свинец. Свинец должен был быть основой для подготовки различных предметов, которые я исследовал, и это должно было быть смешано либо с оловом, либо с каким-то веществом, содержащим олово, как, например, припой».

«Бомба Лингга № 2 имела незначительный след меди. Этот кусок подсвечника (указывая) состоит из олова и свинца с определенным количеством сурьмы и цинка и небольшим количеством меди. Профессор Паттон болен около двух недель. Я работал в связи с профессором Делафонтеном вместо того, чтобы работать с Паттоном». (Бомба Спайса — это та, которую опознал свидетель Уилкинсон.)

Профессор Марк Делафонтен показал следующее:

«Я химик, преподаватель химии в средней школе в этом городе. Я химик более тридцати лет. Я провел исследование веществ, описанных профессором Хейнсом, сравнил результаты с ним, и они совпали настолько близко, насколько это возможно. Я обнаружил, что кусок подсвечника представляет собой смесь сурьмы, олова, свинца, цинка и следов меди. Я проводил эксперименты со старыми свинцовыми трубами, на которых был припой. Я взял кусок старой свинцовой трубы, которая была очень сильно отремонтирована, на нее было наложено много припоя; я расплавил его, проанализировал, и количество олова, содержащегося в смеси, составляло около семи десятых одного процента. Я не знаю ни одного коммерческого продукта, из которого могли бы состоять куски бомбы, которые я исследовал. Я никогда не находил образца свинца, содержащего хотя бы малейшие следы олова».

Майкл Уэйлен, вызванный повторно, показал, что передал профессору Хейнсу два куска свинца, которые я дал ему.

Эдмунд Фуртманн, помощник прокурора штата, заявил, что кусок свинца, который он передал профессору Хейнсу, он получил от доктора Блутхардта, и обозначил различные залы и места, о которых говорили различные свидетели, как все расположенные в округе Кук и штате Иллинойс.

Затем был вызван Теодор Дж. Блутхардт, который дал следующие показания:

«Я окружной врач. Я провел посмертное вскрытие тела Матиаса Дж. Дегана 5 мая прошлого года, перед коронерским дознанием, в больнице округа Кук. Я обнаружил глубокий порез на его лбу, другой порез над правым глазом и еще один глубокий порез, около двух дюймов длиной, на левой стороне. Я обнаружил большую рану, по-видимому, огнестрельную рану — дыру в середине левого бедра. Я обнаружил семь следов взрыва на его правой ноге и два на левой ноге. Большая дыра в середине левого бедра была смертельной раной, вызванной взрывчатым веществом, куском свинца, который проник через кожу, разрушил внутренние мышцы и разорвал бедренную артерию, что вызвало смерть от кровотечения. Кроме того, у него была рана на тыльной стороне левой стопы, также вызванная куском свинца, который проложил себе путь через кости голеностопного сустава. Я нашел кусок за внутренней лодыжкой левой стопы. Оба куска я передал мистеру Фуртманну. Внешний вид той раны на левом бедре был как от винтовочной пули. Она была круглой и не очень рваной; она была чисто прорезана через кожу, но мышцы бедра были все ушиблены и разорваны — образовали своего рода пульпообразную полость размером с гусиное яйцо внутри. Снаряд застрял в верхней части бедра, примерно в четырех дюймах выше места, где он вошел. Матиас Дж. Деган умер от кровоизлияния из бедренной артерии, вызванного этой раной, которую я описал».

«7 мая я провел посмертное вскрытие тела Джона Барретта, на Ист-Чикаго-авеню, 171. Снаряд прошел через одиннадцатое ребро в верхнюю часть печени, примерно на три дюйма в глубину. Там я нашел кусок свинца и кусок синей ткани с подкладкой. Правое легкое было спавшимся. Из отверстия в диафрагме воздух устремился в полость грудной клетки и сжал легкое. В результате раны в печени произошло сильное кровоизлияние в грудную клетку, а также в брюшную полость. Эта рана, нанесенная этим взрывчатым куском материала, была причиной его смерти. У него было несколько других ран».

«В тот же день я провел посмертное вскрытие тела Джорджа Ф. Мюллера в больнице округа Кук. Этот человек умер, по моему мнению, от последствий пистолетной пули, которая ранила тонкий кишечник и вызвала воспаление кишечника».

«8 мая я провел посмертное вскрытие тела Тима Флавина. У него была небольшая рана в спине, в четырех дюймах слева от позвоночника. Снаряд, который не был пистолетной пулей, прошел в брюшную полость под двенадцатым ребром. Я обнаружил много крови в обеих полостях, и причиной его смерти было внутреннее кровоизлияние».

«10 мая я провел посмертное вскрытие тела Майкла Шиэна. Он умер от истощения, вызванного огнестрельной раной из пистолета на правой стороне брюшной полости, в трех дюймах справа и четырех дюймах выше пупка. Пуля прошла через брыжейку и нижнюю часть печени в мышцы брюшной полости. В брюшной полости и печени было значительное количество крови. Окружающие ткани были очень сильно воспалены».

«17 мая я провел посмертное вскрытие тела Томаса Реддена в больнице округа Кук. Я обнаружил ссадину над правым глазом, небольшую рваную рану на нижней части левого бедра, большую рваную рану, прободающую правое предплечье, сложный перелом левой большеберцовой кости, большую рваную рану на задней части левой голени, круговую рану на правой голени в двух дюймах ниже коленного сустава, доходящую до кости, другую рану на правой голени примерно в семи дюймах выше лодыжки, большую рваную рану на левой стороне спины. Я обнаружил, что легкие сильно воспалены, а клапаны крови увеличены над почками, и печень несколько воспалена с так называемым мутным набуханием. По моему мнению, он умер от последствий этих ран, вызвавших заражение крови».

Джеймс Бонфилд, будучи вызванным повторно, заявил:

«Я обнаружил ряд знамен в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Всего я нашел около сорока знамен. Я могу лишь некоторые из них опознать как найденные в «Арбайтер-Цайтунг»».

Прокурор штата Гриннелл объявил, что обвинение завершило представление доказательств. После этого адвокаты подсудимых ходатайствовали об удалении присяжных из зала суда, чтобы представить и обосновать от имени Нибе ходатайство о вынесении присяжными вердикта «не виновен» в отношении Нибе. Судья Гэри отклонил это ходатайство.

Аналогичное ходатайство от имени других подсудимых, за исключением Огаста Спайса и Адольфа Фишера, также было отклонено судом.

ГЛАВА XXV.

Программа защиты — Воспоминания мэра Харрисона — Рассказ Саймонсона — Наглядное описание — Взгляд на динамит с высоты птичьего полета — Фергюсон и бомба — «Размером с бейсбольный мяч» — Теория защиты о бунте — Утверждение, что полиция была агрессором — Доктор Тейлор и следы от пуль — Нападки на правдивость Гилмера — Противоречивые показания — Свидетели, которые дали показания.

Г-н МОЗЕС САЛОМОН открыл дело со стороны анархистов в субботу, 31 июля. Он заявил, что подсудимые неизменно отказывались верить в то, что кто-либо из присяжных будет готов осудить кого-либо из подсудимых только за то, что он является анархистом или социалистом.

«Г-н Гриннелл, — сказал г-н Саломон, — не сообщил вам, что у него есть человек, с помощью которого он мог бы доказать, кто бросил бомбу, и он не рассчитывал представить это доказательство, пока не обнаружил, что без него не может поддерживать обвинение против этих подсудимых; и именно когда дело близилось к завершению со стороны обвинения, государство внезапно изменило позицию и представило профессионального бродягу и профессионального лжеца, как мы вам покажем, чтобы доказать, что один из этих подсудимых был связан с метанием бомбы. Они тогда признали, как мы утверждали и утверждаем сейчас, что это единственный способ, которым они могут поддержать свое дело здесь».

Затем г-н Саломон обратил внимание присяжных на обвинение, предъявленное подсудимым, и сказал:

«Как я сказал вам минуту назад, их не обвиняют в анархизме; их не обвиняют в социализме; их не обвиняют в том, что анархия и социализм опасны или полезны для общества; но, согласно закону, по которому мы сейчас действуем, против них должно быть выдвинуто конкретное обвинение, и только оно должно быть доказано, и долг присяжных — взвесить доказательства, относящиеся к этому обвинению; и ни на какой другой пункт они не могут обращать внимание. Теперь, господа, обвинение здесь показано этим обвинительным актом. Это и есть обвинение. Это то, что включает в себя дело, и на этом подсудимые и обвинение должны либо устоять, либо пасть. Этот обвинительный акт — за убийство Матиаса Дж. Дегана. Утверждается, что каждый из этих подсудимых совершил преступление, каждый подсудимый индивидуально; и это утверждается рядом различных способов. Теперь я хочу обратить ваше внимание на закон, регулирующий этот обвинительный акт, и прочитать его вам; и я представляю закон вам сейчас, господа, чтобы вы могли понять, как мы рассматриваем это дело и как доказательства зависят от того, каков закон».

Затем г-н Саломон зачитал закон об убийстве и статут о соучастниках и пояснил:

«Закон гласит: независимо от того, советовали ли эти подсудимые в целом использовать динамит для целей, которые они стремились осуществить, если никто из них не советовал бросать ту бомбу на Хеймаркете, они не могут нести ответственность за действия других в другое время и в других местах. Что свидетельствуют представленные здесь доказательства? Кому-то из вас, господа, может прийти в голову спросить: «Что же, могут ли эти подсудимые проповедовать использование динамита? Могут ли им позволить продолжать призывать людей свергнуть нынешнее правительство и нынешнее состояние общества, не неся за это ответственности и не подвергаясь наказанию? Разве нет закона, которому эти люди могут быть подвергнуты и наказаны, если они делают это?» Есть, господа, но это не является и никогда не было убийством, и если они подсудны, как свидетельствуют доказательства, представленные обвинением, то это по другому и иному закону, и никакая попытка со стороны обвинения перепрыгнуть через широкую пропасть, отделяющую эти два преступления, не может быть успешной, если она не совершается из чистой ненависти, злобы, недоброжелательности или из-за предрассудков. Закон защищает каждого гражданина. Он наказывает каждого виновного человека в соответствии с мерой его преступления; не больше и не меньше. Если человек виновен в заговоре или если он виновен в государственной измене, он подлежит наказанию за это преступление, а не за более тяжкое. Это то, что сказали жители штата Иллинойс, и это их закон. Это то, что они хотят видеть исполненным, и именно за это я стою здесь как защитник этих подсудимых. Я требую для них и для всего народа этого штата, чтобы закон применялся так, как он найден и как они распорядились его исполнять. Теперь, что это за статут о заговоре, в котором эти подсудимые могут быть виновны, если они вообще в чем-то виновны?»

МОЗЕС САЛОМОН. С фотографии.

Затем он зачитал закон, касающийся заговора, и продолжил:

«Доказательства по этому делу, за исключением показаний Гилмера, показывали и показывают только то, что у штата есть дело в рамках тех разделов, которые я только что зачитал вам, и никакое другое, если у них вообще есть дело против них. Теперь, господа, я зачитал вам раздел статута, касающийся соучастников. Как я уже говорил вам ранее, только исполнитель и пособник в совершении преступления, согласно решению почти каждого верховного суда в Соединенных Штатах и Англии, могут быть привлечены к ответственности».

Г-н Саломон затронул один или два второстепенных момента и заключил следующим образом:

«Этот взгляд на закон, что должно быть доказано, что они являются соучастниками преступления, — это единственный пункт, на котором обвинение может поддержать свое дело, и единственный, на котором это дело должно основываться, согласно нашему взгляду. Теперь, эти подсудимые не преступники; они не грабители; они не взломщики; они не обычные воры; они не опускаются до мелких преступных актов. Напротив, эти доказательства убедительно показывают, что они люди с широкими чувствами гуманности, что их единственным желанием было, и их жизни были посвящены, улучшению положения их ближних. Они не стремились лишить жизни какого-либо человека, какого-либо индивидуума, злонамеренно убить или уничтожить кого-либо, равно как и не стремились лишить какого-либо человека его собственности ради собственной выгоды. Они не стремились получить собственность Маккормика для себя; они не стремились получить собственность Маршалла Филда для себя и лишить Маршалла Филда ее преступным путем, но они стремились и трудились, чтобы установить иную социальную систему. Это правда, что они приняли средства, или хотели принять средства, которые не были одобрены всем человечеством. Это правда, что их методы были опасными, возможно; но тогда их следовало остановить в самом начале. Мы рассчитываем доказать вам, господа, что эти люди поддерживали того, у кого меньше всего друзей; что они стремились улучшить положение рабочего человека. У рабочих людей и так мало друзей. У них нет средств, без объединения и помощи своих ближних, улучшить свое положение, и именно для того, чтобы способствовать этой цели и поднять их над постоянным трудом, постоянной работой, постоянным беспокойством и постоянным волнением, и чтобы их ближние действовали и были как человеческие существа, а не как животные, эти подсудимые посвятили свои жизни и энергию. Если это было в продолжение этого, возможно, вызванное частыми неудачами и постоянной силой, применяемой против них, что они пришли к выводу, что необходимо использовать силу против силы, мы не знаем, и мы не рассчитываем доказать или отрицать, что эти подсудимые выступали за использование силы, равно как мы не намерены сейчас извиняться за что-либо, что они сказали, или оправдывать их действия. Это не место и не время для адвоката по этому делу, или для господ присяжных, оправдывать действия этих подсудимых или поощрять их. С этим мы здесь не имеем ничего общего. Наша цель — просто показать, что эти подсудимые не виновны в убийстве, в котором они обвиняются в этом обвинительном акте. Но вопрос навязан нам, чтобы сказать, было ли это правильно или неправильно, и имели ли они право выступать за улучшение положения своих ближних. Как сказал г-н Гриннелл, он хотел повесить социализм и анархию; но двенадцать человек, ни двенадцать сотен, ни двенадцать тысяч не могут искоренить анархию или вырвать с корнем социализм, не более, чем они могут сделать это с демократией или республиканизмом, которые лежат в сердце и в голове. Согласно нашим формам правления, каждый человек имеет право верить и право выражать свои мысли, будь они враждебны нынешним институтам или благоприятны им; но если этот человек, независимо от того, что он проповедует или кто он, будь то демократ, республиканец, социалист или анархист, убивает и уничтожает человеческую жизнь преднамеренно и преступно, этот человек, будь он высоко или низко, подлежит уголовному правосудию и должен быть наказан за свое преступление, и ни за какое другое».

«Теперь, какова была цель этих подсудимых, как их обвиняют, в том, чтобы быть такими кровожадными? Их целью было изменить общество, привести в действие и исполнение свои социалистические и анархические идеи. Были ли они правы или неправы, или мы не имеем к этому никакого отношения? Как я сказал вам, они имели право выражать свои идеи. Они имели право. Они имели право приобретать сторонников, делать анархистов и социалистов, но будет ли когда-либо установлен социализм или анархия, никогда не зависело от этих подсудимых, никогда не покоилось в банке с динамитом или в динамитной бомбе. Это зависит от огромной массы людей, от народа Чикаго, Иллинойса, Соединенных Штатов, мира. Если они, народ, хотят анархии, хотят социализма, если они хотят демократии или республиканизма, они могут и они установят это. Но народ также проявит некоторую терпимость к взглядам. Теперь, эти подсудимые утверждают, что социализм — это прогрессивная социальная наука, и это будет частью доказательств, которые вы должны будете определить. Должен ли мир оставаться таким, каким мы нашли его, когда родились, или мы имеем право показать нашим ближним лучший путь, более благородную жизнь, лучшее состояние? Это то, что утверждают эти подсудимые, если их вынуждают выйти за рамки вопроса по этому делу... В продолжение этого плана, что сделали эти подсудимые? Убили ли они много людей? Каков был их план, когда они советовали использовать динамит? Они намеревались использовать динамит в продолжение общей революции; никогда, никогда против какого-либо индивидуума. Мы покажем вам, что это была их цель, как доказательства, я думаю, частично уже показывают, что когда была начата общая революция или всеобщая забастовка, когда на них нападали, что тогда, фактически, при выполнении целей этой забастовки или этой революции, что тогда они должны использовать динамит, и не раньше. Если незаконно вступать в заговор для осуществления этого, эти люди должны нести ответственность за это. Мы покажем вам, что эти люди, осуществляя свой план по улучшению положения рабочих, начали движение за восьмичасовой рабочий день. Они начали движение за раннее закрытие. Они начали каждое движение, которое стремилось облегчить положение рабочего человека и дать ему больше времени для своей семьи, для взаимной выгоды. Это то, что эти подсудимые выдвигают в качестве защиты. Это то, что, как они утверждают, было их правом делать, и это то, что, как они утверждают, они сделали, и они не сделали ничего больше».

«Теперь, господа, мы не говорим, что желаем вдаваться в эти доказательства, потому что считаем, что они не имеют никакого отношения к этому делу, если наша теория верна; но если нас вынуждают показать, почему они делали эти вещи, это просто для того, чтобы убедить вас, что их цели не были направлены на грабеж, не на воровство, не на получение собственности для себя, и не на злонамеренное или умышленное уничтожение доброго имени или имущественных интересов какого-либо человека».

«Мы рассчитываем показать вам, далее, что эти подсудимые никогда не вступали в заговор, ни один из них, чтобы лишить жизни какого-либо отдельного человека в любое время или в любом месте; что они никогда не вступали в заговор или не замышляли лишить, в это время или в любое другое время, жизни Матиаса Дегана или любого количества полицейских, за исключением самообороны при осуществлении их первоначальной цели. Мы рассчитываем, далее, показать вам, что в ночь на 4 мая эти подсудимые собрались мирно, что цель собрания была мирной, что его цели были мирными, что они произнесли ту же речь, что и раньше, что толпа слушала, и что ни одного действия не произошло там, до прихода полицейских, за которое кто-либо из присутствующих мог бы быть привлечен к ответственности по закону. Они собрались там, господа, согласно положению нашей Конституции, чтобы осуществить право на свободу слова, обсудить положение рабочих, обсудить вопрос о восьмичасовом рабочем дне. Они собрались там, чтобы попутно обсудить то, что они считали бесчинствами у Маккормика. Никто не ожидал, что будет брошена бомба; никто не ожидал, что кто-либо пострадает на этом собрании; но пока некоторые из этих подсудимых были там и пока это собрание мирно продолжалось, полиция, с дьявольским умыслом, как мы рассчитываем доказать, обрушилась на эту группу со своими револьверами в руках и карманах, готовыми к немедленному использованию, намереваясь уничтожить жизнь каждого человека, который стоял на этой рыночной площади. Это кажется ужасным, господа, но это та информация, которую мы имеем и которую мы рассчитываем показать вам. Мы рассчитываем показать вам далее, господа, что толпа не стреляла, что ни один человек не сделал ни одного выстрела в полицейских офицеров. Мы рассчитываем показать вам, что у г-на Филдена не было в ту ночь, и никогда не было в его жизни, револьвера; что он не стрелял, и что эта часть показаний здесь неверна. Мы рассчитываем показать вам далее, господа, что свидетель Гилмер, который показал, что видел, как Спайс зажег спичку, которая вызвала разрушение от бомбы, является профессиональным и закоренелым лжецом; что ни один человек в городе Чикаго, который знает его, не поверит ему под присягой, и, действительно, я мог бы почти сказать, что вряд ли даже понадобился бы свидетель, чтобы показать ложность его показаний, потому что мне кажется, что они должны развалиться под собственным весом. Мы рассчитываем показать вам, господа, что Томпсон сильно ошибался; что в ту ночь Шваб никогда не видел и не разговаривал с г-ном Спайсом; что он был на Хеймаркете рано вечером, но что он ушел до того, как началось собрание, и до того, как он вообще видел г-на Спайса в тот вечер. Мы рассчитываем показать, что г-н Парсонс, далеко не думая о чем-то плохом, и Фишер, тихо сидели в зале Зепфа, выпивая, возможно, стакан пива в то время, когда взорвалась бомба, и что это было таким же большим сюрпризом для них, как и для любого из вас. Мы рассчитываем показать вам, что Энгель был дома в то время, когда взорвалась бомба, и что он ничего об этом не знал. С местонахождением Лингга вы уже знакомы. Может показаться странным, почему он изготавливал бомбы. Ответ на это таков: он имел право иметь свой дом, полный динамита. Он имел право иметь оружие всех описаний в своих помещениях, и пока он не использовал его или не советовал его использование, и оно не было использовано в соответствии с его советом, он не несет ответственности не больше, чем человек, который совершает многочисленные кражи со взломом, человек, который совершает многочисленные кражи, который ходит по улицам, подлежит аресту и наказанию только тогда, когда он совершает действие, которое делает его подсудным по закону».

«Я не рассчитывал обращаться к вам по поводу г-на Нибе, и мне нет необходимости делать много комментариев по этому поводу, но мы покажем вам, что г-н Нибе не знал об этом собрании, что он не присутствовал, что он никоим образом не был связан с ним, и нет никаких доказательств, показывающих, что он был. Мы также докажем вам, господа, что г-н Филден не пошел по переулку, как показали некоторые свидетели обвинения, а что он пошел по улице Десплейнс к Рэндольф, и вверх по Рэндольф, как, действительно, если моя память мне не изменяет, заявления, сделанные г-ном Филденом сразу после происшествия, уже достаточно показывают».

«Теперь, господа, в заключение, как я заявил вам минуту назад, мы не намерены защищаться от социализма, мы не намерены защищаться от анархизма; мы рассчитываем нести ответственность только за то, что мы сделали, и нести ее в порядке, указанном законом. Согласно обвинению, по которому эти подсудимые содержатся под стражей по этому обвинительному акту, мы докажем вам, и я надеюсь, к вашему полному удовлетворению, что дело против них не было доказано. Будут ли они социалистами или анархистами, мы надеемся, не повлияет ни на кого из вас, господа. Что бы они ни проповедовали, или что бы они ни говорили, или какова бы ни была их цель, если это не было связано с метанием бомбы, ваша присяга требует оправдать их. Мы рассчитываем представить все эти доказательства, и мы рассчитываем на такой результат».

В понедельник, 2 августа, защита начала представлять свои доказательства. Первым свидетелем был Картер Х. Харрисон, тогдашний мэр Чикаго. Его показания были следующими:

«Я мэр города Чикаго уже более семи лет. 4 мая я присутствовал во время части так называемого собрания на Хеймаркете. Накануне на фабрике Маккормика произошел бунт, который, как мне представили, вырос из речи, произнесенной г-ном Спайсом. Утром 4-го числа я получил информацию о выпуске циркуляра особого характера, призывающего к собранию на Хеймаркете в ту ночь. Я распорядился начальнику полиции, что если на этом собрании будет сказано что-либо, что может вызвать повторение таких событий, как на фабрике Маккормика, собрание должно быть разогнано. Я считал, что для меня лучше быть там и разогнать собрание самому, вместо того чтобы оставлять это какому-либо полицейскому. Я пошел на собрание с целью разогнать его, если сочту это необходимым для безопасности города. Я прибыл туда примерно за пять минут до восьми. Вокруг Хеймаркета было большое скопление людей, но прошло так много времени до начала выступлений, что, вероятно, две трети собравшихся там людей ушли, как мне показалось. Было около половины девятого, когда начались выступления, и собрание сгруппировалось вокруг здания Крейна или переулка рядом с ним».

«Г-н Спайс, возможно, говорил одну или две минуты, прежде чем я подошел достаточно близко, чтобы отчетливо слышать, что он говорил. Я полагаю, что покинул собрание между 10 и 10:05 часами той ночью. Я оставался, чтобы послушать речь г-на Спайса, и я слышал всю речь г-на Парсонса до момента моего ухода, за исключением пяти или десяти минут, в течение которых я ходил на участок. Когда я решил, что г-н Парсонс близится к завершению своей речи, я пошел на участок, поговорил с капитаном Бонфилдом и решил идти домой, но вместо того, чтобы идти немедленно, я вернулся, чтобы послушать еще немного; оставался там еще около пяти минут, а затем ушел. Примерно через двадцать минут после того, как я покинул собрание, я услышал звук взрыва бомбы у себя дома. Находясь на собрании, я заметил, что за мной наблюдали, когда я зажег спичку, чтобы прикурить сигару, и яркое пламя осветило мое лицо. Я подумал, что г-н Спайс заметил меня, так как тон его речи внезапно изменился, но это лишь предположение. До этого изменения в тоне речи г-на Спайса я опасался, что его замечания вынудят меня разогнать собрание. Я был там с этой целью; то есть, это было мое собственное решение сделать это вопреки воле полиции. После того случая общий тон речи Спайса был таким, что я заметил капитану Бонфилду, что она была скучной».

«Произошло ли что-либо в обращении Спайса или Парсонса, после инцидента с зажиганием вашей сигары, о котором вы упомянули, что привело вас к выводу предпринять какие-либо действия в отношении разгона собрания?»

Обвинение возразило против ответа, и возражение было удовлетворено.

«Я, фактически, не предпринял никаких действий на собрании по его разгону. Были случайные ответы из аудитории, такие как «Стреляйте в него», «Повесьте его» или тому подобное, но я не думаю, судя по направлениям, откуда они исходили, здесь и там и вокруг, что было более двух или трех сотен реальных сочувствующих ораторам. Несколько раз крики «Повесьте его» доносились от мальчика на окраине, и толпа смеялась. Я чувствовал, что большинство толпы были праздными зрителями, и ответы были почти в такой же степени тем, что можно назвать «подшучиванием», как и абсолютными аплодисментами. Некоторые из ответов были явно горькими; они исходили непосредственно вокруг трибуны. Аудитория насчитывала от восьмисот до тысячи человек. Люди, присутствовавшие, насколько я мог видеть в течение получаса до начала выступлений, были, по-видимому, рабочими или механиками, и большинство из них не были англоговорящими людьми — в основном немцы. Ни со стороны одного, ни со стороны другого оратора не было сделано предложения, направленного на призыв к немедленному применению силы или насилия по отношению к какому-либо лицу в ту ночь; если бы было, я бы разогнал их немедленно. После того как я вернулся с участка, Парсонс все еще говорил, но, очевидно, приближался к концу. Становилось облачно и выглядело как угрожающий дождь, и я подумал, что все почти закончилось. Там не было и четверти той толпы, которая была там в течение вечера, слушая ораторов в то время. В толпе я слышал, как очень многие немцы использовали выражения о своем недовольстве тем, что их привели туда и устроили эти выступления. Когда я ходил на участок во время речи Парсонса, я заявил капитану Бонфилду, что думаю, что выступления почти закончены; что ничего еще не произошло или не выглядело вероятным, чтобы потребовать вмешательства, и что ему лучше отдать приказы своим резервам на других участках идти домой. Бонфилд ответил, что он пришел к такому же выводу из докладов, принесенных ему, но он подумал, что было бы лучше удержать людей на участке до тех пор, пока собрание не закончится, а затем сослался на слух, который он слышал в ту ночь, который, как он думал, сделает необходимым для него держать своих людей там, с чем я согласился. Во время моего присутствия на собрании я не видел никакого оружия вообще ни на ком».

На перекрестном допросе г-н Харрисон заявил:

«Слух, о котором я упоминал, был пересказан мне капитаном Бонфилдом сразу после моего прибытия на участок. Бонфилд сказал мне, что только что получил информацию, что собрание на Хеймаркете, или его часть, пойдет к товарным складам Милуоки и Сент-Пол, тогда заполненным «штрейкбрехерами», и взорвет их. Также был намек, что это собрание может быть проведено просто для того, чтобы привлечь внимание полиции к Хеймаркету, в то время как реальная атака, если таковая будет, должна быть совершена в ту ночь на Маккормика. Это были те непредвиденные обстоятельства, в отношении которых я слушал эти речи. Слушая речи, я пришел к выводу, что это не организация для уничтожения собственности в ту ночь, и пошел домой. Мой приказ Бонфилду был, что резервы, удерживаемые на других участках, могут быть отправлены домой, потому что я узнал, что все спокойно в районе, где расположена фабрика Маккормика. Бонфилд ответил, что он уже приказал резервам на других участках идти в их обычном порядке».

«Бонфилд был там, направленный начальником полиции, в управлении этим собранием, вместе с капитаном Уордом. Я не помню, чтобы слышал, как Парсонс кричал «К оружию! К оружию! К оружию!». Когда я говорю о слухе в отношении возможной атаки на Маккормика, факт в том, что это был не слух, который исходил от других, а скорее страх или опасение с моей собственной стороны, и это было предложено сначала мной самим, что это может быть целью этого собрания. Было прямое заявление г-на Бонфилда мне, что он слышал слух о товарных складах».

Бартон Саймонсон, торговый агент компании E. Rothschild & Bros., занимающейся оптовой торговлей одеждой, решил, после ужина в доме своей матери, № 50 по Западной Огайо-стрит, посетить собрание на Хеймаркете, и он пошел туда и оставался на протяжении всего разбирательства, до взрыва бомбы. Он показал:

«Ораторы были к северо-востоку от меня, перед зданием Crane Bros., в нескольких футах к северу от переулка. Я помню переулок особенно. Насколько я помню речь Спайса, он сказал: «Пожалуйста, к порядку. Это собрание не созвано для того, чтобы спровоцировать какой-либо бунт». Затем он сказал, что Маккормик обвинил его в убийстве людей на собрании накануне вечером; что г-н Маккормик был лжецом. Маккормик сам был ответственен. Кто-то возражал против его выступления на собрании возле Маккормика, потому что он был социалистом. Люди, к которым он обращался, были хорошими христианами, посещающими церковь. Пока он говорил, люди Маккормика вышли. Некоторые из мужчин и мальчиков двинулись на них и немного безобидно поразвлекались, бросая камни в окна и т. д. Затем он сказал, что некоторые рабочие были застрелены и убиты полицией. Это все, что сохранила моя память».

«Парсонс проиллюстрировал, что капиталисты получают большую часть прибыли от всего сделанного. Я помню, в своей речи он сказал: «К оружию! К оружию! К оружию!», но в какой связи, я не могу вспомнить. Кто-то в толпе сказал: «Стреляйте» или «Повесьте Гулда», и он говорит: «Нет, очень многие вскочат и займут его место. То, к чему стремится социализм, — это не смерть индивидуумов, а системы».

«Филден говорил очень громко, и так как я никогда раньше в жизни не посещал социалистическое собрание, я подумал, что они немного дикие. Филден говорил о конгрессмене из Огайо, который был избран рабочими и признался, что никакое законодательство не может быть принято в пользу рабочих; следовательно, он сказал, что нет смысла пытаться сделать что-либо путем законодательства. После того как он поговорил некоторое время, темное облако с холодным ветром пришло с севера. Многие люди ушли раньше, но когда пришло облако, очень многие люди ушли. Кто-то сказал: «Давайте разойдемся» — в какое-то место, я не могу вспомнить название места. Филден сказал, что он почти закончил, нет нужды расходиться. Он сказал два или три раза: «Теперь, в заключение» или что-то в этом роде, и я стал нетерпелив. Затем я услышал шум и много гама в аудитории, и кто-то сказал: «Полиция». Я посмотрел на юг и увидел линию полиции, когда она была примерно у трамвайных путей на Рэндольф-стрит. Полиция двигалась, пока передняя часть колонны не дошла до фургона ораторов. Я слышал, как кто-то возле фургона сказал что-то о разгоне. Я видел некоторых людей на фургоне. Я не мог сказать, кто они были. Примерно в то время, когда кто-то отдавал этот приказ разойтись, я отчетливо услышал два слова, доносящиеся из окрестностей фургона или из фургона. Я не знаю, кто их произнес. Слова были «мирное собрание». Это было за несколько секунд до взрыва бомбы. Когда полиция маршировала через толпу, последняя уходила на тротуары по обе стороны, некоторые шли на север, некоторые немногие шли по Рэндольф-стрит на восток, а некоторые на запад. Я не слышал никакого такого восклицания, как «Вот идут ищейки полиции; вы делайте свой долг, а я буду делать свой», из местности фургона или от г-на Филдена. Я не слышал ничего подобного в ту ночь. В то время, когда взорвалась бомба, я все еще был на своей позиции на лестнице. Репортер разговаривал со мной, пока я был на этой лестнице. Я помню, он спустился, и прямо перед тем, как пришла полиция, он снова пробежал мимо меня. Не было сделано ни одного пистолетного выстрела ни одним человеком на фургоне до того, как взорвалась бомба. Никаких пистолетных выстрелов нигде до взрыва бомбы. Сразу после того, как был отдан приказ разойтись, я увидел зажженный фитиль или что-то — я не знал, что это было в то время, — подняться из точки почти в двадцати футах к югу от южной линии переулка Крейна, примерно из центра тротуара на восточной стороне улицы, из-за каких-то ящиков. Я уверен, что ее не бросили из переулка. Я впервые заметил ее примерно в шести или семи футах в воздухе, немного выше головы человека. Она полетела по северо-западному курсу и поднялась примерно на пятнадцать футов от земли, и упала примерно в середине улицы. Взрыв последовал почти немедленно, возможно, в течение двух или трех секунд. Нечто вроде облака дыма последовало за взрывом. После того как бомба взорвалась, началась пистолетная стрельба. С моей позиции я мог отчетливо видеть вспышки пистолетов. Моя голова была примерно в пятнадцати футах от земли. Могло быть от пятидесяти до ста пятидесяти пистолетных выстрелов. Они исходили примерно из центра того места, где была полиция. Я не наблюдал ни вспышек пистолетных выстрелов, ни слышал звука каких-либо выстрелов из толпы по полиции до стрельбы полицией. Я оставался на своей позиции от пяти до двадцати секунд. Стрельба шла во всех направлениях, как вверх, так и вниз. Я мог видеть по вспышкам пистолетов, что полиция стреляла вверх. Полиция не только стреляла в толпу, но я заметил, что несколько из них стреляли, как только они случайно вскидывали руки. Я пришел к выводу, что моя позиция была, возможно, более опасной, чем внизу в толпе, и тогда я побежал вниз к подножию лестницы, побежал на запад по тротуару на Рэндольф-стрит на короткое расстояние, а затем по дороге. Толпа бежала в том же направлении. Мне пришлось перепрыгнуть через человека, лежащего на земле, и я увидел, как другой человек упал передо мной примерно в ста пятидесяти — двухстах футах к западу от Десплейнс-стрит. Я схватил его за руку и хотел помочь ему, но стрельба была такой оживленной позади меня, что я просто отпустил и побежал. Я был в тылу толпы, бегущей на запад, полиция все еще позади нас. Не было никаких выстрелов из направления, в которое я бежал».

«Я не являюсь и никогда не был членом какой-либо социалистической партии или ассоциации. Проходя через толпу перед собранием, я заметил по их внешнему виду, что собрание состояло в основном из обычных рабочих, механиков и т. д. Аудитория слушала, и время от времени раздавались крики «Стреляйте в него!», «Повесьте его!» из аудитории. Я не нашел никакой разницы в поведении толпы во время речи Филдена от того, что было во время Парсонса или Спайса. В ходе разговора, который у меня был с капитаном Бонфилдом на участке перед собранием в ту ночь, я спросил его о беспорядках в юго-западной части города. Он говорит: «Беда там в том, что эти» — использовал ли он слово социалисты или забастовщики, я не знаю — «смешивают своих женщин и детей с ними и вокруг них и перед ними, и мы не можем добраться до них. Я хотел бы собрать три тысячи из них в толпе, без их женщин и детей» — и, насколько я помню, он добавил: «и я быстро с ними разделаюсь». Я заметил несколько женщин и детей внизу ступеней, где я был. Я не думаю, что были какие-либо в основной массе толпы вокруг фургона. В то время, когда полиция подошла туда, я не заметил никаких женщин или детей».

На перекрестном допросе г-н Саймонсон сказал:

«Я несколько раз посещал полицейские участки в городе. Я посещал собрание Армии спасения на Ист-Чикаго-авеню, и я подумал, что хулиганы там прервали собрание. Я ходил к капитану Шааку два или три раза по этому поводу. Я был однажды на участке на Десплейнс-стрит и подал жалобу на полицейского за оскорбление старика, и однажды вечером я привел туда парня, который просил меня о чем-то, чтобы получить ночлег на Вест-Сайде, и я попросил полицию позаботиться о нем. И в другой раз, когда я услышал о том, как обращаются с людьми, получившими ночлег на участке, я пошел на участок, чтобы убедиться самому, что является фактом по этому вопросу, и капитан Уорд рассказал мне другую историю».

«Я пошел на собрание на Хеймаркете из любопытства, чтобы узнать, какие собрания они проводят, полагая, что газеты обычно искажают такие вещи. У меня было впечатление, что газеты искажали собрания рабочих, не из чего-то определенного, что у меня было, а из того, что я видел отчеты в газетах о событиях, которые я видел, и, как правило, они были однобокими. Я пошел на собрание, чтобы убедиться самому — доказать или опровергнуть свое впечатление. Это была одна из моих причин пойти туда. В том разговоре с г-ном Бонфилдом, о котором я давал показания, никто другой не присутствовал. Это было в главном офисе участка на Десплейнс-стрит. Капитан Уорд, я полагаю, ходил вокруг в то время. В полицейском участке было много шума, и мы говорили тихо. Я полагаю, никто другой не мог это слышать. Я полагаю, это было прошлой осенью, когда я посещал полицейский участок Норт-Сайда снова по поводу Армии спасения. Я посетил около полудюжины их собраний. Я видел капитана Шаака на участке. Я не просил его арестовать каких-либо людей, которые нарушили собрание, или арестовать людей из Армии спасения. Я сказал ему, что, идя на собрание, я слышал, как кто-то произнес очень порочную клятву и проклинал людей из Армии спасения. Полиция стояла в пределах слышимости, и толпа присоединилась к смеху. Я сказал ему, что мне кажется, что полиция не должна позволять ничего подобного. Окна Армии спасения были забиты досками. Я сказал капитану Шааку, что кажется неправильным, что перед полицейским участком они должны делать что-то подобное. Он сказал, что прикажет убрать доски, и если они хотят защиты, они могут ее получить. Я ходил в другой раз к капитану Шааку, когда некоторые люди из Армии спасения были заключены в Брайдвелл. Мэр Харрисон дал мне записку г-ну Фелтону, говоря ему отпустить их, и я пошел к капитану Шааку, чтобы сказать ему об этом».

«Мое воспоминание таково, что Филден сказал: «Закон — ваш враг. Убейте его, заколите его, задушите его, или он задушит вас». Когда пришла полиция, я посмотрел на них и на толпу. Я наблюдал за обоими в некоторой степени. Я не знаю, сколько было линий полиции. Когда я увидел их на путях на Рэндольф-стрит, я увидел прямую линию полиции, заполняющую всю улицу. Была более чем одна колонна, но я не знаю, сколько. Я в то время обдумывал вопрос о своей собственной безопасности. Я смотрел в направлении фургона в то время, когда была брошена бомба. Я не видел, чтобы офицер приказывал собранию разойтись, но слышал, как кто-то, в какой-то форме, сказал собранию разойтись. Единственные слова, которые я помню, что слышал, были: «Приказ — собранию — разойтись». Во время произнесения этого, или сразу после него, я слышал, как кто-то сказал что-то, из чего я уловил два слова: «Мирное собрание». Первая колонна полиции стояла примерно на линии с северной линией переулка. Я не знаю, где были другие колонны по отношению к тому месту, где взорвалась бомба. Я только видел, как полиция большой группой маршировала. Мне показалось в то время, как будто бомба ударилась о землю и взорвалась прямо позади передней линии полиции. Я видел полицейских позади первой линии полиции, но я не различал колонны. Я не знаю, взорвалась ли бомба прямо позади передней линии, или между второй и третьей, или третьей и четвертой линиями».

«Стрельба началась со стороны полиции, прямо в центре улицы. Я не видел ни одного выстрела, сделанного из толпы ни с одной стороны улицы. Я не знаю, что стало с людьми в фургоне. Я не думаю, что были какие-либо выстрелы в окрестностях фургона. Я не смотрел на фургон все время, а смотрел на сцену в целом. Если вы поднялись на место такое высокое, как я был, и было темно, вы могли видеть каждую вспышку; вспышки показывают себя немедленно, когда они выходят из револьвера, темной ночью. Сцена так запечатлелась во мне, что сейчас, оглядываясь назад, я вижу ее так, как видел тогда. Глядя на то место, где взорвалась бомба, я не мог не смотреть и в сторону фургона. Мое впечатление таково, что ящики на противоположной стороне улицы были от двух до четырех футов высотой. Я был на Хеймаркете, чтобы осмотреть место, несколько раз после 4 мая, чтобы получить представление о размерах этого дела. Я ходил туда по своей собственной воле; никто не просил меня идти туда. Это было по пути к дому матери. Я работаю в Rothschild Brothers, на комиссии».

Когда этот свидетель вернулся в магазин, фирма, в которой он работал, немедленно уволила его, сказав, что он один из худших анархистов в городе и они не имеют в нем нужды.

Джон Фергюсон, житель Чикаго в течение семнадцати лет, занимающийся плащами, проходил мимо Хеймаркета и, заметив там толпу, остановился послушать выступления. Его сопровождал знакомый. Они стояли на перекрестке Рэндольф-стрит и слушали около пятнадцати минут речь Парсонса. Сказал свидетель:

«Мы могли слышать все выступление отчетливо, оттуда, где мы стояли, так как ораторы были обращены к Рэндольф-стрит. Во время его речи, когда он упомянул имя Джея Гулда, кто-то сказал: «Бросьте его в озеро»; и человек, стоявший почти передо мной, вынул трубку изо рта и закричал: «Повесьте его». Парсонс ответил, что это не принесет пользы; дюжина других Джеев Гулдов вскочат на его место. «Социализм стремится не к жизни индивидуумов, а к системе». Я не слышал никаких других ответов из толпы, кроме тех, которые я упомянул. После того как Парсонс закончил, другой джентльмен встал и начал говорить о конгрессмене Форане. Через несколько минут я увидел, как поднялось довольно сильное грозовое облако. Кто-то прервал оратора замечанием: «Есть перспектива немедленной грозы, и те из вас, кто желает продолжить собрание, могут разойтись в» — какой-то зал, я не помню его названия; но оратор, возобновляя, сказал: «У меня есть только два или три слова, чтобы сказать, и тогда вы можете идти домой». Я ушел от собрания, через Рэндольф-стрит к юго-западному углу. Там я увидел, как полиция выбежала с участка группой. Они ворвались на улицу и очень быстро спустились к нам. Джентльмен, командующий полицией, размахивал рукой и сказал им поторопиться. После того как они прошли мимо нас, мы повернули, чтобы идти на юг к участку, и мы услышали слабый отчет, что-то вроде ломающихся досок, или как хлопок кирпичом по тротуару. Мы повернулись, и мы только что развернулись, глядя на толпу, когда увидели огонь, вылетающий примерно на шесть или восемь футов над головами толпы и падающий довольно близко к центру улицы. Было совсем темно почти на секунду, возможно, затем последовал оглушительный рев. Затем почти мгновенно мы увидели вспышки из направления середины улицы, к югу от Рэндольф на Десплейнс, и услышали отчеты. Та сторона улицы, где была толпа, была темной. В то время там не казалось никакого света. Затем мы поспешно ушли. Я не видел никаких вспышек ни с одной стороны улицы. Большинство толпы ушло при появлении приближающейся грозы. Толпа была очень организованной, таким организованным собранием, как я когда-либо видел где-либо на улице».

«Не могло пройти больше пяти минут с того времени, как Филден сказал: «Мы закончим через короткое время», что полиция промаршировала вниз по улице. Я не социалист, не анархист и не коммунист; я ничего не знаю о том, что означают эти термины».

Людвиг Целлер пошел на собрание около четверти одиннадцатого и занял позицию у фонарного столба возле переулка Крейна. Через несколько минут после этого пришла полиция, и когда они прошли мимо него, он услышал команду капитана, но не услышал ответа ни от кого на фургоне или возле фургона.

«Я повернулся и пошел на юг к Рэндольф-стрит, и при повороте я увидел свет, проходящий через воздух примерно в шести, или восьми, или десяти футах к югу от лампы. Он полетел в северо-западном направлении, прямо в середину улицы и в середину полиции; затем я услышал взрыв и стрельбу, и я попытался выбраться, потому что вокруг меня падало очень много людей, и несколько плакали. Я повернул за угол на Рэндольф-стрит на восток к Клинтону. Очень много людей бежало в том же направлении; люди падали передо мной и сбоку от меня. Я услышал стрельбу немедленно после взрыва бомбы. Выстрелы исходили позади меня, пока я бежал. Выстрелы исходили из центра улицы, с севера и северо-запада от меня».

«В воскресенье, 2 мая, я присутствовал на собрании Центрального союза труда в качестве делегата от Союза сигарных мастеров № 15. Делегаты Союза лесорубов на том собрании попросили меня, как члена комитета по агитации, отправить оратора на собрание Союза лесорубов, которое должно было состояться в понедельник, 3 мая, на Блэк-роуд. Им нужен был хороший оратор, который мог бы сохранить собрание тихим и организованным. Во второй половине дня того же дня у нас было другое собрание Центрального союза труда, на котором г-н Спайс присутствовал в качестве репортера «Арбайтер-Цайтунг», и я лично сказал ему пойти на собрание Союза лесорубов и выступить от имени Центрального союза труда. Центральный союз труда — это орган, состоящий из делегатов от около двадцати пяти или тридцати различных профсоюзов города. Союз лесорубов представлен в Центральном союзе труда делегатами. От пятнадцати до шестнадцати тысяч рабочих представлены этими союзами. Комитет по агитации, к которому я принадлежал, был для цели организации различных отраслей торговли, которые не имели восьмичасовой организации в то время. Я не заметил никакой ответной стрельбы из толпы по полиции, ни на Десплейнс-стрит, ни на Рэндольф-стрит».

На перекрестном допросе г-н Целлер заявил:

«С прошлого декабря я не принадлежу ни к какой группе. До этого я был членом группы «Фрайхайт», которая обычно встречалась на Шерман-стрит. Я посетил только три собрания этой группы. У нас не было номеров. Я не анархист. Я социалист».

«Я стоял примерно в пяти или шести футах к югу от того переулка. Я видел фитиль примерно в восьми или десяти футах к югу от меня. Я не знал, что это было. Я видел позади этого фитиля что-то темное, но я не мог различить, что это было. Я только смотрел, куда оно летит. Я не могу сказать, что это была за вещь; мне кажется, она была более круглой и размером примерно с бейсбольный мяч. Я не могу сказать, кто выстрелил первым после того, как бомба взорвалась. Я не могу сказать точно, стреляла ли полиция — я не видел. На фургоне я узнал только Филдена. Я был слишком далеко от фургона, и было темно. Газовый свет был зажжен. Я не видел, чтобы кто-то его гасил».

Карл Рихтер и Ф. Либель рассказали практически схожие истории о бунте. Пункт, который защита, казалось, хотела выявить в их показаниях, заключался в том, что основная тяжесть вины лежала скорее на полиции, чем на анархистах. Они поклялись, что, хотя стояли близко к знаменитому фургону, они не слышали ничего об «ищейках».

В этом же ключе были показания доктора Джеймса Д. Тейлора, который дал практически идентичное описание взрыва. Этот джентльмен, однако, казался уверенным, что полиция атаковала толпу. Он осмотрел место бунта на следующий день и обнаружил, что следы от пуль на зданиях исходили главным образом из того направления, откуда полиция совершила атаку. Анархисты сделали довольно большой акцент на том факте, что телеграфный столб, который, как говорили, полностью подтверждал показания доктора Тейлора, исчез с Хеймаркета. Было высказано предположение, что обвинение избавилось от этого столба. Факт заключался в том, что столб был очень прозаично, и в обычном порядке ведения бизнеса, удален телеграфной компанией.

Фрэнк Стеннер, Джозеф Гутшер и Фрэнк Рааб поделились своими воспоминаниями о беспорядках, причем все они в значительной степени подтвердили версию защиты. Уильям Урбан, наборщик в «Арбайтер-Цайтунг», рассказав ту же историю, поклялся, что видел нечто блестящее — что, по его мнению, было револьверами — в руках полиции, когда та приближалась к месту собрания. Историю о взрыве и убийстве полицейских с точки зрения анархистов также подробно изложили Уильям Глисон, Уильям Саль, Эберхард Хирцеменцель, Конрад Мессер и Август Крумм. Последний свидетель, Крумм, также показал, что в момент, когда была брошена бомба, он раскуривал трубку в компании другого человека в переулке Крейна, — а ведь, как мы помним, Гилмер под присягой утверждал, что именно в этом переулке стреляли Спайс и Шнаубельт, — и Крумм заявил, что в тот момент в этом небольшом проходе не было никого, кроме него и его друга.

Это была не единственная атака на правдивость показаний Гилмера. Люциус М. Мозес знал Гарри Гилмера шесть или семь лет и не поверил бы ему под присягой. Джон О. Брикси заявил на свидетельском месте, что репутация Гилмера плохая и что он не заслуживает доверия. Джон Гаррик, бывший заместитель шерифа, знал Гилмера и также не поверил бы ему под присягой. Миссис Б. П. Ли была еще одним человеком, у которого не было доверия к правдивости и честности Гилмера.

ГЛАВА XXVI.

Показания Малькова — Переписка нигилиста — Еще о фургоне — Брат Спайса — Свидетель, который противоречит сам себе — Печать листовки «Месть» — Подстрекательское эссе Лиззи Холмс — «У тебя есть с собой спички?» — Заключенный Филден дает показания — Автобиография анархиста — Красный флаг как символ свободы — «Мирное» собрание — Мнение Филдена о сигнале тревоги — «Удушение закона» — Ожидание ареста — Еще о Гилмере.

Доказательства, представленные к настоящему моменту стороной защиты, показали, что их адвокаты сделали все возможное в своих попытках нейтрализовать разрушительные показания обвинения. Они проявили себя не только находчивыми, но и изобретательными в подборе свидетелей и в манере представления своих доводов присяжным. Не их вина, что им не удалось «сделать так, чтобы худшее выглядело как лучшее обоснование». Они неустанно трудились на благо своих клиентов и, безусловно, вызвали лучших свидетелей, которых можно было найти среди анархистов и их сторонников.

Роберт Линдингер жил вместе с Карлом Рихтером и сопровождал его на собрание на площади Хеймаркет. Он стоял у входа в переулок и видел на собрании Спайса, Парсонса и Филдена. Он не видел подсудимого (указывая на Шваба); никогда в жизни не видел его раньше, и его (Шваба) не было в фургоне, когда там находился Спайс. Он не слышал, чтобы кто-то говорил: «Вот идут ищейки» и т. д., не видел никого в толпе, кто бы стрелял, и не видел пистолета в руке Филдена. Свидетель был карнизных дел мастером и находился в стране около трех лет. Он не был социалистом, но читал «Арбайтер-Цайтунг».

Уильям Олбрайт, который стоял в переулке вместе с Круммом, изложил по существу те же факты, что и его товарищ.

М. Д. Мальков, репортер «Арбайтер-Цайтунг» до 5 мая, видел Парсонса в зале Зепфа за пять-десять минут до взрыва бомбы. Он сказал:

«Он сидел у окна, к северу от входной двери, в компании миссис Парсонс и миссис Холмс. В то время в салуне было довольно многолюдно. Я говорил с мистером Алленом об этих людях. Думаю, миссис Холмс стояла, а миссис Парсонс сидела на подоконнике прямо рядом с мистером Парсонсом. Я видел их там, когда услышал взрыв бомбы».

При перекрестном допросе мистер Мальков сказал:

«Я в стране пять лет; в Чикаго около двух с половиной лет. Когда я впервые приехал в страну, я был частным учителем русского языка в Бруклине. Я преподавал Пазигу, редактору «Бруклин Фрайе Прессе». Он не революционер; его газета не является революционной. Затем я отправился в Литл-Рок примерно на полгода, работая наборщиком в «Арканзас Стаатс-Цайтунг». Потом я поехал в Сент-Луис примерно на три месяца, не нашел там работы и приехал в Чикаго. У меня не было рекомендательного письма к Спайсу, когда я приехал сюда. Я получил свою должность в Литл-Роке благодаря рекомендательному письму от мистера Спайса, которого я знал по переписке в связи с романом, который мы с мистером Пазигом перевели и продали в «Арбайтер-Цайтунг». Это был не революционный роман. Я не получал это рекомендательное письмо от мистера Спайса через герра Моста. Я видел Моста, но не знаю его лично. Я знаю Юстуса Шваба. Я не жил с ним, но на его имя приходили письма для меня. Когда я приехал в Чикаго, я сразу отправился к Спайсу. Около полугода я был безработным; затем, в течение полутора лет, вплоть до 4 мая, я был репортером в «Арбайтер-Цайтунг». Я снимал комнату с Бальтазаром Рау около четырех месяцев; часть этого времени пришлась на период после собрания на Хеймаркет. Я был в зале Зепфа более часа до того, как услышал взрыв бомбы, часть времени в салуне, часть времени присутствовал на собрании наверху. Когда я снова спустился в салун, до взрыва бомбы оставалось добрых полчаса. Я был там один, стоял у стойки, где выпил один стакан пива. Когда я разговаривал с мистером Алленом, мы стояли на полу между печью и барной стойкой».

«Когда бомба взорвалась, мы сделали несколько шагов назад. Мистер Аллен подумал, что это пулемет Гатлинга; это звучало как пулемет Гатлинга. Через несколько секунд после этого началась стрельба, и в зал пришло много людей. Многие были там и до этого. Когда пришла толпа, мы выбежали через заднюю дверь».

«Я не принадлежал ни к какой нигилистической организации в России. Я не был нигилистом в России. Я не нахожусь в этой стране как агент нигилистов или какого-либо другого общества в России. Репортеры называли меня нигилистом, потому что я русский, вот и все. Это письмо (указывает) написано моей рукой, и внизу стоит моя подпись. Я не помню, кому я его писал. Сейчас я работаю на «Московские ведомости», иллюстрированную газету».

Перевод вышеупомянутого письма был представлен в качестве доказательства и гласил:

«Дорогой господин редактор: Статьи, которые я посылаю вам вместе с этим письмом, вы можете прочитать, привести их в надлежащую форму и, если сочтете их подходящими, перепечатать в одной из ваших газет. Я также почти закончил очень интересную статью, посвященную тайным революционным обществам России, так называемым декабристам — то есть с 1820 по 1830 год. У меня есть еще одна на примете, но, будучи безработным и не имея жилья, совершенно невозможно уделять даже несколько часов в день письму. Как видите, я пишу по-немецки, что я могу делать — то есть я перевожу каждое предложение, слово за словом, с русского. У вас в этой связи нелегкая задача — исправить испорченный немецкий язык. Надеюсь, вы простите меня за это. В то время, когда я приехал сюда, я не понимал ни одного немецкого слова. Благодаря «Василиссону», который я перевел с помощью словаря, я выучил немного. За ваше письмо я вам очень благодарен. Я бы, конечно, последовал вашему любезному приглашению и давно бы уехал из Нью-Йорка, но, к сожалению, это не зависит от меня. Я пролетарий в полном смысле этого слова, а пролетарию не дано воплощать свои идеи в жизнь».

С уважением, Майкл Мальков.

Care of J. H. Schwab, 50 First Street, New York. Written on the 22d of October, 1883.

Уильям А. Паттерсон, печатник, посетил собрание в доме № 107 по Пятой авеню вечером 4 мая в ответ на объявление в «Дейли Ньюс» и сказал, что оно проводилось с целью организации работниц Чикаго. Пока он был там, поступил телефонный звонок с просьбой прислать оратора в Диринг, и клерк в офисе ответил на него. Это было немного после восьми часов. Им нужен был немецкий оратор, и было упомянуто имя Шваба. После этого, по словам свидетеля, он Шваба не видел. Также был призыв к ораторам на Хеймаркет. На собрании на Пятой авеню присутствовали Парсонс, Филден, миссис Парсонс, миссис Холмс, Шваб, Уолдо, Браун, Снайдер и некоторые другие.

Генри Линдемейер, каменщик, давал показания через переводчика. Он время от времени занимался побелкой и, работая над этим в «Арбайтер-Цайтунг», имел случай положить кое-какие вещи на полку в чулане рядом с редакцией. Он не нашел щетку и искал ее на полке в этом чулане. Он нашел какие-то бумаги, которые снял оттуда, но щетку не нашел. «Я не нашел, — сказал он, — никакого свертка, никакого большого пакета, никакого динамита на полке. Не видел там никаких признаков жирных пятен».

При перекрестном допросе он показал:

«Я знаю Спайса семь или восемь лет. Я являюсь поручителем его брата, который обвиняется в заговоре, возникшем в связи с беспорядками на Хеймаркет. Я знаю Шваба три или четыре года. Видел его на публичных собраниях, в Тернер-холле и других залах. Я видел Спайса почти каждый день. Он живет по соседству со мной уже довольно давно. Я являюсь подписчиком «Арбайтер-Цайтунг» с момента ее основания. Чулан находился в юго-восточной части комнаты, примерно четыре или пять футов в квадрате и около одиннадцати или двенадцати футов в высоту, как и сама комната. В чулане была только одна полка. Там был умывальник, под которым я хранил кое-какие вещи. Я белил эту комнату за несколько недель до этого. 2 мая я белил верхний этаж. 5 мая я белил библиотеку. Я оставлял свои вещи в чулане со 2-го по утро 5 мая. Когда пришла полиция, я перенес их в другое место. Вещами, которые я оставил в этом чулане, были моя рабочая одежда и инструменты. Мою шляпу и жилет я положил на верхнюю часть полки, а остальное — на пол. Когда я осматривал полку, я не нашел ничего, кроме небольшого пакета бумаг, занимавшего столько же места, сколько развернутая газета, примерно четверть полки. Я не щупал дно полки, чтобы проверить, нет ли на нем жира. Там не было никакого жира; иначе я не положил бы туда свою одежду. Полка находилась примерно в шести футах от земли».

Эдвард Ленерт, давая показания через переводчика, сказал:

«Я знаю Шнаубельта и видел его на Хеймаркет в ту ночь около десяти часов. Я стоял на западной стороне улицы Десплейнс, примерно в тридцати шагах от Рэндольф, примерно в двадцати шагах к югу от фургона. Я видел Шнаубельта примерно в то время, когда стало темно и облачно. У меня был разговор с ним в то время, на том месте, где я стоял. Выступления еще продолжались. Это было до того, как взорвалась бомба. Август Крюгер присутствовал. Я имею в виду Рудольфа Шнаубельта, этого человека (указывает на фотографию Шнаубельта)».

«О чем был разговор?»

Обвинение возразило.

Мистер Зейслер: «Мы предлагаем показать этим свидетелем, что Шнаубельт заявил Ленерту, что не понимает по-английски; что он ожидал, что будет присутствовать немецкий оратор; что никто не присутствовал, кто говорил бы по-немецки, кроме Спайса; что Спайс уже выступил с речью на английском языке, и что он не хочет больше оставаться, и спросил Ленерта, не пойдет ли он вместе; что Ленерт на это сказал, что идет в другом направлении; и что затем Шнаубельт ушел с другим человеком. Мы смогли проследить путь Шнаубельта лишь на небольшом расстоянии по дороге домой. Мы предлагаем этот разговор с Ленертом с целью объяснения передвижений мистера Шнаубельта после встречи с Ленертом».

Возражение было отклонено.

Уильям Снайдер, обвиняемый в заговоре в связи с беспорядками на Хеймаркет и находящийся в тюрьме с 8 мая, сказал:

«Я социалист, член американской группы Интернационала с момента ее основания. Я знаком со всеми подсудимыми, кроме Лингга. Я видел Парсонса и Филдена во вторник вечером, 4 мая, в здании «Арбайтер-Цайтунг» на Пятой авеню. Я пришел туда согласно объявлению о собрании американской группы в газете. Я ничего не знал об этом собрании группы, пока не прочитал объявление в газете. Собрание было открыто около половины девятого. До этого мы некоторое время ждали мистера и миссис Парсонс. Они наконец пришли около половины девятого. Я был избран председателем. Я спросил, с какой целью было созвано собрание. Общей темой обсуждения было получение денег из казначейства с целью содействия организации швей Чикаго через миссис Парсонс и миссис Холмс. Собрание длилось около получаса; затем почти все мы отправились на собрание на Хеймаркет. Я не помню, чтобы видел Шваба на том собрании. Мы пошли туда пешком». Свидетель забрался в фургон, и когда пришла полиция, он сказал, что первым слез перед Филденом. «Филден не стрелял; он убил бы меня, если бы стрелял; я был к югу от него». Они оба направились к переулку, и там свидетель потерял Филдена из виду. Он не слышал упоминаний об ищейках и не видел, чтобы кто-то стрелял, кроме полиции.

При перекрестном допросе Снайдер сказал:

«Я часто выступал перед рабочими. Никогда не упускал возможности показать несправедливость, под гнетом которой они находятся. Я был председателем американской группы; время от времени выступал на собраниях группы. Я никогда не говорил с людьми на набережной озера. Я читал «Аларм» каждый раз, когда она выходила».

«Как давно вы социалист?»

«Ну, я родился им».

Томас Браун, арестованный за заговор, состоял в Интернационале около полутора лет, и после того, как Парсонс выступил на Хеймаркет, он и Парсонс отправились в салун Зепфа. Когда взорвалась бомба, они сидели там за столом. Фишер был там в то время. При перекрестном допросе Браун сказал:

«Я родился в Ирландии; приехал в эту страну около тридцати четырех лет назад. Первая организация социалистов, к которой я присоединился, была в городе Чикаго, около 1881 года. Я не знал Парсонса в то время. Я познакомился с Парсонсом около двух или двух с половиной лет назад. Когда взорвалась бомба, Парсонс и я вскочили. Я не выходил с Парсонсом через заднюю дверь. Я не выходил до тех пор, пока не прошло некоторое время после взрыва. В следующий раз я увидел Парсонса на углу улиц Кинзи и Десплейнс, когда он был с миссис Парсонс и миссис Холмс. Парсонс спросил меня, что бы я сделал в его случае. Мы разошлись на углу. Я пошел на север, а Парсонс, думаю, на восток».

«О чем был ваш разговор с Парсонсом?»

«Я сказал ему, что уеду на некоторое время, учитывая обстоятельства. Он спросил: «Как ты думаешь, что мне лучше сделать?» Я сказал ему: «Решай сам, ты сам себе хозяин. Ты должен использовать собственное суждение». Затем я одолжил ему пять долларов. Парсонс не говорил мне, что не может уехать, потому что у него нет денег. Он просто попросил у меня пять долларов, и я одолжил их ему. Я не заявлял прокурору штата на Центральной станции в присутствии мистера Фуртманна, Джеймса Бонфилда, лейтенанта Ши и других, что Парсонс сказал, что у него нет денег, чтобы уехать; что я посоветовал ему уехать и что я одолжу ему пять долларов. Я покупал «Аларм» каждый раз, когда она выходила, и читал ее. У меня были акции этой газеты».

Генри У. Спайс, производитель сигар, брат подсудимого, отправился на Хеймаркет со своим братом. Когда его брат сошел с фургона, чтобы поискать Парсонса, они направились в северо-западном направлении от фургона, но Шваба там не было.

«Шнаубельт и мой брат пошли вместе, а я и Легнер следовали прямо за ними. Спросив: «Парсонс здесь?» и сойдя с фургона, Август не пошел в сторону переулка Крейна и не заходил в переулок Крейна. Он дошел до Юнион-стрит и, по сути, сошел сбоку фургона, почти с середины. Как раз в это время произошел взрыв. Я спросил его, что это было. Он сказал: «У них там пулемет Гатлинга», и в то же время, когда он прыгнул, кто-то прыгнул за ним с оружием, прямо у него за спиной, и я схватил его, и, отводя пистолет от брата, я был ранен. Я не знаю, кто стрелял. Я больше не видел Августа, пока не пришел домой. Впрочем, я заходил в зал Зепфа и спрашивал о нем. Август не покидал фургон в то время, когда пришла полиция, или в какое-либо другое время, и не заходил в переулок. Легнер и я помогли ему сойти с фургона как раз в момент взрыва. Стрельба велась с улицы».

При перекрестном допросе свидетель показал:

«6 мая я был арестован у себя дома офицерами Уэйленом и Левенштейном. Я сказал им, что когда взорвалась бомба, я был в зале Зепфа, вышел и был ранен в дверях. Я сказал им, что вообще не был на Хеймаркет от начала до конца. Это было неправдой, когда я сказал им это. Я солгал им. Теперь я сказал правду, когда был под присягой. Впоследствии меня доставили на Центральную станцию, примерно 9 или 10 мая. Там меня допрашивал либо мистер Гриннелл, либо мистер Фуртманн в присутствии лейтенантов Ши и Кипли. Меня спросили, социалист ли я. Не думаю, что я сказал, что нет. Я спросил, можете ли вы сказать мне, что такое социалист. Я сказал, что был в салуне Зепфа по делам, что является фактом. Я сказал вам, что был там с целью взыскания долга. Это было правдой, когда я сказал это. Я также сказал вам, что был там и совершил крупную сделку по сигарам. Я также заявил в то время и в том месте, что не был на Хеймаркет с самого начала, а был в салуне Зепфа и был ранен, когда вышел из дверей Зепфа. Я также сказал, что не видел своего брата в тот вечер, пока он не зашел домой и не спросил меня, есть ли у меня хороший врач. Теперь я заявляю, что то, что я тогда сказал об этом, не было правдой. Я не был тогда под присягой, и я знал, с каким обращением столкнулись мои братья».

Август Крюгер сказал:

«Я видел там человека, изображенного на этой картинке (Шнаубельт). Когда я увидел его, я стоял с мистером Ленертом на западной стороне улицы Десплейнс, примерно в тридцати-сорока футах к северу от Рэндольф. Я видел этого человека около десяти часов; он пришел с северо-востока. Я не знал в то время, как его зовут, хотя знал его хорошо. Мистер Фуртманн с тех пор сказал мне, что его зовут Шнаубельт. Шнаубельт пробыл там около пяти минут. Он хотел идти домой и хотел, чтобы я пошел с ним, и я пошел с ним по Рэндольф-стрит до Клинтон. Там я оставил его; он пошел дальше на восток по Рэндольф-стрит, а я повернул на север на Клинтон-стрит. Это последнее, что я видел из Шнаубельта. Я пошел по Милуоки-авеню и направился к дому Энгеля. Я добрался туда около десяти часов пятнадцати минут — точно не помню. Мистер и миссис Энгель были там. Я остался там и выпил пинту пива. Позже пришел Готфрид Уоллер и сказал, что пришел с Хеймаркет, и что 300 человек были застрелены полицией, и мы должны пойти туда и что-то сделать. Энгель сказал, что тот, кто бросил эту бомбу, совершил глупость; это бессмыслица, и он не сочувствует такой бойне, и он сказал Уоллеру, чтобы тот шел домой как можно скорее».

При перекрестном допросе Крюгер сказал, что его знали как «Маленького Крюгера».

«Я анархист. Я был арестован на один день в участке Северной стороны. У меня был там разговор с капитаном Шааком и мистером Фуртманном. Мне показали фотографию Шнаубельта в то время. Меня спросили, видел ли я когда-нибудь этого человека. Я не знаю, ответил ли я: «Может быть, я видел его», или что я ответил. Я знаю, что видел его. На разговоре присутствовало несколько других офицеров; я не знаю их имен. Я сказал мистеру Фуртманну там, что не был на Хеймаркет; я сказал ему, что был в доме Энгеля. Я не помню, что я заявлял по поводу времени, когда я пришел в дом Энгеля. Может быть, я сказал ему, что пришел в дом Энгеля в девять часов и оставался там до одиннадцати, но я не помню».

Альберт Прюссер заявил, что трижды звонил в «Арбайтер-Цайтунг» с просьбой прислать оратора на собрание в Лейк-Вью. Комитет с фабрики Диринга хотел Спайса. Свидетелю сказали, что Спайс не может приехать, и он сказал, что не имеет значения, если пришлют кого-то другого. Четверть часа спустя он позвонил снова и получил ответ, что Шваб уже в пути. Он поехал встречать Шваба на трамвае Клайборн-авеню. Он встретил его на задней площадке трамвая. Это было в девять часов тридцать минут или без двадцати десять. Они поехали в салун Радтке, 888 Клайборн-авеню, оставались там десять минут, а затем Шваб пошел в прерию и выступил. Он говорил около двадцати минут. Когда он закончил, они пошли перекусить и выпить пива в салуне Шиллинга. Затем Шваб сел на трамвай до города. Дорога до угла Кларк и Вашингтон-стрит занимает сорок пять минут, и десять минут до Хеймаркет, если нет задержек. При перекрестном допросе Прюссер заявил, что одно время был разносчиком «Арбайтер-Цайтунг».

Иоганн Грюнеберг показал, что был близким другом Фишера. Он отправился в типографию Wehrer & Klein по просьбе Фишера и получил несколько листовок со строкой: «Рабочие, вооружайтесь и приходите в полном составе». Он отнес их в комнату наборщиков в «Арбайтер-Цайтунг», а затем отнес несколько Спайсу. Фишер, Спайс и свидетель немного поговорили, а затем он принял заказ от Фишера для Wehrer & Klein исключить эту строку. При перекрестном допросе Грюнеберг заявил:

«Я приехал в эту страну из Германии четыре года назад. Я живу в Чикаго два года. Я плотник».

«Где проводила учения вооруженная секция Северо-западной группы?»

«Я не знаю никакой вооруженной секции Северо-западной группы. Я не знаю ни одного случая, чтобы Северо-западная группа проводила учения. Я знаю газету под названием «Анархист». Я распространял ее три или четыре раза. Я видел Фишера в понедельник, 3 мая, между пятью и половиной шестого, в «Арбайтер-Цайтунг», в комнате наборщиков. Я не видел Фишера ни в каком другом месте в понедельник. Я видел его в воскресенье днем у себя дома, 570 Уэст-Супериор-стрит. Я не видел его в воскресенье утром ни в каком месте».

«Вы сами были дома все утро?»

Защита возразила против этого вопроса.

Суд: «Вы вызвали этого свидетеля на свидетельское место с целью показать, что нечто было изъято, конкретная листовка. То, рассказал ли он об этом так, как это произошло, в некоторой степени зависит от того, каковы его связи, чувства, склонности, предубеждения по отношению ко всему этому делу».

Мистер Блэк: «То, сказал ли он правду по этому поводу, зависит от его предубеждений и склонностей?»

Суд: «То, можно ли этому верить — я не имею в виду, сказал ли он правду».

«Я не помню, был ли я дома в то воскресное утро, — продолжил свидетель. — Я не был на Эмма-стрит в то воскресное утро. Я знаю Спайса полтора года; видел его в «Арбайтер-Цайтунг» и на нескольких социалистических собраниях; один раз в нашей группе, в другие разы не помню где. Я знаю Нибе короткое время в лицо. Я знаю Шваба столько же, сколько Спайса; видел его в нашей группе. Он не принадлежал к группе. Он выступал с речью раз в несколько месяцев. Я знаю Лингга с 1 мая. Я встретил его в профсоюзе плотников, больше нигде».

Миссис Лиззи Мэй Холмс, помощник редактора «Аларм» в течение примерно года, подробно рассказала о том, что происходило на собрании американской группы во вторник вечером, 4 мая, и заявила, что она в компании мистера и миссис Парсонс и мистера Брауна отправилась на Хеймаркет. Впоследствии они отправились в зал Зепфа. Она не могла сказать точно, где был Парсонс в салуне, когда произошел взрыв. Она не слышала слова «Ruhe» на собрании во вторник вечером.

При перекрестном допросе она сказала:

«Моя фамилия Холмс с 26 ноября прошлого года. До этого моя фамилия была Суэнк. Все статьи в «Аларм», под которыми стоят инициалы Л. М. С., — мои статьи. Я написала статью от 23 апреля 1886 года под заголовком «Оно приближается». Я имела в виду это так же, как любой пророк имеет в виду что-либо, судя по событиям прошлой истории. Я была членом американской группы Интернационала. В ту ночь я пошла домой с миссис Парсонс и осталась там на ночь. Мистер Парсонс не пошел домой в ту ночь. Я оставила его на углу Кинзи. Я анархистка, как я понимаю анархию. Я знаю Спайса около трех лет, Филдена около четырех лет. Последний был акционером газеты, и я полагаю, что жалобы направлялись ему. Я иногда отсутствовала целую неделю из здания «Арбайтер-Цайтунг». Я писала свои статьи дома и в разных местах. Не думаю, что я была в здании «Арбайтер-Цайтунг» более шести или восьми раз. Я не могу вспомнить, где находилось Бюро информации Интернационала. Полагаю, оно было в «Арбайтер-Цайтунг».

«Я никогда в жизни не призывала к поджогам и не советовала людям совершать поджоги. Я написала статью под названием «Уведомление бродягам» в номере «Аларм» от 24 апреля, которая гласит:

«В прекрасном городе, недалеко от Чикаго, живет большой класс культурных, хорошо информированных людей. У них Шекспир, Лоуэлл, Лонгфелло и Уиттьер на кончике языка, они осведомлены в истории и приходят в восторг от порочности безопасно упраздненных институтов прошлого. Они говорят красноречивые вещи о старых законах о беглых рабах и т. д., которые делали преступлением накормить и приютить голодающего человека, если он был черным. На обочине дороги, в отелях и магазинах висит «Уведомление бродягам» — отвратительный документ, который вполне можно сравнить со старыми уведомлениями о беглых неграх, которые когда-то уродовали подобные здания. Кормить бродягу против закона. Вы подлежите штрафу, если дадите чашку кофе и кусок хлеба ближнему, который нуждается в этом и просит вас об этом. Это христианское сообщество под флагом свободных. Берегитесь, вы, жалкие рабы. Если после того, как вы трудились лучшие годы своей жизни, вас внезапно выбросили с работы вместе с тысячами других, не начинайте искать работу, ибо вы наткнетесь на множество таких городов, как этот. Вы не должны ходить из города в город. Вы не должны оставаться там, где вы есть, в праздности — вы должны двигаться дальше. Вы не должны ездить — у вас нет денег, а те пути и вагоны, которые вы помогали строить, не для таких, как вы. Вы не должны просить ничего поесть или место для сна. Вы не должны ложиться и умирать, ибо тогда вы шокируете мораль людей. Что же вам делать? Великие небеса! Прыгнуть в озеро? Улететь в воздух? Или постой — у тебя есть с собой спички?»

«Я написала эту статью намеренно; она говорит сама за себя. Не думаю, что она нуждается в каких-либо объяснениях с моей стороны».

Сэмюэл Филден был затем вызван на свидетельское место и дал показания в свою защиту следующим образом:

«4 мая я отвез груз камня на кладбище Вальдхайм. Я договорился выступить в тот вечер на 12-й улице, 268, и намеревался пойти туда. Когда я пришел домой вечером, я купил экземпляр «Дейли Ньюс» и увидел там объявление о собрании американской группы, которое должно было состояться в тот вечер по адресу Пятая авеню, 107. Кажется, там было написано «важное дело». Я был казначеем американской группы и как таковой имел при себе все деньги, которые она стоила. У нас должны были быть полугодовые выборы в предыдущее воскресенье; кроме того, я подумал, что могут понадобиться деньги, так как было объявлено о важном деле, поэтому я решил пойти на это собрание вместо собрания, на котором я договорился выступить. Я прибыл на Пятую авеню, 107, примерно за десять минут до восьми. Я был там, когда велись телефонные переговоры по поводу собрания в Диринге. Свидетели, которые подробно описали это событие, по существу правы. После того как я вошел в комнату, я спросил, для чего было созвано собрание, и джентльмен по имени Паттерсон, который не был членом нашей организации, показал мне листовку, которая не призывала на это собрание, а имела отношение к организации швей. Я, как казначей, выплатил пять долларов тем, кто оплатил расходы на печать этих листовок и кому могли понадобиться небольшие деньги на проезд в трамвае, чтобы ходить нанимать залы, и на другие непредвиденные расходы. Шваб, должно быть, ушел оттуда около восьми часов десяти или пятнадцати минут. Во время собрания поступила просьба с собрания на Хеймаркет о присылке ораторов, в ответ на которую Парсонс и я отправились туда. Мистер Парсонс, я полагаю, спустил своих двоих детей вниз и дал им попить воды в салуне; затем мы вместе прошли через туннель, и примерно от западного конца туннеля я шел с мистером Снайдером, с которым у меня был разговор. Спайс говорил еще около пяти минут после того, как мы прибыли туда; затем он представил мистера Парсонса. Во время речи Парсонса я был в фургоне. После того как он закончил, мистер Спайс представил меня, чтобы я произнес короткую речь. Я не хотел выступать, но мистер Спайс настаивал, и я говорил около двадцати минут. Я сослался на некоторую неблагоприятную критику социалистов в вечерней газете, которая называла социалистов трусами и другими нелестными именами, и я сказал аудитории, что это неправда; что социалисты верны интересам рабочего класса и будут продолжать отстаивать права труда. Затем я кратко рассказал о положении труда. Я сослался на классы людей, которые постоянно выдавали себя за реформаторов труда ради собственной выгоды и которые никогда ничего не делали для блага рабочего класса, но всегда одобряли дело труда, чтобы получить должности. Чтобы обосновать это, я привел случай с Мартином Фэраном, который в своей речи в Конгрессе по законопроекту об арбитраже, внесенному комитетом по труду, заявил, что рабочий класс этой страны ничего не может получить через законодательство в Конгрессе, и что только тогда, когда богатые люди этой страны поймут, что опасно жить в обществе, где есть недовольные люди, проблема труда будет решена. Кто-то в аудитории выкрикнул: «Это неправда» или «Это ложь». Затем я повторил это снова, добавив слова вроде этих: что вот человек, который был на месте годами, имел опыт и знал, что там можно сделать, и это было его свидетельство. Это было не свидетельство социалиста. Затем я продолжил утверждать, что при таких обстоятельствах единственный способ, которым рабочие люди могут получить хоть какое-то удовлетворение от постепенно уменьшающихся возможностей для своей жизни — единственное, что они могут сделать с законом, — это задушить его. Я использовал это слово в переносном смысле. Я сказал, что они должны задушить его, потому что это дорогостоящая для них вещь и не может принести им никакой пользы. Затем я заявил, что люди работают всю свою жизнь, их любовь к своим семьям побуждает их прикладывать все свои усилия, чтобы их дети могли иметь лучшие возможности для начала жизни, чем были у них. И факты, статистика Великобритании и Соединенных Штатов доказывают, что с каждым годом для молодого поколения при нынешней системе становится совершенно невозможным иметь такие же хорошие возможности, какие были у предыдущих поколений».

«Мистер Спайс попросил меня перед тем, как я начал, упомянуть, что «Чикаго Геральд» советовала рабочим организациям этого города бойкотировать красный флаг. Я кратко коснулся этого и сказал им не бойкотировать красный флаг, потому что это символ всеобщей свободы и всеобщей воли».

«Я как раз заканчивал свои замечания по этому поводу, когда кто-то сказал, что собирается дождь. Было темное, тяжелое облако, которое, казалось, надвигалось немного к северо-западу от меня. Я посмотрел на него, и кто-то предложил перенести собрание в зал Зепфа. Кто-то другой сказал: «Нет, там собрание», и я сказал: «Ничего страшного; я не буду говорить очень долго; я закончу через несколько минут, и тогда мы все пойдем домой». Затем я посоветовал им организоваться как рабочим людям для своей собственной защиты — не доверять никому другому, а организоваться между собой и полагаться только на самих себя, чтобы улучшить свое положение. Не думаю, что я говорил дольше минуты, когда увидел полицию. Я перестал говорить, и капитан Уорд подошел ко мне, поднял руку — не помню, было ли что-то у него в руке или нет — и сказал: «Я приказываю этому собранию, именем народа штата Иллинойс, мирно разойтись». Я стоял и сказал: «Но, капитан, это мирное собрание», очень примирительным тоном, а он очень сердито и вызывающе ответил, что приказывает разойтись, и призвал, как я понял, полицию разогнать его. Как раз когда он повернулся в этом сердитом настроении, я сказал: «Хорошо, мы уйдем», и спрыгнул с фургона на тротуар. Это мое впечатление после того, как я пробыл в тюрьме уже более трех месяцев, и я рассказываю, насколько могу вспомнить, каждый инцидент этого. Затем произошел взрыв. Думаю, я направился в несколько юго-восточном направлении с того момента, как оказался на улице. До тротуара было всего пара шагов. Я только что, думаю, ступил на тротуар, когда произошел взрыв, и, находясь в диагональном положении на улице, я увидел вспышку. Люди начали проноситься мимо меня. Я не решил в своем уме, что это было, но услышал, как кто-то сказал «динамит», и тогда в своем уме я согласился, что это было причиной взрыва, и я бросился и был прижат толпой. Некоторые из них падали, другие кричали в агонии, а полиция поливала их выстрелами. Мы пытались найти хоть какое-то укрытие, но было так много желающих сделать это, что укрытия почти не было. Затем я рванул к северо-восточному углу улиц Рэндольф и Десплейнс, повернул за угол и бежал, пока не добрался примерно до Джефферсон-стрит. Увидев, что погони нет, я перешел на быстрый шаг. Я повернул на Клинтон, намереваясь в то время идти домой».

«Сразу после взрыва бомбы — я, возможно, сделал три или четыре шага — я был поражен пулей. Я не чувствовал сильной боли в то время, в возбуждении, но когда я перешел на шаг по Рэндольф-стрит, я почувствовал боль, сунул палец в дыру в брюках и почувствовал, что мое колено мокрое. Тогда я пришел к выводу, что был ранен. Идя по Клинтон-стрит и намереваясь идти домой, я начал думать о тех, кто был со мной. Вспоминая о том, что мистер Спайс был в фургоне в то время, когда подошла полиция, я подумал, что наверняка кто-то из этих людей должен был быть убит от всей этой стрельбы. Я решил сесть на трамвай Ван-Бюрен-стрит и проехать мимо здания «Арбайтер-Цайтунг», чтобы посмотреть, есть ли там кто-нибудь. Я сел в трамвай на углу Канал, но обнаружил, что это трамвай, который идет прямо на восток до Стейт-стрит. Я вышел из трамвая на Пятой авеню и пошел по Пятой авеню до Монро-стрит. Конечно, я был рядом с этим местом и мог бы дойти туда пешком, но я подумал, что меня так хорошо знают в «Ньюспэйпер-Роу» репортеры, что если я пойду пешком, меня узнают. Поэтому я запрыгнул в трамвай и встал впереди него. Я намеревался доехать до здания «Арбайтер-Цайтунг», если увижу там свет; но его не было. Я сошел недалеко от угла Рэндольф-стрит. Намереваясь доехать до дома Парсонса, я сел на трамвай Индиана-стрит. Когда мы доехали до Клинтон-стрит, вагоновожатый сказал: «Ну, там наверху все еще идет стрельба», и я увидел пару вспышек там, где, как я думал, была Хеймаркет, и я сказал: «Если идет, то я туда не поеду». Затем я пошел по Джефферсон-стрит на север до Лейк-стрит и увидел там ужасную толпу людей и подумал, что там может быть много детективов. Поэтому я снова повернул назад, сел на трамвай Каналпорт-авеню и доехал до угла Канал и 12-й улицы. Там мне перевязал колено молодой врач, который был здесь на свидетельском месте, так как к тому времени оно стало очень болезненным».

«Я уверен, что мистер Спайс был рядом со мной, когда говорил капитан Уорд. Я не видел его после того, как поговорил с капитаном Уордом; я не видел, чтобы он покидал фургон. Я спрыгнул с южного конца фургона на улицу. Пока я говорил, я не обращал внимания на людей в фургоне, но думаю, что заметил там четырех или пяти человек немного до того, как подошла полиция. Мистер Снайдер помог мне забраться в фургон. Он забрался раньше меня. Когда я слез с фургона, Снайдер был на земле. Думаю, я видел его там на тротуаре. Конечно, я не помню все так отчетливо сейчас, как на следующий день. У меня не было револьвера с собой в ночь на 4 мая. У меня никогда в жизни не было револьвера. Я не стрелял ни в кого на собрании на Хеймаркет. Я никогда в жизни ни в кого не стрелял. Я не отступал после того, как покинул фургон, между колесами фургона и не стрелял из-за укрытия фургона; я не оставался там. Весь мой путь был от фургона на юг, без остановок, за исключением, возможно, самого малого заметного промежутка времени, когда я был испуган взрывом».

«Я впервые услышал о слове «Ruhe», опубликованном в «Арбайтер-Цайтунг», и о каком-либо значении этого слова, когда уже несколько дней находился в окружной тюрьме. Я никогда не видел и не слышал этого слова раньше и не слышал о нем 4 мая в любое время, и, поскольку я понимаю, что это немецкое слово, я бы не знал, что оно означает, если бы увидел его. Я не читаю по-немецки. Не было никакого понимания или соглашения, участником которого я был или о котором я знал, что на собрании на Хеймаркет должно быть применено насилие, или что там должно быть использовано оружие или динамит. Я не предвидел никаких неприятностей такого характера. Я не использовал при приближении полиции и не слышал ни от кого в ту ночь такого выражения, как: «Вот идут ищейки; вы делайте свой долг, а я сделаю свой».

«Впервые я услышал о собрании на Хеймаркет после того, как пришел на собрание американской группы в ночь на 4 мая. Я услышал впервые о собрании, проведенном определенными лицами в понедельник вечером по адресу Лейк-стрит, 54, после того, как пробыл от десяти до четырнадцати дней в окружной тюрьме, когда прочитал в газете, что полиция вышла на след такого собрания. Я хочу сказать, однако, что я выступал перед вагоностроителями на верхнем этаже дома 54 по Лейк-стрит в тот понедельник вечером. Я никогда не был в подвале этого здания, за исключением туалета под тротуаром. Я вообще не спускался туда в тот понедельник вечером и не слышал ни о каком собрании, проводимом там, до гораздо более позднего времени, когда прочитал об этом, как было сказано выше».

«Мы проводили учения не более шести раз на Лейк-стрит, 54, но ни у кого там никогда не было оружия. Думаю, предлагалось назвать организацию «Интернациональные винтовки», но не думаю, что когда-либо было решено назвать ее так, так как организация никогда не была доведена до совершенства, никогда не становилась вооруженной организацией. Мы начали встречаться в августе, и последние собрания должны были быть очень близко к концу сентября 1885 года. Зимой и весной 1885-86 годов учений не было. Однажды несколько человек, принадлежащих к «Лер унд Вер Ферайн», пришли со своими ружьями и взяли их на плечо, но они не принадлежали к американской группе, и это единственный раз, когда я видел какое-либо оружие на любом собрании нашей организации».

«Выстрелы, которые сыпались густо и быстро после взрыва бомбы, исходили с улицы — я бы предположил, от полиции. Я не слышал взрыва чего-либо до взрыва бомбы. Когда я бежал по тротуару, я не слышал взрыва никакого оружия среди граждан, которые присутствовали на собрании».

«Я помню показания детектива Джонсона. У меня не было того разговора, о котором он свидетельствовал, что имел со мной в присутствии старшего мистера Бойда в Тернер-холле на 12-й улице, ни в каком другом месте, ни в какое другое время. Я знал, что он детектив задолго до этого, и я не был бы таким дураком, чтобы пропагандировать что-то подобное ему, если бы я был динамитчиком. Американская группа была открыта для всех. Не было даже необходимости иметь десять центов вступительного взноса, но взнос был установлен в десять центов в месяц, чтобы покрыть расходы на оплату аренды зала и рекламу. 4 мая я вернулся домой с работы около половины шестого. Я купил «Ивнинг Ньюс» на тротуаре как раз перед тем, как войти в дом».

«3 мая я сделал несколько рейсов с камнем от каменной пристани Боденшаца и Эрншоу, на Харрисон-стрит и реке, в разные места города. Я работал на эту фирму три или четыре года. У меня была своя упряжка и фургон, и они нанимали их и мои услуги, и платили мне по дням. Я работал только три четверти дня 3 мая. Бизнес в то время был не бойким. Я был возчиком по крайней мере шесть лет. Я был арестован у себя дома в десять часов утра 5 мая. Я никогда раньше в жизни не был арестован. Меня доставили на Центральную станцию четыре или пять детективов в штатском, и с тех пор я нахожусь под стражей».

«У меня не было никакого допроса, за исключением того, что вечером 5 мая меня привели к присяжным коронера. Я не заявлял офицеру Джеймсу Бонфилду или кому-либо еще после моего ареста в участке, или в какое-либо другое время и в другом месте, что я сбежал через переулок Крейна в ночь на 4 мая».

При перекрестном допросе Филден сказал:

«Я работал на хлопчатобумажной фабрике в Англии с восьми лет и продолжал работать на той же фабрике, пока не приехал в Соединенные Штаты. Я пробивался вверх, пока не стал ткачом, а когда ушел с фабрики, я был тем, что называется связывальщиком; то есть связывал основы на навоях. Я вступил в Интернациональную ассоциацию трудящихся в июле 1884 года, присоединившись к американской группе. Полагаю, я стал анархистом вскоре после этого, как только начал изучать это. Полагаю, что я был революционером в смысле эволюционной революции в течение нескольких лет. Не знаю, был ли я когда-либо твердо убежден в том, что существующий порядок вещей должен быть свергнут силой. Я всегда придерживался мнения, и придерживаюсь до сих пор, что существующий порядок вещей должен быть свергнут — мирно или силой. Когда у меня были книги американской группы, в ней было около 175 членов — это было в прошлом ноябре. Не знаю, сколько добавилось с тех пор. Среди членов было, вероятно, пятнадцать или двадцать дам. Она называлась американской группой, потому что в ней использовался английский язык. Она не ограничивалась только урожденными американцами».

«Мы пытались основать англоговорящую группу год назад, прошлой зимой, на Западной Индиана-стрит. Думаю, у нас было только два собрания, а затем мы забросили это дело. Я выступаю с речами последние два или три года. Это были речи о труде — не всегда социалистические и не всегда анархистские; то есть иногда я затрагивал социализм и анархию; иногда они произносились с обычной точки зрения профсоюзов. Я произнес множество речей на набережной озера, некоторые на площади Маркет, некоторые в Тернер-холле на Западной Двенадцатой улице, некоторые на Рэндольф-стрит, 106, некоторые на Западной Лейк-стрит, 54. Собрания на набережной озера проходили в воскресенье после обеда».

«Вы произнесли речь в вечер открытия новой Торговой палаты?»

«Да. У меня есть акции «Alarm» на два доллара. Я был в составе комитета, который должен был решить, что делать с «Alarm», когда она начала испытывать трудности, и мое имя было предложено для размещения в газете в качестве получателя корреспонденции по вопросам ее управления».

«На собрании 4 мая на Пятой авеню, 107, присутствовало, возможно, двенадцать или пятнадцать членов американской группы. Там были мистер и миссис Парсонс, мистер и миссис Тиммонс, миссис Холмс, Снайдер, Браун и некоторые другие. Я не уверен, были ли там Уолтерс и Дьюси. Думаю, мы оставались там почти до девяти часов. Бальтазар Рау пришел с Хеймаркета и сказал, что там Спайс и большое собрание, а выступать больше некому. Человек четыре или пять из нас пошли туда вместе. Я знаю, что Рау, Парсонс, я сам и Снайдер шли вместе. Шваб ушел из редакции «Zeitung» раньше нас. В воскресенье вечером в зале Грейфа я обещал человеку, который уже бывал у меня дома, выступить на рабочем собрании либо на Западной Двенадцатой улице, 368, либо 378, в тот вторник вечером. Из тех, кто был на трибуне ораторов, я помню только Парсонса, Спайса и Снайдера. Там были и другие, незнакомые мне люди. Мальчик лет шестнадцати взобрался на повозку и довольно сильно потеснил меня, и я сказал ему, что он мог бы и слезть. Я выступал, потому что мистер Спайс попросил меня произнести короткую речь. Мистер Парсонс говорил дольше, чем я ожидал, и я подумал, что уже достаточно поздно, чтобы заканчивать. Я сейчас не помню, использовал ли я такие выражения: «Есть предчувствия опасности. Все это знают. Пресса говорит, что анархисты улизнут. Мы не собираемся этого делать». У меня нет желания отрицать, что я использовал эти слова. Если я их использовал — а я не знаю, использовал ли — если у меня в какой-то момент была мысль, которую можно было бы выразить этими словами, я знаю, по каким причинам у меня могла возникнуть такая мысль. Я использовал по существу все те слова, которые мистер Инглиш, репортер, выступавший здесь в качестве свидетеля, показал как использованные мной в моей речи на собрании на Хеймаркете. Я не говорил, что Джон Браун, Джефферсон, Вашингтон, Патрик Генри и Хопкинс говорили людям: «Закон — ваш враг». Если я и использовал выражение «Мы — бунтовщики против него» — а я, возможно, и использовал — я имел в виду нынешнюю социальную систему. Я не помню, чтобы я говорил: «У него нет милосердия; так и вы не имейте». В этом мало смысла, и я не буду подписываться под этим. Отчет о моей речи, представленный мистером Инглишем, был искажен, и в нем нет связи. Я вообще не принимаю это как свою речь. Думаю, я использовал эти слова, но вы совершенно не уловили смысла, цитируя их таким образом».

«После того как я покинул собрание на Хеймаркете, моим первым намерением было пойти домой. Я не могу сейчас сказать, почему я передумал. Впечатления иногда приходят в голову человеку, и он не может объяснить, почему они там возникают. Я проехал на вагоне мимо редакции «Arbeiter-Zeitung», вместо того чтобы идти пешком, и избегал толпы на Лейк-стрит, где, как я думал, будет полно детективов, потому что я, конечно, не хотел быть арестованным в ту ночь. Конечно, я думал, что меня арестуют после беспорядков; было вполне естественно предполагать, что так и будет. Я не думал, что в моей речи было что-то подстрекательское или провокационное. Я никого не подстрекал к совершению каких-либо противоправных действий против кого-либо или чего-либо. Я говорил в общих чертах, с общей точки зрения. Я хотел сказать, что они должны сопротивляться нынешней социальной системе, которая унижала их, лишала работы и не давала возможности заработать на жизнь. Кто-то бросил бомбу. Я не знал и до сих пор не знаю, кто это был, и ничего об этом не знаю. Тем не менее, я знаю из чтения материалов уголовных дел, что в подобных случаях арестовывают всех, чтобы выяснить, кто несет ответственность. Я предполагал, что я, будучи одним из участников собрания, буду арестован — по крайней мере, на какое-то время. Зная о своей невиновности, я сделал заявление перед присяжными коронера, ожидая, что, когда они проверят правдивость моего заявления, меня освободят».

При повторном прямом допросе Филден сказал:

«Если я и сделал замечание о предчувствии опасности в своей речи на Хеймаркете, я, должно быть, имел в виду, что в тот момент так много людей бастовали за восьмичасовой рабочий день, что между бастующими и их работодателями могли возникнуть неприятности, как это было в прежних забастовках, и, зная, что не все люди очень хладнокровны, а некоторые становятся раздражительными — их положение может иметь к этому большое отношение — они иногда совершают действия, в которые представители закона, в силу своих обязанностей, вынуждены вмешиваться. Я говорил об общем рабочем вопросе и проблеме, которая стояла на повестке дня во время движения за восьмичасовой рабочий день. Я не имел в виду наличие динамита на собрании. Я не говорил, что Джон Браун, Джефферсон и другие говорили, что закон — их враг. Что я сказал в отношении них, так это то, что мы занимали по отношению к нынешней социальной системе, которая больше не обеспечивала безопасности для масс, примерно такую же позицию, какую Джон Браун, Джефферсон, Хопкинс, Патрик Генри занимали по отношению к правительству и диктату Великобритании над колониями; что они неоднократно призывали Великобританию мирно урегулировать разногласия по поводу портовых пошлин, закона о гербовом сборе и т. д., но когда это не удалось урегулировать мирно, они больше не могли мириться с этим и были вынуждены сделать что-то другое; и именно элемент тирании всегда провоцировал раздор, и как это было в том случае, так будет и в этом. Что касается использования выражений об убийстве, нанесении ударов, удушении закона, я использовал их так же, как республиканский оратор, осуждая Демократическую партию, мог бы сказать: «Мы убьем ее», или «Мы задушим ее», или «победим ее», или как кто-то мог бы сказать о кандидате на должность — «Мы его зарежем». Я использовал эти прилагательные, как любой оратор, который в пылу речи вставляет прилагательные, не задумываясь о том, каким может быть их полное значение. Мои замечания в тот вечер были призваны призвать людей сопротивляться нынешней социальной системе — не силой, у меня не было такой мысли в тот вечер — чтобы они могли жить; обратить их внимание на тот факт, что из-за внедрения трудосберегающих машин и разделения труда постоянно требовалось меньше людей, производилось больше продукции, а их шансы на работу уменьшались, и что, объединившись, они могли бы стать участниками благ цивилизации, более выгодных и быстрых производств».

Наряду с приведенными выше показаниями, из которых, конечно, самыми важными были показания заключенного Сэмюэля Филдена, были истории ряда других свидетелей, чьи имена здесь опущены. Причина этого в том, что, хотя заявления этих лиц имели большое значение в судебном процессе, их полная публикация растянула бы эту мою книгу до невероятных размеров. Достаточно сказать, что несколько свидетелей решительно подтвердили анархистскую теорию эпизодов, произошедших вокруг знаменитой повозки на Хеймаркете. Еще полдюжины заявили, что не поверили бы Гарри У. Гилмеру под присягой. Это изложение представленных доказательств продиктовано ограниченностью имеющегося в моем распоряжении места. Я старался на протяжении всей этой работы быть полностью справедливым к защите, и читатель, конечно, поймет, что эти свидетели подтвердили показания других, которые ранее были полностью приведены на этих страницах.

ГЛАВА XXVII.

Завершение защиты — Работа с присяжными — Человек, бросивший бомбу — Противоречивые показания — Майкл Шваб на свидетельской трибуне — Приключения агитатора — Спайс в свою защиту — Стычка у Маккормика — Повозка на Десплейнс-стрит — Бомбы и пиво — Интервью с Уилкинсоном — Оружие будущего — Спайс — друг репортера — Плохое обращение со стороны Эберсолда — Письмо из Хокинг-Вэлли — Альберт Р. Парсонс в свою защиту — Его воспоминания о Хеймаркете — Доказательства в опровержение.

На протяжении всего судебного процесса подсудимые сохраняли вид беззаботного равнодушия. Иногда во время представления особенно ярких и разрушительных доказательств — в частности, показаний Томпсона и Гилмера — было заметно, как они вздрагивают, но это покраснение было лишь мгновенным. Было очевидно, что заключенные рассчитывали каким-то образом выбраться из своего опасного положения, и случайный наблюдатель мог бы предположить, что они вовлечены просто в обычный судебный процесс. Какими бы ни были их истинные чувства, они их не выдавали. После того как они начали представлять доказательства в свою пользу присяжным, они даже приобрели некий вид жизнерадостности; и если раньше их поведение отличалось своего рода стоицизмом, то теперь их общий вид был исполнен высшей уверенности. Они, очевидно, чувствовали уверенность в том, что произвели благоприятное впечатление на присяжных. Возможно, они рассчитывали на то, что успешно дискредитировали показания Гилмера и в какой-то степени доказали свою непричастность к взрыву на Хеймаркете. Правдоподобные объяснения Филдена также, без сомнения, добавили им уверенности.

Принимая доказательства обвинения как полное изложение заговора, утешения в этом направлении не было; но их надежда заключалась в том, чтобы склонить присяжных на свою сторону, вызвав обоснованные сомнения с помощью преобладания противоречащих показаний с их стороны, и заставив присяжных поверить, своим поведением под сильным огнем обвинения, что они искренне чувствуют себя невиновными в каком-либо «преступном умысле».

Они хорошо сыграли свою роль, и их отношение совсем не удивительно, если принять во внимание их прежние кровожадные наклонности. В обычном процессе по делу об убийстве или заговоре заявления Филдена могли бы иметь некоторое влияние на смягчение сурового наказания, но, будучи затмленными подавляющими встречными доказательствами соучастия в грандиозном преступлении, присяжные впоследствии решили, что не видят способа отделить его от других заговорщиков.

Подсудимые притворялись, что у них есть множество свидетелей, помимо тех, которые им действительно требовались, чтобы доказать, что они никогда не мечтали о том, что на Хеймаркете будет брошена бомба, но что им нужно было использовать лишь немногих из этих свидетелей, чтобы доказать свою невиновность. Тем не менее, они вызвали очень большое число свидетелей. Показания всех их претендовали на то, чтобы показать, какой безобидной была группа людей, которых обвинение арестовало и отдало под суд, грозящий им смертной казнью.

Направленность многих доказательств защиты, казалось, была нацелена на то, чтобы доказать ответственность полиции за бойню, открывшей огонь по «мирному собранию»; и через брата подсудимого Спайса была предпринята попытка доказать, что враждебность полиции к анархистам была настолько велика, что один из них пытался выстрелить в подсудимого в спину, когда тот был на Хеймаркете. Этот брат Спайса — Генри — был ранен в живот, и он пытался на свидетельской трибуне показать, что получил ранение, внезапно прижимая револьвер, который был нацелен на его брата. Объяснение было слишком слабым, чтобы быть полезным.

В этот момент несколько свидетелей дали показания о присутствии Лингга в зале Зепфа рано вечером 3 мая. Другие усилили анархистскую теорию о предполагаемом нападении полиции на Хеймаркете. Еще другие поставили под сомнение правдивость свидетеля Гилмера. Поскольку я ранее полностью привел все доказательства, которые эти люди лишь подтвердили, я не счел необходимым приводить здесь их заявления полностью.

Джон Бернетт, кондитер, сказал, что видел человека, который бросил бомбу. Метатель был прямо перед ним. Бомба «полетела на запад и немного на север».

«Человек, который бросил ее, был примерно моего роста, может быть, немного крупнее, и я думаю, у него были усы. Думаю, у него не было бороды на подбородке, и одежда была темной».

«Вы когда-нибудь видели эту фотографию раньше?» (передавая свидетелю фотографию Шнаубельта).

«Да, сэр; мистер Фуртманн показал ее мне около двух недель назад».

«Вы узнаете в нем человека, который бросил бомбу?»

«Думаю, нет».

«Вы сказали об этом мистеру Фуртманну в то время?»

«Да, сэр».

При перекрестном допросе Бернетт сказал:

«Я никогда не мог никого узнать. Я сказал капитану Шааку и мистеру Гриннеллу, что человек, бросивший бомбу, был передо мной, и я не мог сказать, как он выглядел. Когда полиция подошла в первый раз, я стоял прямо посреди переулка. Когда капитан полиции приказал им покинуть это место, я услышал, как кто-то сказал: «Стойте; не бегите», и там было около трех или четырех человек, примерно посреди улицы, к западу от повозки, которые крикнули: «Нет; мы не будем этого делать». Это было сказано по-английски. Я слышал, как Филден что-то сказал офицеру, который обратился к нему, но я не мог расслышать. Толпа начала метаться и потеснила меня, и я поспешил выбраться как можно быстрее. Меня ранили, и я упал на тротуар. Я сказал мистеру Фуртманну, что, по моему мнению, бомба была брошена примерно с пятнадцати шагов к югу от переулка — я считаю свои шаги примерно по два с половиной фута. Не думаю, что она прилетела прямо из-за ящиков. От места, откуда была брошена бомба, до другого угла — дом идет немного дальше с другой стороны — расстояние составляет сорок пять футов. Бомба была брошена в сорока пяти футах к югу от угла переулка. Я не могу вспомнить, как далеко ящики были к югу от переулка в ту ночь — там был фонарный столб, а потом шли ящики. Я помню, как пришел в Центральный участок 7 мая и разговаривал с офицером Бонфилдом в присутствии мистера Гриннелла. Не знаю, говорил ли я в то время, что бомба была брошена из-за ящиков, но думаю, что сейчас я прав. Не думаю, что я заявлял позже, несколько недель назад, что она была брошена примерно в двадцати или двадцати пяти футах к югу от переулка. Я не могу сейчас вспомнить, какое расстояние я называл, но думаю, что сейчас я определил его правильно. 7 мая меня привели сюда офицер Бонфилд и офицер Хаас, чтобы я мог увидеть подсудимых. Меня спросили, видел ли я их раньше, и я сказал, что видел их всех раньше на набережной озера и на Хеймаркете. Я сказал капитану Шааку, что не могу описать этого человека и не узнал бы его, если бы увидел, и что человек стоял ко мне спиной».

Затем Майкл Шваб был вызван для дачи показаний в свою защиту, и он сделал следующее заявление:

«До 4 мая я жил на Флоримонд-стрит, 51. Я был соредактором «Arbeiter-Zeitung». Вечером 4 мая я вышел из дома без двадцати восемь, пошел в «Arbeiter-Zeitung» и добрался туда около восьми часов. Я ушел минут через десять. Пока я был там, поступило телефонное сообщение с просьбой к мистеру Спайсу выступить в Диринге. После этого я отправился на Хеймаркет, чтобы посмотреть, смогу ли я найти мистера Спайса. Я не задерживался там долго. Я просто прошел сквозь толпу, так как люди в Диринге ждали уже час. Я пошел по Вашингтон-стрит, повернул на север вниз по Десплейнс-стрит и пересек Рэндольф-стрит, и к северу от Рэндольф на Десплейнс я встретил своего зятя, Рудольфа Шнаубельта, и поговорил с ним об этом деле; затем сел в вагон, идущий в восточном направлении, и доехал до здания суда. У здания суда я сел в вагон Клайборн-авеню и поехал на фабрику Диринга. Возле конюшен вагона меня встретил человек и спросил, не мистер ли я Шваб. Этот человек давал здесь показания на свидетельской трибуне. Думаю, его зовут Прейссер, так как он сказал мне это в тот вечер. Я бы сказал, что от Хеймаркета до здания суда ехать около десяти минут, а оттуда до Фуллертон-авеню — около сорока или сорока пяти минут. Я вышел из вагона с этим человеком; пошел в салун на Клайборн-авеню, 888, чтобы увидеть комитет, но комитета там не было; поэтому мы пошли прямо на пустырь, на углу Фуллертон и Клайборн-авеню, и там я встретил нескольких человек, которые сказали мне, что они и есть комитет. Я поговорил с ними несколько минут, затем поднялся на трибуну и произнес речь длиной в двадцать или двадцать пять минут о движении за восьмичасовой рабочий день перед людьми, которые бастовали в тот же день и требовали восьмичасового рабочего дня и десятичасовой оплаты. Я вернулся домой около одиннадцати часов вечера. Я не обращал внимания на время. После того как собрание закончилось, я пошел с Прейссером в салун, выпил стакан пива и немного перекусил, а затем сел в следующий вагон, идущий на юг. Я вышел из вагона на Уиллоу-стрит, которая находится недалеко к северу от Норт-авеню, и пошел домой, что составляет около двадцати минут ходьбы».

«Я ни разу, находясь на Хеймаркете, не заходил в переулок Крейна или какой-либо другой переулок с мистером Спайсом. У меня не было с ним разговора возле входа в переулок. Я ни разу в ту ночь не ходил в компании мистера Спайса по северной стороне Рэндольф-стрит от угла Десплейнс мимо Юнион-стрит и обратно к тому месту, где стояла повозка. Я не встречал в компании мистера Спайса Шнаубельта, когда Спайс передавал Шнаубельту какой-либо пакет или что-то еще. Я не видел Спайса и вообще не разговаривал с ним в тот вечер на Хеймаркете. Я не говорил ничего Спайсу или кому-либо еще у входа в переулок Крейна о пистолетах или полиции, или о том, хватит ли одного. У меня не было такого разговора ни с кем на Хеймаркете или где-либо еще. Я не говорил мистеру Спайсу или кому-либо еще в любое время до начала собрания или в любое другое время, что если придет полиция, мы готовы к ним или мы дадим им отпор, или какие-либо слова в этом роде».

«Когда я уходил с Хеймаркета, собрание еще не началось; люди стояли на всех четырех углах. Я видел мистера Спайса в последний раз в тот день после обеда. Я не видел его снова до следующего дня утром, когда пришел в редакцию».

При перекрестном допросе Шваб сказал:

«Я был членом группы Северной стороны Интернациональной ассоциации трудящихся с момента ее основания, несколько лет назад, и до 4 мая прошлого года. Я дошел до Хеймаркета из «Arbeiter-Zeitung» в ту ночь через туннель на Вашингтон-стрит вместе с Бальтазаром Рау. Он оставил меня на Десплейнс и Рэндольф; там я потерял его. Затем я пересек Рэндольф-стрит и примерно посреди Рэндольф-стрит встретил мистера Хайнемана. Я спросил у некоторых людей, которых знал в лицо, не видели ли они Спайса. Я пробыл там не более пяти минут, затем сел в вагон и поехал на восток. Я был один. Я бы сказал, что было около половины девятого, когда я сел в вагон на Рэндольф-стрит, и около без двадцати девять, когда я сел в вагон Клайборн-авеню и поехал на север. Я был один в той поездке. Не знаю, который был час, когда я добрался до салуна на Клайборн-авеню, 888. Оттуда около квартала или чуть больше до пустыря, где проводилось собрание. Когда я добрался туда, я сначала поговорил с некоторыми членами комитета, чтобы выяснить, о чем они хотят, чтобы я говорил. Это заняло около пяти минут. После того как я выступил на собрании, я пошел с Прейссером в салун на углу Клайборн и Ашленд-авеню, не в тот же салун, в который заходил в первый раз. Я больше не видел Бальтазара Рау в ту ночь».

«Вы анархист?»

«Это зависит от того, что вы под этим подразумеваете. Существует несколько направлений анархистов».

«Вы анархист?»

«Ну, я не могу на это ответить».

Затем на свидетельскую трибуну был вызван Август Винсент Теодор Спайс для дачи показаний в свою защиту. Он сказал:

«4 мая прошлого года я был одним из редакторов «Arbeiter-Zeitung». Я занимал эту должность с 1880 года. До этого я занимался в этой стране в основном мебельным бизнесом. Я член Социалистического издательского общества, которое организовано по законам штата Иллинойс и которым издавалась «Arbeiter-Zeitung». Я был служащим этого общества в своей должности редактора и как таковой подчинялся их контролю в отношении общей политики газеты».

«На собрании Центрального рабочего союза вечером в воскресенье, 2 мая, на Западной Лейк-стрит, 54, на котором я присутствовал в качестве репортера, меня пригласили один или два делегата выступить на собрании Союза грузчиков леса во второй половине дня 3 мая, на углу Двадцать второй или Двадцатой улицы и Блю-Айленд-авеню. Так как других ораторов не было, я поехал. Когда я приехал, на пустыре собралась толпа от 6000 до 7000 человек. Когда меня пригласили, что было первой информацией, которую я получил о собрании, мне ничего не сказали о какой-либо связи сотрудников мистера Маккормика с этим собранием. Я не знал, что место проведения собрания находится в непосредственной близости от Маккормика. Я прибыл туда, насколько могу судить, немного после трех часов. Несколько человек выступали с повозки на богемском или польском языке; они были очень плохими ораторами, и небольшие группы собравшихся отделялись в сторону и разговаривали между собой. Бальтазар Рау представил меня председателю собрания. Я не помню его имени; он давал здесь показания. Я спросил его, должен ли я там выступать, и он сказал да. Я ждал около десяти минут, пока поступали отчеты от разных владельцев лесопилок о требованиях, выдвинутых союзом, а именно: восемь часов работы по двадцать два цента в час. Затем они избрали комитет, чтобы подождать хозяев и узнать, на какие уступки они пойдут, если пойдут вообще. После этого меня представили, чтобы я обратился к собранию, и я говорил от пятнадцати до двадцати минут. Выступая два или три раза почти каждый день в течение предыдущих двух или трех недель, я был почти истощен, говорил очень спокойно и сказал людям, которые, по моему суждению, были не очень высокого интеллектуального уровня, держаться вместе и отстаивать свои требования любой ценой; иначе отдельные хозяева по одному победят их. Пока я говорил, я услышал, как кто-то сзади, вероятно, в ста футах от меня, выкрикнул что-то на языке, которого я не понимал — возможно, богемском или польском. После собрания мне сказали, что этот человек призвал их последовать за ним к Маккормику. Я бы сказал, что около двухсот человек, стоявшие немного в стороне от основной массы, отделились и ушли. Я не знал, куда они направляются, пока, вероятно, пять минут спустя не услышал стрельбу, и примерно в это время я перестал говорить и спросил, откуда доносятся пистолетные выстрелы, и мне сказали, что некоторые люди пошли туда, чтобы забросать камнями «штрейкбрехеров» Маккормика, и что полиция открыла по ним огонь. Я простоял там, вероятно, еще пять или шесть минут, в течение которых меня избрали членом комитета для посещения хозяев, когда два патрульных фургона в большой спешке подъехали по так называемой Черной дороге, направляясь к Маккормику, за ними сразу же последовали около семидесяти пяти полицейских пешком, а затем подъехали другие патрульные фургоны. Я спрыгнул с повозки и пошел к Маккормику. Они все время стреляли. Я подумал, что это, должно быть, целое сражение. Перед фабрикой Маккормика есть несколько железнодорожных путей, на которых стояло несколько товарных вагонов. Люди убегали и прятались за этими товарными вагонами, насколько могли, чтобы уйти с линии огня пистолетов. Стычка происходила за вагонами. Когда я подошел туда, на этот пустырь, прямо перед Маккормиком, я увидел полицейского, который бежал за людьми, спасавшимися бегством, и стрелял в них».

СПАЙС ОБРАЩАЕТСЯ К БАСТУЮЩИМ У МАККОРМИКА.

Моя кровь кипела, и, видя, как стреляют в безоружных мужчин, женщин и детей, которые убегали, я думаю, в тот момент я мог бы сделать почти что угодно. В этот момент молодой ирландец, который, вероятно, знал меня или видел на собрании, выбежал из-за вагонов и сказал: «Что это за чертовщина? Что это за чертов союз? Что это за люди, которые позволяют расстреливать этих людей здесь, как собак? Я только что пришел оттуда; мы унесли двоих мертвых, и там на земле лежат еще несколько человек, которые, скорее всего, умрут. По меньшей мере двадцать или двадцать пять человек, должно быть, были застрелены, когда убегали, или их унесли друзья». Конечно, я ничего не мог там сделать. Я вернулся туда, где было собрание, примерно в трех кварталах оттуда. Я рассказал некоторым из них, что происходит у Маккормика, но они были равнодушны и пошли домой. Я сел в вагон и поехал в город. В тот же вечер я написал отчет о собрании, который появился в «Arbeiter-Zeitung» на следующий день. Сразу после того, как я пришел в редакцию, я написал так называемую листовку «Месть», за исключением заголовка «Месть». В то время, когда я ее писал, я верил утверждению, что шесть рабочих были убиты в тот день после обеда у Маккормика. Сначала я написал, что двое были убиты, а после того, как увидел сообщение в пятичасовом выпуске «News», я изменил двое на шестерых, основываясь на информации, содержащейся в «News». Я полагаю, было напечатано 2500 экземпляров этой листовки, но распространено не более половины из них, так как я видел довольно много их в редакции «Arbeiter-Zeitung» в утро моего ареста. В то время, когда я ее писал, я все еще находился под влиянием возбуждения от увиденного и пережитого часа. Я был очень возмущен.

«4 мая я выполнял свои обычные обязанности в «Arbeiter-Zeitung». Немного раньше девяти часов утра меня пригласили выступить на собрании на Хеймаркете в тот вечер. Это было первое, что я услышал об этом. Я не принимал участия в созыве собрания. Я поместил объявление о собрании в «Arbeiter-Zeitung» по просьбе человека, который пригласил меня выступить. «Arbeiter-Zeitung» — это ежедневная вечерняя газета, которая выходит в 2 часа дня. Около одиннадцати часов мне передали листовку с призывом на собрание на Хеймаркете, чтобы ее вставили в «Arbeiter-Zeitung», содержащую строку: «Рабочие, вооружайтесь и являйтесь в полном составе». Я сказал человеку, который принес листовку, что если это то собрание, на которое меня пригласили выступить, я, конечно, не буду там выступать из-за этой строки. Он заявил, что листовки еще не были распространены, и я сказал ему, что если это так, и если он уберет эту строку, то все будет в порядке. Мистера Фишера позвали в то время, и он отправил человека обратно в типографию, чтобы убрать эту строку. Я сам вычеркнул эту строку, прежде чем передал ее наборщику, чтобы поместить в «Arbeiter-Zeitung». Человек, который принес мне листовку и забрал ее обратно с вычеркнутой строкой, был здесь на свидетельской трибуне — Грунеберг, кажется, его фамилия».

«Я вышел из дома в тот вечер около половины восьмого и пошел вниз со своим братом Генри, прибыв на Хеймаркет примерно через двадцать или двадцать пять минут после восьми. Из приглашения я понял, что должен буду выступить на собрании на немецком языке; и, зная, что английские речи будут первыми, я не пришел туда вовремя, чтобы застать открытие собрания. Однако, когда я добрался туда, никакого собрания не проводилось; просто толпы стояли вокруг углов то тут, то там, разговаривая между собой. Я созвал их. Осмотревшись в поисках трибуны для ораторов — у нас обычно были очень примитивные платформы — я увидел эту повозку на Десплейнс-стрит; и, будучи прямо возле угла, я подумал, что это хорошее место, чтобы выбрать, и сказал людям, что собрание состоится там. На повозке не было света. В начале собрания, думаю, небо было светлым. Я не могу сказать, горел ли фонарь у переулка или нет; мое впечатление, что горел. Я не мог бы сказать о каком-либо другом свете. Я нашел повозку именно там, где мы ее использовали. Это был не обычный грузовой фургон; это был полугрузовой и полуэкспрессный фургон, грузовик с кузовом. Я не знаю, были ли на нем колья; это был большой, длинный экспресс-фургон. Полагаю, я говорил со своим братом Генри о целесообразности выбора этого места. Генри был со мной весь вечер. После того как аудитория собралась, кто-то предложил втянуть повозку на Хеймаркет. Я ответил, что это может помешать уличному движению и что вагоны будут создавать много шума. Затем я спросил, присутствует ли мистер Парсонс. Я думал, что его пригласили выступить на собрании. Я не был в комитете по организации; но, видя толпу и видя, что собрание было очень плохо организовано, я взял инициативу на себя. Когда я спросил о Парсонсе, один из редакторов «Arbeiter-Zeitung», некто Шредер, подошел и сказал: «Парсонс выступает на углу Халстед и Рэндольф-стрит; я только что видел его там». Я сказал ему пойти и позвать его. Он ушел, но пробыл довольно долго, и я сам оставил повозку и в компании моего брата Генри, некоего Легнера и Шнаубельта, которого я только что встретил, пошел вверх по улице, чтобы найти Парсонса. Шваба со мной в то время или в какое-либо другое время в тот вечер не было. Шнаубельт сказал мне, что меня искали в Диринге, но так как меня не было на месте, Шваб поехал туда. После того как я оставил повозку, я не ходил ко входу в переулок Крейна. Я даже не знал в то время, что там вообще есть переулок. Я не заходил в переулок со Швабом, не имел с ним там разговора, в котором я упоминал бы пистолеты и полицию, и в котором Шваб спрашивал бы, хватит ли одного, и т. д., и ничего подобного. Также у меня не было такого разговора ни с кем другим. Я оставил повозку и двинулся в юго-западном направлении по диагонали через улицу к углу Хеймаркета. Оттуда я пошел в компании тех, кого упомянул, вверх по Рэндольф-стрит, за Юнион и довольно близко к Халстед-стрит, но, видя лишь несколько человек, вероятно, двадцать или двадцать пять, стоящих там разрозненно, и не видя Парсонса, мы вернулись, идя по северной стороне Рэндольф-стрит, как и при спуске. Я поднялся на повозку и обратился к собранию. У меня не было разговора со Швабом на перекрестке Юнион-стрит или около него, в котором мы говорили бы о том, что готовы к ним и что они боятся прийти. У меня не было такого разговора ни с кем. Я не помню точно, о чем мы говорили, но Шнаубельт и я, пока шли, разговаривали по-немецки. Я знаю Шнаубельта около двух лет. Думаю, он в стране не более двух лет. В тот вечер он был в светло-сером костюме. Возвращаясь к повозке, я пошел от угла Хеймаркета прямо к повозке, в северо-восточном направлении. Я не ходил по возвращении или в какое-либо другое время в тот вечер со Швабом через Десплейнс-стрит к центру тротуара, примерно в пятнадцати футах к югу от переулка Крейна, и в этой точке не встречал Шнаубельта и не доставал ничего из кармана или иным образом, и не давал ничего Шнаубельту или кому-либо еще в этом месте».

«Я говорил около пятнадцати или двадцати минут. Я начал с того, что сказал, что слышал, как большое количество патрульных фургонов отправилось к участку на Десплейнс-стрит; что были сделаны большие приготовления к возможному выступлению; что милиция была призвана под ружье, и что я заявлю в самом начале, что это собрание было созвано не с целью спровоцировать беспорядки, а просто для обсуждения ситуации с движением за восьмичасовой рабочий день и зверств полиции накануне. Затем я сослался на одну из утренних газет города, в которой мистер Маккормик сказал, что я несу ответственность за инцидент возле его фабрики; что я подстрекал людей к насилию и т. д., и я заявил, что такие искажения фактов делаются для того, чтобы дискредитировать людей, принимающих активное участие в движении. Я заявил, что такие вспышки, как те, что произошли у Маккормика, в Восточном Сент-Луисе, в Филадельфии, Кливленде и других местах, были не делом рук банды заговорщиков, нескольких анархистов или социалистов, а бессознательной борьбой класса за эмансипацию; что таких вспышек можно ожидать в любую минуту и они не являются произвольным делом отдельных лиц. Затем я указал на тот факт, что люди, совершавшие насилие, никогда не были социалистами или анархистами, а в большинстве случаев до того времени были самыми законопослушными гражданами, хорошими христианами, образцовыми так называемыми честными рабочими, которых капиталисты противопоставляли анархистам. Я заявил, что собрание у Маккормика состояло в основном из смиренных, ходящих в церковь хороших христиан, а вовсе не атеистов, или материалистов, или анархистов. Затем я заявил, что в течение последних двадцати лет наемные рабочие просили своих работодателей о сокращении часов труда; что, согласно заявлению секретаря Национального бюро статистики труда, около двух миллионов физически крепких мужчин остались без работы; что производственная мощность благодаря развитию машин настолько возросла, что все, что требовалось любому рационально организованному обществу, могло быть произведено за несколько часов, и что механическая работа людей по десять часов в день была просто еще одним способом их убийства. Хотя каждый изучающий социальные явления признавал тот факт, что общество при нынешнем состоянии переутомления почти деградирует, а массы погружаются в нищету, тем не менее их требования были отклонены. Я продолжил, заявив, что у законодателей на кону были иные интересы, чем те, что вовлечены в этот вопрос, и они заботились не столько о благополучии какого-либо класса общества, сколько о своих собственных интересах, и что, наконец, рабочие осознали, сознательно или бессознательно, идею взять дело в свои руки; что это не политический вопрос, а экономический вопрос; что ни законодательные органы, ни Конгресс не могут ничего сделать в этом отношении, но рабочие могут добиться нормального рабочего дня в восемь часов или меньше только своими собственными усилиями».

«Полагаю, когда я зашел так далеко, кто-то сказал мне, что мистер Парсонс прибыл. Обернувшись, я увидел Парсонса; и так как я был утомлен, измотан, я прервался и представил Парсонса. Я говорил по-английски. После представления Парсонса я остался на повозке. Когда я остановился и Парсонс начал, я полагаю, там было почти 2000 человек; это была обычно плотная толпа. Люди, которые хотели слушать, теснились к повозке, другие стояли на противоположном тротуаре, но я не видел какой-то очень плотной толпы, в точности. Пока я говорил, я был обращен, полагаю, в юго-западном направлении; основная часть аудитории стояла вокруг повозки на юг и юго-запад в сторону Хеймаркета. Парсонс говорил от сорока пяти минут до часа. Он закончил около десяти часов. Меня просили несколько человек произнести речь на немецком языке, но Парсонс говорил дольше, чем я ожидал, было слишком поздно, и я не чувствовал особого желания говорить; поэтому я попросил мистера Филдена сказать несколько слов в заключение, а затем закрыть собрание. Я представил Филдена аудитории и оставался на повозке, пока капитаном Уордом не был отдан приказ разойтись. Я не видел полицию, пока они не сформировались в колонны на углу Десплейнс и Рэндольф-стрит. Кто-то позади меня, кажется, сказал: «Полиция идет». Я не мог этого понять. Я даже не думал, когда увидел их, что они маршируют к месту собрания. Собрание было почти закончено. На месте было не более двухсот человек. Примерно за пять минут до этого с севера пришло темное облако, и оно выглядело настолько угрожающе, что большинство людей разбежались, а некоторые предложили перенести собрание в зал Зепфа; более двух третей присутствующих ушли в то время. Полиция остановилась в трех или четырех футах к югу от повозки. Капитан Уорд подошел к повозке. Филден стоял передо мной, в задней части повозки. Я стоял посреди повозки. Уорд держал что-то в руке, трость или дубинку, и сказал: «Именем народа штата Иллинойс я приказываю вам разойтись», и Филден сказал: «Почему, капитан, это мирное собрание». И Уорд повторил, я думаю, этот приказ, а затем повернулся к своим людям, и хотя я не понял, что он сказал им, я подумал, что он сказал: «Атакуйте толпу» или что-то в этом роде. Я не слышал, чтобы он сказал: «Я призываю вас и вас помочь»; он мог сказать это, а я мог его неправильно понять. Мой брат и некто Легнер и несколько других, которых я не знал, стояли сбоку от повозки; они протянули руки и помогли мне сойти с повозки. Я чувствовал себя очень возмущенным приходом полиции и намеревался спросить их, какое право они имеют разгонять собрание, но я спрыгнул с повозки. Когда я достиг тротуара, я услышал ужасный взрыв; я подумал, что городские власти привезли туда пушку, чтобы напугать людей на улице. Я не думал, что они будут стрелять по людям, и в то время я нисколько не думал о бомбе. Затем меня потеснили; была толпа людей, устремившихся вверх, и меня просто унесло вместе с ними. Я зашел в зал Зепфа. Стрельба началась немедленно, одновременно со взрывом. Я не видел никакой стрельбы из толпы по полиции. Я не слышал, стоя на повозке, ни от Филдена, ни от кого-либо еще, такого восклицания, как «Вот идут ищейки; люди, делайте свой долг, а я сделаю свой». Филден не вынимал револьвер и не стрелял с повозки по полиции или в их направлении. Я не покидал, до взрыва бомбы, свою позицию на повозке, не ходил в переулок, не зажигал спичку и не зажигал бомбу в руках Рудольфа Шнаубельта. Я не видел Рудольфа Шнаубельта у входа в переулок тогда или в какое-либо другое время в тот вечер с бомбой. Я не ходил в то время или в какое-либо другое время в тот вечер ко входу в переулок, не присоединялся там к Фишеру и Шнаубельту и не зажигал спичку для какой-либо цели. Шнаубельт ростом около шести футов трех дюймов, я бы сказал, крупного телосложения и крупного телосложения».

«Я помню свидетеля Уилкинсона, репортера «News». Он был в редакции несколько раз, но у меня был только один разговор с ним, насколько я помню. Он сделал из этого интервью. Его представил мне Джо Грунхут, который сказал мне, что «News» хочет иметь статью. Уилкинсон навел справки о сообщении какой-то газеты, что анархисты поместили адскую машину у двери дома Ламберта Три, и я сказал ему, что, по моему мнению, Пинкертоны делают такие вещи, чтобы заставить людей нанимать их и рекламировать себя. Затем он спросил, видел ли я когда-нибудь или владел ли какими-либо бомбами? Я сказал да. У меня в редакции были, вероятно, три года четыре бомбы. Две из них были оставлены в редакции в мое отсутствие человеком, который хотел узнать, хорошая ли это конструкция. Другие две были оставлены мне однажды каким-то человеком, который приехал, я думаю, из Кливленда или Нью-Йорка и собирался отсюда в Новую Зеландию. Я обычно показывал эти снаряды газетным репортерам, и я показал один мистеру Уилкинсону и позволил ему взять его с собой и показать мистеру Стоуну. Я никогда не просил его вернуть его с тех пор. Эта часть разговора была в полдень, когда я спешил. Уилкинсон пришел вечером снова с Джо Грунхутом и пригласил меня пообедать с ним. У меня было всего около получаса. За столом мы говорили об адской машине, которая была помещена несколько дней назад в офис железной дороги Берлингтон и Куинси, и о другой, помещенной перед домом Ламберта Три, и я дал объяснение, которое уже изложил. Говоря о тренировке по подавлению беспорядков, которая незадолго до этого проводилась на набережной озера, и о сенсационных сообщениях, опубликованных газетами в отношении вооруженных организаций социалистов, я сказал ему, что это секрет полишинеля, что около трех тысяч социалистов в городе Чикаго вооружены. Я сказал ему, что вооружение этих людей, имея в виду не только социалистов, но и рабочих в целом, началось сразу после забастовки 1877 года, когда полиция нападала на рабочих на их собраниях, убивала некоторых и ранила других; что они были того мнения, что если они хотят пользоваться правами Конституции, они должны подготовиться защищать их тоже, если необходимо; что это известный факт, что эти люди маршировали по улицам, до 1500 человек за раз, со своими винтовками; что в этом нет ничего нового, и я не мог понять, почему они так много говорят об этом. И я сказал, что думаю, что они все еще вооружаются, и я хотел бы, чтобы каждый рабочий был хорошо вооружен».

«Затем мы в общих чертах поговорили о современной войне. Уилкинсон придерживался мнения, что ополчение и полиция могут легко подавить любые попытки населения применить силу, легко усмирить бунт. Я был с ним не согласен. Я сказал ему, что взгляды, которые буржуазия питает к своим военным и полиции, в точности совпадают с теми, что были у дворянства несколько столетий назад относительно собственного вооружения, и что порох пришел на помощь угнетенным массам и очень быстро покончил с аристократией; что железные доспехи дворян пробивались свинцовой пулей так же легко, как блуза крестьянина; что динамит, подобно пороху, имеет уравнительную, нивелирующую тенденцию; что они — дети одного родителя; что динамит в конечном итоге сокрушит аристократию нынешнего века и сделает принципы демократии реальностью. Я заявил, что такие люди, как генерал Шеридан и другие, пытались сеять хаос в организованных рядах военных или полиции с помощью динамита, и сделать это было бы легко. Он спросил меня, ожидаю ли я каких-либо неприятностей, и я ответил, что ожидаю. Он спросил, собираются ли анархисты и социалисты совершить революцию. Конечно, я посмеялся над этим; сказал ему, что революции не делаются отдельными лицами или заговорщиками, а являются просто логикой событий, коренящейся в положении вещей. На тему уличных боев я проиллюстрировал с помощью зубочисток диаграмму, которая появилась в одном из номеров газеты «Alarm», представленной здесь в качестве доказательства. Я сказал ему, что я не великий воитель, но много читал на эту тему, и особо сослался на ту статью в «Alarm». Я сказал, что если, например, воинское подразделение будет маршировать по улице, у них будут люди на крышах домов по обе стороны улицы, защищающие и охраняющие основные силы от возможного нападения, возможно, путем стрельбы или метания бомб. Теперь, если революционеры или гражданские лица, люди, не принадлежащие к привилегированным военным формированиям, выстроятся в косую линию по обе стороны улицы на перекрестке, они смогут весьма успешно сражаться с наступающим ополчением и полицией, атакуя их из огнестрельного оружия или динамитом. И я использовал Рыночную площадь для иллюстрации. Я сказал, что в больших городах существует система канализации. Теперь, если предположить, что они ожидают нападения, они могут с помощью батареи и динамита очень легко взорвать целые полки. Не думаю, что я говорил то, о чем здесь свидетельствовал Уилкинсон по поводу туннеля, но, возможно, я придал разговору немного красок. Я знал, что он хочет сенсационную статью для публикации в «News», но никаких конкретных упоминаний Чикаго или каких-либо боевых действий с нашей стороны не было. Темой разговора было то, что драка неизбежна, что она может произойти в ближайшем будущем, и что можно и нужно сделать в таком случае. Это было общее обсуждение возможностей уличной войны в свете современной науки».

«Я написал слово «Ruhe» для вставки в «Арбайтер-Цайтунг» 4 мая. Это произошло так же, как и с любым другим объявлением, которое могло поступить. Я получил пачку объявлений от ряда рабочих организаций и обществ немного после одиннадцати часов в своем редакторском кабинете и просмотрел их. Среди них было одно, которое гласило: «Господин редактор, пожалуйста, вставьте в почтовый ящик слово «Ruhe» крупными буквами». Это было на немецком языке. В «Арбайтер-Цайтунг» есть колонка с объявлениями о собраниях, но одно слово или что-то подобное затерялось бы среди объявлений. В таких случаях люди обычно просят вставить это под рубрикой «Почтовый ящик». Прочитав эту просьбу, я просто взял листок бумаги и пометил на нем «Briefkasten» (Почтовый ящик) и слово «Ruhe». Рукопись, которая представлена в качестве доказательства, написана моим почерком. В то время, когда я написал это слово и отправил его для публикации в газете, я не знал о каком-либо значении, которое к нему придавалось. В следующий раз мое внимание обратили на это немного после трех часов дня. Бальтазар Рау, рекламный агент «Арбайтер-Цайтунг», пришел и спросил меня, есть ли слово «Ruhe» в «Арбайтер-Цайтунг». Я сам забыл об этом, взял экземпляр газеты и нашел его там. Он спросил меня, знаю ли я, что это значит, и я ответил, что нет. Он сказал, что ходят слухи, будто вооруженные секции провели собрание накануне вечером и решили вставить это слово как сигнал для вооруженных секций быть наготове на случай, если полиция спровоцирует бунт, чтобы прийти на помощь атакованным. Я послал за Фишером, который пригласил меня выступить на собрании в тот вечер, и спросил его, имеет ли это слово какое-либо отношение к тому собранию. Он сказал: «Никакого»; что это был просто сигнал для парней — для тех, кто был вооружен, чтобы держать порох сухим на случай, если их призовут сражаться в ближайшие дни. Я сказал Рау, что это очень глупая вещь, или, по крайней мере, что в этом мало рационального смысла, и спросил его, знает ли он, как можно сделать так, чтобы эта бессмыслица прекратилась; как это можно отменить. Рау сказал, что знает нескольких человек, которые имеют вес в вооруженных организациях, и я велел ему пойти и сказать им, что слово было вставлено по ошибке. Рау ушел, следуя этому предложению, и вернулся ко мне в пять часов».

«Я не был членом какой-либо вооруженной секции. Я не был им уже шесть лет. У меня в столе два года лежали два патрона с динамитом, моток бикфордова шнура и несколько детонаторов. Изначально я купил их, чтобы экспериментировать, так как много читал о динамите и хотел познакомиться с ним, но у меня никогда не было возможности заняться этим, так как я был слишком занят. Репортеры часто беспокоили меня, и когда они приходили в редакцию за чем-нибудь сенсационным, я показывал им эти патроны. Это те самые, на которые здесь ссылались некоторые свидетели как на показанные вечером во время демонстрации Торговой палаты. На одном из них до сих пор видна маленькая дырочка, в которую я в тот вечер вставил один из этих капсюлей, чтобы объяснить репортеру, какая это страшная вещь. На самом деле, если бы этот патрон в таком виде взорвался на открытом месте, он просто издал бы хлопок, и сотрясение воздуха могло бы сбить кого-нибудь с ног, но никому не причинило бы вреда. Я абсолютно ничего не знаю о свертке с динамитом, который был представлен здесь в суде и который, как утверждалось, был найден на полке в шкафу в здании «Арбайтер-Цайтунг». Я никогда не видел его до того, как он был представлен здесь в суде. Я ничего не знаю о револьвере, который, как утверждалось, был найден в «Арбайтер-Цайтунг». Это был не мой револьвер, но я всегда носил револьвер. У меня был очень хороший револьвер. Я поздно возвращался домой и всегда считал, что очень полезно быть в состоянии защитить себя. Как ни странно, у меня не было этого пистолета с собой в ночь на Хеймаркете. Он был для меня слишком тяжелым, и, хотя я сначала взял его с собой, по дороге я оставил его у бывшего олдермена Стаубера. Думаю, он до сих пор там».

«Меня арестовали в среду утром после собрания на Хеймаркете, около половины девятого, в редакции «Арбайтер-Цайтунг». Я начал писать. Я пришел в редакцию немного после семи часов, как обычно. Человек, который позже сказал мне, что он офицер, Джеймс Бонфилд, попросил господина Шваба и меня пройти в полицейское управление; что суперинтендант Эберсольд хочет поговорить с нами о событиях прошлой ночи. Я был очень занят и спросил его, нельзя ли отложить это до выхода газеты. Он сказал, что предпочел бы, чтобы я пошел с ним сейчас, и я, ничего не подозревая, пошел в участок. Суперинтендант встретил нас словами: «Вы, грязные голландские... вы, грязные псы, вы, негодяи, мы вас задушим; мы вас убьем». А затем они набросились на нас, обыскали с ног до головы, проверили наши карманы, забрали мои деньги и все, что у меня было. Я не сказал ни слова. В конце концов они решили посадить нас в камеру, и тогда господин Эберсольд сказал: «Ну, парни, давайте будем спокойны». Я думаю, господин Джеймс Бонфилд вмешался во время нападения на нас господина Эберсольда и намекнул ему, что это не подобающий способ и не подобающее место. С тех пор и до настоящего момента я постоянно находился под стражей».

На перекрестном допросе Спайс заявил:

«На самом деле главного редактора «Арбайтер-Цайтунг» не было; существовал своего рода автономный редакторский порядок, но меня считали главным редактором. Я имею в виду, что в редакции каждый писал, что хотел, и это публиковалось без моего просмотра. Я никогда не брал на себя никакой ответственности за редакционные статьи. Компания никогда не возлагала на меня ответственность за управление газетой. Жалованье Шваба было таким же, как у меня; наши должности были равнозначными. Управление газетой оставалось за советом попечителей; редакторы имели очень мало отношения к этому. Никто не просматривал редакционные статьи перед их публикацией. Присланные статьи иногда просматривал кто-то из репортеров, иногда Шваб или Шредер, или я сам. Шредер был редактором в течение четырех месяцев. Я обычно просматривал газету, чтобы следить за тем, что в ней содержится. Фишер был просто наборщиком «Арбайтер-Цайтунг»; он не имел никакого отношения к редакционным статьям или управлению газетой. Я не имел никакого отношения к «Alarm», за исключением четырех или пяти недель, когда я редактировал ее в отсутствие господина Парсонса».

«Присылали ли вам когда-нибудь деньги для «Alarm»?»

«Присылали. Я также оплачивал счета за печать «Alarm»».

«Писали ли вы когда-нибудь статьи для «Alarm»?»

«Я писал время от времени, когда им был нужен материал. Из бомб, которые у меня были, я получил две чугунные первыми. Это было около трех лет назад. Человек, назвавшийся Швапе или Швоеп, принес их мне. Я видел его только один раз. Думаю, он был сапожником, приехал из Кливленда и уехал в Новую Зеландию. Он спросил меня, не Спайс ли я. Я ответил «да»; и он спросил, видел ли я какие-нибудь бомбы, которые они делали, или что-то в этом роде. Я не знаю, кого он имел в виду под «они». Он говорил о людях в Кливленде, с которыми общался; я не спрашивал его и не знал, что это за люди. Я сказал, что не видел ни одной из них. Я больше ничего не помню об этом разговоре. У меня было двенадцать или пятнадцать разговоров каждый день; этот был вне порядка моих обычных разговоров; насколько я помню, я избавился от него, как только он ушел. Он оставил их там; сказал, что не заберет их с собой. Я не спрашивал его, есть ли у него еще с собой. Это были бомбы, взрывающиеся при ударе, тяжелее с одной стороны, чем с другой, так что при броске капсюль всегда оказывался внизу. Думаю, они были в «Арбайтер-Цайтунг» 4 мая. Я никогда не видел этого человека до или после этого. Другие две бомбы, которые Уилкинсон назвал «царскими бомбами» — термин, который я никогда не использовал в разговоре с ним, — были оставлены однажды в мое отсутствие в редакции. Когда я пришел с обеда, я увидел их на своем столе, и мне сказали, что их принес человек, чтобы узнать, хорошей ли конструкции эти бомбы, и этот человек больше за ними не приходил. Это было около полутора или двух лет назад. Одну я отдал Уилкинсону; другая, полагаю, с тех пор была в редакции. Я не знаю, что стало с ней и с двумя железными бомбами. Я не видел их некоторое время, но думал, что они в редакции. Динамит я получил около двух лет назад от компании «Этна Паудер». Я получил два таких бруска. Моим намерением поначалу было экспериментировать с ними».

«Какая у вас была цель при экспериментировании с динамитом?»

«Я много читал о динамите и подумал, что было бы неплохо познакомиться с его использованием, так же как я взял бы револьвер и пошел практиковаться с ним. Однако я не хочу сказать, что это было просто из любопытства. Я не могу дать дальнейших объяснений. Я взял капсюли и шнур, потому что они были нужны мне для экспериментов. Насколько я помню, я никогда не присутствовал при проведении экспериментов с динамитом. Ни бомбы, ни динамит никогда не распространялись через редакцию «Арбайтер-Цайтунг». Я не говорил господину Уилкинсону, что это было так. Я никогда не имел дела с динамитом, кроме тех двух патронов; никогда не имел ничего общего с распространением динамита. Я знаю господина Моста; думаю, я знаю его года три. Это письмо здесь от Моста. Я не знаю, ответил ли я на это письмо. Я не могу вспомнить».

«Чьим почерком написана эта почтовая карточка?»

«Это почерк Моста. Полагаю, я получил ее — я вижу свой адрес на ней. Я не помню, чтобы читал эту открытку или это письмо в ту дату. Я не помню содержания этого письма. Я, несомненно, получил и прочитал его, но сейчас ничего не помню об этом. Я никогда не вел никакой переписки с Мостом. Я не помню, ответил ли я на почтовую карточку и говорил ли или писал ли я Мосту что-либо по поводу запросов, сделанных мне в этом письме. Я точно знаю, что не давал ему указаний, куда отправлять материал, упомянутый в письме. Возможно, было письмо, адресованное на мое имя, которое я мог переслать Мосту, но я абсолютно ничего не знаю, кроме этого».

«Что касается фразы «социальная революция», которая встречается в моих трудах, я имею в виду под ней эволюционный процесс или изменения от одной системы к другой, которые происходят в обществе; я имел в виду переход от системы наемного труда, от нынешних отношений между трудом и капиталом к какой-то другой системе. Под отменой системы наемного труда я подразумеваю прекращение грабежа труда, делая рабочего владельцем своего собственного продукта».

«Меня пригласил на собрание на Хеймаркете в девять часов во вторник господин Фишер. Было около одиннадцати часов, когда я возразил против той последней строки в листовке. Я возражал против этого главным образом потому, что считал нелепым вставлять фразу, которая помешала бы людям прийти на собрание. Другая причина заключалась в том, что в то время было некоторое возбуждение, и такой призыв к оружию мог вызвать неприятности между полицией и участниками этого собрания. Я не ожидал ничего подобного, но считал, что вставлять эту строку не следует. Я написал листовку «Месть», все, кроме слова «Месть». Я написал слова: «Рабочие, к оружию!». Когда я писал это, я думал, что это правильно; сейчас я так не думаю. Я написал это, чтобы пробудить рабочих, которые глупы и невежественны, к осознанию того положения, в котором они находятся, чтобы они не подчинялись такому жестокому обращению, как то, при котором их расстреляли у Маккормика накануне. Я хотел, чтобы они не посещали собрания при таких обстоятельствах, если не могут оказать сопротивление. Я не хотел, чтобы они делали что-то конкретное — я не хотел ничего делать. То, что я призвал их к оружию, — это фраза, вероятно, преувеличение. Я не намеревался, чтобы они вооружились. Я годами призывал рабочих, и другие делали то же самое до меня, вооружиться. Они имеют право по Конституции вооружиться, и было бы хорошо для них, если бы они все были вооружены. Я призвал их вооружиться не с целью сопротивления законно установленным властям города и округа, в случае если они встретят с их стороны противодействие, а с целью сопротивления незаконным нападениям полиции или неконституционным и незаконным требованиям любой организации, будь то полиция, ополчение или любая другая. Я не призывал их в своих речах и редакционных статьях вооружиться для того, чтобы совершить социальную революцию или для того, чтобы свергнуть законную власть страны».

Письмо, упомянутое как письмо Моста, которое было на немецком языке и датировано 1884 годом, было затем приобщено к делу и зачитано следующим образом:

«Дорогой Спайс: — Вы уверены, что письмо из Хокинг-Вэлли не было написано детективом? Через неделю я поеду в Питтсбург, и у меня есть склонность поехать также в Хокинг-Вэлли. На данный момент посылаю вам печатные материалы. Там «Ш.» также существовал, но на бумаге. Я говорил вам об этом несколько месяцев назад. С другой стороны, я в состоянии предоставить «лекарство», причем «подлинное». Инструкции по применению, возможно, не нужны этим людям. Более того, они недавно были опубликованы в «Fr.». Приспособления я также могу прислать. Теперь, если вы считаете адрес Бухтелла вполне надежным, я отправлю двадцать или двадцать пять фунтов. Но как? Есть ли экспресс-линия до этого места, или возможен другой путь? Паулюс Великий, кажется, любит прыгать по болотам «N. Y. V. Z.» как раздутая (жирная) лягушка. Его тирады вызывают всеобщее отвращение. Он сделал себя невероятно смешным. Главное только в том, чтобы этот малый не мог протащить в газетную компанию больше гнилых элементов, чем уже есть. В этом отношении важно быть начеку. Организация здесь ничем не лучше и не хуже, чем раньше. Наша группа имеет примерно численность группы Северной стороны в Чикаго; и кроме этого, у нас есть также Соц. Рев. § 1, Австрийская лига и Богемская лига, так сказать, еще три группы. Наконец, легко заметить, что наше влияние на торговые организации постоянно растет. Мы вставляем наши собрания в «Fr.» и не можем заметить, что их посещают хуже, чем в то время, когда мы получали еженедельно от 1,50 до 2,00 долларов в пасть «N. Y. V. Z.». Не забудьте связаться с Друри по поводу английского органа. Он наверняка будет работать с вами много и хорошо. Такая газета более необходима для правды. Эта, действительно, становится все более жалкой и запутанной от выпуска к выпуску, и в целом свистит из последней дыры. Прилагается листовка, которая недавно появилась в Эмдене и, возможно, пригодна для перепечатки. Привет Швабу, Рау и вам. Ваш,

«Иоганн Мост».

«P. S. — Бухтеллу я, конечно, напишу пока только в общих чертах».

«А. Спайс, № 107 Пятая авеню, Чикаго, Иллинойс».

Почтовая карточка, о которой шла речь, также была приобщена к делу и зачитана следующим образом:

«L. S. (Дорогой Спайс:) Я едва успел отправить свое письмо вчера, как телеграф принес новости из Х. М. Не знаешь, радоваться этому или нет. Прогресс сам по себе воодушевляет. Печально то обстоятельство, что это останется локальным и, следовательно, может не иметь результата. Во всяком случае, эти люди производят лучшее впечатление, чем глупые избиратели по ту и другую сторону океана. Привет и рукопожатие».

«Ваш, —————— Дж. М.»

Альберт Р. Парсонс сделал следующее заявление от своего имени:

«Я проживаю в Чикаго тринадцать лет. Я родился 20 июня 1848 года. В воскресенье, 2 мая, я был в городе Цинциннати, штат Огайо. Вернулся оттуда в Чикаго во вторник утром, 4 мая, между семью и восемью часами. Я распорядился, чтобы объявление о собрании американской группы по адресу 107 Пятая авеню вечером 4 мая было вставлено в «Daily News» того же вечера. Вечером я вышел из дома в сопровождении миссис Холмс, моей жены и двоих детей, около восьми часов. Мы шли пешком, пока не добрались до Рэндольф-стрит и Халстед-стрит. Там я встретил двух репортеров, которых часто видел на собраниях рабочих. Одним из них был репортер, чьего имени я не знаю; другим был господин Хайнеман из «Tribune». Там миссис Холмс, моя жена, дети и я сели в вагон и поехали прямо на собрание по адресу 107 Пятая авеню. Мы прибыли туда около половины девятого и пробыли около получаса. После того как дела, ради которых было созвано собрание, были почти закончены, кто-то, я понял, что это был комитет, пришел с Хеймаркета и сказал, что там большая толпа людей и нет ораторов, кроме господина Спайса, и меня и господина Филдена настоятельно просили прийти, чтобы обратиться к массовому собранию. Закончив дела, мы разошлись и пошли туда. Филден и я перешли реку через туннель. Там было еще три или четыре человека, но я не помню их имен. Думаю, было после девяти часов, когда я добрался до собрания на Десплейнс-стрит возле Хеймаркета. Господин Спайс выступал. Я умудрился протиснуться сквозь толпу, мне сразу помогли забраться в повозку стоявшие рядом джентльмены, и через минуту или две господин Спайс закончил, объявил, что я прибыл и буду выступать на собрании, и попросил их внимания, пока я буду говорить. Полагаю, я говорил около трех четвертей часа. В конце своей речи я слез с повозки. Думаю, мне помог Генри Спайс, который стоял у повозки. Затем я подошел к повозке, которая стояла примерно в пятнадцати или двадцати футах к северу от повозки ораторов, в которой сидели моя жена и миссис Холмс, слушая нас. Я сел в эту повозку, спросил их, как они проводят время, и т. д., и пока я разговаривал с ними, минут через десять, прохлада в атмосфере привлекла мое внимание. Я посмотрел вверх и заметил белые облака, катящиеся с севера, и так как я не хотел, чтобы дамы промокли, я подошел к повозке ораторов и сказал: «Господин Филден, позвольте мне прервать вас на мгновение». «Конечно», — сказал он. И я сказал: «Джентльмены, кажется, будет дождь. Становится поздно. Мы могли бы в любом случае разойтись, но если вы хотите продолжить собрание, мы можем перейти в зал Зепфа, на углу неподалеку». Кто-то в толпе сказал: «Нет, мы не можем; он занят собранием мебельщиков». При этом я посмотрел и увидел свет в окнах зала и больше ничего не сказал. Господин Филден заметил, что это не имеет значения; у него осталось сказать всего несколько слов. Я снова подошел туда, где были дамы, помог им слезть с повозки и сказал им идти в это место на углу, а мы все соберемся и пойдем домой. Они ушли, и кто-то задержал меня на мгновение; затем я последовал за ними и встретил у края толпы человека, которого хорошо знал — господина Брауна. Я предложил ему выпить со мной, так как от выступлений у меня охрипло горло, и мы немного отошли позади дам, к салуну. До этого момента не было ни появления полиции, ни взрыва, ни каких-либо беспорядков. Когда я вошел в салун, я заметил человек пять-шесть джентльменов, стоящих у стойки. Возможно, человек десять сидели за столиками с другой стороны у стены, и около пяти или шести мужчин стояли в центре зала, разговаривая друг с другом, среди которых я заметил господина Малкова, разговаривающего с джентльменом, которого я не знал, но предполагал, что он репортер. Он был на свидетельской трибуне в этом процессе. Полагаю, это был господин Аллен. Дамы заняли места примерно в десяти футах от двери, в салуне, в конце первого стола, спиной к нему, глядя на улицу. Я сказал им что-то, и, кажется, как раз тогда я представил кого-то миссис Парсонс. После этого я подошел к стойке с Брауном, и мы выпили по стакану пива и выкурили по сигаре. Затем я обернулся и заметил господина Фишера, сидящего за одним из столиков, сказал ему несколько слов и присел за столик на несколько минут. Затем, думаю, я подошел туда, где были дамы, и стоял рядом с ними, глядя наружу и гадая, не закончится ли собрание, желая пойти домой. Вдруг я увидел освещение. Оно осветило всю улицу, за ним мгновенно последовал оглушительный грохот, и почти одновременно последовали залпы выстрелов, каждую вспышку которых, как мне казалось, я мог видеть. Лучшее сравнение, которое я могу сделать в своем уме, — это то, что как будто сто человек держали в руках револьверы и стреляли из них так быстро, как только могли, пока они не закончились. Это был первый залп. Затем были отдельные выстрелы, и одна или две пули просвистели рядом с дверью и попали в вывеску. Я был оцепенел. Миссис Парсонс не пошевелилась. Через мгновение двое или трое мужчин запыхавшись вбежали в дверь. Это разрушило очевидное оцепенение, которое было на нас из-за происшествия на улице, и при этом я позвал свою жену и миссис Холмс пойти со мной в заднюю часть салуна. Мы оставались там, возможно, минут двадцать или около того».

На перекрестном допросе Парсонс сказал:

«Я родился в Монтгомери, штат Алабама. С тех пор как я приехал в Чикаго, я работал наборщиком первые восемь или девять лет; затем полтора года у нас с женой был бизнес по пошиву костюмов на Ларраби-стрит; затем около полутора лет мы с женой шили женские халаты и костюмы, и я ходил собирать заказы. Последние два года, с октября 1884 года, я был редактором «Alarm». Это была еженедельная газета около года, а затем выходила дважды в месяц. Я записал памятку о своих высказываниях в ночь на 4 мая, которую использовал при даче показаний относительно своей речи, время от времени, по мере того как они приходили мне на ум, и просматривая отчет господина Инглиша. Когда я ссылался на методы, которые «Chicago Times», «Chicago Tribune» и Том Скотт советовали применять против бастующих рабочих, я говорил им, что они должны защищаться от таких вещей любым способом, каким могут, при необходимости — вооружаясь. Я не упоминал динамит на том собрании. Возможно, я упоминал его на других собраниях. Я ничего не говорил о бомбах в ту ночь, ни как о защитном средстве, ни как о чем-то, что можно использовать против них. Я не объяснял им, когда говорил, что нынешняя социальная система должна быть изменена в интересах человечества, как именно должны быть осуществлены социальные изменения, потому что я сам этого не знал. Думаю, я сказал аудитории, что существующий порядок вещей основан на силе и поддерживается ею, и что действия монополистов и корпораций заставят людей прибегнуть к силе, прежде чем они смогут добиться справедливости. Возможно, я это заявлял — я не уверен. Я не говорил им, что бюллетень бесполезен для них, потому что большинство против них. Это неверно; рабочие составляют подавляющее большинство. Я не говорил им в ту ночь, что единственный способ, которым они могут получить свои права, — это свержение существующего порядка вещей силой. Я не мог сказать, были ли на собрании бастующие. Там было очень мало социалистов. Я социалист. Я анархист, как я это понимаю».

У. А. С. Грэм, репортер без анархистских наклонностей, взял интервью у Гарри Гилмера в мэрии о том, что он видел на Хеймаркете и кто бросил бомбу.

Гарри Гилмер был затем вызван защитой и заявил, что видел джентльмена (указывая на Грэма) на Центральной станции и что он (Грэм) спросил его, может ли он опознать человека, который бросил бомбу. Гилмер ответил, что может, если увидит его. Свидетель не говорил во время разговора, что видел, как человек бросил бомбу, а лишь то, что человек стоял к нему спиной и был с бакенбардами. Свидетель не говорил, что человек был среднего роста, в темной одежде, и что он видел, как он зажег шнур и бросил бомбу.

Господин Грэм был вызван повторно и заявил, что человек (Гилмер), только что стоявший на трибуне, сказал ему, что видел, как человек зажег шнур и бросил бомбу, и что он может опознать его, если увидит. Гилмер сказал ему, что человек был среднего роста, и он думал, что у него были бакенбарды и он был в мягкой черной шляпе, но стоял к нему спиной. На перекрестном допросе свидетель сказал:

«У меня был этот разговор около четырех часов дня 5 мая. Я говорил с ним около трех или четырех минут. Он ничего не сказал о том, что в том месте было больше одного человека, группа людей или что-то в этом роде. Он сказал, что один человек зажег шнур и бросил бомбу; он ничего не сказал о том, как она была зажжена, спичкой или сигарой, я его об этом не спрашивал. Он сказал, что стоял в переулке Крейна, когда это было сделано».

На этом представление доказательств защиты закончилось, и по соглашению были представлены несколько газетных статей и обращение Виктора Гюго к «Богатым и бедным». Затем штат приступил к представлению опровергающих показаний.

Дэниел Скалли, мировой судья, был допрошен первым. Он заявил, что на предварительном следствии, состоявшемся 25 мая, офицер Весслер не заявлял в своих показаниях, что Стеннер был человеком, который произвел выстрел из повозки; офицер Фоли также этого не заявлял.

«Давал ли он в то время описание человека, который произвел выстрел над повозкой в ту ночь, как коренастого человека с густыми бакенбардами, говоря при этом, что если он когда-нибудь увидит его снова, то думает, что сможет опознать его?» «Да, сэр. Стеннер был освобожден после того допроса».

Инспектор Джон Бонфилд встретил господина Симонсона, свидетеля по этому делу, в полицейском участке в ночь бунта на Хеймаркете. Человек был представлен ему капитаном Уордом как член фирмы «Дж. В. Фарвелл и Ко».

«Мы втроем стояли вместе за перилами. Господин Симонсон начал разговор с того, что заметил мне, что, как он понимает, лошади, принадлежащие полицейскому департаменту, изматываются от постоянной работы, и что либо господин Фарвелл, либо фирма — я понял его так, что господин Фарвелл — что их лошади к нашим услугам, если нам понадобятся лошади. Я сказал ему, что наши команды до сих пор хорошо справлялись с работой, но если неприятности продлятся какое-то время, нам, вероятно, понадобится помощь, и мы обратимся к нему, если возникнет необходимость, поблагодарив его за предложение. Затем он заговорил о неприятностях у Маккормика, на Сентр-авеню и Восемнадцатой улице в тот день и сказал, что полиция должна была разогнать те толпы; не позволять им собираться. Я не говорил ему в ходе того разговора, что хотел бы собрать толпу в 3000 человек без женщин и детей, и в таком случае быстро бы с ними расправился, или что-либо в этом роде».

Самой важной частью работы, проделанной штатом на этой фазе разбирательства, было сильное подтверждение правдивости Гарри У. Гилмера, которое было представлено присяжным. В пользу достоверности этого свидетеля, а также в пользу их знакомства с ним и уважения к нему, дали показания следующие лица: судья Татхилл из Высшего суда, Чарльз А. Диббл, Джон Стил, Майкл Смит, Бенджамин Ф. Ноулз, Честер К. Коул, бывший судья Верховного суда Айовы, Эдвард Р. Мейсон, клерк Окружного суда США в Де-Мойне, Сэмюэл Меррилл, президент Национального банка граждан Де-Мойна, Канут Р. Мэтсон, шериф округа Кук, Сильванус Эдинберн, У. П. Харди, Джон Л. Мэннинг, адвокат, и многие другие. Многие из этих свидетелей знали Гилмера в Айове много лет; другие были старыми знакомыми его в Чикаго; все они поклялись, что он заслуживает доверия.

ГЛАВА XXVIII.

Начало прений — Речь господина Уокера — Правовая сторона дела — Был ли заговор? — Калибр пуль — Затягивание цепи — Пропаганда на свидетельской трибуне — Движение за восьмичасовой рабочий день — «Одна единственная бомба» — Крик революционера — Избегая мышеловки — Парсонс и убийство — Изучение «Революционной войны» — Лингг и его фабрика бомб — Идея алиби.

Когда все доказательства были представлены, Фрэнсис У. Уокер, помощник прокурора штата, утром 11 августа начал свою речь перед присяжными. Хотя его аргументация была чрезвычайно длинной, он удерживал внимание аудитории и присяжных от первого до последнего слова. Господин Уокер начал с анализа закона, определяя, что подразумевается под термином «обоснованное сомнение», который, как он полагал, будет одним из аргументов, используемых защитой. После этого он зачитал статуты, показывающие, что такое убийство и что такое соучастник по законам Иллинойса. Согласно статуту, как он доказал, соучастник должен рассматриваться как главный виновник. Затем он довольно подробно рассмотрел заявление господина Саломона в вступительной речи того джентльмена о том, что заключенные были виновны, если вообще были виновны, не более чем в заговоре. Господин Уокер утверждал, что тот факт, что за заговором последовало убийство, доказывает, что заговорщики — убийцы. Его логика была ясной, убедительной и неопровержимой. Ее эффект можно было увидеть в мрачном внимании, с которым обреченные анархисты следили за его роковой цепью рассуждений.

Оставив власти в стороне, господин Уокер обратился к фактам, ставшим очевидными из доказательств. Он сказал:

«Мы начинаем сначала с анализа фактов этого дела таким образом: было ли незаконное объединение, заговор с целью свержения систем этого правительства 1 мая 1886 года? Была ли бомба брошена 4 мая в соответствии с общим замыслом? Являются ли эти подсудимые членами этого заговора? Когда на эти вопросы даны утвердительные ответы, вина каждого из этих подсудимых в убийстве доказана вне всякого обоснованного сомнения. Но если мы пойдем дальше этого, аргументация будет включать тему: было ли совершено убийство на Хеймаркете? Помогали ли подсудимые, подстрекали ли и содействовали ли совершению этого акта? Или, если они не присутствовали, помогая, подстрекая и содействуя, давали ли они советы, поощряли, помогали и подстрекали к совершению преступления? В любом аспекте этого дела подсудимые виновны в убийстве с заранее обдуманным злым умыслом».

«Был ли заговор? Был ли заговор, который должен был завершиться 1 мая или около того? Были ли подсудимые членами этого заговора? Был ли заговор незаконным? Была ли бомба брошена в соответствии с общим замыслом? Давайте исследуем факты и ответим на каждое положение».

Господин Уокер остановился на странном факте, что пули, найденные в телах офицеров, были 22-го и 44-го калибра; офицеры носили 38-й калибр. Свидетели, которые выступали за защиту по этому делу, были вооружены пистолетами первых названных размеров.

Он зачитал присяжным много примечательных отрывков из трудов Моста, указывая на своеобразные и преступные учения этого лидера анархистов и показывая, как Спайс и другие в каждой детали своей связи с полицией после убийств на Хеймаркете следовали данным печатным советам.

ФРЭНСИС У. УОКЕР. С фотографии.

Ниже приведен один из отрывков из книги Моста:

«Берегите свою личность, пока есть возможность сохранить ее для будущих дел, но когда вы увидите, что вы безвозвратно потеряны, тогда используйте короткую передышку, чтобы извлечь из нее максимум для пропаганды ваших принципов. Мы сочли своим долгом дать вам эти инструкции, тем более что мы видим изо дня в день, как даже люди, сведущие в революционных делах, нарушают даже самые простые правила. Пусть их жизни будут последними, которые необходимы в этом отношении».

«Я зачитываю вам это, джентльмены, чтобы мы могли начать с правильной точки зрения и позиции, прежде чем мы будем спорить о достоинствах показаний свидетелей защиты по этому делу. Кто они? Кто их советчик? Да ведь они начали социальную жизнь с того, что согласились лжесвидетельствовать. Они принадлежат к Социальной революции. Нет ни одного из них, джентльмены, который носил бы на своем лице печать чувствительности или сердца, и не может быть никаких аргументов, когда они говорят о мотиве оправдания убийства и советах убийства, только от злобного сердца. Здесь они рисуют убийство и злорадствуют над ним. Они пируют над описанием того, как легче всего отравить, как гиена над трупом мертвого».

«Мост смеется в своей собственной книге. Он говорит «простому наборщику»: «Используй кинжал с желобками в нем; яд будет держаться на нем охотнее». И для этой цели принимается напильник».

«Джентльмены, мы без дальнейшего анализа нашли причину, почему подсудимый Парсонс превратил свидетельскую трибуну в пропаганду. Ему потребовался час по часам здесь, чтобы повторить суть речи, которую он произнес менее чем за три четверти часа на Рыночной площади. Он пытался отрицать заговор алиби; и я имею в виду под этим заговор в ночь на 4 мая. Он только сказал, что был в Цинциннати в воскресенье и не вернулся до вторника утром. Они никогда не спрашивали его, знает ли он, что значит «Ruhe». Они не спрашивали Шваба, знает ли он, что значит «Ruhe». Единственный подсудимый, которого они спросили о его личном знании «Ruhe», — это подсудимый Филден — единственный, единственный от начала до конца этого дела».

«Был ли заговор? В этом сообществе годами существовал заговор с целью свержения закона штата Иллинойс силой. В 1885 году, в годовщину рождения Джорджа Вашингтона, в городе Гранд-Рапидс, главный заговорщик по этому делу — потому что он самый презренный — сказал в городе Гранд-Рапидс — я отсылаю вас сейчас к показаниям господина Моултона и Джорджа Шука: «В городе Чикаго есть три тысячи человек, вооруженных, тайно обученных. Они известны по номерам, а не по именам. Кто хочет присоединиться, может присоединиться, но прежде чем вы присоединились, вы не можете знать их секретов, господин Моултон. Будет революция, когда произойдет движение за восьмичасовой рабочий день. Мы будем поддерживать восьмичасовой день не потому, что верим в него, а потому, что он поможет нам в социальной революции, и движение за восьмичасовой рабочий день произойдет 1 мая 1886 года или около того. Если я потерплю неудачу, меня повесят». И затем человек, который ставит слово «Ruhe» для целей этого дела на плечо Фишера, сравнивает себя с Джорджем Вашингтоном и в своем гротескном и ужасном тщеславии говорит: «Я мятежник, и если я не преуспею, меня повесят».

«17 октября 1885 года в городе Чикаго, в зале Тернера на Западной Двенадцатой улице, Август Спайс снова на публичном собрании признал великий заговор и снова предсказал грядущую революцию первого мая; и это было опубликовано его равноправным редактором в «Alarm», в той же редакции, 107 Пятая авеню, господином Парсонсом».

«Подсудимый Спайс был на трибуне. Он только отрицал заговор и никогда не прошептал ни слова отрицания, кроме как когда дошел до слова «Ruhe». Без объяснения он никогда не смог бы избежать эффекта этого слова, и его объяснение — это доказательство его вины; он пытался свалить это на Фишера».

«Август Спайс был представлен в этот момент и предложил следующие резолюции: Принимая во внимание, что среди организованных наемных рабочих этой страны началось общее движение за установление восьмичасового рабочего дня, начиная с 1 мая 1886 года; принимая во внимание, что следует ожидать, что класс профессиональных бездельников, правящий класс, который наживается на костях и мозге полезных членов общества, будет сопротивляться этой попытке, призывая на помощь Пинкертонов, полицию и ополчение штата: Поэтому, будьте»

«Резолюция, что мы призываем всех наемных рабочих к необходимости приобретения оружия до начала предложенной восьмичасовой забастовки, чтобы быть в состоянии встретить нашего врага их собственным аргументом, силой».

«Здесь показана искренность этих людей в их стремлении улучшить положение рабочего — как они его называют, наемного рабочего».

«Резолюция, что, хотя мы скептически относимся к выгодам, которые принесет наемному рабочему введение восьмичасового рабочего дня, мы тем не менее обязуемся помогать и содействовать нашим братьям этого класса всем, что в наших силах, до тех пор, пока они показывают открытый и вызывающий фронт нашему общему врагу, пожирающему труд классу аристократических бродяг, жестоким убийцам наших товарищей в Сент-Луисе, Чикаго и Филадельфии и других местах. Наш боевой клич: «Смерть врагу человеческого рода, нашим грабителям».

«Что это значит? Это было опубликовано в «Alarm». Был ли заговор, джентльмены, против полиции в первый день мая 1886 года? После прочтения эти резолюции были встречены раундами аплодисментов, и председатель собирался поставить на голосование, когда господин Дж. К. Мэги встал и сказал, что понимает, что обсуждение их в порядке вещей. Он осудил революционный характер резолюций. Он считал, что шести часов труда достаточно! Этот человек был рабочим агитатором и верит в улучшение положения труда. «Это лучшая форма правления, которая когда-либо существовала», — сказал он об этой Республике. Он американский гражданин и верит в институты своей страны. «Если есть злоупотребления, есть надлежащий способ их исправить. Восемьдесят процентов голосующего населения — это рабочие люди; они должны наносить удар бюллетенем, а не пулей». Затем этот улучшитель труда, Август Спайс, предположил, что господину Мэги не нравятся термины, в которых упоминались члены правительства. Причина этого была в том, что господин Мэги сам был одним из тех политических бродяг. Девять миллионов лучших людей были заняты в промышленных профессиях этой страны. Лишь один миллион из них был к тому времени организован — один миллион, и, кстати, это знаменательно в том факте, что эти люди боролись за достижение этого результата по всей стране. Шнаубельт сказал на 54 Западной Лейк-стрит накануне, 3 мая: «Мы должны телеграфировать о нашем успехе во все другие города по всей стране».

«Чтобы сделать движение, в котором они участвовали — восьмичасовое движение к 1 мая — успешным, оно должно быть революционным. «Не будем, — воскликнул он, — забывать самый убедительный аргумент, ружье и динамит».

«Был ли заговор? Обратитесь к перекрестному допросу Уилкинсона капитаном Блэком и найдите ту часть, где Уилкинсон сказал, что слышал, как Джо Груэнхут говорил, что революция, о которой говорил Спайс, должна произойти, конфликт должен был произойти 1-го или после 1 мая 1886 года. Это было выявлено самим капитаном Блэком при перекрестном допросе этого свидетеля. В первую очередь вы должны помнить, что Лингг был в этой стране до Рождества 1885 года, между 1 января и 14 января. Царская бомба, всего через шесть или восемь недель после того, как Лингг приехал сюда, была передана Уилкинсону Спайсом — близнец, та же самая бомба по общей конструкции и общему составу, что и та, которая использовалась на Хеймаркете в ту ночь, сделанная Линггом во второй половине дня того дня, или наполненная динамитом во второй половине дня того дня».

Затем г-н Уокер проанализировал высказывания Парсонса в газете «Alarm», процитировав многие из них. Он утверждал, что именно такого рода риторика и динамитная бомба на Хеймаркет стали причиной провала движения за восьмичасовой рабочий день в Соединенных Штатах.

Перейдя к Августу Спайсу, он зачитал из «Арбайтер-Цайтунг» следующий характерный отрывок:

«“Шесть месяцев назад, 4 мая, когда началось движение за восьмичасовой рабочий день” — это написано рукой самого Спайса — “были ораторы и журналы И. А. А.” — то есть Интернациональной ассоциации рабочих — “которые провозглашали и писали: ‘Рабочие, если вы хотите введения восьмичасовой системы, вооружайтесь. Если вы этого не сделаете, вас отправят домой с окровавленными головами, а птицы будут петь майские песни над вашими могилами’. ‘Это чепуха’, — был ответ. ‘Если рабочие организованы, они добьются восьмичасового дня в своих воскресных костюмах’. Ну, что вы скажете теперь? Были мы правы или нет? Было бы возможно вчерашнее происшествие, если бы нашему совету последовали? Наемные рабочие, вчера полиция этого города убила на фабрике Маккормика четырех ваших братьев и ранила еще больше”, и т. д. “Если бы братья, которые защищались камнями (у немногих из них были небольшие хлопушки в виде револьверов), были снабжены хорошим оружием и хотя бы одной динамитной бомбой, ни один из убийц не избежал бы своей заслуженной участи”».

«“Полиция пришла туда; их чуть не убили камнями; толпа бросала в них, прежде чем они сделали хоть один выстрел; и этот человек на следующий день пишет: ‘Если бы они’ — толпа — ‘были снабжены хорошим оружием и хотя бы одной динамитной бомбой, ни один из убийц не избежал бы своей заслуженной участи’. А затем посмотрите: ‘Как бы то ни было, только четверо из них были обезображены. Это очень плохо”».

«“Вот, вот человек, у которого нет никаких замыслов против полиции, который не верит в силу. ‘Это очень плохо. Вчерашняя бойня произошла для того, чтобы наполнить сорок тысяч рабочих этого города страхом и ужасом; произошла для того, чтобы подавить’, и т. д. ‘Удастся ли им это? Не обнаружат ли они наконец, что просчитались? Близкое будущее ответит на этот вопрос. Мы не будем предвосхищать ход событий догадками”».

«“Это то, что он сказал сам. Если бы была использована хотя бы одна бомба, все было бы иначе. Он видит эти восемь тысяч человек у себя за спиной, немедленно возвращается в редакцию «Арбайтер-Цайтунг» и пишет это (указывая на листовку «Месть»). Что он имел в виду? Что он имел в виду? ‘Месть’. Он говорит, что не писал слово ‘Месть’ по-английски. Rache, Rache, Месть, Месть — он никогда не отрицал, что написал это на немецком языке, как и никто из свидетелей в его пользу; но нет никакой разницы, писал он это или не писал. Он написал ‘К оружию’; он говорит: ‘К оружию, рабочие, к оружию’. Что это значит? Кто-нибудь сказал на Хеймаркет: ‘Вот идут ищейки; вы делайте свое дело, а я буду делать свое’? Давайте посмотрим. ‘Ищейки’ было обычным выражением, срывавшимся с уст этих обвиняемых в качестве обозначения полиции. Спайс говорит по-английски — имел ли он это в виду или нет?”»

Г-н Уокер здесь зачитал текст листовки «Месть», как английскую, так и немецкую версии, приведенные в предыдущей главе, и продолжил:

«“Бессмысленно ли это? ‘К оружию, мы призываем вас к оружию’. Да ведь это клич революционера; это клич коммуниста; это клич анархиста; это клич Спайса и Парсонса — ‘К оружию, к оружию!’. И все же английский текст был мягким по сравнению с немецкой версией”».

«“Не было ли у них замыслов против отдельных лиц в этом заговоре? Да ведь они питали самую ужасную, проклятую злобу против полиции. Это была охота за мотивами безмотивной злобы. Без причины и без повода они выделили полицию; но Бонфилд во второй раз встал на пути Социальной революции. Только посмотрите, как это заставляет кипеть кровь этого социального революционера: ‘Ищейки, полиция на вас, чтобы вылечить вас пулями от вашего недовольства. Рабы, мы просим, мы заклинаем вас всем, что для вас священно и дорого, отомстите’ — что это значит? Какая разница, написал он ‘месть’ в заголовке этой листовки или нет? Он написал это в ней. Что это значило? Что имели в виду эти заговорщики?”»

«“Отомстите за чудовищное убийство, которое было совершено сегодня над вашими братьями и которое, вероятно, будет совершено над вами завтра. Отомстите, рабочие люди. Геркулес, вы подошли к перекрестку. Какой путь вы выберете: рабство и голод или свободу и хлеб? Если вы выберете последнее, то не медлите ни минуты. Тогда, люди, к оружию! Уничтожение, уничтожение зверям в человеческом обличье, которые называют себя вашими правителями. Бескомпромиссное уничтожение их. Это должно быть вашим девизом. Думайте о героях, чья кровь удобрила дорогу к прогрессу, свободе и человечности, и стремитесь стать достойными их. Ваши братья”».

«“Тысячи таких листовок были распространены по всему городу. Означает ли это, что существовал заговор и не было никакой злобы против отдельных лиц?”»

«“А затем в понедельник вечером состоялось собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54, что не было опровергнуто, и там были Лингг, Энгель и Фишер. План Энгеля был вновь подтвержден; Лингг должен был изготовить бомбы, и Лингг был там, чтобы сказать, что он может их изготовить. Возможно, до этого он был на собрании плотников. Когда он ушел со встречи на Уэст-Лейк-стрит, 54, он встретил по дороге домой Лемана — Густава Лемана, который показал, что получил бомбы от Лингга, — и сказал Леману: ‘Если хочешь что-то узнать, приходи завтра вечером на Клайборн-авеню, 58’. В ответ на вопрос: ‘Что происходило на собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, в подвале?’”»

«“На том собрании на Уэст-Лейк-стрит, 54, были представлены все различные социалистические и анархистские организации. ‘Y, приходи в понедельник вечером’ привело делегатов, согласно показаниям Уоллера, от каждой группы в городе. Вест-Сайд, Саут-Сайд, Юго-Западная сторона, Норт-Сайд — каждая группа была представлена, и у «Лер унд Вер Ферайн» также были свои делегаты. Был разработан план, согласно которому на следующий день, если революция произойдет днем и конфликт случится, должно быть опубликовано слово «Ruhe» («Покой»), все люди должны быть в своих отдаленных группах, готовые уничтожить полицию, пожарную команду, перерезать телеграфные провода и предотвратить связь с центральным собранием на Хеймаркет. Уоллер предложил провести это собрание на Маркет-сквер; Фишер говорит: ‘Нет, это мышеловка; мы сделаем это на Хеймаркет’. А затем Спайс берет это к северу от переулка, к северу от пересечения улиц — и, кстати, в том квартале больше переулков, чем, пожалуй, в любом другом квартале города Чикаго, и больше путей к отступлению — и назначает это собрание именно там, где он назначил уличный бой в своем описании г-ну Уилкинсону, и как Парсонс объяснял уличную войну в «Alarm»”».

«“Кто открыл собрание на Хеймаркет на Десплейнс-стрит за переулком? Спайс. Он написал собственной рукой слово «Ruhe». Он стремился к социальной революции. Почему он перенес собрание в это место, если знал, что означает «Ruhe»? Почему он вообще был там, если знал, что означает «Ruhe»? Он рассказал. Почему он был в повозке, если знал, что означает «Ruhe»? Почему он не уведомил полицию, если знал, что означает «Ruhe», чтобы они не приходили на это собрание? Почему он сказал в повозке: ‘Если вы хотите что-то сделать, почему бы вам не сделать это и ничего не говорить?’, если знал, что означает «Ruhe»? Почему он оставил свой револьвер, прежде чем вообще попал на это собрание, если не знал, что означает «Ruhe»? Он следует своим собственным инструкциям в «Арбайтер-Цайтунг» по этому вопросу, когда кто-то написал:”»

«“В самом действии нужно лично находиться на месте, чтобы лично выбрать ту точку на месте действия и ту часть действия, которые являются наиболее важными и сопряжены с наибольшей опасностью, от которых главным образом зависит успех или провал всего дела”».

«“И он сам выбрал место. Фишер говорит: ‘Нет, Маркет-сквер — это мышеловка’, и они назвали Хеймаркет, и Спайс назначает место встречи и публикует слово «Ruhe»; и тогда ожидается, что на собрании на площади Хеймаркет будет от двадцати пяти до сорока тысяч человек. Восемь тысяч взбунтовались у Маккормика; линии стычек встретились, и ожидалось, что в ту ночь на Хеймаркет будет двадцать пять тысяч; но их не было, и по этой причине эта толпа не была разогнана. Полиция не могла в любое время увидеть собрание настолько большое, чтобы оно вышло из-под их контроля, но когда это собрание стало шумным, было уже после десяти часов, на два часа позже, чем было назначено собрание. Если бы полиция была всего на два часа раньше в разгоне собрания, пламя было бы зажжено в Уикер-парке; орудие огня, описанное в книге г-на Моста и найденное в Уикер-парке, было для этой цели. Северо-западная группа должна была встретиться в Уикер-парке и пройти мимо станции Норт-авеню. Группа Норт-Сайда должна была уничтожить станцию Норт-Сайда, и Лингг был на своем посту для этой цели”».

«“Был ли заговор? Они берут слово, и Спайс публикует его. Он говорит в объяснение: ‘Среди объявлений оно пришло ко мне от человека, которого я не знаю, о котором я ничего не знаю’. Никаких вопросов не задавалось. Таким образом, простой редактор Спайс публикует в «Briefkasten» слово «Ruhe» на видном месте. «Briefkasten» используется для ответов на частную переписку, личные письма и редакционные статьи, или он используется для размещения объявлений о тайных собраниях, и ни для какой другой цели. ‘Y — Приходи в понедельник вечером’ найдено в почтовом ящике «Арбайтер-Цайтунг». Это тайная вещь и означает, что вооруженные группы должны встретиться на Уэст-Лейк-стрит, 54. «Ruhe» не было ответом ни одному корреспонденту; слово «Ruhe» само по себе не могло просветить ни одного невежественного человека по этому вопросу; и главный редактор «Арбайтер-Цайтунг» взял листок бумаги и написал на нем «Ruhe», даже не зная, что это значит или откуда оно взялось, и говорит, что оно было передано ему среди объявлений о труде: ‘Г-н редактор, пожалуйста, опубликуйте слово «Ruhe» в почтовом ящике на видном месте’. Что говорит вам, что это было объявление о труде? Кто когда-либо говорил, что это объявление о труде? «Ruhe», мир, покой, тишина — «Ruhe» объявление о труде! Да кто это сказал? Оно бы затерялось, если бы его поместили в объявлениях рабочих организаций. ‘Г-н редактор, опубликуйте слово «Ruhe» в колонке, куда вы помещаете «Y — Приходи в понедельник вечером», тайный знак вооруженных секций, и опубликуйте его на видном месте’. Без единого слова он сделал это, и он просит вас поверить в это. Знал ли он, что означает «Ruhe»? Да ведь он послал за Фишером, и Фишер сказал ему, что это безобидно. ‘Почему’, — сказал он, — ‘это глупо, Фишер; не делай этого, не делай этого’. Рау только сказал ему, что это означает: ‘Рабочие, будьте в своих группах, держите себя вооруженными и в готовности, чтобы, если на вас нападут, вы могли защитить себя; рабочие, вооружайтесь и будьте в своих группах’. Это то, что Рау сказал, что означает «Ruhe», и, когда его спросили, Фишер говорит: ‘Да ведь это означает: «Держите порох сухим», вот и все’. ‘Ну’, — говорит он, — ‘Фишер, это глупо; это безумие; да ведь я не могу этого допустить’. Что он считал глупым и безумным? Держать порох сухим, когда этот человек сказал днем ранее: ‘Рабочие, вооружайтесь, вооружайтесь!’. Это объяснение слова «Ruhe»”».

«“Знал ли Парсонс о заговоре «Ruhe»? Он был участником великого заговора, ибо он кричал около 24 апреля о революции 1 мая. Этого он не отрицал; и, на мой взгляд, он выглядит одним из худших в этом деле. Он родился по крайней мере на американской земле, и он стоит здесь один, один среди этих огромных орд свидетелей, которые не являются гражданами нашей республики и чья цель — ее разрушение. Альберт Р. Парсонс — единственный американец, и у него нет права, нет права принадлежать к этой национальности. Он никогда не говорил, что не знал о заговоре, и он говорил о 4 мая; было сказано, что в ту ночь он остался дома — кстати, он упустил это — ‘Меня обвинят в трусости’; но он сказал: ‘Я пришел бы, даже если бы мне пришлось умереть до утра’. Знал ли он о заговоре? Да ведь он был в нем годами. Он опубликовал приказ об уличных боях в своей «Alarm», предвосхитив битву в своем описании; и не только он сделал это, но он создал алиби, зайдя в ту ночь в Американскую группу, группу, организованную и проводившую собрание для швей, когда там не было ни одной швеи, и никого, кроме нигилиста, коммуниста, социалиста и анархиста. Там были миссис Парсонс и миссис Холмс. Где была хоть одна швея?”»

«“И здесь я хочу спросить вас, если после того, как вы услышали все доказательства по этому делу; если после прочтения «Революционной войны» Моста, инструкций нигилистам и анархистам; если после прочтения здесь «Alarm»; если после того, как вы услышали показания свидетелей, вы здесь и сегодня скажете, что солгали люди, которые в ту ночь стояли, когда капитан Бонфилд сказал ‘В строй’ — стояли там, когда взрыв поверг на землю шестьдесят благороднейших людей Чикаго, потому что у них было мужество. Когда из ста восьмидесяти шестьдесят лежали ранеными на земле, остальные сто двадцать убили революцию одним ударом. Люди, чьи жизни были пощажены, встали в строй, и не нашлось ни одного человека, который мог бы сказать, что среди всех ста восьмидесяти был трус”».

Таким же образом он разобрал доказательства, подтверждающие вину Шваба, Филдена и Нибе.

«“Был ли Энгель в заговоре? Он предлагал план на обоих собраниях. Он сказал капитану Шааку на станции Чикаго-авеню, что ‘то, что было в нем, должно было выйти’, и он назвал это опасной силой внутренней красноречивости. Он спланировал заговор на собрании на Эмма-стрит и был анархистом в течение многих лет, инструктором по использованию оружия и советником по изготовлению бомб. Он был не только этим, но он абсолютно и безоговорочно советовал социалистам покупать оружие с прямой целью убивать полицию, калечить их, а затем, со всей хитростью заговорщика, который просунул шею в петлю, утром 4 мая он находит эту адскую машину и относит ее начальнику полиции, а затем происходит представление между капитаном Бонфилдом и ведущим адвокатом защиты по этому предложению. Адвокат говорит: ‘Он принес ее вам добровольно’, и он подчеркнул это, а затем пришел жестянщик, и адвокат говорит: ‘Что есть в этом куске железа, что заставляет вас опознать его? Вы только сделали этот лист; это все? Вы просто отрезали кусок железа для г-на Энгеля’. Свидетель говорит: ‘Пожалуйста, посмотрите на клеймо внутри; это мое клеймо’. Был ли Энгель в заговоре?”»

«“Был ли Фишер, лейтенант Спайса, в заговоре? Был ли Фишер, посланник Спайса на собрание на Уэст-Лейк-стрит, 54, в заговоре? Он был в офисе в понедельник днем между пятью и шестью часами, когда печаталась листовка «Месть», и оттуда он отправился на Уэст-Лейк-стрит, 54. Был ли он в заговоре — человек с револьвером длиной почти два фута и с напильником-кинжалом с желобками? Что это значит? Да ведь синильная кислота испаряется; она высыхает на инструменте. ‘Используйте что-то с желобками’. И революционеры должны использовать напильники, которые сточены, чтобы иметь инструмент, способный удерживать яд. Если вы помните, в офисе «Арбайтер-Цайтунг» был найден еще один напильник-кинжал, помимо этого. Ярь-медянка, которую любой может легко получить, окунув медь или латунь в уксус и подвергнув воздействию атмосферы, может также быть смешана с гуммиарабиком и нанесена на оружие, но оружие должно быть с желобками, чтобы яд оставался легче и в больших количествах. Это объяснение напильника-кинжала и револьвера. Был ли Фишер в заговоре, с поясом «Лер унд Вер Ферайн», пристегнутым к его телу, и разгуливающим по улицам города Чикаго с вооружением хуже, чем у любого западного преступника — потому что ни один преступник никогда не носил при себе кинжал с желобками, малейшая царапина от которого означала смерть. Это было задумано никем иным, как умом революционера и лейтенанта Спайса”».

«“Был ли Лингг в заговоре? Он сделал ту самую бомбу, которая была использована в ту ночь, и она была использована в ту ночь во исполнение общего замысла. Вы помните анализ той бомбы? Вы помните гайки, использованные для скрепления полусфер, идентичные той, что была найдена у раненого человека в ночь на 4 мая? Вы помните показания Неффа и показания Селигера — что после того, как бомба была брошена, и Лингг был на Клайборн-авеню, 58, кто-то обвинил его и сказал: ‘Ты несешь ответственность за все это — посмотри, что ты наделал’? Хюбнер сказал: ‘Ты несешь ответственность за все это’. Это исходит не из уст обвиняемого, а из уст г-на Неффа, владельца заведения на Клайборн-авеню, 58. Затем Луи Лингг идет домой и жалуется, потому что его упрекнули за его хорошую работу в этом деле, а затем он бежит, меняет свою внешность — и он единственный живой человек, который меняет свою внешность в этом деле, кроме метателя бомбы. Они двое, кто побрились и подстриглись — Луи Лингг и Рудольф Шнаубельт. Был ли Лингг в заговоре? Он был не только в заговоре, но он сделал все возможное, чтобы выполнить свою часть его в ту ночь. ‘Леман, ты приходи сегодня вечером на Клайборн-авеню, 58, и ты узнаешь, что означало собрание в подвале на 54-й’. И Леман пришел, и на следующий день он был в доме Лингга, и бомба за бомбой распространялись из того места до ночи. Где был Лингг утром, между восемью и часом? Следил за революцией в центральной части города. Люди приходили и уходили весь день за бомбами и с бомбами — как говорит миссис Селигер — весь день, унося их из того места”».

«“‘Селигер, поторопись!’ ‘Хюбнер, поторопись!’ ‘Мунтценберг, поторопись!’ ‘Наденьте ткань на головы, чтобы у вас не болела голова. Поторопитесь. Эти бомбы должны быть готовы, чтобы их можно было использовать сегодня вечером!’ Какая хорошая вещь была бы, как он и Селигер стояли на углу Норт-авеню и Ларраби-стрит, бросить бомбу в ту станцию, говорит Лингг. Затем 10:30, и телефон вызвал помощь со станции Норт-авеню, и патрульная повозка выезжает, и там стоят Лингг и Селигер с бомбами, и Лингг говорит: ‘Селигер, дай мне огоньку; они едут на помощь другим. Это случилось; революция пришла. Дай мне огоньку’ — и здесь мне напоминают, что когда человек бросает бомбу во исполнение социальной революции, они делают это вдвоем; один дает огонь, а другой бросает бомбу. И это показывает, что это не был единичный и единственный случай, который произошел в переулке к югу от Крейна, когда была зажжена спичка и Шнаубельт бросил бомбу. То же самое было повторено Линггом и Селигером, когда Селигер должен был дать огонь, а Лингг бросить бомбу. Только потому, что Селигер колебался, те люди не были убиты Линггом на Норт-авеню. Был ли Лингг в этом заговоре тогда? Да ведь он бежал на следующий день, и он тот человек, у которого хватило мужества отказаться от всякой надежды. Вы видите, Лингг — практический уничтожитель. Он не верит в проповеди; он верит в действия, и не только верит в них, но он сделает это в любое время. Он увидел, как Шюттлер вошел в комнату, и прыгнул на него в тот момент, когда он прошел в дверь, с одним из тех больших револьверов. А затем вы вспомните борьбу и схватку там. Книга Моста говорит, что когда есть возможность уничтожить противоборствующую сторону, или когда это становится вопросом жизни и смерти, то смерть или сопротивление, или и то, и другое, целесообразны”».

«“Это совет, которому последовал Лингг и которому последовал Спайс, но: ‘Если вы уверены, что арест произведен только по смутному подозрению, то подчинитесь неизбежному. В таком случае легче выпутаться снова. Докажите алиби’. Был ли Лингг в этом заговоре? Была ли это бомба Лингга? Хюбнер, Нефф и Селигер клянутся, что Хюбнер сказал Линггу: ‘Ты несешь ответственность за это, Луи Лингг’, и у них был спор и бурная дискуссия, когда это обнаружилось там. После того, как он пытается бросить бомбу в станцию, он идет домой и видит «Ruhe», и он почти сумасшедший, и он хочет пойти на Хеймаркет, и он возвращается на Клайборн-авеню, 58, и обнаруживает, что все кончено и что революция не совершена; и тогда он злится, потому что его упрекают как того, кто виноват во всем. ‘Ты сделал это’, — говорит ему Хюбнер. Хюбнер был там весь день и помогал делать бомбы, а Мунтценберг и Леманы входили и выходили весь день. Была ли это бомба Луи Лингга?”»

Затем г-н Уокер провел тщательный анализ доказательств в опровержение и завершил свое великолепное выступление высокой данью уважения доблести полиции и их заслугам перед законом и порядком.

ГЛАВА XXIX.

Аргументы защиты — «Газетные свидетельства» — Осуществление социальной революции — Поджог и убийство — Право на собственность — Эволюция или революция — Динамит как аргумент — Арсенал на Пятой авеню, 107 — Было ли это бахвальством? — Открытый заговор — Секреты, которые не были секретами — Дело против прокурора штата — Доброе слово о Лингге — Еще о «Ruhe» — «Предполагаемый» заговор — Ответ Ингема — Статьи в «Freiheit» — Лорд Кольридж об анархии — Стрелял ли Филден в полицию? — Бомбы в семье Селигер — Косвенные улики в металле — Химический анализ бомбы царя — Загадка переулка Крейна.

Утром 12 августа г-н Сигизмунд Зейслер начал свою речь в защиту подсудимых. Учитывая отчаянное положение своего дела, г-н Зейслер выступил с умелой и изобретательной защитой. Его аргументация заняла целый день.

В утренние часы он довольно подробно развил свою теорию права и заявил, что необходимо не только установить, что подсудимые были участниками заговора, но также необходимо показать, что кто-то, кто был участником этого заговора, совершил действие во исполнение этого заговора. Кроме того, было важно, чтобы штат установил личность исполнителя. Это, по его мнению, было законом штата, страны и Конституции Соединенных Штатов. Если исполнитель не установлен, то никто не может быть привлечен в качестве соучастника. На этой теории дело должно было стоять или пасть, и именно по этой причине защита пыталась опровергнуть показания Гарри Л. Гилмера, поскольку эти показания, как он утверждал, были жизненно важны для дела. Г-н Уокер, сказал он, заявил, что существовал заговор с целью начать социальную революцию 1 мая, ссылаясь в поддержку этого утверждения на разговор между Спайсом и Моултоном в Гранд-Рапидс, резолюцию, принятую в Тернер-холле на Уэст-Твельф-стрит в октябре 1885 года, и разговор между Спайсом и репортером Уилкинсоном; но, показав общее направление этих разговоров и содержание резолюций, г-н Зейслер утверждал, что сообщения об этих делах в газетах того времени не могут быть приняты в качестве доказательств, поскольку газеты часто склонны к искажению фактов. Затем, ссылаясь на показания названных лиц, он сказал:

«“Теперь, чего стоят эти показания? — показания г-на Моултона, показания г-на Уилкинсона и показания относительно резолюций, принятых в Тернер-холле на Уэст-Твельф-стрит? Ничего, кроме факта, известного всему Чикаго, что рабочие классы объединились, чтобы бороться за восьмичасовой рабочий день с 1 мая. Это одно. И другое дело, что касается этих резолюций, что было решено, поскольку рабочие должны были ожидать, что работодатели вызовут против них полицию и ополчение, что они должны вооружиться, чтобы встретить работодателей теми же средствами, которые использовали они, работодатели”».

«“Теперь, далее, г-н Спайс говорил с г-ном Моултоном и с г-ном Уилкинсоном о грядущей социальной революции; и когда г-н Моултон спросил его: ‘Как вы можете когда-либо достичь такого результата? Как вы можете когда-либо осуществить социальную революцию? При каких обстоятельствах это может быть сделано?’, он говорит, что это может быть сделано в то время, когда рабочие будут безработными. По существу то же самое было сказано г-ну Уилкинсону во время того интервью в январе прошлого года. Теперь прокурор штата и его помощники доказывают вам, что Спайс сам сказал, что социальная революция приближается. Когда она приближается? 1 мая. Можно ли это воспринимать буквально?”»

СИГИЗМУНД ЗЕЙСЛЕР. С фотографии.

Г-н Зейслер утверждал, что в прогрессе цивилизованного мира социальная революция неизбежна, не путем использования динамита или силы, а мирными силами, действующими среди людей.

«“Теперь адвокаты штата говорят вам о социальной революции и пытаются заставить вас поверить, что социальная революция означает бомбы и динамит, убийства, поджоги и все преступления, которые мы знаем. Г-н Филден на свидетельской трибуне дал правильное выражение. На вопрос, верит ли он в революцию, он сказал: ‘Да, в эволюционную революцию’. И я говорю вам, господа присяжные, эта социальная революция приближается — эта социальная революция в том смысле, в котором Вебстер определяет слово «социализм”».

Г-н Зейслер далее сказал, что они не отрицали, что подсудимые заявляли, что возглавят процессию, чтобы пойти и разграбить магазин Маршалла Филда или Келлога, потому что это был факт, но спросил, возглавил ли кто-либо из них после такого совета какую-либо подобную процессию. «Нет, сэр», — сказал он. «Они пошли и вооружились пивом. Вот что они сделали». В ночь открытия Торговой палаты Парсонс и Филден предложили возглавить толпу для нападения на бакалейные и галантерейные магазины, но что они сделали? Они изящно удалились в комнату редакции «Арбайтер-Цайтунг» и дали интервью репортеру об ужасных последствиях капсюля-детонатора. Пришел ли кто-нибудь и спросил, почему они не возглавили процессию к тем местам? Они не пришли, так как все понимали, что имелось в виду. Г-н Зейслер продолжил:

«“Слушатели этих людей — не очень высокообразованные люди. Это рабочие люди, которые, выросшие в бедных семьях, не имели преимуществ университетского образования; люди, которые с тех пор работали физически с раннего утра до позднего вечера. Они не могли по своей природе быть очень умными, высококультурными и образованными. Теперь Филден, Парсонс и Спайс не могли говорить с этими людьми, излагая им абстрактные принципы социальной науки; но они говорили им: ‘Вот, посмотрите на это положение вещей. Есть человек, который владеет тремястами миллионами долларов; есть другой человек, который владеет ста миллионами. Вы голодаете, вы получаете голодную зарплату. Справедливо ли это положение вещей? Теперь, я говорю вам, г-н Маршалл Филд, который владеет двадцатью пятью миллионами долларов, не имеет права владеть ими. Я говорю вам, у вас есть право взять из собственности, которую он накопил; часть ее принадлежит вам. По естественным, по справедливым законам этот человек не имеет права жить во дворце, пока вы голодаете. Я собираюсь повести вас туда, если хотите, немедленно, и мы удовлетворим наши потребности оттуда’. Что это? Это предложение пойти туда? Это совет пойти туда? Это иллюстрация, как вы даете ее в школе ребенку, который не может понять абстрактные принципы науки. Когда они говорят им: ‘У вас есть право взять у Маршалла Филда и Келлога’, это означает просто, что в нынешнем состоянии общества это позволено, но это не справедливое и равноправное положение дел, и если бы оно было таким, каким должно быть, вы имели бы право разделить с Маршаллом Филдом то, чем он владеет. Воспринимайте это с точки зрения здравого смысла и не позволяйте обмануть себя декламациями со стороны адвокатов штата”».

«“Может ли быть совершена революция? Революция — это вещь, которая развивается сама по себе, но ни один человек или дюжина людей не могут контролировать начало революции. Социальная революция была назначена на 1 мая! Только подумайте об этом! Социальная революция, революция, посредством которой нынешнее состояние имущественных отношений должно быть изменено во всем мире, должна была быть начата г-ном Спайсом, г-ном Парсонсом и г-ном Филденом в первый день мая! Было ли когда-нибудь сделано такое нелепое заявление перед умными присяжными? Но все это говорится вам не потому, что они верят в это, а потому, что они хотят ослепить вас относительно реальных проблем в этом деле, говоря вам, что социальная революция приближается 1 мая, и что инспектор Бонфилд своим криком ‘В строй, в строй’ в ночь на 4 мая спас страну от социальной революции; этим они хотят обмануть вас, они хотят напугать вас, они хотят показать вам чудовищность этих подсудимых. Социальная революция, которую нужно вызвать или начать бросанием бомбы в ночь на 4 мая! За кого вы принимаете этих людей? Они дураки? Они дети? Разве вы не видите, каков их идеал и их последняя цель? Это социальная революция, да, но не социальная революция, вызванная бросанием динамита. Это социальная революция, которая даст бедному человеку больше прав и которая покончит с нищетой. А средства оставлены будущему; но на данный момент, чтобы вы могли быть сильными, уважаемыми и быть силой в стране, вооружайтесь, организуйтесь. Вот что это означает”».

Затем г-н Зейслер коснулся подготовки бомб и динамита для этой социальной революции, ссылаясь на доказательства, показывающие обнаружение динамита и бомб в офисе «Арбайтер-Цайтунг». Он утверждал, что Линнемейер, который белил чулан, в котором был найден мешок с динамитом, доказал, что там не было ничего подобного, когда он зашел туда искать щетку непосредственно перед прибытием полиции. Он также указал на противоречие в показаниях одного из офицеров о том, что динамит был найден на этаже ниже того, где находился чулан, в комнате, не используемой Спайсом и не занятой им во время полицейского обыска, а в бухгалтерии, а затем последующее исправление офицером, когда его вызвал штат, что пакет был найден в редакторской комнате Спайса. Что касается бомб, то никакой секретности не было, и Спайс признал, что у него была еще одна бомба, которую полиция не обнаружила. Эта информация была добровольно предоставлена на свидетельской трибуне, и владение этими бомбами было объяснено.

«“Таковы показания относительно арсенала динамита, бомб и оружия разрушения на Пятой авеню, 107, и г-н Спайс хвастался тремя тысячами революционеров, готовых бросать бомбы и уничтожить полицию. Что это было? Бахвальство; та же цель, которую преследовали все эти люди, выступая за использование силы, призывая рабочих вооружаться, организовываться, покупать оружие и все в таком роде; и цель, ради которой они делали это открыто и публично, была той же целью, которую преследовал г-н Спайс, хвастаясь, что есть три тысячи революционеров — напугать капиталистов, напугать их, чтобы они уступили требованиям рабочих, попытаться побудить их пойти на уступки рабочему классу, как сказал г-н Филден в своей речи в ночь на 4 мая. И помните, господа присяжные, что все свидетели, которые говорили о речах и статьях этих людей, свидетельствовали, что они всегда приводили один и тот же аргумент. Теперь, г-н Филден приводил тот же аргумент сто раз до этого. ‘Работодателям не понравится видеть недовольных рабочих в обществе, и рабочий может получить некоторое облегчение, если работодатели обнаружат, что в городе есть недовольные рабочие’. Это была причина, почему они говорили им: ‘Вооружайтесь и организуйтесь’. Это была причина, почему г-н Спайс хвастался тремя тысячами революционеров и бомбами, готовыми к броску; это была причина, почему он рассказал г-ну Уилкинсону все об их планах”».

Г-н Зейслер высмеял идею о том, что социальная революция должна была быть начата с десятками бомб, сделанных Линггом, и утверждал, что никакой подготовки к ней не было. Переходя к вопросу о заговоре, он сказал:

«“Что такое заговор? Что вы привыкли понимать под словом «заговор» всю свою жизнь? Разве не является секретность прежде всего проверкой заговора? Было ли что-то секретное в действиях этих людей или в их учениях и писаниях? Когда они изливали свои чувства на Уэст-Лейк-стрит, 54, на собрании Американской группы и говорили людям идти к Маршаллу Филду и Келлогу, и предлагали возглавить процессию, рассказывали им об их правах, говорили им использовать силу, говорили им вооружиться и организоваться, на следующее утро ежедневная пресса города Чикаго, которая достигает пятисот тысяч человек, и офис прокурора штата, и офис мэра, и офис каждой власти в городе Чикаго были проинформированы об этом”».

Затем оратор перешел к определению заговора и сказал, что для того, чтобы составить заговор, «они должны договориться друг с другом о совершении незаконного действия; один должен был сообщить о цели другому, и другие должны были дать на это согласие». Ничего подобного сделано не было. Они просто выдвигали принципы и выражали истины со своей точки зрения.

«“Вы помните показания офицера Трехорна, который видел динамит, капсюли и запал в ночь открытия здания Торговой палаты и который на следующее утро говорит, что пошел к лейтенанту Беделлу со станции Коттедж-Гроув-авеню и рассказал ему все об этом. Если это был заговор и этот заговор существовал в течение трех лет, почему прокурор штата или его предшественник в должности до сих пор не привлекли к ответственности тех, кто является участниками этого заговора? Закон штата Иллинойс вменяет ему в обязанность преследовать каждое преступление, которое становится ему известно. Он может заявить, что не знал об этом. Если он не знал, то это преступная халатность, что он не знал этого. Если он ответит вам, что до тех пор, пока эти люди не совершили никакого явного действия, не было причин для него вмешиваться, то я говорю, что до тех пор, пока эти люди не совершили никакого явного действия, не было никакого заговора. Нет способа избежать этого последствия, господа присяжные; для каждого логического ума это ясно. Либо сам прокурор штата должен признать себя виновным в обвинении в убийстве Матиаса Дж. Дегана, либо каждый из этих подсудимых, о ком нельзя доказать, что он фактически бросил или зажег бомбу, должен быть оправдан. Если это не был заговор тогда, если они совершили преступление до 4 мая, за которое прокурор штата был обязан привлечь их к ответственности, то что они добавили, чтобы сделать свои действия убийством — чтобы сделать их подсудными закону по обвинению в самом высоком и тяжком правонарушении, самом гнусном преступлении, известном закону?”»

Г-н Зейслер затем обратил свое внимание на особый заговор, в который вступил ряд лиц на Уэст-Лейк-стрит, 54, и утверждал, что из всех подсудимых было показано только то, что Энгель и Фишер присутствовали там. Он отрицал, что Лингг был там, или что были представлены какие-либо доказательства, чтобы доказать это. Он раскритиковал Уоллера и проанализировал некоторые из его показаний, воспользовавшись случаем, чтобы обратить внимание присяжных на тот факт, что человек показал, что сигнальное слово «Ruhe» не упоминалось в связи с собранием на Хеймаркет. Далее он упомянул места, где некоторые свидетели штата и некоторые из присутствовавших на Уэст-Лейк-стрит, 54, находились в ночь на 4 мая, и рассказал об Энгеле, который был дома, наслаждаясь кружкой пива, и об остальных, широко рассеянных. «Единственным доказательством заговора были показания Селигера, который показал, что Лингг спрашивал его, должен ли он бросить бомбу. Фишер и другие, которые видели слово «Ruhe» в «Арбайтер-Цайтунг», не пошли в Уикер-парк, а пошли в другое место. Что говорят показания Уоллера? Они говорят, что при появлении слова «Ruhe» все должны были отправиться в свои места встреч на окраинах города и что никто из них не должен был быть на Хеймаркет, кроме комитета по наблюдению».

«“Имеет ли «Ruhe» какое-либо отношение к собранию на Хеймаркет? Не показывает ли это скорее, что стороны, которые вступили там в заговор, вообще не должны были принимать участие в собрании на Хеймаркет? Что тогда доказательства относительно того собрания имеют общего с делом? Вот столько (показывая щелчком пальцев)”».

«“Теперь, вернемся на момент к предполагаемой попытке Лингга бросить бомбу. Слышали ли когда-нибудь такую нелепую историю, как эта? Это абсолютная ложь на первый взгляд. Революционер, истинный ученик г-на Моста, выходит с бомбами в кармане, рядом со своими друзьями, и идет на прогулку, и когда он идет на станцию и хочет бросить бомбу в станцию, он даже не снабжен огнем, чтобы зажечь запал; он должен просить своего друга: ‘У тебя есть огонь?’. А другой говорит, что у него его нет, или находит какой-то предлог. Разве вы не видите, что все эти показания даны для того, чтобы показать вам, или для того, чтобы г-н Селигер мог показать себя вам как высокоморальный человек, который был одурачен Линггом? Он, человек, который был анархистом много-много лет — и его жена сама говорит об этом — он был убежден Линггом делать бомбы, он был введен в заблуждение Линггом, был одурачен Линггом. Селигер, человек с полной бородой (у Селигера была полная борода во время суда), человек старше тридцати лет, был одурачен этим невинно выглядящим парнем, Линггом! Если один был одурачен другим, то Лингг, конечно, был одурачен Селигером. Селигер — тот, кто был арестован первым. Чтобы спасти свою собственную никчемную шею, он предает своего друга и товарища и клянется против него, и на основании показаний этих предательских уст вас просят осудить Лингга”».

Г-н Зейслер утверждал, что он показал, что никакого заговора не было, никакого общего заговора, и настаивал на том, что предполагаемый заговор 3 мая не имел никакого отношения к собранию на Хеймаркет; что бросание бомбы на собрании на Хеймаркет было в прямом противоречии с соглашением заговорщиков от 3 мая, и если один из них сделал это, он поступил бы вопреки заговору. Затем он рассказал о цели собрания на Хеймаркет и сказал:

«“Оно было созвано с целью осуждения чудовищного акта полиции по расстрелу их братьев на фабрике Маккормика. Это была единственная цель собрания, как показал г-н Уоллер. Конечно, его показания — это те, на которые штат полагается больше всего. Теперь, что было поводом для созыва такого собрания для осуждения акта полиции? Это было собрание у фабрики Маккормика”».

Затем адвокат проанализировал показания со ссылкой на собрание возле фабрики Маккормика, указав на тот факт, что никто не свидетельствовал о том, что Спайс на самом деле сказал по тому случаю, и утверждал, что не было представлено ни одного свидетеля, чтобы доказать, что Спайс тогда и там подстрекал людей к бунту. Свидетели штата, сказал он, показали, что Спайс продолжал говорить после того, как многие из людей направились к фабрике Маккормика. Кто-нибудь предполагал, что он так спокойно продолжал бы говорить там, если бы он спровоцировал тот бунт? Г-н Зейслер не оправдывал людей за забрасывание фабрики камнями — это было неправильно, — но он не верил, что это давало право полиции стрелять в этих возбужденных людей. Возвращаясь к Хеймаркет, он зачитал некоторые показания со стороны штата, чтобы показать, что это было обычное, мирное собрание, а затем сказал, что в день, когда Спайс написал листовку «Месть», Парсонс был на пути обратно из Цинциннати, а Филден — в пригородном городе в карьере. Затем он перешел к тому, чтобы показать, что не было никакой связи с печатью листовки «Месть» и собранием в понедельник вечером, и сказал, что Спайс ничего не знал о призыве на это собрание. Он закончил тем, что сказал, что листовка означала просто то же самое, что Филден и Парсонс имели в виду в своих речах вечером 4 мая, и это значение, сказал он, он разъяснил в начале своей речи.

Затем выступил г-н Джордж К. Ингем, специальный адвокат штата. Его аргументация была ясной, краткой и по существу. Он начал с цитирования закона по делу, зачитав многочисленные авторитетные источники со ссылкой на заговоры и прокомментировав их довольно подробно. Одним из авторитетных источников, который он зачитал, был «Рассел о преступлениях», чтобы показать, что это было просто придание формы статута тому, что общее право уже объявляет правонарушением, а затем привел дело, которое возникло не так много лет назад именно по этому статуту:

«“Иоганн Мост в городе Лондоне был обвинен, потому что, находясь там, он опубликовал газету, призывающую к убийству коронованных особ других стран. Он был обвинен по этому статуту, и он был осужден присяжными. Дело дошло до их высшего суда, и я хочу сейчас зачитать вам, что говорит судья того суда относительно того, что подразумевается под подстрекательством к убийству”».

Было зачитано мнение лорда Кольриджа, и г-н Ингем продолжил:

«“Вы, господа, вспомните, что та газета («Die Freiheit») сейчас издается в городе Нью-Йорке. Приговор не приведен в отчете, который я читал. В Англии принято, что до вынесения приговора, в случае подачи апелляции, она сначала рассматривается, а после этого выносится приговор. То дело было решено в 1881 году. Вскоре после этого Джон Мост приехал в Америку. Они, вероятно, подумали, что лучшее, что они могут сделать с ним, — это вынести ему легкий приговор и отправить его. Во всяком случае, они высадили его здесь, и он начал свою газету «Freiheit» в Нью-Йорке”».

Затем г-н Ингем зачитал дело «Кокс против народа» из сборника судебных отчетов штата Иллинойс и продолжил:

«А теперь примените закон, который я зачитал, к фактам данного дела. Из документов, которые я вам зачитал, в ходе судебного разбирательства стало очевидно, что эти люди — Шваб, Фишер и Парсонс — время от времени публиковали в этом городе статьи в газетах, которыми владели, за публикацию которых платил Спайс и которые они объявляли своими собственными. В этих статьях они призывали к насильственному уничтожению полиции этого города, а также время от времени советовали рабочим вооружаться динамитом и быть готовыми в любой момент, когда возникнет конфликт, силой уничтожить полицию этого города. За публикацию любой из этих статей, если бы закон был истолкован верно, этих людей можно было бы признать виновными и наказать за проступок. И когда в ту ночь Филден в присутствии толпы заявил собравшимся перед ним людям, что война началась, что война объявлена, что они должны вооружиться, чтобы оказать сопротивление тому, чего, как он знал, никогда не происходило, он произносил подстрекательскую речь. По этой причине, если не по какой другой, полиция этого города имела право явиться и разогнать собрание».

«Филден занял место на трибуне на площади Хеймаркет, и до самого конца каждое произнесенное им предложение носило подстрекательский характер, что, согласно решениям Верховного суда, само по себе подвергло бы его наказанию за проступок. Была расставлена ловушка — ее расставил Спайс, ее расставил Шваб, ее расставил Фишер, ее расставил Энгель. Ловушка была расставлена, чтобы вызвать полицию этого города, и приманкой в этой ловушке послужили речи Парсонса и Филдена. Когда приманка стала достаточно сильной, полиция действительно пришла. В тот момент, когда они прибыли — в тот момент, когда они остановились напротив переулка, в тот момент, когда их марш был остановлен и они оказались в том положении, где бомба могла быть брошена с безошибочной точностью, — бомба была брошена».

ДЖОРДЖ К. ИНГЕМ. С фотографии.

«Теперь, кто сделал эту бомбу? Вы, господа, слышали показания по этому делу, которые не оспариваются. Я прошу вас, господа, помнить, что до сих пор я не упомянул ни одного факта, который вызывает или может вызвать какие-либо споры. В этом деле неоспоримо, что Луис Лингг месяцами изготавливал бомбы определенной конструкции. Неоспоримо, что во вторник утром Луис Лингг сказал Селигеру, что должен усердно работать весь день, что бомбы понадобятся и их можно будет сбыть до наступления ночи. В материалах дела есть доказательства того, что в то утро Луис Лингг ушел из дома и отсутствовал все утро, и не было представлено никаких данных о том, где он находился. Есть доказательства того, что он вернулся в полдень и, поскольку Селигер наполнил только одну бомбу, а затем лег на кровать и уснул, Лингг отчитал его и сказал, что с этим делом нужно поторопиться. И в материалах дела есть доказательства того, что весь тот день после этого времени люди приходили в этот дом и уходили из него, работая там над этими бомбами. Туда приходили люди, которых знал Селигер; приходили люди, которых Селигер не знал; приходили люди, которых знала миссис Селигер; приходили люди, которых миссис Селигер не знала. Она говорит вам, что в течение всего этого дня — вторника — люди приходили в этот дом и уходили из него. Зачем? Мы вызвали в суд одного человека, который приходил в этот дом во второй половине дня — свидетеля Лемана. Леман говорит вам, что во вторник он работал по своей специальности; что он закончил работу в три часа дня, вместо того чтобы работать до конца дня; что он взял своего соотечественника, имя которого я забыл, и вместе с ним отправился к дому Лингга, чтобы купить револьвер; что они пришли в дом и сначала торговались по поводу револьвера, а затем ушли, но когда он вернулся во второй раз, Луис Лингг дал ему динамит — заряженные бомбы, запал и детонирующие капсюли; что в течение дня Луис Лингг раздавал эти бомбы разным лицам в городе».

«Я хочу обратить ваше внимание на эти бомбы Лингга — признанные его собственными, — бомбы, которые, как он сам признался офицерам, он изготовил, и которые были найдены там, куда он их отправил. Каждая из этих бомб имеет диаметр около трех дюймов, насколько это можно было сделать из грубого материала, который у него был. Я хочу обратить ваше внимание на эту бомбу, называемую бомбой «Царь», полученную от Спайса. По своему внешнему виду эта бомба состоит из того же сорта материала, что и бомбы Лингга. Вы можете видеть, что единственная разница заключается в болтах; что болт в бомбе «Царь» был меньше, чем болт в бомбе Лингга. Этот болт (демонстрирует его) был бы недостаточно велик, чтобы скрепить трехдюймовые бомбы; он не прошел бы насквозь. Теперь, предположим, что у Луиса Лингга был этот болт и он хотел сделать для него бомбу, что бы он сделал? Он бы сточил края здесь, чтобы уменьшить диаметр. Если вы посмотрите на эту бомбу, называемую бомбой «Царь», вы увидите, что именно это и было сделано — края ее сточены, и она находится в том же состоянии, за исключением этой царапины здесь, в котором она была, когда ее получил репортер Уилкинсон. Результат этого заключается в том, что ее диаметр здесь был бы короче (показывает), чем диаметр поперек (показывает). Что еще это показывает? Конечно, поскольку это было сточено, это уменьшило диаметр бомбы, и когда вы измерите это, вы обнаружите, что ей не хватает всего одной восьмой дюйма до того же размера, что и у бомб, найденных у Лингга. Другими словами, если бы она не была сточена, как это было сделано для того, чтобы можно было использовать этот более короткий болт, эти бомбы были бы идентичны по размеру».

«Что еще есть в доказательствах по этому делу относительно болтов? Селигер говорит вам, что в тот день его посылали за болтами, что он купил партию болтов. Они были представлены в качестве доказательства. Вы, господа, заметили это, как только они были представлены в качестве доказательства, что гайка, найденная в теле социалиста и которая вылетела из бомбы, взорвавшейся на площади Хеймаркет, идентична по типу тем гайкам, которые были найдены на бомбах, находившихся у Лингга в тот день».

«Мы вызвали в суд двух самых выдающихся химиков города Чикаго. Эти господа сказали вам, что они провели экспертизу частей этой бомбы «Царь», которые они сами извлекли из нее; что они провели экспертизу частей четырех бомб, которые поступили от Лингга, и что они исследовали определенные предметы, найденные у Лингга. И каков результат? Они сказали вам, что эти бомбы были сделаны не только из свинца; что они были сделаны не только из свинца и припоя; что в городе Чикаго нет и в торговле не известно ни одного материала, из которого можно было бы сделать эти бомбы, но что они сделаны из смеси — не только бомбы Лингга, но и бомба «Царь». Они говорят вам, что три бомбы Лингга и бомба «Царь» содержали идентичные компоненты, без какой-либо разницы, насколько это касается самих компонентов, и единственная разница заключается в том, что между этими бомбами была небольшая разница в количестве олова и количестве свинца. Они сказали вам, что в бомбе «Царь» один процент или одна целая одна десятая процента составляет олово; что в одной из бомб Лингга одна целая пять десятых процента составляло олово; что в другой из них два процента составляло олово. Суть в следующем: каждая бомба состояла из смеси, а не из какого-то одного металла; что смесь в бомбах была настолько идентичной, насколько это мог сделать любой человек, использующий материалы, которые использовал Луис Лингг, тем способом, которым он их использовал. Вы помните, что он сказал капитану Шааку, что изготавливал эти бомбы с помощью формы из глины; что он мог отлить только одну или две бомбы, после чего ему приходилось делать новую форму. Если вы посмотрите на внутреннюю часть этих бомб, вы обнаружите, что все они были сделаны с помощью грубой формы, как и следовало ожидать от формы, сделанной из глины; единственная разница заключается в том, что в случае с бомбой «Царь» она была сточена, как вы можете видеть, напильником, чтобы ее сгладить».

Затем г-н Ингем зачитал показания Уолтера С. Хейнса, одного из химиков, и продолжил:

«Одна из этих бомб, которую, как признал Луис Лингг, он изготовил, отличалась от других тем, что содержала следы меди. В сундуке Луиса Лингга был найден этот кусок металла, который он, несомненно, использовал при изготовлении той конкретной бомбы, что и объясняет наличие следов меди в ней. Суть в том, что все, что было найдено в любой из этих бомб, было найдено в том или ином виде в сундуке и собственности Луиса Лингга».

«Ответ на все это заключается в том, что бомба, вместо того чтобы быть брошенной из переулка, была брошена в тридцати пяти футах к югу от переулка. И что с того? Что, если они это доказали? Что, если они ясно убедили вас в том, что бомба прилетела с расстояния тридцати пяти футов к югу от переулка? Может ли у любого разумного человека возникнуть вопрос о том, что тот, кто бросил эту бомбу, стоял ли он в переулке или в тридцати пяти футах к югу от него, был одним из анархистов, связанных с этими людьми?»

«Когда этот вопрос будет решен в ваших умах, это положит конец данному делу. Мы доказали заговор. Это не было опровергнуто. Мы доказали, что Деган умер от последствий взрыва этой бомбы; это не было опровергнуто. Мы доказали это обстоятельствами, делающими столь же ясным, как дневной свет, то, что эта бомба была брошена одним из анархистов, и, сделав это, мы доказали это дело — сделав это, мы решили судьбу этих людей, если присяжные выполнят свой долг в соответствии с законом, как он написан и провозглашен».

«Заговор существовал. Эти люди знают об этом и не отрицали этого. Эта бомба стала результатом этого заговора, и в тот момент, когда она привела к смерти Дегана, преступление заговора слилось с преступлением убийства, и каждый из этих людей стал подсудным по закону».

«Собрание состоялось; толпа не пришла. Хеймаркет был заполнен небольшими группами людей, разбросанными повсюду. Спайс ходит вокруг и выбирает место для собрания, и, хотя он знал, что слово «Ruhe» было опубликовано, хотя он знал, что эти вооруженные группы разбросаны по всему городу, хотя он знал, что Бальтазар Рау не смог бы за час уведомить каждого человека, знавшего об этом плане, он сам призвал к порядку именно в том месте, где полиция могла быть сосредоточена и где можно было причинить наибольшие разрушения. Он сказал Уилкинсону, что было обнаружено, что бомбы из композитных металлов лучше, и когда в ту роковую ночь была брошена бомба, семь человек были убиты и шестьдесят ранены, и сегодня в государственной больнице этого округа, пока эти люди сидят здесь, украшенные цветами, лежит человек с восемнадцатью дренажными трубками в теле. Был ли Спайс прав, когда сказал, что бомбы из композитного металла лучше?»

ГЛАВА XXX.

Фостер и Блэк перед присяжными — Создание истории анархистов — Восемь лидеров — Искусная защита — Алиби повсюду — Местонахождение заговорщиков — «Мирный разгон» — Неудавшаяся революционная война — Средняя степень достоверности анархистов — «Человек солжет, чтобы спасти свою жизнь» — Нападки на Селигера — Кондитер и метатель бомб — Противоречивые показания — Филиппика против Гилмера — Лжецы истории — Поиск свидетеля — Человек с недостающим звеном — Последнее слово за заключенными — Теория капитана Блэка — Сильнодействующие взрывчатые вещества и цивилизация — Собрание на Уэст-Лейк-стрит — Оборонительное вооружение — Энгель и его пиво — Прятание бомб — Право на революцию — Бонфилд и Харрисон — Социалист из Иудеи.

Г-н У. А. ФОСТЕР был следующим оратором, и он представил очень сильные аргументы в пользу своих клиентов — самые сильные, какие только можно было представить перед лицом многих невыгод, в которых он оказался ввиду доказательств против анархистов. Он беглый, легкий и изящный оратор, хорошо владеющий фактами. Он начал в неторопливой манере, и по мере продолжения временами становился весьма красноречивым в своем изложении добродетелей подсудимых. Он был порой язвительным и колким, но никогда, казалось, не терял цели произвести сильное впечатление на присяжных. Начало его выступления было в значительной степени посвящено тому, чтобы показать, что собрание на Хеймаркете не было буйным или шумным, а было созвано с мирной целью. Затем он сказал:

«Возьмите теорию, только что предложенную обвинением по этому делу, о том, что настало время, которое было задумано много-много лет назад; настало время, которое было предложено Августом Спайсом в Гранд-Рапидс, штат Мичиган; настало время, которое предвиделось в разговорах, которые вели различные подсудимые с разными газетными репортерами в разное время и в разных местах; настало время, когда можно было совершить нападение, которое должно было быть спровоцировано собранием у Маккормика и бунтом у Маккормика; настало время, когда из-за сбора трудящихся на площади Хеймаркет должна была быть предпринята попытка и ответ должен был быть сделан эффективным; теперь история должна была быть написана, теперь настал момент, когда ножи боуи, когда заточенные напильники, отравленные кислотами, когда все эти орудия современной войны, как нам говорят, должны были быть обрушены на мир; когда права собственности должны были быть уничтожены, когда полиция должна была быть убита, когда любой, кто помогает, содействует, подстрекает, защищает или охраняет закон, должен был быть безжалостно убит. Время пришло. Люди были там, приготовления были завершены, полиция была в строю, была сделана остановка, и им было приказано разойтись. Время, великая кульминация всех приготовлений, заговоров и конфедераций за многие годы назад, наступило — время, когда должен был быть нанесен удар, который должен был опрокинуть цивилизацию, который должен был опрокинуть страну».

«Эти восемь человек — лидеры, говорят они нам. Они говорят нам, что есть еще сотни тех, кому следовало бы предъявить обвинение, и следует предъявить обвинение — следует преследовать по закону, и следует признать виновными, и следует уничтожить. Но время пришло, и лидеры и их друзья, готовившиеся годами, были готовы. Они добивались нападения — они приветствовали этот день. Они молили о возможности, и возможность теперь наступила. Где эти люди? Где люди, которые должны были взять на себя руководство и вести войну, о которой договорились последние пять или шесть лет или дольше в городе Чикаго? Где они были? Во-первых, г-н Парсонс и г-н Фишер находятся в зале Зепфа. Подумайте об этом! Шесть долгих лет они готовились к нападению; днями, неделями и месяцами они сеяли и проповедовали революцию; передовые отряды встретились, и они были готовы; и все же Парсонс и Фишер спокойно обсуждали дела между собой за стаканом пива в зале Зепфа. Они были главными действующими лицами в этом деле, лидерами в свержении правительства и установлении этой идеи. Они были в зале Зепфа, вдали от любого места действия. Где Энгель? Энгель, великий заговорщик — Энгель, который произносил подстрекательские речи на Клайборн-авеню? Спокойно дома, занят игрой в карты со своим другом — его там вообще не было. Нет ни одного человека, который утверждал бы или заявлял, что г-н Энгель в момент, когда была брошена бомба, был на собрании на Хеймаркете или рядом с ним».

УИЛЬЯМ А. ФОСТЕР. С фотографии.

«Где был Шваб, один из умнейших людей этого заговора, человек, чье перо способствовало его формированию, чей гений и чей ум сыграли важную роль в его осуществлении? В часе езды отсюда, в Диринге, выступал на тихом собрании рабочих».

«Где был Ниб? Ниб, один из ведущих заговорщиков, говорят они нам. Он один из восьми голов, один из вождей в свержении правительства и прав собственности, и он был спокойно дома. Лингг, человек, который подготовил орудия войны, человек, который взял динамит, который подготовил снаряды и зарядил их, вставил капсюли и запал и сделал все приготовления для уничтожения полиции, для уничтожения ополчения и для уничтожения собственности повсюду — где Лингг? Бродит по Ларраби-стрит, в районе Клайборн-авеню».

«Где Спайс и где Филден? Спайс и Филден, единственные оставшиеся из восьми, находятся на повозке, в присутствии ряда за рядом полицейских, вооруженных до зубов, имеющих не только уставные револьверы в карманах пальто, но и револьверы большего калибра, в некоторых случаях, насколько это касалось некоторых рот, в своих поясах. Эти люди спокойно стояли на повозке, прямо на виду и в пределах досягаемости всего этого смертоносного оружия, с мыслью о том, что должно быть совершено нападение, с мыслью и знанием о том, что должно произойти нападение, с мыслью и знанием о том, что теперь должен быть нанесен последний удар, который должен вселить ужас в сердца капиталистов и опрокинуть общество и правительство. Они были там, спокойно споря, споря с полицией, командующей там, что собрание было мирным».

«Но они говорят, господа, «Ruhe» — это немецкое слово и означает мир, покой, отдых; что поскольку оно означает покой, поэтому — это то, во что они хотят заставить вас поверить — что поскольку Филден сказал: «Это тихое собрание», или что оно было мирным, или «Мы мирные», что это был пароль, который должен был быть приказом в шифре немедленно начать атаку. Теперь, господа, я говорю, что это, на мой взгляд, несправедливый вывод; это несправедливое заключение. Все показания сходятся на том, что капитан Уорд появился там и сказал: «Именем народа штата Иллинойс я приказываю вам тихо и мирно разойтись». Это было выражение — «Я приказываю вам мирно разойтись» — на которое г-н Филден ответил: «Мы мирные» или «Это мирное собрание, капитан». Может ли быть что-то более естественное, чем этот ответ? Предположим, господа, теперь, что теория обвинения верна; предположим, что это было великое начало неопределенного конца; предположим, что это была кульминация идеи, которая существовала годами. Вы верите, что бомбы не посыпались бы с крыши каждого здания? Вы верите, что их не бросали бы с каждого тротуара? Вы полагаете, что их не бросали бы с тыла и с фронта? По самой природе вещей, можете ли вы, в свете этих показаний, сказать, что поскольку какой-то человек где-то, по какой-то причине, которая здесь не объяснена, которая никогда не может быть объяснена, действуя по своей собственной индивидуальной ответственности, зажег бомбу и бросил ее, что поэтому вы должны сказать, что великий заговор, приготовления в течение многих и многих лет имели такой результат, или, скорее, что бросание этой бомбы было результатом этого заговора?»

«Но есть одна вещь, которую господа упустили из виду в этом деле, как мне кажется. Конечно, они не упустили, но в своих аргументах они тщательно избегали этого. Социалисту нельзя верить, коммунист — лжец, а анархист способен совершить любое преступление. Это то, что они говорят нам простым языком — что мы представили здесь некоторых свидетелей, которые являются социалистами, коммунистами и анархистами, и поскольку мы это сделали, их показания по одной только этой причине должны быть отброшены. Г-н Уокер и г-н Ингем оба ссылались на характер некоторых наших свидетелей на том основании и на том основании, что доказательства показали, что они являются анархистами или коммунистами. Что ж, они были анархистами, социалистами и коммунистами, некоторые из них».

«Хотя господа утверждают, что обвинительный приговор мог бы существовать, если исключить показания Гилмера и Томпсона, они никогда не признали бы, что при любых обстоятельствах обвинительный приговор мог быть вынесен, если бы не показания Селигера и показания Уоллера; они никогда бы этого не признали, и задумывались ли господа, когда представляли вам дело, по которому они требуют обвинительного приговора, что сами свидетели, с помощью которых они доказали факты, на основании которых они просят вас повесить этих людей, являются социалистами, коммунистами и анархистами?»

«Таким образом, Уоллер и Селигер не только коммунисты, социалисты и анархисты, но они также являются свидетелями обвинения, соучастниками и заговорщиками, людьми, чьи показания рассматриваются законом с неприязнью и подозрением».

«Они говорят нам, что человек солжет, чтобы спасти свою жизнь. Сказал г-н Уокер: «Вы верите г-ну Спайсу? Разве он не солжет, чтобы спасти свою жизнь?» Тогда я возвращаю аргумент джентльмена на его собственную голову и говорю: «Разве Селигер не солжет, чтобы спасти свою собственную шею?»

«Они берут г-на Селигера, допрашивают его, получают его заявление и излагают его в письменном виде. На него натравливают детективную службу. Его заявление недостаточно сильное; это не пойдет; этого недостаточно; все еще есть недостающие звенья. «Г-н Селигер, это заявление не пойдет; нам нужно что-то посильнее этого». Я могу себе представить — я сейчас не привожу показания, но я могу себе представить, как эти детективы приходили к Селигеру, оторванному от семьи, как он был, запертому в темном подземелье, удерживаемому там день за днем — «Теперь, Селигер, вот два предложения: вот веревка, а вот заявление; выбирай между ними». Он выбрал меньшее из двух зол — заявление, как сделал бы любой человек, говорит г-н Уокер, чтобы спасти свою собственную жизнь. Он делает заявление. Он уходит. Я могу себе представить, говорю я, поведение и действия детективной службы, когда они донимают его вопросами день за днем. «Не пойдет, г-н Селигер, не пойдет. Слишком много недостающих звеньев. Нам нужно что-то еще. Разве это не так, разве то не так? Разве это не случилось, разве то не случилось?» И бедный Селигер, напуганный, слабохарактерный и робкий, невежественный в законах этой страны, невежественный в правах, которые имеют американские граждане по законам, садится и делает второе заявление. И все же дело продолжается, все еще его держат в заключении, все еще его донимают вопросами, все еще его допрашивают и перекрестно допрашивают: «Г-н Селигер, первое заявление не пойдет, и второе заявление не пойдет. Г-н Селигер, нам нужно от вас больше, чем это». И, говорит г-н Уокер, «Разве человек не солжет, чтобы спасти свою жизнь?» И г-н Селигер делает третье заявление, и снова он возвращается в свое подземелье, и через некоторое время они снова идут к Селигеру и говорят Селигеру: «Это не пойдет. Вы сделали заявление, вы сделали второе заявление, вы сделали третье заявление, но все еще есть недостающие звенья. Разве это не так, разве то не так?» И, как говорит г-н Уокер, «Разве любой человек не солжет, чтобы спасти свою жизнь?» И четвертое заявление делается Селигером. И эти заявления разворачиваются, пока он сидит здесь, дрожа и трепеща, зная, возможно, что он губит жизни этих восьми человек, своих бывших друзей и соратников, и вопросы произносятся один за другим, и показания представляются вам, господа, от социалиста, от коммуниста, от анархиста, от заговорщика и от человека, который солжет, чтобы спасти свою собственную жизнь; и на основании этих показаний вы должны действовать, и вы не должны действовать на основании каких-либо показаний, представленных подсудимыми по этому делу».

«Вы помните кондитера, который был вызван на трибуну по чистой случайности. Вы помните обстоятельство, что когда его имя было названо, он отозвался из того угла комнаты (показывает) — никто из нас никогда его не видел; мы не знали этого, и я до сих пор едва ли знаю, как мы вообще получили какую-либо информацию об этом человеке. И когда он вышел сюда, вы вспомните, что это дело было отложено, пока г-н Цейслер и я не отвели его в другую комнату, чтобы выяснить, если возможно, почему он здесь и о каких фактах он собирается свидетельствовать. Он вышел на трибуну, и что он вам говорит? Он говорит вам, что в ночь на 4 мая он был на Хеймаркете. Он говорит вам, что он был к югу от переулка, и когда прошел слух, что полиция идет, он вместе с другими двинулся вниз. Он говорит вам, что в то время он не знал, как далеко это было к югу от переулка, но он знает по местоположению и по окружению, и что с тех пор он ходил туда со своей рулеткой и измерил это, и что это тридцать восемь футов к югу от южной линии переулка Крейна. Он говорит вам, что когда они спускались, когда подошла полиция, он увидел человека с таким движением, показывающим движение назад и вверх правой рукой — не с тем движением, о котором рассказывает Фрэнк Уокер — бросающего горящий запал, когда он с шипением пролетал по воздуху; что он следил за ним, пока он не ударился, что он смотрел на него, пока вся округа вокруг не была освещена взрывом и полицейские не погрызли пыль».

«Является ли он надежным человеком, господа? Есть ли что-то не так в его характере? Если было, почему г-н Фуртманн еще за две недели до того времени, как он дал показания, показывал ему фотографию Рудольфа Шнаубельта? Если он был ненадежным человеком и они знали это, если они не верили его заявлению из-за его ненадежности, почему, я спрашиваю, г-н Фуртманн за две недели до этого — согласно показаниям свидетеля, которые г-н Фуртманн не пытался опровергнуть или отрицать — представлял фотографию Рудольфа Шнаубельта, чтобы увидеть, сможет ли он опознать этого человека как того, кто бросил бомбу? Если он был ненадежным человеком, он говорит нам, где он работал; он говорит нам, где он жил; он говорит нам, кто его соратники; он говорит нам все об этом. Если есть что-то не так, то капитан Шаак выпустил бы своих детективов и свою полицию, и менее чем за час характер, истинный характер, злодейский характер этого человека был бы представлен перед вами. Но ничего подобного не делается. Они устанавливают факт, что он видел метателя бомбы — они знают, что он видел метателя бомбы — по крайней мере, они верят, что он видел метателя бомбы, и вопрос в том, кого использовать? Использовать кондитера или использовать Гилмера? Что это будет — кондитер или Гилмер?»

«Теперь, вы вспомните, что штат две недели представлял свои доказательства, и вы вспомните, что защита представляла их одну неделю — на неделю и один день больше. Вы вспомните показания этого свидетеля, что за две недели до того времени, что было через неделю после того, как штат начал представлять свои доказательства, г-н Фуртманн представил перед его лицом фотографию Рудольфа Шнаубельта и потребовал узнать, сможет ли он узнать на фотографии человека, который бросил бомбу. Я говорю тогда, что кажется, вопреки г-ну Гилмеру, что через неделю после того, как они начали представление своих доказательств, все еще оставался сомнительным, неопределенным и спорным вопрос о том, где произошло бросание этой бомбы и в чьи руки ее поместить».

«Что говорит кондитер? Он честно говорит г-ну Фуртманну: «Я не могу узнать в этом человеке того человека; я не верю, что у того человека были бакенбарды; все, что я знаю, это то, что я думаю, что у него были светлые усы и я думаю, что он был обычного телосложения; это все, что я знаю о нем».

«И, господа, это разумная история. Спеша прочь, как он был в той толпе, полагая, что полиция пришла туда с какой-то целью, видя, как это происходит, и катастрофу, которая стала результатом этого, и волнение, связанное с этим, ожидали бы мы, что он будет знать или будет способен увидеть что-то большее, чем это? Он не узнал Шнаубельта как того человека; он не узнал Фишера как присутствовавшего в то время, когда была брошена бомба; он не узнал Спайса как человека, который зажег запал, и обвинение не хотело его, и поэтому они отправили его обратно в кондитерскую в безвестность, и там намеревались, чтобы он оставался. Они не хотели его. Почему они не хотели? Они обнаружили заговор, говорят они, с целью использования насилия для определенных незаконных целей. Они установили факт убийства; было недостающее звено; это то, что беспокоило их, и это то, что беспокоило их с самого начала этого судебного процесса до настоящего времени — недостающее звено. Где человек на всем лице зеленой земли Божьей, где человек, который может опознать одного из этих людей, о которых мы покажем, что они были в каком-либо заговоре сделать что-либо, что мы могли бы критиковать или возражать, который каким-либо образом ответственен за то, что было сделано на Хеймаркете в ту ночь? Они должны иметь недостающее звено, иначе они должны потерпеть неудачу в этом преследовании. Кондитер не предоставит его. Он рассказывает свою историю, последовательную и разумную историю. Они верят его истории, потому что они берут его и показывают ему фотографию — «Это тот человек?» О, если бы он только сказал: «Да, это тот человек, это тот человек, который был в компании с ним», как быстро кондитер пришел бы перед нами как свидетель. Но нет; человек сказал честно: «Я не могу этого сделать; я был в толпе в темноте; я был в суете и волнении; я не могу этого сделать». Они не хотели его; они отправили его домой. И все еще есть недостающее звено. Кто собирается предоставить его?»

«Гилмер гордо выходит вперед. Он говорит: «Вместо того чтобы остановить спектакль, я предоставлю недостающее звено». Гилмер — Гарри Л. Гилмер — старый солдат, о котором они нам рассказывают. Я не верю в это. Я не верю, что он когда-либо был в армии хоть день в своей жизни, потому что я верю, что если бы он был, то мой брат Гриннелл, из всех свидетелей, которые были вызваны, задал бы ему этот самый первый вопрос. Некоторые из вас, господа, носят на груди эмблему Великой армии Республики; некоторые из вас были на войне и маршировали с риском для жизни под звездами и полосами, и вы были бы рады встретить человека и рады верить в его честь и честность, если бы вы верили, что он участвовал в общем деле с вами в те трудные дни; и все же проницательный адвокат никогда не задавал этого вопроса. Ветеран! Да, ветеран батареи D, ветеран Чикаго, Домашних рейнджеров, человек, который, возможно, никогда в жизни не нюхал пороха — он ветеран-солдат, которого восхваляют перед вами, господа, в аргументах адвоката, который обращался к вам со стороны обвинения по этому делу».

«Я берусь сказать, господа, что вся история, древняя и современная, дала миру трех самых великих, самых законченных и адских лжецов, которые когда-либо существовали с тех пор, как Адам впервые был помещен в Эдемский сад — три имени, которые мы находим в истории, которую мы создаем сейчас, в современной истории и в древней, и по важности они стоят в том порядке, в котором я их называю. Прежде всего, больше всех, выше всех их по позору и лжи, — это Гарри Л. Гилмер; следующим за ним идет М. М. Томпсон, и третьим — Анания из древности, чье христианское имя я никогда не слышал, если, конечно, оно у него вообще было. Вся история, если ее перерыть, не предоставит трех таких людей, как три имени, которые я предложил».

Г-н Фостер затем обратился к некоторым моментам в ведении дела и довольно подробно коснулся того факта, что Гилмер не давал показаний перед большим жюри. Он продолжил следующим образом:

«Из всех показаний, которые были представлены здесь, показания Гарри Гилмера являются первостепенными. Свяжите остальные из них вместе в сноп, поставьте их рядом с показаниями Гарри Гилмера, и это как кротовая нора по сравнению с горой, если показания Гарри Гилмера правдивы. Если показания Гарри Гилмера правдивы, Август Спайс и г-н Фишер должны умереть. Если вы верите ему, они должны быть сметены с лица земли; и все же г-н Гриннелл, говоря: «Нам нечего скрывать и нечего прятать», забывает сказать вам, что у него есть человек, который видел, как г-н Спайс в присутствии г-на Фишера зажег запал, который был брошен г-ном Шнаубельтом и который уничтожил офицера Дегана. Он никогда не ожидал доказать это. Если он это сделал — если это правда, что он ожидал, и если это правда, что ему нечего скрывать и нечего прятать, почему тогда он не сказал это? Почему это не было опубликовано широко по всей стране этими газетными господами? Почему это было так, что лицо Гарри Гилмера не было опубликовано и разослано в каждой газете, которая публикуется в стране? Почему это не было сказано: «Это тот человек — это тот человек, который обладает показаниями в пределах своего знания, которые покажут связь и установят звено, которое привязывает некоторых из подсудимых, по крайней мере, к убийству Матиаса Дж. Дегана?» Ни слова — ни слова по поводу Гарри Л. Гилмера, ветерана войны, старого солдата, так красноречиво обсуждаемого моим братом Уокером. Где был Гилмер тогда?»

«Я могу себе представить брата Гриннелла в его беспокойстве и его затруднении при определении того, какой курс преследовать здесь, обсуждающим с самим собой и своими соратниками, должно ли это дело быть решено на основании показаний одного Томпсона или смеси Томпсона и Гилмера. Это было серьезным соображением со стороны господ. В этом не может быть никаких сомнений. Но честный человек, который говорит: «Нет, я не могу опознать их», отправляется домой, а Гарри Гилмер выводится на передний план. Он опознает Шнаубельта — о, да; никаких сомнений в этом. Он сделает больше, чем это; он опознает Фишера — о, да; он сделает больше, чем это. Фишер может доказать алиби; они не знают, был ли Фишер там, но есть один человек, о котором они знают, что он был там, и что он был там все это время на той повозке, и это был Август Спайс, и, если необходимо, Гарри Гилмер опознает Спайса. Теперь, вы верите в это, господа? Вы верите в это? И я не обвиняю моего брата Гриннелла в том, что он выставил Гарри Гилмера на трибуну, зная, что он клянется кучей лжи. Совсем нет; я не обвиняю его в этом. Я обвиняю его в том, что он вообще не полагается на этого человека. Я говорю, что если г-н Гриннелл знал в то время, когда делал свое вступительное заявление, что Гарри Гилмер должен выйти на трибуну и поклясться в этом факте, он не выполнил свой долг как адвокат и не сдержал свое обещание присяжным, и если он не знал этого, это показывает абсолютную ненадежность показаний г-на Гилмера».

«Теперь, я говорю вам, господа, исходя из всех окружающих обстоятельств по этому делу — я говорю, что Гарри Л. Гилмер — и я заявил вам на днях, что я не привык называть свидетелей лжецами; я предпочитал представлять их показания под подозрением в ошибке, а не под подозрением во лжи — но я говорю относительно Гарри Л. Гилмера, что он грандиозный, колоссальный, монументальный лжец, и от этого нет спасения. Теперь, просто подумайте об этом на мгновение. Мир был взволнован; каждая ежедневная газета во вселенной опубликовала отчеты — в Париже и в Лондоне, в Петербурге и Вене, на утро после 4 мая, граждане читали о катастрофе на Хеймаркете; цивилизованный мир был шокирован возмущением, которое было совершено там. Где был Гарри Гилмер, человек, который мог опознать человека, который бросил бомбу, человек, который мог опознать его компаньона, и человек, который мог опознать лицо, которое зажгло запал? Где был Гарри Гилмер 5 мая? Он говорит нам, что он был в переулке Крейна в ночь на 4-е; он был там в переулке; он видел Спайса; он говорит: «Это тот человек прямо вон там; это тот человек, который бросил ее»; он видел того человека прямо вон там — Спайса — зажечь спичку и зажечь запал, и видел Фишера в его компании. Шнаубельт бросил ее в ряды полицейских».

«Там недостающее звено, и если вы верите этим показаниям относительно двух из этих подсудимых, цепь полна. Дарвин мертв, но недостающее звено было найдено. Человек, который предоставил недостающее звено, пошел домой. Человек, который видел это, прошел через переулок Крейна и спокойно пошел домой к своему насесту, и он лег спать, не потревоженный. Это правда, он видел человека, который бросил бомбу; он узнал бы его где угодно. Он узнал бы его по его фотографии; он знает, сколько пуговиц его пальто было застегнуто. Он видел человека, который стоял рядом. Он узнал бы его где угодно. Он знает, какая одежда была на нем и сколько пуговиц он застегнул на своей одежде. Он знал тип шляпы, тип одежды. Он знал человека, который зажег спичку, который коснулся запала, который взорвал бомбу, которую бросил Шнаубельт. Он знал его. Он знал, было ли его пальто застегнуто и сколько пуговиц. Он знал все об этом — все, что каждый человек во вселенной требовал, чтобы было известно офицерам закона. И он пошел домой и лег спать и никогда не сказал ни слова ни одной живой душе об этом. И он встал утром, свежий в его уме факт этого великого возмущения, которое было совершено и о котором все говорили повсюду — в ресторанах, на улице и в уличных вагонах — зная, что он был человеком, который мог опознать их всех — он идет и покупает газету на улице и садится читать, как это было ужасно, идет в ресторан и там сидит, где люди беседовали об ужасе и о возмущении, и никогда не открывает своего рта относительно знания чего-либо об этом — ни слова. Затем он идет, после того как он съел свой «обед», и садится в вагон — едет на угол Двадцать второй улицы и Уобаш-авеню, и там он встречает друга, брата-маляра, и они работают весь день, и от трети до половины времени, как он заявляет, они красили вместе и накладывали кисти друг друга, когда они красили на стороне здания, и когда пришел полдень, они сели обсудить дела и поговорить, за своим обедом. Они говорят, временами, о собрании на Хеймаркете и великой катастрофе, и он никогда не говорит своему другу, что он видел, как бомба была брошена, или знал что-либо об этом — ни слова. Мир был в огне, но Гарри Гилмер был хладнокровен».

Г-н Фостер продолжал уделять внимание Гилмеру довольно долго, не делая, однако, никаких новых пунктов против него, а затем продолжил:

«Теперь, г-н Грэм не социалист. Он не коммунист и не анархист. Он репортер, и я говорю, что он порядочный человек. Его поведение показало это; его лицо указывало на это; и тот факт, что он не атакован и не обвинен, и ни одного слова не сказано против него, ни в аргументах, ни в показаниях, в моем уме устанавливает это».

«Ну, это не значило очень много. Всегда есть знающие люди вокруг, и Гилмер был одним из них. Он любил слоняться вокруг полицейских участков. Он помнил время, когда он собирал налог на собак в Де-Мойне. Он общался с людьми, которые носили униформу, и ему это нравилось. Он хотел втереться в их хорошее мнение, и он говорит: «Я верю, что я узнал бы того парня. Я был там. Я был прямо на виду, и я видел, как он зажег запал, и я видел, как он бросил бомбу. Его спина была ко мне, это правда, но я верю, что я узнал бы его». Ах! где был Фишер тогда? Где был «тот человек, сидящий вон там», как выражается Гилмер? Где был Спайс и где был Фишер тогда? Ну, они не развились на той стадии разбирательства, это все. Они были последствием в его показаниях».

Г-н Фостер углубился в долгое и тщательное изучение доказательств, аргументируя более важные факты, которые были развиты, и закрывая красноречивым призывом к симпатиям присяжных. Его речь была эффективной и впечатляющей.

На следующее утро — во вторник — капитан Блэк начал свою аргументацию для защиты, и его слушали присяжные с заметным вниманием. Он сильный оратор и останавливался на показаниях, благоприятных для его стороны, с серьезностью и акцентом. Он прошел обязательно через большую часть почвы, покрытой его коллегами, но он облек свою аргументацию в захватывающий язык и сделал поразительный и эффективный призыв для своих клиентов. Следующее покажет пункты, которые он сделал:

«На утро 5 мая 1886 года хорошие люди города Чикаго были поражены и шокированы событием предыдущей ночи, напуганы, многие из них, не зная, к чему это может привести. Страх — отец жестокости. Это не было обычное дело. Сразу после этой первой эмоции пришло чувство, которое нашло выражение со многих губ в слушании многих, если не всех из вас: «Великое зло было сделано; кто-то должен быть наказан, кто-то должен страдать за страдание, которое было причинено». Возможно, это было то чувство — я не знаю — которое привело к необычным и экстраординарным разбирательствам, которые были предприняты в связи с этим делом сразу после 4 мая. Возможно, это было то чувство, в большой мере, которое привело к аресту и представлению этих восьми подсудимых. Возможно, это было что-то из того чувства, которое объяснит поведение обвинения по этому делу. Я не склонен говорить, что было какое-либо умышленное или преднамеренное намерение со стороны представителей штата действовать несправедливо. Я не склонен обвинять, что была с их стороны какая-либо склонность сделать несправедливость любому человеку. Но в их случае, как и в случае всех, страсть извращает сердце, предрассудок портит суждение».

«В ночь на 4 мая динамитная бомба была брошена в городе Чикаго и взорвалась. Это был первый раз, когда в нашей непосредственной цивилизации, и непосредственно вокруг нас, это великое разрушительное агентство было использовано в современных состязаниях. Я прошу вас помнить, при рассмотрении этого дела, что динамит не является изобретением социалистов; это не их открытие. Наука обрушила его на мир — агентство разрушения, будь то для защиты или нападения, будь то для атаки или чтобы построить валы вокруг осажденного города. Он вошел в современную войну. Мы знаем из того, что уже произошло по этому делу, что динамит экспериментируется как оружие войны великими нациями мира. То, что было прочитано в вашем слушании, дало вам результаты экспериментов, сделанных под руководством правительства Австрии, и пока вы сидели в этой коробке присяжных, рассматривая вещи, которые были депонированы перед вами, со ссылкой на достижение окончательного и правильного результата, правительство Соединенных Штатов проголосовало 350 000 долларов на строительство динамитного крейсера. Он в мире без какого-либо участия социализма, без какой-либо необходимой связи с ним. Он в мире, чтобы остаться. Он производится свободно; он продается без разрешения, помехи или ограничения. Вы можете пойти из этой коробки присяжных к ведущим пороховым компаниям страны, или их складам, и купить весь динамит, который вы хотите, без вопроса о вашей цели, без допроса о вашем мотиве. Он здесь. Является ли он обязательно вещью зла? Он вошел в великие индустрии, и мы знаем его результаты. Он очистил путь торговли, где великая Северная река катится на своем пути к морю. Он здесь и там взрывает скалы, выкапывает шахты, и используется для помощи в великих индустриях жизни. Но никогда не приходило взрывчатое вещество в мир, дешевое, простое в конструкции, легкое в производстве, чтобы оно не вошло также в сражения мира».

КАПИТАН УИЛЬЯМ П. БЛЭК. С фотографии.

Я прошу вас также помнить, что ручные бомбы — это не изобретение социалистов. Возможно, кто-то из тех, кто исповедует социалистические доктрины, внес некоторые усовершенствования в их конструкцию или добился определенных успехов в их составе, но они их не изобретали. Ручная граната была известна в военном деле задолго до того, как мы с вами появились на свет. Эти две вещи соединились — ручная граната, снаряженная уже не порохом былых времен, а динамитом современной науки. Это союз, за который социалисты не несут ответственности. Это союз, к которому привела логика событий и необходимость обстоятельств, и это союз, который никогда не будет расторгнут. Мы поражены ужасными результатами, которые возможны благодаря этому союзу; но, оглядываясь на историю, мы знаем факт, как бы противоречиво это ни казалось и как бы странно это ни звучало поначалу: в той же самой пропорции, в какой орудия войны становились эффективными или разрушительными, в той же самой пропорции войны теряли свою крайнюю степень ужаса, и в той же самой пропорции уменьшалась смертность на войне. Когда в европейское военное дело пришел порох, против него поднялся крик. Все рыцарство, которое присвоило себе власть и славу битвы в воинственные времена, восстало против внедрения пороха — средства, которое сделало железный шлем, щит и кирасу рыцаря в плюмаже не более надежной защитой, чем пеньковый дублет крестьянина. Но теперь, вместо войн, которые длятся тридцать лет, которые решаются личным столкновением индивидов, которые опустошают нации, великие цивилизованные нации мира колеблются перед войной из-за ее возможных бед, и дипломатия занимает место там, где когда-то была укреплена только сила. Моральная ответственность за динамит не лежит на социализме».

Капитан Блэк настаивал на том, что единственный вопрос, стоящий перед присяжными, — это кто бросил бомбу, ибо доктрина о соучастии до совершения преступления, на основании которой пытались привлечь подсудимых, была не чем иным, как применением к уголовному праву доктрины гражданского или общего права о том, что то, что человек делает чужими руками, он делает сам. Когда обвинение заявило, что подсудимые бросили ее, их обвинение подразумевало, что бомба была брошена по наущению этих людей, по их совету, указанию, с их помощью, по их совету или при их поощрении, и что человек, бросивший ее, действовал не только от себя или на свою собственную ответственность, но в результате поощрения или наущения этих людей. Он утверждал, что государство должно доказать, что агент подсудимых совершил это деяние, и что недостаточно показать, что подсудимые одобряли такие деяния. По этому пункту адвокат говорил довольно долго. Затем он перешел к делу одного из присяжных, допрошенного в связи с его включением в состав суда, который поклялся, что, проработав три года в офисе прокурора штата Нью-Йорк, он обнаружил в себе привычку мыслить и жить, которая создала в нем предрасположенность считать каждого обвиняемого виновным, что, по его собственному взвешенному суждению перед Богом, лишало его права быть беспристрастным присяжным в уголовном деле. Применение этого случая к сотрудникам офиса прокурора штата, которые предстали перед присяжными, было использовано по максимуму.

Рассмотрев доказательства в отношении других заговорщиков, капитан Блэк перешел к делу против Фишера и Энгеля. Он сказал:

«Возможно, будет уместно, учитывая то обстоятельство, что Фишер и Энгель были единственными двумя подсудимыми на собрании на Уэст-Лейк-стрит в понедельник вечером, кратко изложить мои мнения относительно этого собрания в связи с данным делом. Два свидетеля, Уоллер и Шраде, дали показания о том, что произошло на том собрании. Уоллер сказал, что присутствовало семьдесят или восемьдесят человек; другой оценил посещаемость в тридцать пять — сорок человек. Давайте предположим, что тридцать пять или сорок человек встретились в том подвале. В ходе собрания выяснилось, что накануне утром (в воскресенье) состоялось собрание группы Северной стороны, членом которой был г-н Энгель. На том собрании была принята резолюция, которая была вынесена на рассмотрение собрания в понедельник вечером и была принята в порядке, указанном Уоллером. Я думаю, что излагаю это справедливо по отношению к штату и справедливо по отношению к самим подсудимым, когда говорю, что действие, о котором тогда и там было решено, заключалось в следующем, ни больше, ни меньше: что если в случае борьбы полиция попытается грубой силой незаконно и несправедливо подавить бастующих, эти люди окажут помощь своим товарищам-рабочим против полиции. Один из членов группы предложил план действий, который предусматривал подрыв полицейских участков, перерезание телеграфных проводов и выведение из строя пожарной службы. Каждая частица этой резолюции, господа, была прямо обусловлена незаконным посягательством полиции на права трудящихся. Так называемые заговорщики не собирались ничего предпринимать, они не собирались прибегать к силе в первую очередь. Это было исключительно оборонительное действие, и оно касалось только ответа силой на силу; оно касалось только возможного нападения в будущем, зависящего от действий, которые могла предпринять сама полиция. Я здесь не для того, чтобы защищать действия того собрания. Вопрос здесь в следующем: имело ли это действие хоть какое-то отношение к результату собрания на Хеймаркете? Действия группы Северной стороны не имели к этому никакого отношения, поскольку о собрании на Хеймаркете в то время никто даже не помышлял и не предлагал его. Кем было предложено собрание во вторник? Каков был его масштаб, цель и задача? Как было заявлено тогда и там, это должно было быть просто массовое собрание рабочих в связи с полицейскими бесчинствами, которые уже имели место. Присутствовали ли вооруженные люди, те заговорщики, которые встречались на Уэст-Лейк-стрит? «Нет, их там не было». Таковы показания Уоллера и Шраде. Я даже не собираюсь говорить, что предложение созвать это собрание было мудрым. Событие доказало, насколько оно было печально неразумным. Но я здесь для того, чтобы сказать, что люди, которые на том собрании в понедельник вечером предложили созвать собрание во вторник вечером, если мы примем показания самого штата, не имели ни малейшего представления или ожидания насилия, трудностей или столкновений в ту знаменательную ночь. Но до того, как было предложено собрание во вторник вечером, было высказано предложение, что им нужен какой-то сигнал к действию, и кем-то было предложено слово «Ruhe» (Покой). Уоллер не мог сказать, кто его предложил; Шраде не знал, что об этом договорились. Очевидно, в ту ночь не было очень ясного представления о том, что означает «Ruhe», потому что Лингг увидел это в газете в одиннадцать часов и сказал: «Это сигнал, что мы должны быть на Уэст-Лейк-стрит, 54». Уоллер, наконец, под пристальным допросом штата сказал, что слово «Ruhe» должно было быть вставлено в «Почтовый ящик» газеты «Арбайтер-Цайтунг» в случае наступления времени для решительной революции. Наступила ли эта революция; началась ли она, когда слово было помещено в «Почтовый ящик»? Нет. Когда члены увидели это в «Почтовом ящике», что они должны были сделать? Пойти на Хеймаркет и на кого-то напасть? Нет. Они должны были отправиться в свои соответствующие места собраний, а затем, в соответствии с полученными советами, определить план действий. Это не имело никакого отношения к бросанию бомбы на Хеймаркете. Выбрало ли то собрание в понедельник вечером человека, который должен был бросить бомбу? Предусмотрело ли оно, что столкновение между полицией и народом должно произойти на Хеймаркете? Предусматривало ли оно убийство? Отнюдь нет. Когда Фишер сказал Шпису, что слово «Ruhe» не имеет никакой связи со собранием на Хеймаркете, он сказал правду. Это был сигнал о том, что вооруженные люди должны встретиться в назначенных ими местах, чтобы определить, какие действия следует предпринять в отношении того, что могло произойти.

«Но следует иметь в виду, что собрание вооруженной секции так и не состоялось. Не было собрания групп Северо-Западной стороны; не было собрания никакой группы в соответствии со словом «Ruhe». Должны ли были быть брошены какие-либо бомбы, должно ли было быть применено какое-либо насилие? Нет. Если полиция совершит нападение, комитет должен был передать весть группам, и группы должны были тогда, и только тогда, определить, какие действия они должны предпринять в плане наступления. Делает ли это каждого человека, присутствовавшего на собрании в понедельник вечером, ответственным за бросание бомбы? Отнюдь нет. Если они не несут ответственности все, это не делает ответственными Фишера и Энгеля. Энгель не был на собрании во вторник вечером. Фишер был там и тихо ушел до того, как была брошена бомба. В связи с собранием в понедельник вечером абсолютно не было ничего, что предусматривало бы насилие на Хеймаркете или предусматривало бы бросание бомбы.

«Позвольте мне обратить ваше внимание, мимоходом, на еще одну вещь. Когда Уоллер, услышав из какого-то источника о прискорбном происшествии на Хеймаркете, пришел в дом Энгеля, он застал его за пивом с двумя или тремя друзьями. Выслушав подробности дела, Энгель сказал, пока Уоллер говорил: «Давайте что-нибудь сделаем», — «Тебе лучше идти домой. Я не сочувствую движению такого рода. Полиция — это простые люди, и когда произойдет всеобщая революция, они должны быть с нами. Я категорически против этого их истребления». Это полный объем дела против этих двух подсудимых, за исключением того факта, что у Фишера были пистолет и кинжал. Неправильно вешать любого человека за убийство на Хеймаркете только потому, что у него был кинжал или пистолет».

«Что касается Лингга, он приехал из той республики, расположенной в центре Европы, проповедующей вечный урок свободы. Он приехал сюда осенью 1885 года и стал членом семьи Зелигеров. Все, что он знает о социальных и трудовых условиях в этой стране, он узнал от окружающих его людей. Он вступил в профсоюз плотников, будучи сам плотником по профессии. Он посещал собрания этого профсоюза. Молодой, активный, яркий, способный, он входит в банду, о которой они говорят, и изготавливает бомбы. Нет закона против этого, господа; но они утверждают, что это обстоятельство, из которого вы должны сделать вывод о его виновности, в сочетании с другими обстоятельствами, в трагедии на Хеймаркете. Штат вызвал одного человека, Лемана, которому он дал бомбы. Сказал ли он Леману пойти на Хеймаркет и использовать там бомбы? Нет. Леман клянется, что он сказал: «Возьми их и положи в надежное место». И Леман спрятал их там, где их нашел офицер, ведомый им. Доказывает ли это, что Лингг послал бомбу на Хеймаркет с целью кого-то убить? Как он пришел к изготовлению бомб? Было ли это делом, которым он занялся по своей собственной воле или ответственности? Нет. Профсоюз плотников на одном из своих собраний решил выделить определенную сумму денег с целью экспериментирования с динамитом. Вы можете сказать, что это было неправильно, но он не несет за это ответственности. Нет больше оснований возлагать на него ответственность за дело на Хеймаркете из-за его экспериментов, чем возлагать ответственность за то же самое на каждого другого члена профсоюза плотников. Вот как Лингг пришел к изготовлению бомб. Без динамита бомба — это игрушка. Бомбы Лингга никого бы не убили, если бы какой-то человеческий независимый агент не взял их в руки. Знал ли Лингг в понедельник вечером, что одна из его бомб будет использована? Он не мог этого знать, потому что показания неопровержимы в том, что люди, встретившиеся на Уэст-Лейк-стрит, 54, понимали, что на собрании на Хеймаркете не должно быть никакого насилия. И все же штат просит вас сказать, что Лингг должен быть повешен, потому что он изготавливал бомбы. Человек, который бросил бомбу, совершил независимый акт, необходимый для ее взрыва. Кто был этот человек? Был ли он связан с подсудимыми? Доказательства этого не показывают.

«И еще слово об этом. Этот мальчик Лингг зависел от других в своих впечатлениях о наших институтах. Он пошел в дом Зелигера. Зелигер — социалист; он в этой стране уже много лет. Ему тридцать один год; Линггу двадцать один. И все же великий штат Иллинойс через своих законных представителей договаривается с Уильямом Зелигером, человеком зрелых лет, и с его женой, даже старше его самого, что если они сделают все возможное, чтобы накинуть петлю на шею этого мальчика, они останутся безнаказанными! Ах! господа, какая насмешка над правосудием».

Переходя к обсуждению собрания на Хеймаркете, он заявил, что нет закона, который мог бы отнять у людей право встречаться и рассматривать жалобы. Когда в 1787 году было предложено принять Конституцию, штаты были настолько осторожны в сохранении прав народа, что было внесено несколько поправок. Капитан Блэк говорил о наших предках, которые сделали имя революционера бессмертным, и ссылался на собрания, которые должны были проводиться в качестве прелюдии к великой борьбе. Этим людям было предъявлено обвинение в проступках за проведение собраний, и их преследовали за преступления. Прежде чем Конституция могла получить одобрение штатов, необходимо было включить поправку, предусматривающую, что Конгресс не должен принимать законы, ограничивающие свободу слова. Такое положение было включено в первую Конституцию Иллинойса в 1818 году и возобновлено в последующих Конституциях 1848 и 1870 годов. Собрание на Хеймаркете было созвано во имя общего блага. Эти люди верили, что было совершено великое зло, великое преступление, и права граждан на том собрании были нарушены незаконным, неоправданным и возмутительным актом.

«Бонфилд в своем полицейском участке, окруженный своими приспешниками, в количестве ста восьмидесяти человек, вооруженных до зубов, знал, что собрание тихо и мирно подходит к концу. Более того, он сказал об этом Картеру Харрисону. Когда Парсонс закончил, мэр Харрисон пошел в участок и сказал Бонфилду, что это было тихое собрание, и Бонфилд ответил: «Мои детективы докладывают мне то же самое». И все же Картер Харрисон не успел отойти на расстояние слышимости, как инспектор Бонфилд приказал своим людям выстроиться для этого марша смерти. Кто несет за это ответственность? Кто спровоцировал этот конфликт? Кто устроил эту битву на той улице в ту ночь? Закон смотрит на непосредственную причину, а не на отдаленную. Закон смотрит на человека, непосредственно виновного; а не на какого-то человека, который, возможно, изготовил пистолет, из которого стреляли, динамит, который убивает, бомбу, которая взрывается. Я спрашиваю вас, под присягой перед Богом, при полном и честном рассмотрении всех этих показаний, кто устроил бойню на Хеймаркете? Кто несет ответственность за это столкновение? Если бы Бонфилд не маршировал туда, была бы хоть одна смерть? Не разошлось бы то собрание именно так, как оно и собиралось сделать? Пошел ли метатель бомбы к участку, где была полиция, и напал ли на них? Бомбу можно было бросить в тот участок с еще более смертоносным эффектом, чем на самом Хеймаркете. Там они были, сгруппированные вместе в тесном помещении, в укрытии, как дикий зверь в своем логове, готовый к прыжку. Двинулся ли метатель бомбы на них? Был ли здесь умысел на уничтожение? Бог послал то грозовое облако в небеса; эти люди все еще были там, произнося свои последние слова; но более смертоносное облако поднималось позади этой вооруженной силы. В нарушение наших конституционных прав как граждан, было предложено приказать разогнать мирное собрание. Неужели дошло до того, что по Конституции Соединенных Штатов и этого штата наши собрания для обсуждения жалоб могут быть развеяны по ветру по прихоти мелкого полицейского чиновника? Могут ли они взять закон в свои руки? Если так, то это анархия; нет, хаос конституционного права и юридически гарантированной свободы. Я спрашиваю вас снова, не возлагая здесь юридической ответственности, но глядя на человека, который морально виновен в жатве смерти той ночи, кто это вызвал? Произошло бы это, если бы не действия Бонфилда?»

Капитан Блэк продолжал говорить, что пока мэр был там, Бонфилд не мог действовать, но как только Харрисон ушел, офицер не мог добраться до Хеймаркета достаточно быстро. Полиция, настаивал оратор, годами обыскивала архивы «Арбайтер-Цайтунг» и «Аларм», чтобы представить присяжным самые подстрекательские статьи. Упомянув Христа как великого социалиста Иудеи, который первым проповедовал социализм, которому учили Шпис и другие его современные апостолы, он сравнил Джона Брауна и его нападение на Харперс-Ферри с нападением социалистов на современные пороки, заключив:

«Господа, последние слова для этих восьми жизней. Они в ваших руках, и вы не подотчетны никому, кроме Бога и истории, и я говорю вам в заключение лишь слова того Божественного социалиста: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».

ГЛАВА XXXI.

Заключительная речь Гриннелла — Один шаг от республиканизма к анархии — Справедливый суд — Закон по делу — Детективная работа — Гилмер и его показания — «Мы знали все факты» — Измена и убийство — Вооружение анархистов — Покупки в магазине игрушек — Отчеты Пинкертона — «Куча змей» — Значение черного флага — Символы социальной революции — Интервью «Дейли Ньюс» — Шпис — «Второй Вашингтон» — Права «штрейкбрехеров» — Погоня в реку — Разжигание рабочих — Ложь о «мести» — Собрание в офисе «Арбайтер-Цайтунг» — Любопытный факт об ораторах на Хеймаркете — Приглашение Шпису — Бальтазар Рау и заключенные — Харрисон на Хеймаркете — Значение раны Филдена — Непоследовательность свидетелей — Вездесущий Парсонс — Значение найденной рукописи — Стоя между живыми и мертвыми.

ПРОКУРОР ШТАТА ГРИННЕЛЛ потратил среду и часть четверга на то, чтобы произнести свою речь. Он не предавался полетам ораторского искусства, но представил обзор дела, который был одновременно способным, убедительным и неоспоримым. Он начал следующим образом:

«Я сказал вам в начале, господа, что в этой стране, больше, чем в любой другой стране мира, возможна анархия. В моих расследованиях этого дела, в моем ведении его, с моим знанием моей собственной страны и свободы, которой мы наслаждаемся и обладаем, я пришел к выводу, что это правда. В тех сильных европейских правительствах, где существует монархическое или сильно централизованное правительство, они душат анархию или отправляют ее сюда. Все приезжают в наш климат; все достигают наших берегов; наша свобода велика — и она никогда не должна быть ограничена — и здесь, с этой свободой, с этим великим наслаждением свободой для всех людей, они стремятся достичь своей цели путем анархии, что в других странах невозможно. Как я уже сказал, один шаг от республиканизма к анархии. Давайте никогда не делать этого шага, и, господа, ответственность, которая легла на вас в этом деле, больше, чем когда-либо брал на себя любой суд присяжных в истории мира. Это не легкий или низкий долг, который вы призваны выполнить. Вы должны сказать, будет ли сделан этот шаг.

«Когда произошла трагедия на Хеймаркете, спонтанным заявлением каждого честного, каждого законопослушного мужчины и женщины в этом городе было: «Совершено возмутительное преступление; совершено великое преступление; но пусть будет хладнокровный, беспристрастный суд, и пусть виновные понесут наказание. Тогда и только тогда». Это было мнение каждой газеты в этом городе, о которой адвокаты пытались заставить вас поверить с помощью цитат, что было сказано что-то противоположное. Маленькие выдержки и абстракты, которые были вырезаны из газет, о которых они вам говорили, — это такие выдержки, которые встретили неодобрение газет. И даже то, на что капитан Блэк ссылался на днях в вашем присутствии и что Фостер развил для вас, что-то, что какой-то чудак написал в «Интер-Оушен» о том, что следует сделать с этими подсудимыми, ужасая вас этим рассказом, как он это сделал — что говорит газета? Что человек, который это написал, был так же плох, как анархист; что мы здесь, чтобы поддерживать закон, а не нарушать его. И это можно сказать о каждой газете в этом городе. Никогда в истории Америки, в мире, не было такого единодушия мнений, какое преобладало по всей длине и ширине этой страны, не только в отношении самого преступления и преступников, но и в отношении того, что преступники должны иметь справедливый суд. И почему, особенно, было так много разговоров о справедливом суде в этом деле? Потому что каждый честный, любящий свою страну американский гражданин знал, что на кону жизнь его страны, и единственное, что нужно было сделать, — это продемонстрировать силу закона справедливым судом, который подсудимые получили».

Г-н Гриннелл в этот момент перешел к очень длительному обсуждению закона по делу. Он убедительно показал, что в заговоре люди, которые советовали и подстрекали к совершению преступления, были настолько же виновны, как и человек, который фактически сделал себя инструментом их деяния. Поскольку инструкции, данные судом присяжным, являются действительно кратким и полным изложением пунктов закона, на которых настаивали г-н Гриннелл и другие адвокаты штата, я взял на себя смелость опустить эту часть выступления.

Переходя к фактам дела, г-н Гриннелл, в своем рассмотрении попытки защиты опровергнуть показания Гилмера, сказал:

«Через несколько дней, господа, после бунта на Хеймаркете, в течение целой недели, как видно из показаний по этому делу и от капитана Шаака, не было ни малейшего знания или подозрения, каким бы великим ни было преступление, совершенное там, — не было подозрения, что оно имеет более широкие последствия, чем результат этих повторяющихся подстрекательских речей, которые наш город слушал годами. Но великолепные усилия Шаака, без моего ведома в то время, получили ту ниточку, которая привела к заговору. Тогда-то мы впервые узнали о Шнаубельте или узнали или заподозрили, что заговор вообще существует. Я признаюсь здесь, господа, в слабости; потому что, каковы бы ни были инстинкты прокурора, как они говорят, я не так долго в этой должности, чтобы стать черствым к человеческим чувствам и человечности, и я еще не стал настолько закаленным, чтобы верить, что каждый обвиняемый в преступлении виновен. Я надеюсь, что при исполнении моего долга и в этой должности это время никогда не наступит. Когда у нас был Шпис под арестом, я признаюсь вам, что тогда, и после того, как выяснилось, что заговор существует — я признаюсь в слабости — что я не предполагал, что человек, живущий в нашем обществе, вступит в заговор, столь адский и проклятый, как показали доказательства, и как показали наши расследования впоследствии, в который он вступил; и поэтому, несмотря на заявление Гилмера нам так часто, Шпис не был показан ему и не был опознан.

«Честность цели — это единственное, что определит во всем правильное от неправильного.

«Может показаться немного неуместным, если я скажу здесь, что единственная ошибка, которую я совершил — единственная ошибка, на которую вам указали, что я совершил — и я откровенно признаю, что это была ошибка — это предложение в моем вступительном слове о метателе бомбы. Мы знали факты. Не было закона, обязывающего меня делать какие-либо заявления. Я мог бы продолжить с доказательствами, если бы хотел, без какого-либо вступительного заявления. Я сделал вступление. Я предпринял попытку сделать его справедливо, откровенно и широко. Я боялся утомить вас, так как я сам был утомлен днями и днями, которые мы работали здесь, набирая присяжных, и тревогой, под которой я трудился. Я сказал в том вступлении, что мы покажем вам, кто бросил ту бомбу. Я сказал в том вступлении, что мы покажем, что человек вышел из фургона, зажег спичку и бросил бомбу. Это было не совсем правильно. Я должен был сказать, что человек, который вышел из фургона, помогал метателю бомбы, как показывают доказательства, и который, как мы знали, вышел из фургона, был в той группе, и что бомба была брошена человеком, которого мы вам покажем.

«Господа, позвольте мне продолжить, как можно быстрее, обсуждение другой ветви этого дела. Господа с другой стороны сознательно сказали вам, с целью получить некоторую благосклонность в ваших глазах для своих клиентов, что это простое, ясное дело об убийстве, и что мы не имеем права обсуждать что-либо или говорить о чем-либо, кроме того, что произошло на собрании на Хеймаркете. Вчера они прочитали вам закон по этому предложению. Он был неприменим, и это было очевидно. Никогда в мире не совершалось убийство, будь то предательское убийство или убийство ради наживы, чтобы суд над преступником не означал расследование жизни человека, совершившего убийство. Каковы были его высказывания? Что он говорил? Угрожал ли он жизни? Выступал ли он против системы, представленной полицией? Советовал ли он использовать динамит? Советовал ли он использовать яд? Советовал ли он использовать пистолет, винтовку, мушкет, чтобы достичь своей цели? Это законные источники расследования. И более того, как хорошо знают господа, вы можете вернуться к этим декларациям на годы и годы, и нет срока давности для угроз, когда повторяющаяся угроза приводит к угрожаемому деянию.

«На берегу озера, в разных залах города Чикаго, в этих коммунистических или социалистических залах, как их называли господа — это анархистские залы; давайте не будем ошибаться в названиях и титулах — во все эти месяцы и годы этими подсудимыми открыто проповедовались измена и убийство гражданам этого города. Почему? Чтобы совершить социальную революцию. И эти гуманисты, эти богоподобные люди, эти подсудимые, которые имеют подобие Христа — мир — открыто говорили об убийстве на наших улицах. Я думаю, что это нужно было остановить раньше. Я думаю, что когда они делали высказывания с берега озера или любого другого места в городе Чикаго, их должны были схватить полицейские, доставить в участок и оштрафовать за нарушение общественного порядка, так как это было бы пределом того, что они могли сделать, за исключением правила общего права, которое предусматривает, что если бы они советовали убийство, то их можно было бы наказать за такой совет. Мы знаем больше законов сегодня, чем знали — я, я очень рад сказать».

После этого г-н Гриннелл перешел к делу против каждого из заговорщиков следующим образом:

«Почему Энгель готовился к покупке большого количества оружия? Это не оспаривалось. В этом деле есть показания, что Энгель не позднее прошлой зимы, а возможно, и весной, вел переговоры о большом количестве оружия в присутствии своей дочери. Его дочь не была вызвана на свидетельскую трибуну, чтобы опровергнуть этот факт. Почему? Он не был торговцем оружием. Это можно было бы опровергнуть, если бы это было неправдой. Он, по-видимому, владелец магазина игрушек на Милуоки-авеню. Эти воинствующие гуманисты, эти люди, которых Блэк хотел бы, чтобы вы окружили и покрыли гирляндами — это те люди, которые, как мы продемонстрировали перед вами, годами покупали оружие и готовились к чему-то. Почему Парсонс в другом месте, не позднее прошлой зимы или поздней осени, также вел переговоры о большом количестве оружия? Опроверг ли он это? Он был на свидетельской трибуне. Почему он вел переговоры об оружии? В гуманитарных целях? Почему, господа, чтобы избавиться от ищеек, полиции, капиталистов. Это был их крик. Их крик на берегу озера и везде был тем же самым предательским, позорным криком. Это единственное место, где они говорили? Их залы по всему городу. Посмотрите на показания Джонсона, детектива, по этому вопросу. Единственные показания против Джонсона, единственное слово в этих доказательствах против детектива Пинкертона, которого называют Джонсоном или Янсеном, — это слова Фостера — вот и все, за исключением того, что Филден сказал, насколько я помню, что человек О'Брайен, в присутствии которого Джонсон сказал, что Филден сделал замечание о небольшом количестве динамита в кармане, не был здесь, и что поэтому он этого не говорил. Почему, Филден говорил это годами — он говорил это день за днем и воскресенье за воскресеньем на берегу озера.

«Он говорил это год за годом. Он годами выступал за динамит и требовал его использования рабочими, и месяцами и годами советовал им вооружиться им. Фостер сказал, что Джонсону нельзя верить, потому что он детектив, и он прочитал очень приятную лекцию на эту тему. Я полагаю, он читал ее на каждом важном процессе, в котором когда-либо участвовал. Это обычный язык, обычная филиппика против детективов, я полагаю. Я никогда не видел детектива на свидетельской трибуне, который так благоприятно рекомендовал себя честному вниманию любого слушателя, как Джонсон. И после того, как он выдержал этот суровый, критический и раздражающий перекрестный допрос Фостера, он все еще стоял там как памятник силы той правде, которую он произнес. Он не сказал ничего, господа, кроме того, что годами было в прессе об этих высказываниях; и они не опровергли ни единого слога его показаний. Я полагаю тогда, господа, из этого следует другое предложение — что мы, в городе Чикаго и в других местах, должны терпеть убийства, должны быть ограблены, наши друзья убиты, наши дома захвачены, закон брошен в вызов, потому что было бы прискорбно осудить кого-либо, кто виновен на основании показаний детектива. Фостер сказал, что в мире никогда не было великого процесса по делу об убийстве, в котором не было бы детектива. Это может быть так. Особенность этого процесса по делу об убийстве и детектива заключается в том, что этот отчет составлялся изо дня в день детективом своим принципалам, а ими — гражданам, задолго до этого убийства. Детектив, которого рисует Фостер, — это тот, кто после совершения акта возвращается, чтобы сфабриковать дело. Это было создание дела без мысли о том, что оно когда-либо произойдет, и фактические письменные заявления, сделанные им ночь за ночью и день за днем, были здесь в суде; и если бы их не было, этот факт не был опровергнут, и эти люди были на трибуне. Почему они не опровергли это? Опроверг ли кто-нибудь из них существование вооруженной группы и маршировку туда-сюда, и объяснение банок с динамитом в зале Грейфа? Нет; никто из них не опроверг это. Они бы опровергли это, если бы это не было так абсолютно сильно в своих доказательствах. Письменные доказательства, надпись на стене, были против этих людей.

«Но, не довольствуясь этим, эти революционеры, эти предатели, эти люди, которые совершили измену — я благодарю снова господина за это слово — эти люди, которые совершили измену, не довольствуются ограничением своей власти и влияния малыми пределами округа Кук, но Шпис едет в Гранд-Рапидс и там произносит те же самые предательские предложения; и нет сомнений, что другие прозелиты гуманитарной толпы были в других местах страны, делая то же самое. Кажется, что Парсонс был в Цинциннати в воскресенье или субботу перед трудностями на Хеймаркете. Был ли он там с той же целью, что и Шпис в Гранд-Рапидс? И в Гранд-Рапидс, что сказал Шпис? Он сказал, что социальная революция должна прийти, придет, когда будет большое количество рабочих людей без работы, и предсказал трудности в следующем году, в 1886 году. Великие вещи, которые он должен был совершить тогда, были предсказаны. «Но», — сказал ему Моултон, — другой свидетель слышал разговор, — «они задушат вас, как кучу змей. Это будет убийство». «О нет; о нет. Никакого убийства в этом. Мы гуманисты. Никакого убийства. Мы преуспеем. Это будет революция, и я, великий Шпис, буду вторым Вашингтоном Америки». Второй Вашингтон Америки! «Но если вы потерпите неудачу?» — говорит Моултон. «Конечно, если мы потерпим неудачу, это другое дело; но мы не собираемся терпеть неудачу». «Почему?» «Потому что сотни тысяч рабочих людей будут без работы по всей Соединенным Штатам, и у них есть сила». Это друг рабочего человека, анархист и друг рабочего человека, выступающий за уничтожение собственности, чтобы продвинуть интересы рабочего человека. Было бы большой выгодой для меня, с той очень небольшой собственностью, которая у меня есть, чтобы она была уничтожена; это обогатило бы меня так сразу!

«Но это еще не все — и не было никакого спора об этом интервью с Моултоном, ни единого слога спора об этом интервью из какого-либо источника. Адвокат даже не предпринял попытки перекрестно допросить Моултона. Его интеллект был таков, он был настолько ясномыслящим и кратким в том, что произносил, что они оставили его. Для чего все это было? Это означало подготовку и угрозы к чему? К убийству, социальной революции — и это было убийство. Вот почему это компетентное доказательство. Вот почему высказывания этих людей материальны и необходимы. Вот почему доказательства ошеломляющие.

«Нет смысла давать вам подробности этих речей изо дня в день. Они вызвали негодование у каждого, кто их слушал или читал. Они вызвали другие вещи — они вызвали кровопролитие и бунт.

«Фостер говорит вам, что нет никаких трудностей с черным флагом; что это флаг, который они используют в Европе, чтобы маршировать с ним, показывая свои гуманитарные желания, или что они голодны — вот что это означает. Здесь это не означает этого. Они собирались маршировать по Мичиган-авеню под черным флагом и вселить ужас в сердца капиталистов. Разве Филден, Шпис, Парсонс и вся эта банда не понимали, что когда доблестная толпа будет маршировать по Мичиган-авеню под черным флагом, это означает смерть, никакой пощады, пиратство?

«Но это еще не все. Происходит собрание Торговой палаты, и там несли черный флаг и красный флаг. Статья была прочитана вам, и нет необходимости вдаваться в это снова. И там они говорят, что это собрание было обильно снабжено таблетками нитроглицерина или чем-то в этом роде. Они не добрались до Торговой палаты, но должны были маршировать вокруг нее, в пределах квартала от нее, а затем выместили свою злобу — возбужденные своими трудностями, выместили свою злобу в речах из офиса «Арбайтер-Цайтунг» той ночью, восхваляя свои доблестные дела и акты, только говоря, что они готовятся к ним, заявляя: «Мы подождем другого времени, когда будем готовы к полиции». Они не ожидали никакой полиции той ночью. Они думали, что пройдут прямо вниз. Полиция начала просыпаться.

«Господа, красный флаг достаточно прошел по нашим улицам. На том собрании, которое они так комментируют в «Аларм» и «Арбайтер-Цайтунг», представляя его особенности, его честь и его гуманитарные влияния, они предполагают, что красный флаг, который там несли, и несли женщины, — это флаг всеобщей свободы, и он так описан здесь на свидетельской трибуне. Ах, господа, в этой стране есть только один флаг свободы, и это звезды и полосы. Этот флаг посажен на нашей почве, и посажен, чтобы остаться, если у вас есть мужество исполнить закон. Это растение свободы.

Клинки героев ограждают его; Где бы он ни взошел, это святая земля. От башни и купола его слава распространяется; Он развевается там, где ступают одинокие часовые.

Он делает землю свободной, как океан, И сажает империю на море — Всегда знамя свободных, Звездный цветок свободы.

«Это тот флаг, который эти люди хотят стереть и заменить черным и красным. Неудивительно, что те флаги там (указывая на флаги, представленные в качестве доказательства) обеспокоили Фостера. Он американский гражданин, не запятнанный и не зараженный никакой анархией своих клиентов.

«Есть еще одно предложение, которое я хочу сделать вам в этой связи. Я хочу поторопиться и быть как можно более кратким. Как вам сказал адвокат, дело по своей величине и охвату настолько велико, что ни один человек не может его охватить. Некоторые ветви этого дела, и почти все, были хорошо освещены г-ном Уокером и г-ном Ингемом, которые предшествовали мне. Но есть одно убедительное предложение, доведенное до моего внимания г-ном Ингемом, и я хочу снова спросить: зачем все эти угрозы? Зачем все эти разговоры? Зачем так много угроз убийства, вне вопроса о желании достичь этой цели? Ах! господа, это для того, чтобы революция могла легче произойти, вызывая ужас в ваших сердцах и моем сердце. Вот что это означало: вызывая ужас в сердце каждого американского гражданина, и тем самым облегчая достижение того, чего они желают и проповедуют. Зачем все эти вооруженные группы, разбросанные по всему городу Чикаго и действующие в нем, как они все говорят, как Мост объясняет в своей книге, как Шпис объясняет и как Парсонс и все в своих речах объясняют? Зачем эта сеть групп? Это было ядро, фундамент, из которого должна была возникнуть та социальная революция, и эти вооруженные люди должны были выполнить свою часть долга. Было желание вселить ужас — это пароль — вселить ужас в сердца капиталистов и их приспешников, ищеек полиции. Вот что это означало. Угрожать жизни — конкретно в одном направлении — и угрожать мирным гражданам и законопослушным гражданам с другой стороны, чтобы они сразу подняли обе руки и позволили этому продолжаться. Это была их схема. Почему? Потому что эти люди, в своем трусливом духе, предполагали, что сто тысяч честных рабочих людей в этом городе сразу же встанут в ряды трех тысяч и скосят всех остальных. Лингг, который рассказал капитану Шааку обо всех бомбах, не признавая, что он сделал бомбу, которая убила Дегана, признал и сказал Шааку, что это были таблетки и лекарство для полиции и капиталистов.

«Они не были друзьями рабочего человека, хотя они всегда говорили об этом публично — такие замечательные друзья рабочего человека! Господа, они хотели убить систему. Они сказали, что хотят убить систему, и на свидетельской трибуне здесь они сказали, что в ту ночь бойни на Хеймаркете они имели в виду систему. Какую систему? Систему закона. У них нет злобы в сердцах против семи офицеров — О! нет. Они не знали их. Это не семь офицеров, как личности, они желали убить; но они желали убить офицеров, и всех их, чтобы убить систему — систему закона.

«Помимо частых деклараций, которые были доказаны здесь относительно замыслов этих людей глупо и нечестно представлять себя друзьями рабочего человека, они говорили в своих писаниях и проповедовали на трибуне, что восьмичасовое движение, как движение, не поможет рабочему человеку. И почему? Потому что рабочий человек должен иметь анархию — должен иметь то, что другие люди получили в плане собственности, как они определили в своих идеях о собственности. Блэк называет это теорией.

«Декларации, угрожающие динамитом, были сделаны среди нас с целью терроризировать людей и заставить их поверить, что эти люди были более могущественными, чем они были, и тем самым заставить рабочего человека прийти в их ряды. Это была заявка на рабочего человека — вот что это было, и вот почему интервью Уилкинсона было так легко получено. Уилкинсон взял интервью у этих людей и опубликовал в «Дейли Ньюс» от 14 января 1886 года свое интервью со Шписом о целях и задачах революционеров и анархистов в городе Чикаго. Что он сказал? Он рассказал о бомбах, динамите, их подготовке, их сети групп, их тысячах вооруженных людей в городе Чикаго, их учениях изо дня в день или из недели в неделю. Он дал ему образец бомбы и сказал ему далее, что офис «Арбайтер-Цайтунг» был местом для распространения бомб в городе Чикаго, и по его собственным показаниям оказывается, что он получил бомбы, как г-н Ингем объяснил вам, из одной части страны; а затем были принесены образцы — еще два, из которых представленная здесь и названная бомбой Царя была одной.

«И теперь, почему он сделал все это? Почему этот глупый человек сделал это? Они хотят, чтобы вы оправдали его, потому что он глупый. Почему этот глупый человек сделал все это? Господа, ответ прост и ясен. Во-первых, тщеславие — второй Вашингтон этой страны! Бог да сохранит память отца нашей страны.

«Другая вещь, он хотел продемонстрировать через прессу ста тысячам честных рабочих в Чикаго, что анархия пришла. Вот что он хотел. Вот почему это рекламировалось. Вот почему он так легкомысленно обсуждал открытые секреты таким образом. Он хотел, чтобы рабочий человек последовал по стопам разорителей нашей страны, анархистов. Да, и опасаясь, что такие разговоры в газетах напугают некоторых его заговорщиков и соратников во зле, он идет к Филдену, когда у них было собрание в зале Грейфа день или два спустя, и говорит ему: «Полегче с этим интервью среди наших товарищей; они могут испугаться». Он был вынужден лавировать среди своих товарищей, чтобы держать их под контролем, и своими пустословиями, как они их называют, стремиться привлечь к ним сто тысяч рабочих в этом городе. Если бы была возможность осуществления его замыслов, что бы мы сделали в этом городе со ста тысячами выпущенных на волю людей? Парсонс говорит, что он был Рыцарем Труда. Его собственная газета оскорбляет Паудерли, гения и вдохновителя Рыцарей Труда в этой стране. Их честные лидеры в этой стране — люди, которые выступают против анархии, и в организации Рыцарей Труда, господа, один элемент в ней сегодня, который опасен для нее и прав рабочего человека, — это самый элемент анархии — опасный, где бы он ни был.

«Парсонс покупал оружие, вел переговоры о нем; Энгель вел переговоры о нем; Лингг делал бомбы; Фишер выполнял работу Шписа по распространению их идей; Филден произносил речи, подготавливая публику; Парсонс, в своих гуманитарных замыслах против своей собственной страны, где его отцы родились и жили — он писал и говорил за социальную революцию и против всякого закона, как и Шваб и Шпис, и она должна была состояться 1 мая 1886 года. Господа, как я сказал в начале, я говорю снова, Шпис появился на собрании Маккормика с целью разжечь ту толпу до высочайшей интенсивности, как выражено в их редакционных статьях — до высочайшего накала возбуждения — появился перед той толпой и говорил. Из его собственных уст и из доказательств здесь оказывается, что до того, как он заговорил, не было никакого бунта; что пока он говорил, произошел бунт и трудности были спровоцированы. Я принимаю, господа, его объяснение, данное им самим, написанное той ночью, как полное объяснение. Он в той статье говорит: «Если бы была одна динамитная бомба». Подумайте об ужасе! Это заставляет кровь стынуть — эти люди, обдумывающие с такой подлостью уничтожение жизни и собственности в стране, которая имеет свободу в своей основе и свободу в своей славе, и говорящие о бунте и кровопролитии.

«Я не собираюсь обсуждать далее то собрание Маккормика, кроме как сделать это предложение, которое, кажется, было упущено. Это касается циркуляра «Месть». Я говорю, господа, что основа циркуляра «Месть» — ложь, преднамеренная, сознательная, позорная, и является ключевой нотой ситуации».

«У Маккормика были рабочие — это высокая привилегия, великая и высокая привилегия подсудимых по этому делу называть их „штрейкбрехерами“. Мы будем называть их „штрейкбрехерами“. Они работали у Маккормика за свой честный хлеб насущный. У них не было вражды с миром. Они искали пропитания ежедневным трудом. У них были права, которые каждый человек должен уважать; у них было право на мирный труд, право приходить на работу и уходить с нее, как они считали нужным. Они вышли из той огромной фабрики, которая еще мгновение назад была полна кипучей жизни, чтобы быть атакованными, избитыми и убитыми забастовщиками, к которым обращался подсудимый Спайс. Кто здесь имел право на защиту, господа? Было ли обязанностью полиции защищать „штрейкбрехеров“ или те шесть тысяч человек, часть которых начала бунт? В то время, когда произошло нападение, господа, на месте было всего два полицейских. Эти двое полицейских, вышедших с фабрики Маккормика, едва не погибли; один из них был забит камнями почти до смерти; он укрылся в полицейской будке, которую впоследствии разрушили, и все ради чего? Потому что несколько „штрейкбрехеров“, выходящих с фабрики Маккормика по пути к своим домам и семьям, были атакованы толпой, к которой обращался и которую подстрекал Спайс. Двое полицейских вызвали полицейский фургон, чтобы, как было их правом и обязанностью, защитить собственность Маккормика, жизни „штрейкбрехеров“, которые переплыли реку, и жизни двух офицеров, которые находились там в тот момент. Он называет такую защиту нескольких „штрейкбрехеров“ от этой армии забастовщиков, которую он пытался разжечь — и не вполне преуспел — называет эту операцию „кровавыми псами полиции, злобно расстреливающими ваших друзей“. Это была ложь. Полиция была там, исполняя свой почетный долг, защищая жизнь и собственность, и именно толпа начала драку, а не полиция. Спайс не только заявил в той листовке, что были убиты люди, которые не были убиты, но и что были ранены люди, которые не пострадали; мало того, вся она пронизана ложью, и целью этой лжи было подстрекательство рабочих. Он помчался в свой офис и написал эту листовку, как он говорит, „с кровью, кипящей от возмущения бесчинствами полиции“. Бедные „кровавые псы полиции“, которые взялись защищать жизни нескольких человек, и Маккормика, которому не повезло владеть большим количеством имущества, чем, возможно, любому из нас, — защищать его собственность от забрасывания камнями, его помещения от разграбления, а его людей от убийства. Он пишет листовку „Месть“ и готовится к войне.

«Они подготовились к этим трудностям еще до собрания у Маккормика. В воскресенье на Эмма-стрит состоялось конспиративное собрание этих гнусных негодяев, и среди них был Фишер, посягавший на наши жизни — стремившийся к разрушению закона. Они согласовали план — они договорились о „Ruhe“ — они договорились, что собрание вооруженных людей должно быть созвано на вторник вечером. В истории этого заговора зафиксировано, что первое собрание в то воскресенье предусматривало трудности у Маккормика. Где этот Тилен? Где этот немецкий друг — этот товарищ? Он был там внизу с товарищем Спайсом, на крыше того вагона, и их намерением было сделать то, что было сделано — возбудить эту толпу. Это был предварительный шаг в этом заговоре к открытому нарушению закона. Общий заговор продолжался неделями, возможно, месяцами; может быть, годами. Но детали заговора были оговорены на собрании на Эмма-стрит. Затем последовало собрание у Маккормика, подстрекательство рабочих, а затем что? Выпуск листовки „Месть“, чтобы еще больше их раззадорить. Вооруженные люди встречаются в том месте на Эмма-стрит, где собирается группа Норт-Сайд — группа, к которой принадлежат худшие анархисты в городе, — на том собрании на Эмма-стрит это обсуждалось, обговаривалось и предлагалось, и на том собрании было решено и обговорено, где и как следует вести борьбу, когда наступит решающий момент. Как это должно было быть сделано? Один человек предложил, чтобы они сами вошли в толпу и начали убивать прямо на месте. Другой говорит: „Это не пойдет; мы можем столкнуться с полицейскими или детективом, и наши жизни“ — да, их драгоценные жизни — „могут оказаться под угрозой“. Этот план был отвергнут — эта его часть. И еще одна вещь, которую вы запомните: было решено, что собрание не должно быть на Маркет-сквер, здесь, на Саут-Сайде, потому что „это мышеловка“, потому что мощь полиции, ополчения и всего подобного была такова, что невозможно было бы выбраться с Маркет-сквер, если бы начался бой. Мужественные люди!

«После того как Спайс написал эту листовку, после того как он ее напечатал, где она появляется? Он отправляет ее в типографию с мальчиком; и эта листовка, напечатанная им, заказанная им, распространяется повсюду по городу, по чьему приказу? По приказу Спайса. Еще один знаменательный факт, господа, заключается в том, что она появляется на каждом собрании почти одновременно с конспиративным собранием; насколько я помню, принесенная туда либо Фишером, либо Бальтазаром Рау — в этом я не уверен; но она появляется почти как ветер во всех частях города, распространяется верховыми, и она никогда не могла бы быть распространена, если бы это не было сделано по приказу главного заговорщика из всех, Августа Спайса. Эта листовка была предназначена для подстрекательства; она и подстрекала. Она взбудоражила людей по всему городу, которые ее читали; это была ложь. Они не могли этого знать. Полиция не совершала бесчинств, их совершила толпа. Не было такого количества убитых и раненых. Они не могли этого знать. Их апостол, человек, который был их лидером, сказал: „К оружию!“ Некоторые отвечают: „Мы будем“. Это анархия. Господа, мне нет необходимости шаг за шагом разбирать этот заговор. Он здесь установлен так, что его уже невозможно опровергнуть. Мистер Ингем и мистер Уокер тщательно и полностью разобрали это дело. Защита сочла нужным оставить это без внимания. Заговор был доказан, и все подсудимые показывают, что они в нем участвовали. Разве не показательно, что во вторник, во вторник утром, между девятью и десятью часами, насколько я понимаю, Парсонс появился из Цинциннати? Что он делает? Он мчится прямо в редакцию „Дейли Ньюс“ до одиннадцати часов и подает объявление о том, чтобы американская группа встретилась в редакции „Арбайтер-Цайтунг“, где она никогда раньше не встречалась. С какой целью? С целью „важного дела“. Если бы это было честное желание заняться важным делом с целью организации швей и их трудоустройства, или создания союза среди швей, как они сейчас утверждают, почему он не сказал об этом? До одиннадцати часов Парсонс появляется и вставляет эту заметку. Почему? Чтобы главные центры заговора могли быть легко достигнуты, когда борьба достигнет „своего наивысшего накала“ на Хеймаркете. Ни в один другой день за всю историю этой организации американская группа никогда не встречалась на Пятой авеню. Почему она не встретилась в другом месте, в зале Грейфа, где она всегда встречалась? Это не подошло бы, потому что там были собрания, конспиративные собрания и все остальное. Кого еще мы находим здесь, в редакции „Арбайтер-Цайтунг“? Шваба. Зачем? Он не был членом американской группы? Зачем он был там? Он был там тоже для этой цели. Он говорил и писал, как вам зачитывали, об анархии, кровопролитии, динамите и винтовках, и он появляется в редакции „Арбайтер-Цайтунг“ впервые, когда встречается американская группа; никогда раньше не был там с ними, насколько показывают эти доказательства.

«Фишер пытается добиться печати этой листовки; это его часть программы; он выходит — нет спора об этих фактах — он выходит с собрания и обнаруживает, что типография закрыта. Он ждет до следующего утра. Теперь этот человек — печатник; он друг Спайса; он ушел от Спайса, когда листовка была напечатана; он был на собрании, на котором листовка распространялась; он знает, как факт, что Спайс написал эту листовку: „Рабочие, к оружию“. Спайс — его генерал, его босс и начальник, и главный заговорщик. Он говорит: „Рабочие, к оружию!“ Что говорит Фишер? Ну, он говорит: „Рабочие, к оружию“ в своей листовке и добавляет: „Приходите в полном составе“, и она появляется на следующее утро.

«Теперь листовка была распространена. Кого пригласили выступить, господа? Никого. Почему? Потому что они знали, что если двадцать пять тысяч рабочих появятся на том собрании в ту ночь в том взвинченном состоянии, в котором находился город после событий у Маккормика — они знали, что прямой обязанностью полиции будет сказать этим людям разойтись по домам. В этом деле есть доказательства того, что они ожидали там двадцать пять тысяч рабочих. Им не нужен был оратор. Если бы не было оратора, то возникли бы шум, давка и толкотня. Могли бы произойти драки, могли бы возникнуть трудности, и полиции неизбежно пришлось бы прийти. Откуда я знаю, что ораторов не приглашали? Спайс сказал, что Фишер пригласил его. Из замечаний брата Фостера я заключаю, что он много лет выступал на митингах в Айове. Рискну сказать, что он никогда в жизни не ходил на публичное собрание, где он выступал, где собирались большие толпы, где предполагались разговоры, не спросив того, кто его пригласил, кто еще собирается выступать. В доказательствах здесь не фигурирует, что Фишеру когда-либо задавали этот вопрос. Спайс должен был выступать на немецком языке, и это причина, по которой он не спешил на собрание. Фишер, говорит Спайс, пригласил его выступить. Что ж, он был приглашен выступить, и никто больше — и он никогда не говорил о том, что был приглашен кто-то еще — ни слога, ни одного имени. На самом деле, каждый другой человек, которого можно было пригласить, ушел в другое место, подготовил свое алиби, договорился о собрании в редакции „Арбайтер-Цайтунг“, в американской группе; каждый другой оратор был там, но Спайс, по его словам, был приглашен выступить один, и все же он ждет, он ждет после того, как добрался до этого собрания. Он делает то, что, как ясно показал замысел, было намерением сделать: спровоцировать трудности на собрании на Хеймаркете и добиться результатов с помощью вооруженных людей и динамита рано вечером, а затем наступили бы разрушение и хаос.

«Первые слова вступительной речи Спайса демонстрируют знаменательную вещь. Почему Спайс должен был открывать собрание? Почему его не открыл Фишер? Почему его не открыл исполнительный комитет? Спайс открыл его. Послонявшись там некоторое время по этому поводу, Спайс открыл собрание. Кто-нибудь просил его открыть собрание? Да нет же. Он был всего лишь обычным приглашенным оратором на собрании, на которое не был приглашен ни один другой оратор, и он появляется там, и первые слова, которые он говорит, как я покажу вам на основании показаний Инглиша, это: „Мистер Парсонс и мистер Филден будут здесь в самое ближайшее время, чтобы обратиться к вам“. Откуда он знал, где они? Он их не видел. Нет никаких указаний на то, что он видел Парсонса в тот день. Откуда он знал, что Парсонса нет в Цинциннати? „Парсонс и Филден будут здесь через несколько минут“. Откуда вы знаете, мистер Спайс? Ну, они в редакции „Alarm“ или в редакции „Арбайтер-Цайтунг“, и Бальтазар Рау послан туда, чтобы их забрать.

«А теперь Бальтазар Рау отправился с этого собрания в редакцию „Alarm“, в редакцию „Арбайтер-Цайтунг“ и пригласил этих двух людей прийти туда, что Спайсу нужна помощь. Почему ему нужна была помощь? Ну, собрание было недостаточно большим. Оно собиралось разойтись; казалось, что оно разваливается; все это было фиаско; он должен был удержать его — попытаться посмотреть, не сможет ли он что-то сделать. И он продолжал, удерживая аудиторию, пока не пришла помощь, и сказал: „Я скажу, однако, сначала, что это собрание было созвано с целью обсуждения общей ситуации с восьмичасовой забастовкой и событий, которые произошли за последние сорок восемь часов. По-видимому, власти полагают, что это собрание было созвано с целью устроить небольшую ссору и беспорядки“.

«Теперь, откуда Спайс знал, что власти что-то об этом знают? Говорил ли Спайс им, что будет ссора? О нет; он ничего подобного не говорил; но он намеренно сказал на том собрании, что власти якобы считают или знают, что прямо здесь произойдет бунт. Была ли распространена листовка „Месть“? Да. Была ли распространена другая листовка? Да. Какова была их цель? Устроить ссору. Спайс знал это, и он уклоняется в своих подстрекательских высказываниях, которые вы читаете между строк. Это ораторское искусство в стиле Марка Антония — разжигает больше всего, когда сказано меньше всего. Он лгал о пулеметах Гатлинга и полиции, все ради подстрекательских целей, обсуждая то дело Маккормика, о котором он в самом начале начал лгать, с той же целью. Это было очень знаменательное открытие. Оно показывает, что он знал цели и задачи того собрания. Господа, обязанностью полиции было разогнать и пресечь это собрание в самом начале. Почему? Весь город был в огне. Вы помните это. Бунт произошел накануне, и созыв собрания в таком общественном месте был опрометчивым и не должен был состояться. И полиция, если бы они подошли туда так рано вечером и разогнали его, поступила бы правильно. Но полиция не подошла туда и не разогнала собрание; они подошли туда и попросили собрание разойтись. Нет смысла говорить о доказательствах, господа. Их ремни были надеты, дубинки в петлях, пистолеты в карманах. Это факт. Они маршировали по той улице не с той поспешностью, в которой они хотели бы вас убедить. Они маршировали по той улице, возможно, быстро, но не с поспешностью, не в спешке. Они маршировали по той улице, чтобы разогнать собрание, которое призывало „К оружию“; которое говорило: „Задушите закон“, и которое сказало достаточно, чтобы вызвать кровопролитие прямо там, и единственная причина, по которой не было потеряно больше жизней, заключается в том, что они не пришли раньше. Организация того собрания заключалась в том, что оно должно быть созвано, и что они должны прийти рано, и что оно должно быть спровоцировано, и кровь прольется. Энгель был там вечером; он знал об этом. Фишер подошел с Уоллером, а Уоллер был вооружен. „Рабочие, приходите вооруженными“. Слово, господа, только слово о разгоне того собрания. Они разыгрывали Харрисона в этом деле и вне его, с целью спасти подсудимых. Харрисон, вы помните, отправился туда с целью выяснить, организовано ли это собрание для нападения на товарную станцию железной дороги Милуоки и Сент-Пол, о которой, вы помните, были некоторые трудности, или на Маккормика, или было ли оно созвано для нападения на какое-либо конкретное место. Он обнаружил из речей, что, хотя они были подстрекательскими — и он так и сказал — из самих речей он обнаружил, что ни одно конкретное место не было указано для нападения.

«Это были те же старые речи — бунт, кровопролитие, черный флаг, красный флаг, динамит, война, к оружию. И адвокаты с другой стороны говорят, что это „К оружию! К оружию!“ ничего не значило. Это было в духе Пиквика и использовалось для завершения фразы. Они пошли на то собрание, и Харрисон был там, видел то собрание и слышал те речи, и доложил Бонфилду, каков был результат, а именно, что они перестали быть подстрекательскими, как только увидели его лицо.

«Думая, что собрание организовано для грабежа на товарной станции, слыша речи, видя, что они становятся более умеренными, Харрисон ушел, и после того, как он ушел, затем приходят сообщения, подстрекательский характер все еще возрастал, и когда они приходят, они приходят в таком виде, что если бы Бонфилд не пошел туда, прямо там, он не выполнил бы свой долг.

«С нас хватит этого. Пора это прекратить. Их просили мирно разойтись — мирно разойтись — мирно разойтись. У полиции были дубинки за поясом, пистолеты за поясом, и была брошена бомба. Так говорят Бонфилд, Весслер, Фоли, Боулер, Хэнли, Уорд, Хаббард, Хаас, Халл, Хайнеманн — и я хочу сказать слово о показаниях Хайнеманна. Хайнеманн сказал, что когда взорвалась бомба, он уходил по восточной стороне улицы, направляясь на юг. Что он получил? Он получил свист пуль мимо своего уха. Откуда они взялись? Откуда они могли взяться? Халл был на той платформе там, и Оуэн был там, и именно там был Симонсон. Халл говорит, что стрельба началась со стороны толпы. Ну, Оуэн был ранен там. Она должна была исходить оттуда. Доктор Ньюман говорит, что были найдены пули всех размеров, от двадцать второго до сорок четвертого калибра, а у полиции не было ничего, кроме тридцать восьмого калибра. Это был жестокий выпад адвоката против людей, стоявших так, как стояли эти люди в ту ночь — смерть среди них — стоящих там так благородно — выпад, чтобы спасти жизни или свободу подсудимых — говоря, что они стреляли друг в друга в своем испуге и ужасе. Как сказал Вирт Декстер в речи по этому поводу — я хотел бы, чтобы я мог передать вам его слова — восхваляя действия полиции в той операции: Как благородно было их поведение! Вместо того чтобы бежать и спасаться, они сказали: „В строй, ребята“, и город был спасен. Предположим, полиция выстрелила первой после бомбы. Человек, который бросил эту бомбу, получил ее от Лингга или Спайса и бросил ее в соответствии с общим планом заговора, и результатом стала смерть. Я не могу говорить с вами о семьях, о женах и детях, но если бы у меня была сила, я хотел бы взять вас всех туда, на Хеймаркет в ту ночь, и вместе с вами, со слезами на глазах, увидеть мертвых и смешаться с ранеными, умирающими — увидеть попранный закон, и тогда я мог бы, если бы у меня была сила, нарисовать вам картину, которая закалила бы ваши сердца против подсудимых. Капитан Блэк сказал в аргументации вам, что у штата нет права делать это. У штата есть все права, которыми он только может обладать через такой слабый инструмент, как я. У него нет большего права. Стрелял ли Филден? Я думаю, да. Если он этого не сделал, он сделан из более дешевой глины, чем я его считаю. Он годами говорил: „Кровавые псы полиции должны быть вырезаны и убиты“. Именно он сказал, что пройдет с черным флагом по Мичиган-авеню и вселит ужас в сердце капиталиста. Именно он говорил, день за днем, с тех пор как живет в этой негостеприимной стране: „Смерть полиции и капиталистам — грабителям — нашим грабителям — смерть им!“

«Ну, вы хотите сказать, что он не сделал бы того, что говорит, что сделал бы? Доктор Эплер клянется, что он сказал ему, когда перевязывал рану, что он был ранен, когда лежал на тротуаре, и он не отрицал этого. Это был знаменательный факт, господа; очень знаменательный факт. Офицер, который был ранен, думает, что это сделал Филден. Может быть, это был кто-то другой; никто не может сказать.

«Еще одна вещь. Один из офицеров клянется, что был ранен в колено. Я не смотрел на капитана Блэка, когда он показывал вам место, где произошло ранение. С целью исправить себя и не допустить ошибки, потому что показания офицера или любого свидетеля, который указал пальцем на место, не могут попасть в протокол; и я обнаружил, просматривая протокол, что он указал пальцем „здесь и здесь“. Конечно, в этом не было никакого значения. Поэтому я снова увидел рану. Я видел ее однажды раньше. Пуля вошла там (показывая), и вышла выше, пройдя вокруг коленной чашечки, и была не сзади.

«Эта бомба была брошена в развитие общего замысла. Неважно, кто ее бросил. Но господа говорят, что в этом деле не может быть обвинительного приговора, потому что мы не смогли доказать или не можем доказать, кто бросил ту самую бомбу. Это не закон, как я объяснял вам вчера. Другой вопрос: есть ли что-нибудь в этом деле, показывающее, кто это сделал? Гилмер говорит, что он был в переулке, и была зажжена спичка, и эта бомба была брошена одним человеком; Фишер стоял рядом, а Спайс зажег ее. Это примечательно? Спайс годами советовал делать это; и в одной из статей, которая была вам зачитана, за его собственной подписью, он говорит: „Посвящайте в свои планы как можно меньше людей; делайте это в одиночку; в своих революционных делах делайте это в одиночку; но если вам нужно с кем-то посоветоваться, возьмите своего ближайшего друга, человека, на которого вы можете положиться“. Кто такой Шнаубельт? Зять Шваба. Кто такой Фишер? Человек, который организовал собрание по просьбе Спайса и работает на Спайса. Теперь, господа, я полагаю, и я не сомневаюсь, что если бы они порылись немного тщательнее, мы бы нашли человека, который сказал бы, что эта бомба была брошена с крыши здания Крейна; вы могли бы найти человека, который сказал бы, что она прилетела издалека из переулка; любое количество людей, вероятно, поместили бы ее к северу от переулка, а некоторые к югу. Вопрос здесь в том, откуда она прилетела? Объяснение уличной войны заключается в том, что она должна вестись рядом с переулками. Неужели Спайс теперь такой трус, после того как дело сделано, что он должен сказать: „Я не приложил к этому руки“, когда он годами советовал это? Господа, жизни людей говорят сами за себя. Он советовал это, говорил это, обсуждал это, действовал так. Ну, свидетели говорят, адвокаты с другой стороны говорят вам: „Господа, невозможно, чтобы этот человек сделал это, потому что никто не видел света, который вспыхнул бы у них в лицах“. Ну, господа, они вывели на трибуну двух свидетелей, чтобы поклясться отчетливо, ясно и положительно, что они зажгли спичку и раскурили трубку, что заняло бы гораздо больше времени, чем зажигание фитиля. Спайс говорит в одной статье: „Он никогда не гаснет в сухую ночь; анархистский фитиль никогда не подводит“. Это могло случиться; было рекомендовано случиться именно так, как заявляет Гилмер. Игнорируйте Гилмера, и дело сделано. Но они хотят, чтобы вы проигнорировали и Томпсона. Почему? Зачем? Потому что они слышали, как Шваб и Спайс разговаривали вместе. Было ли в этом что-то удивительное? Говорили ли они там вместе что-то такое, чего не говорили публично годами? Но предположим, вы проигнорируете показания Томпсона и скажете, что Томпсон ошибается; тогда это был Шнаубельт, не так ли? Почему Спайс был так откровенен со Шнаубельтом в ту ночь? Где Шнаубельт? Он был тем человеком, которого арестовали до того, как стало известно о заговоре, и отпустили; сбрил усы, изменил внешность, и его с тех пор не видели. Почему Спайс был так откровенен со Шнаубельтом? Он говорит, что действительно гулял с ним; говорит, что Генри Спайс шел позади него.

«Господа, позвольте мне показать вам показания этих людей парами. Это самая удивительная вещь, которую я когда-либо видел в судебном процессе. Фергюсон и Глисон были вместе. Они ходили парами. Вы помните это. Фергюсон говорит, что он был на углу Рэндольф-стрит, когда была брошена бомба. Глисон говорит, что это не так; они были далеко внизу рядом со станцией, более чем в полуквартале оттуда. Фергюсон говорит, что они услышали грохот, похожий на ломающуюся доску или пистолет, а затем взорвалась бомба. Это когда он был на углу улицы. Глисон говорит, что это не так; он не помнил, чтобы слышал что-то подобное, но они оба отчетливо помнили, как видели после взрыва бомбы, что полиция стреляла оттуда. Анархисты стреляли на юг, полиция на север. Фергюсон и Глисон были к югу от полиции и позади нее, но они говорят, что полиция стреляла на юг, стоя лицом на север. Смешно. И один или другой из них, я не знаю — или это был Тейлор — говорит, что они, полиция, стреляли до самой Мэдисон-стрит и вдоль Мэдисон-стрит. Странно, что никто больше об этом не слышал. Зачем они стреляли туда? Рихтер и Линигер — вы помните их — это два любящих друга, которые пошли на то собрание в соответствии с объявлением, которое они увидели в „Арбайтер-Цайтунг“ — не только объявление о собрании, но „Арбайтер-Цайтунг“ содержала листовку „Месть“. Они пошли на то собрание и любовно стояли в переулке, на полпути между краем тротуара и зданием, рука об руку, более часа. Фостер знал, что это смешно, и он пытался их разлучить; он задавал им вопросы, чтобы разлучить их, но они цеплялись друг за друга более часа и, наконец, подошли к фонарному столбу, где Тейлор стоял до начала собрания, и они не знали, где будет собрание.

«Опять же, Крумм стоял в переулке спиной к стене все время, кроме тех случаев, когда он раскуривал трубку и ходил взад-вперед по нему, Олбрайт стоял с ним. Крумм приклеился спиной к той стене, как столб, почти на час, отходя от нее только временами; и Крумм и Олбрайт раскурили свои трубки, и они подошли к фонарному столбу. Фонарный столб был густо населен. Господа, это оскорбление вашего интеллекта — предполагать хоть слово о правдивости показаний Крумма и Олбрайта. Ну, Крумм — это человек, который ушел из своего пансиона, живя в то время у Олбрайта — ушел из дома в поисках друга, чьего имени он не мог назвать; если мог, то это было неопределенно — и что он должен был встретить его на углу Канал и Рэндольф-стрит в ту ночь где-то. Он пошел на Канал и Рэндольф-стрит, бродил там, ища своего друга или кого-то, кто сказал, что встретит его там, а затем пошел обратно на собрание и начал искать Олбрайта, или, по крайней мере, он нашел Олбрайта. Ну, разве это не странное обстоятельство — что ни один из них не знал, что это собрание произойдет, или не знал, что другой будет там; вышли из дома примерно в одно и то же время, и все же не вышли вместе, и случайно встретились прямо в том переулке, спиной к стене? Следующая пара — Фишер и Уэндри. Это для алиби. Теперь, почему Спайс, который был на трибуне, который говорит, что был в „Цепфс“, не говорит ничего о том, что Фишер был там. Почему Уоллера, который был на трибуне, эти люди не спросили, был ли там Фишер? Все свидетели собираются в этом месте, в зале „Цепфс“, после собрания, и Фишера никто не видел, кроме Уэндри. Даже этот почтенный нигилист из России не помнит, чтобы видел Фишера, и помещал Фишера во многих разных местах, как они делают с Парсонсом. Обнаружив, что Парсонс должен был быть в нескольких местах, и далее, обнаружив, что они загнали его в окно, они находят там другого человека, похожего на Парсонса — как они сделали с Круммом, который зажег свою трубку в переулке и был так похож на Спайса. Отвлекаясь на мгновение, мистер Уокер никогда не говорил вам, господа, что адвокаты подсудимых выставили мистера Крумма из-за его сходства со Спайсом и чтобы объяснить свет в переулке. Это было нечестно. Он сделал заявление, что другая сторона или кто-то еще подстроил это дело.

«Мы старались вести этот судебный процесс как джентльмены. Я думаю, нам это удалось с обеих сторон. Из того, что сказал Уокер, нельзя было сделать такого вывода, но было довольно изобретательно и проницательно позволить вам, господа, поверить, что мы говорили что-то несправедливое.

«Два человека, которые видели Шнаубельта — Ленерт и Крюгер. Это было самое странное обстоятельство, с которым я пока столкнулся. Кстати, Крюгер был в заговоре, был на обоих собраниях, со Шнаубельтом, с Уоллером, с Энгелем, с Линггом; он был там, знал их всех, и, хотя он был на трибуне, господа с другой стороны никогда не задавали ни ему, ни Грюнебергу ни одного вопроса о заговоре. Также они не спрашивали Спайса, Парсонса или Шваба. Они спрашивали Филдена.

«Август Крюгер и Ленерт отвели этого человека на двадцать или тридцать футов от переулка и фургона, разговаривая тихим голосом о том, чтобы пойти домой. Они немного прошли вместе. Крюгер идет в одном направлении, а Шнаубельт в другом. Блэк говорит вам, что причина этого была в том, что они не могли идти вместе дальше, так как их пути расходились. Им не следовало идти вместе дальше, потому что Крюгер пошел к Энгелю. У Энгеля было слишком много людей — это было бы нехорошо.

«Я верю, что Шнаубельт бросил бомбу. Вы можете верить, что ее бросил неизвестный человек; это несущественно.

«Бэк и Митлахер. Бэк, если я помню, это человек, который появился в редакции „Арбайтер-Цайтунг“ в тот вторник вечером, во время собрания американской группы. Теперь, зачем он был там? Он был членом какой-то другой группы. Во всяком случае, он был там, и немец; он не был американцем; он был здесь недостаточно долго, для начала, и он не выглядел так, как будто когда-либо хотел быть одним из наших.

«Теперь, где стояли эти два человека? Они стояли на платформе, рядом с водопроводной мастерской, на южной стороне переулка, и по крайней мере в тридцати пяти или сорока футах от того места, где был фургон; и все же эти люди, один из них, высокий человек, говорит, что отчетливо помнит, как видел Генри Спайса. Ну, была темная ночь, и человек не мог видеть оттуда. А другой парень видел шляпу Генри Спайса. Они стояли там весь вечер, почти; ходили взад-вперед время от времени; стояли там весь вечер. Это еще одно смехотворное предположение.

«Это дело с алиби и это предложение этих пар, двоек, составляют то, что Блэк называет доказательством. Это верно. Оно отрицательное, и очень плохое отрицательное притом. Он говорит, что это все, что вы могли доказать. Ничего не видели, конечно.

«Мое внимание привлекают к другому факту. Капитан Блэк совершил ошибку. Я выражусь так. Он зачитал вам показания Томпсона. Ваш (т. е. капитана Блэка) стенографист либо совершил ошибку, либо ваша машинистка. Томпсон не менял в своих ответах Спайса на Шваба.

«Что касается показаний Томпсона, господа, примечательной особенностью дела было то, что он выдержал этот тщательный перекрестный допрос с таким великолепным спокойствием и без нарушения того, что он сказал. И, господа, то же самое можно сказать о Гилмере. Пусть кто-нибудь из вас выйдет на свидетельскую трибуну, и пусть проницательный, ясномыслящий Фостер долбит вас два с половиной часа по поводу какого-то маленького факта, и вы увидите, где вы окажетесь. Я бы не выдержал. Нет одного человека из тысячи, который смог бы. И это не против характера человека в городе Чикаго, что те, кто хорошо его знает, не знают, где он живет. Я не верю, что кто-то из вас, господа, знает, где живу я, или где живет Фостер, или где живет Блэк. Это не против человека, что его работодатель иногда хорошо о нем отзывается.

«Мое внимание привлекают — я почти забыл об этом — к странному обстоятельству в этом деле, и самому значительному из всего, что я видел в нем. Когда Спайс был арестован, он оставил следы своего преступления в своем офисе. Свобода слова стала для него настолько обычным делом — свобода слова, как они называют ее в этом деле, стала настолько удивительно либеральной, что он ничего не боялся. Бонфилд вошел и арестовал его. Он идет к Эберсолду. Эберсолд, в своем негодовании, характеризует толпу так, как вы слышали здесь, и Спайс говорит на свидетельской трибуне, что он доверчиво пошел туда. Если бы он был в здравом уме, он уничтожил бы „Ruhe“, рукопись и все в таком роде, и никаких следов — автономных следов — не осталось бы.

«Говоря о „Ruhe“, я хочу сказать еще об одной вещи. Спайс сказал, что получил сообщение, что он должен поместить его крупными буквами в почтовый ящик. Теперь, сам факт помещения его в почтовый ящик настолько заметен, насколько это возможно. Он отдельный и отчетливый. Давайте посмотрим, как он его помещает. Он помещает его в почтовый ящик, отмечает двойной линией под ним, что означает большие буквы, ставит восклицательный знак на другом конце и вставляет его. Это делает его заметным, конечно. Теперь, что он говорит об этом? Он доверчиво оставляет следы своего преступления; и не было в мире преступника, великого или малого, который где-то, когда-то не совершил бы ошибку. Именно маленькие ошибки, явные, заметные ошибки, которые они совершают, служат для обнаружения. „Ruhe“ появляется, и он говорит, что предполагал, что это какая-то рабочая организация. Идея! Ну, его рабочие организации все отчетливы и ясны. Там сказано: „Эта организация встречается так-то. Та организация встречается так-то“. Газета говорит сама за себя. Говорить о рабочей организации, помещающей такое слово, как это „Ruhe“, значение которого — мир, покой и отдых, но которое означало войну и кровопролитие!

«Полиция не ждала слишком долго. Этого было достаточно в этом городе. Пора нам, американским гражданам, проснуться к полному осознанию важности свободы и свободы слова, и что свобода слова не означает лицензию на проповедь убийства, на проповедь покушения, на проповедь преступления и его совершения. Это не свобода слова. Человек, который делает это, отвечает за это, и за результат своей проповеди, результат своих слов. Если это приводит к преступлению, он сам несет ответственность. Господа, таков закон. Я разобрал это дело, возможно, более подробно, чем намеревался; возможно, больше, чем вы желаете слушать; я закончил. Ваш долг вот-вот начнется. Я почувствовал облегчение, когда вас выбрали. Часть той великой ответственности, которая лежала на моих плечах, я почувствовал, что могу возложить на ваши. Она была возложена туда. Господа, ответственность велика. Вы должны ответить сами, под своими присягами, народу штата, а не мне. Мой долг выполнен, а ваш начинается, и в этой связи, господа, позвольте мне предложить вам еще одну причину, почему важно, чтобы вы были осторожны. Вы можете оправдать их всех, одного или никого; вы можете распределить наказания, как вам угодно. Некоторым вы можете назначить высшую меру наказания по закону; другим меньше, если пожелаете. Некоторым вы можете дать пожизненное заключение, назначить наказание, если пожелаете; некоторым — годы наказания.

«У меня есть слово, чтобы сказать в этой связи о Нибе. Показания были проанализированы, показания относительно его связи с редакцией „Арбайтер-Цайтунг“; его связи с этими людьми время от времени, доказательства того, что когда он увидел динамит в редакции „Арбайтер-Цайтунг“ в то утро, когда он был там обнаружен, который эти люди так гнусно предполагают, что он был подброшен полицией — но я не аргументировал этот вопрос; это выглядит так оскорбительно для интеллекта человека. Если бы это было так, если бы его там не было и он ему не принадлежал, они могли бы привести сюда Лизиуса. Его имя на обороте обвинительного заключения. Они могли бы привести сюда всех сотрудников офиса. Что сказал Нибе о динамите? Ну, он сказал, что это материал для чистки шрифта, он полагал; и он распространял не две листовки, а кучу их. Господа, я здесь не для того, чтобы просить вас лишить жизни Оскара Нибе на основании этих доказательств. Я не буду просить вас делать ничего в этом деле, чего я чувствовал бы, что не сделал бы сам, если бы сидел на ваших местах.

«Это дело больше нас всех, важнее для страны, чем вы представляете; само дело и то, что оно влечет за собой, важнее всех их жизней, всех жизней несчастных офицеров, которые пали в ту ночь в защиту наших законов.

«Некоторые из этих людей, мы искренне и честно верим, должны получить от вас высшую меру наказания по закону. Спайс, Фишер, Лингг, Энгель, Филден, Парсонс, Шваб, Нибе, по моему мнению, основанному на доказательствах, таков порядок наказания. Вам решать, каким оно будет. Вас умоляли, господа, не приходить к согласию. Не делайте этого; не делайте этого. Если, по вашим суждениям, по суждению некоторых из вас, некоторые из этих людей должны понести смерть, а другие думают, что меньшее наказание послужило бы закону, не стойте на этом, но согласитесь на чем-то. Для меня не приятная задача просить жизни любого человека. Лично у меня нет ни слова против этих людей. Как представитель закона, я говорю вам, закон требует сейчас, здесь, своей силы. Независимо от меня, от Фостера, от Блэка или от нас всех, тот закон, который попирали сторонники анархии, чтобы убить Линкольна и Гарфилда, тот закон, который сделал нас сильными сегодня, и который вы поклялись соблюдать, требует от вас наказания этих людей. Не делайте этого потому, что я прошу вас. Делайте это, если это должно быть сделано, потому что закон требует этого. Вы стоите между живыми и мертвыми. Вы стоите между законом и попранным законом. Выполняйте свой долг мужественно, даже если этот долг неприятный и суровый».

ГЛАВА XXXII.

Инструкции присяжным — Что такое убийство — Свобода слова и ее злоупотребление — Теория заговора — Значение косвенных доказательств — Значение «обоснованного сомнения» — Что может решить присяжный — Ожидание вердикта — «Виновен в убийстве» — Назначена смертная казнь — Удача Нибе — Ходатайство о новом судебном разбирательстве — Аффидевиты о присяжных — Ходатайство отклонено.

ПО завершении обзора аргументов, представленных защитой, прокурором штата Гриннеллом, судья Гэри приступил к инструктированию присяжных. Час был после полуденного перерыва в четверг, 19 августа, и представление и чтение инструкций заняли значительную часть второй половины дня. Когда суд закончил, присяжные удалились, и судьба восьми человек оказалась в их руках.

Инструкции были даны следующим образом от имени народа:

«Суд инструктирует присяжных, на языке закона, что убийство — это незаконное лишение жизни человека в мирное время народа, с заранее обдуманным злым умыслом, либо выраженным, либо подразумеваемым. Незаконное лишение жизни может быть совершено путем отравления, удара, голода, утопления, нанесения ножевых ранений, стрельбы или любым другим из различных способов или средств, которыми человеческая природа может быть преодолена, и тем самым вызвана смерть.

«Выраженный злой умысел — это то преднамеренное намерение незаконно лишить жизни ближнего, которое проявляется внешними обстоятельствами, поддающимися доказательству. Злой умысел подразумевается, когда не появляется значительного провоцирования, или когда все обстоятельства убийства показывают заброшенное и злобное сердце.

«Суд инструктирует присяжных, что всякий, кто виновен в убийстве, должен понести наказание в виде смерти или тюремного заключения в исправительном учреждении на всю свою естественную жизнь, или на срок не менее четырнадцати лет. Если обвиняемые или кто-либо из них признаны виновными присяжными, присяжные должны определить наказание своим вердиктом.

«Суд инструктирует присяжных, что, хотя Конституцией штата Иллинойс предусмотрено, что каждый человек может свободно говорить, писать и публиковать на все темы, он, согласно Конституции, несет ответственность по законам за злоупотребление предоставленной таким образом свободой. Свобода слова ограничена законами страны, в той мере, среди прочих ограничений, что никому не позволено советовать совершение какого-либо преступления против личности или собственности другого; и закон предусматривает: соучастник — это тот, кто стоит рядом и помогает, подстрекает и содействует, или кто, не присутствуя, помогая, подстрекая или содействуя, посоветовал, поощрил, помог или подстрекал к совершению преступления. Тот, кто таким образом помогает, подстрекает, содействует, советует или поощряет, должен считаться главным исполнителем и наказываться соответственно.

«Каждый такой соучастник, когда преступление совершается внутри или вне этого штата с его помощью или по его требованию в этом штате, может быть привлечен к суду и осужден в то же время, что и главный исполнитель, или до или после его осуждения, независимо от того, осужден ли главный исполнитель или подлежит правосудию или нет, и наказан как главный исполнитель.

«Суд далее инструктирует присяжных, как вопрос закона, что если они верят на основании доказательств по этому делу, вне обоснованного сомнения, что подсудимые, или кто-либо из них, вступили в сговор и договорились вместе, или с другими, свергнуть закон силой, или незаконно сопротивляться должностным лицам закона, и если они далее верят на основании доказательств, вне обоснованного сомнения, что, в соответствии с таким заговором и в развитие общей цели, бомба была брошена членом такого заговора в то время, и что Матиас Дж. Деган был убит, тогда те из подсудимых, которых присяжные считают на основании доказательств, вне обоснованного сомнения, участниками такого заговора, виновны в убийстве, присутствовали ли они при убийстве или нет, и установлена ли личность человека, бросившего бомбу, или нет.

«Если присяжные верят на основании доказательств, вне обоснованного сомнения, что в этом округе и штате существовал заговор с целью свержения существующего порядка общества и осуществления социальной революции силой, или разрушения законных властей этого города, округа или штата силой, и что подсудимые, или кто-либо из них, были участниками такого заговора, и что Деган был убит способом, описанным в обвинительном заключении, что он был убит бомбой, и что бомба была брошена участником заговора, и в развитие целей заговора, тогда любой из подсудимых, которые были членами такого заговора в то время, виновны в этом деле в убийстве, и это даже в том случае, если присяжные могут далее верить на основании доказательств, что время и место для осуществления такой революции, или разрушения таких властей, не были определенно согласованы заговорщиками, а были оставлены на их усмотрение и на усмотрение обстоятельств времени, или на суждение любого из созаговорщиков».

«Если эти подсудимые, или любые двое или более из них, вступили в сговор вместе с или без какого-либо другого лица или лиц, чтобы возбудить людей или классы людей этого города к мятежу, шуму и бунту, использовать смертоносное оружие против и лишить жизни других лиц, как средство для осуществления своих замыслов и целей, и в соответствии с таким заговором, и в развитие его целей, любое из лиц, так сговорившихся, публично, печатным словом или речью, советовало или поощряло совершение убийства, не обозначая времени, места или случая, при котором это должно быть сделано, и в соответствии с, и побуждаемое таким советом или поощрением, было совершено убийство, тогда все такие заговорщики виновны в таком убийстве, может ли быть идентифицировано лицо, совершившее такое убийство, или нет. Если такое убийство было совершено в соответствии с таким советом или поощрением, и было побуждено этим, не имеет значения, какое изменение, если таковое имелось, в порядке или состоянии общества, или какая, если таковая имелась, выгода для себя или других заговорщики предлагали в качестве результата своего заговора, также не имеет значения, были ли такие советы и поощрения частыми и долго продолжавшимися или нет, за исключением определения того, действовал ли исполнитель или не действовал в соответствии с таким советом или поощрением, и был ли он или не был побужден этим совершить убийство. Если существовал такой заговор, как изложено в этой инструкции, такой совет или поощрение были даны, и убийство совершено в соответствии с этим и побуждено этим, тогда все такие заговорщики виновны в убийстве. Также не имеет значения, если существовал такой заговор, насколько непрактичными или невозможными для успеха были его цели и задачи, ни насколько глупыми или плохо организованными были планы его исполнения, за исключением того, что это имеет отношение к вопросу о том, существовал или не существовал такой заговор.

«Суд инструктирует присяжных, что заговор может быть доказан косвенными уликами так же, как и любой другой факт, и что такие доказательства являются законными и допустимыми для этой цели. Точно так же вопрос о том, было ли совершенное деяние выполнено участником заговора, может быть установлен посредством косвенных улик, независимо от того, установлена ли личность лица, совершившего это деяние, или нет; и также вопрос о том, было ли совершенное деяние направлено на осуществление общего замысла, может быть выяснен с помощью того же рода доказательств. И если присяжные на основании доказательств по данному делу вне разумных сомнений убедятся, что подсудимые или кто-либо из них вступили в сговор и договорились между собой или с другими лицами о насильственном свержении закона или насильственном уничтожении законных властей этого города, округа или штата, и что во исполнение общего замысла и членом такого заговора был убит Матиас Дж. Деган, то эти подсудимые, если таковые имеются, в отношении которых присяжные на основании доказательств вне разумных сомнений убедятся, что они были участниками такого заговора, виновны в убийстве Матиаса Дж. Дегана, независимо от того, установлена ли личность лица, совершившего убийство, или нет, и присутствовали ли такие подсудимые во время убийства или нет».

«Присяжным разъясняется в качестве нормы права, что все, кто присоединяется к заговору после его формирования и во время его осуществления, и все, кто, зная факты, соглашаются с первоначально сформированным планом и помогают в его исполнении, являются соучастниками заговора. Их согласие без доказательства предварительной договоренности является для них окончательным. Они совершают преступление, когда становятся участниками сделки или способствуют реализации первоначального плана, зная о заговоре».

«Суд инструктирует присяжных в качестве нормы права, что косвенные улики являются столь же законными и столь же эффективными, как и любые другие доказательства, при условии, что обстоятельства носят такой характер и обладают такой силой, чтобы убедить присяжных в виновности подсудимых вне разумных сомнений».

«Суд инструктирует присяжных, что под косвенными уликами в уголовных делах понимается доказательство таких фактов и обстоятельств, связанных с совершением вменяемого преступления или окружающих его, которые указывают на виновность или невиновность обвиняемого лица. И если эти факты и обстоятельства достаточны, чтобы убедить присяжных в виновности подсудимых вне разумных сомнений, то такие доказательства достаточны для того, чтобы уполномочить присяжных вынести обвинительный вердикт».

«Закон требует вынесения обвинительного приговора во всех случаях, когда имеются достаточные законные доказательства виновности подсудимых вне разумных сомнений, а косвенные улики являются законными доказательствами».

«Суд инструктирует присяжных в качестве нормы права, что, когда подсудимые Август Спайс, Майкл Шваб, Альберт Р. Парсонс и Сэмюэл Филден давали показания в качестве свидетелей по этому делу, каждый из них стал таким же свидетелем, как и любой другой, и достоверность каждого должна оцениваться и подвергаться тем же проверкам, которые законно применяются к любому другому свидетелю; и при определении степени достоверности, которая должна быть придана показаниям любого из вышеуказанных подсудимых, присяжные имеют право принять во внимание тот факт, что он заинтересован в исходе этого судебного преследования, а также его поведение и манеру держаться на свидетельской трибуне во время процесса, и присяжные также должны принять во внимание тот факт, если таковой имеет место, что его показания были опровергнуты другими свидетелями. И суд далее инструктирует присяжных, что если после рассмотрения всех доказательств по данному делу они придут к выводу, что кто-либо из указанных подсудимых — Август Спайс, Майкл Шваб, Альберт Р. Парсонс и Сэмюэл Филден — умышленно и преступно дал ложные показания по любому факту, имеющему существенное значение для дела, они имеют право полностью игнорировать его показания, за исключением той части, в которой его показания подтверждаются другими достоверными доказательствами».

«Норма права, которая наделяет каждого обвиняемого в преступлении презумпцией невиновности и возлагает на государство бремя доказывания его вины вне разумных сомнений, не предназначена для того, чтобы помочь кому-либо, кто на самом деле виновен в преступлении, избежать наказания, но является гуманным положением закона, призванным, насколько это возможно для человеческих институтов, предотвратить опасность несправедливого наказания невиновного лица».

«Суд инструктирует присяжных в качестве нормы права, что при рассмотрении дела присяжные не должны выходить за рамки доказательств в поисках сомнений, равно как и не должны питать сомнения, которые являются чисто химерическими или умозрительными. Сомнение, оправдывающее вынесение оправдательного вердикта, должно быть разумным и возникать из добросовестного и беспристрастного исследования всех доказательств по делу, и если оно не является таковым, что, будь подобное сомнение высказано в более серьезных жизненных ситуациях, оно заставило бы разумного и осмотрительного человека колебаться и остановиться, то его недостаточно для вынесения вердикта о невиновности. Если после рассмотрения всех доказательств вы можете сказать, что у вас есть твердая уверенность в истинности обвинения, значит, вы убеждены вне разумных сомнений».

«Суд далее инструктирует присяжных в качестве нормы права, что сомнение, которое присяжный вправе сохранить в своем сознании и под влиянием которого он должен вынести вердикт о невиновности, всегда должно быть разумным. Сомнение, вызванное чрезмерной чувствительностью в сознании любого присяжного ввиду последствий его вердикта, не является разумным сомнением, и присяжному не позволяется создавать источники или материалы для сомнения, прибегая к тривиальным и причудливым предположениям и отдаленным догадкам о возможных состояниях фактов, отличающихся от тех, что установлены доказательствами. Вы не свободны в том, чтобы не верить как присяжные, если на основании доказательств вы верите как люди; ваша присяга не налагает на вас обязательства сомневаться там, где не возникло бы никаких сомнений, если бы присяга не была принесена».

«Суд инструктирует присяжных, что они являются судьями как права, так и фактов по данному делу, и если они могут под присягой заявить, что знают закон лучше, чем сам суд, они имеют право это сделать; но прежде чем принять на себя столь торжественную ответственность, они должны быть уверены, что действуют не из каприза или предубеждения, что ими руководят не их воля или желания, а глубокое и уверенное убеждение в том, что суд неправ, а они правы. Прежде чем заявить об этом под присягой, их долг — поразмыслить, обладают ли они, исходя из своего образования и опыта, достаточной квалификацией, чтобы судить о законе лучше, чем суд. Если при всех обстоятельствах они готовы заявить, что суд ошибается в своем толковании закона, закон предоставил им такое право».

«В данном деле присяжные могут, по своему усмотрению, если того требуют доказательства, признать любого или всех подсудимых виновными или невиновными, либо признать всех их невиновными; и если, по их суждению, доказательства того требуют, они могут, в случае признания подсудимых или любого из них виновными, назначить одинаковое наказание для всех признанных виновными подсудимых или различные наказания для разных признанных виновными подсудимых».

«В случае признания подсудимых или любого из них виновными в убийстве, они должны назначить наказание либо в виде смертной казни, либо в виде пожизненного заключения в тюрьме, либо в виде тюремного заключения на срок любое количество лет, но не менее четырнадцати».

Инструкции, данные от имени подсудимых, были следующими:

«Присяжные в уголовном деле являются судьями закона и доказательств и должны действовать в соответствии со своим лучшим суждением относительно такого закона и фактов».

«Присяжные имеют право игнорировать инструкции суда при условии, что они могут под присягой заявить, что, по их мнению, знают закон лучше, чем суд».

«Закон предполагает невиновность подсудимых в предъявленном обвинении до тех пор, пока присяжные не будут убеждены доказательствами вне всяких разумных сомнений в виновности подсудимых».

«Если разумное сомнение в любых фактах, необходимых для осуждения обвиняемого, возникает в сознании присяжных из самих доказательств или благодаря изобретательности адвокатов при любой гипотезе, разумно согласующейся с доказательствами, это сомнение является решающим в пользу оправдания заключенных. Вердикт о невиновности просто означает, что вина обвиняемого не была продемонстрирована в точных, конкретных и узких формах, предписанных законом».

«Ни один присяжный не должен осуждать кого-либо за преступление на основании одного лишь подозрения, каким бы сильным оно ни было, или потому, что против него имеется перевес всех доказательств, но присяжные должны быть убеждены в виновности подсудимого вне всяких разумных сомнений, прежде чем они смогут законно вынести обвинительный приговор».

«Закон не требует от подсудимых доказывать свою невиновность, но бремя доказывания того, что они виновны вне всяких разумных сомнений, лежит на обвинении».

«Обвинительный акт сам по себе является лишь обвинением и не служит доказательством виновности подсудимых».

«Презумпция невиновности подсудимых — это не просто формальность, а существенная, неотъемлемая часть закона страны, и долг присяжных — предоставить подсудимым полную пользу этой презумпции в данном деле».

«На обвинении лежит обязанность доказать вне всяких разумных сомнений каждое существенное утверждение в обвинительном акте, и если это не было сделано, присяжные должны признать подсудимых невиновными».

«Бремя доказывания с помощью достоверных доказательств вне всяких разумных сомнений того, что подсудимые виновны, как указано в обвинительном акте, в убийстве Матиаса Дж. Дегана, лежит на обвинении; долг присяжных — оправдать любого из подсудимых, в отношении которого такие доказательства отсутствуют. Присяжные не вольны принимать какие-либо необоснованные теории или предположения при рассмотрении доказательств, чтобы оправдать обвинительный вердикт».

«Разумное сомнение — это такое состояние сознания, при котором присяжные, после рассмотрения всех доказательств, не могут сказать, что они испытывают твердую веру, граничащую с моральной уверенностью, основанную на доказательствах по делу, в том, что подсудимые виновны, как указано в обвинительном акте».

«Правила доказывания относительно объема доказательств в этом деле отличаются от таковых в гражданском процессе; одного лишь перевеса доказательств было бы недостаточно для вынесения обвинительного вердикта».

«Простой вероятности виновности подсудимых недостаточно для вынесения обвинительного приговора».

«Ваши личные мнения относительно недоказанных фактов не могут быть основой вашего вердикта, но вы должны сформировать свой вердикт на основании доказательств, и только на них, без помощи и влияния каких-либо мнений или предположений, не основанных на доказательствах».

«Присяжные являются единственными судьями достоверности свидетелей и при оценке таковой могут учитывать их предубеждения, мотивы или чувства мести, если таковые проявились, и если присяжные на основании доказательств поверят, что какой-либо свидетель сознательно или умышленно дал ложные показания по любому существенному факту, они могут игнорировать все его показания, если они не подтверждаются другими достоверными доказательствами».

«Если хотя бы один факт, доказанный перевесом доказательств, несовместим с виновностью подсудимого, этого достаточно, чтобы вызвать разумное сомнение в его виновности и дает ему право на оправдание. Чтобы оправдать вывод о юридической виновности на основании косвенных улик, существование изобличающих фактов должно быть абсолютно несовместимо с невиновностью обвиняемого при любой рациональной теории».

«Свидетели Готфрид Уоллер и Вильгельм Зелигер являются соучастниками, и хотя лицо, обвиняемое в преступлении, может быть осуждено на основании неподтвержденных показаний соучастника, все же присяжные должны взвешивать их с большой осторожностью и осмотрительностью и выносить обвинительный приговор только в том случае, если они убеждены вне всяких разумных сомнений в их истинности».

«Если вы на основании доказательств считаете, что свидетели Готфрид Уоллер и Вильгельм Зелигер были побуждены стать свидетелями каким-либо обещанием иммунитета от наказания или какой-либо надеждой, внушенной им, что им будет легче, если они раскроют, кто были их сообщники, или если они вовлекут кого-то еще в преступление, то вы должны принять такие факты во внимание при определении веса, который следует придать их показаниям».

«Такая же инструкция в отношении показаний любого другого свидетеля обвинения».

«Показания соучастника должны подвергаться критическому анализу в свете всех других доказательств».

«Лицо, обвиняемое в преступлении, может давать показания в свою защиту, но его отказ сделать это не должен создавать никакой презумпции против него».

«Присяжные должны стремиться примирить показания свидетелей защиты с убеждением, что все они старались говорить правду, и вы должны приписывать любые противоречия или различия в их показаниях ошибке или неверному воспоминанию, а не умышленному намерению лжесвидетельствовать, если вы можете разумно сделать это на основании доказательств».

«Присяжные должны справедливо и беспристрастно рассмотреть показания подсудимых вместе со всеми другими доказательствами».

«Если в качестве доказательства предлагается устное признание подсудимого, то все признание должно приниматься в совокупности, и те части, которые благоприятны для подсудимого, заслуживают такого же рассмотрения, как и любые другие части, если они не опровергнуты или не являются явно невероятными или неправдивыми при рассмотрении со всеми другими доказательствами».

«Для присяжных было бы неправильно придавать какой-либо вес любым заявлениям прокуроров, не основанным на доказательствах».

«Если все факты и обстоятельства, на которые опирается обвинение для обеспечения обвинительного приговора, могут быть разумно объяснены любой теорией, согласующейся с невиновностью подсудимых или любого из них, то вы должны оправдать тех из них, в отношении которых доказанные факты могут быть таким образом объяснены».

«Для вынесения обвинительного приговора лицу, обвиняемому в преступлении, недостаточно того, что он замышлял совершение такого преступления. Если существует какая-либо разумная гипотеза, что такое преступление могло быть совершено другим лицом, никак не связанным с подсудимыми, обвиняемые должны быть оправданы».

«Если доказательства оставляют разумное сомнение в виновности подсудимых, как указано в обвинительном акте, присяжные должны оправдать их, даже если доказательства могут указывать на поведение, не менее гнусное, чем вменяемое преступление».

«Намеки и ссылки прокуроров на предполагаемый опасный характер любых взглядов или принципов, отстаиваемых обвиняемыми, ни в коем случае не должны влиять на вас при решении этого дела».

«Отдельные лица и сообщества имеют законное право вооружаться для защиты и охраны своих лиц и имущества, и предложение любого лица, публично провозглашенное, вооружиться для такой защиты и обороны, не является правонарушением против законов этого штата».

«Если подсудимые или некоторые из них договорились между собой или с другими лицами, что в случае нападения на рабочих или бастующих они (подсудимые) помогут бастующим отразить такое нападение, это не будет составлять заговор, если ожидаемое нападение было неоправданным и незаконным, а такое предполагаемое сопротивление — просто противопоставлением силы, применяемой неправомерно и незаконно, силой, достаточной для отражения указанного нападения».

«На подсудимых не возлагается бремя доказывания того, что лицо, бросившее бомбу, не действовало по их совету, наущению или при подстрекательстве. Если доказательства не доказывают вне всяких разумных сомнений, что либо кто-то из подсудимых бросил указанную бомбу, либо что лицо, бросившее ее, действовало по совету и при подстрекательстве подсудимых или некоторых из них, подсудимые должны быть оправданы. Такой совет не обязательно должен быть конкретным в отношении бомбы, но может быть общим, чтобы включать ее».

«Для присяжных не подобает строить догадки, что лицо, бросившее бомбу, было подстрекаемо к совершению этого деяния по наущению подсудимых или любого из них. Должна быть установлена прямая связь, подтвержденная достоверными доказательствами, между советом и совершением преступления вне всяких разумных сомнений».

«Бомба могла быть брошена кем-то, кто не был знаком с учениями подсудимых или любого из них и не был ими побужден. Прежде чем подсудимые могут быть признаны ответственными за это, доказательства должны убедить вас вне всяких разумных сомнений в том, что лицо, бросившее указанную бомбу, действовало в результате учения или поощрения подсудимых или некоторых из них».

«Прежде чем лицо, обвиняемое как соучастник преступления, может быть осуждено, доказательства должны доказать вне разумных сомнений, что преступление было совершено лицом, действовавшим по совету, при помощи, поощрении, подстрекательстве или наущении подсудимого, чье осуждение в качестве соучастника требуется. Хотя вы можете верить на основании доказательств, что сторона фактически советовала совершение при определенных обстоятельствах действий, составляющих преступление, все же, если действие, на которое подана жалоба, было фактически совершено какой-то третьей стороной по его собственному желанию, из ненависти, злобы или недоброжелательности и не было существенно затронуто, прямо или косвенно, таким советом обвиняемой стороны или любой стороны, за чей совет подсудимые несут ответственность, обвиняемая сторона в таком случае не будет нести ответственности».

«Если вы обнаружите, что на собрании, состоявшемся вечером 3 мая по адресу Уэст-Лейк-стрит, 54, на котором присутствовали некоторые из подсудимых, было решено, что в случае столкновения между полицией, ополчением или пожарными и бастующими рабочими, определенные вооруженные организации, членами которых были некоторые из подсудимых, должны встретиться в определенных местах в Чикаго, что комитет должен посещать общественные места и собрания, где можно ожидать нападения со стороны полиции и других лиц, и в случае такого нападения сообщать о нем указанным организациям с целью отражения такого нападения и уничтожения полицейских участков города, все же, если доказательства не доказывают вне всяких разумных сомнений, что бросание бомбы, убившей Матиаса Дж. Дегана, было результатом любого действия во исполнение общего замысла, изложенного здесь, и если это могло быть несанкционированным и индивидуальным актом какого-то лица, действующего по своей собственной ответственности и воле, то никто из подсудимых не может быть признан ответственным за это из-за указанного собрания на Уэст-Лейк-стрит».

По завершении чтения инструкций от имени подсудимых, которые были зачитаны после инструкций от имени народа, суд по собственной инициативе дал присяжным следующую инструкцию:

«Статут требует, чтобы инструкции суда присяжным были в письменной форме и касались только права по данному делу».

«Практика согласно статуту заключается в том, что адвокаты с каждой стороны готовят набор инструкций и представляют их суду, и, если они одобрены, они зачитываются судом как норма права по данному делу. Может случиться, из-за большого количества представленных инструкций и спешки и путаницы при их рассмотрении в разгар судебного процесса, при большом количестве публики, которую нужно держать в порядке, что в них могут быть некоторые кажущиеся противоречия, но если их тщательно изучить, такие противоречия, вероятно, исчезнут. В любом случае, однако, суть и смысл всего заключаются в том, что если был дан совет и поощрение к убийству, если убийство было совершено во исполнение и под существенным влиянием такого совета и поощрения, то те, кто дал такой совет и поощрение, виновны в убийстве. Если доказательства, прямые или косвенные, или и те, и другие, не доказывают виновность одного или нескольких подсудимых на основе этого принципа настолько полно, что нет никаких разумных сомнений в этом, ваш долг по отношению к ним требует, чтобы вы оправдали их. Если же они доказывают это, то ваш долг по отношению к штату требует, чтобы вы осудили того, чья вина доказана. Дело каждого подсудимого должно рассматриваться с той же тщательностью и вниманием, как если бы он один был под судом. Если заговор, имеющий своей целью насилие и убийство, полностью доказан, то действия и заявления каждого заговорщика во исполнение заговора являются действиями и заявлениями каждого из заговорщиков. Но заявления любого заговорщика до или после 4 мая, которые являются лишь повествованием о том, что было или будет сделано, и не сделаны для содействия осуществлению цели заговора, являются доказательством только против того, кто их сделал».

«Какие факты и что является истиной, присяжные должны определить на основании доказательств, и только на них. Если в каких-либо инструкциях есть неосторожные выражения, которые, по-видимому, предполагают существование каких-либо фактов или являются намеком на то, что доказано, все такие выражения должны быть проигнорированы, и следует смотреть только на доказательства, чтобы определить факты».

На следующий день присяжные сообщили суду, что они пришли к вердикту. Члены суда были соответственно доставлены, и секретарь суда зачитал вердикт следующим образом:

«Мы, присяжные, признаем подсудимых Августа Спайса, Майкла Шваба, Сэмюэла Филдена, Альберта Р. Парсонса, Адольфа Фишера, Джорджа Энгеля и Луиса Лингга виновными в убийстве в порядке и форме, как указано в обвинительном акте, и назначаем наказание в виде смертной казни. Мы признаем подсудимого Оскара У. Нибе виновным в убийстве в порядке и форме, как указано в обвинительном акте, и назначаем наказание в виде тюремного заключения в тюрьме сроком на пятнадцать лет».

Это стало большой неожиданностью для подсудимых, и их адвокаты немедленно подали ходатайство о новом судебном разбирательстве. Слушание ходатайства было отложено до следующей сессии, и 1 октября были представлены аргументы. Основания, на которых базировалось ходатайство, были многочисленны. Сначала они касались отказа в некоторых и изменения нескольких других инструкций по требованию подсудимых; утверждения о том, что присяжные были вызваны должностными лицами с явной целью вынесения обвинительного приговора; ненадлежащего языка прокурора штата в его заключительной речи; ошибочных решений суда относительно компетентности присяжных и отказа в раздельных судебных процессах для подсудимых. Другие основания касались заявления, сделанного одним из членов жюри, г-ном Адамсом, до начала судебного процесса, в отношении резни на Хеймаркет, свидетельствующего о предубеждении против подсудимых, подкрепленного письменным показанием о том, что он сказал; письменного показания некоего г-на Лава о том, что он встретил Гилмера вечером 4 мая, вскоре после восьми часов, и пошел с ним в салун, где они и еще один человек пили пиво и разговаривали до 9:20, а также дальнейшей причины, заключающейся в том, что подсудимые обнаружили некоторые новые доказательства, в поддержку чего было представлено письменное показание Джона Филипа Делюза от 24 августа 1886 года относительно таинственного лица, которое заходило в его салун в Индианаполисе, штат Индиана, в мае 1886 года.

Аргументы адвокатов с обеих сторон по поднятым пунктам заняли несколько дней, и, наконец, 7 октября 1886 года судья Гэри в подробном и исчерпывающем заключении отклонил ходатайство.

Затем подсудимые подали ходатайство об аресте судебного решения, и оно также было отклонено.

ГЛАВА XXXIII.

Последняя сцена в суде — Причины против смертного приговора — Речь Спайса — Гнусный заговор с целью совершения убийства — Смерть за правду — Последняя защита анархистов — Умирая за труд — Конфликт классов — Не виновны, но козлы отпущения — Призыв Майкла Шваба — Проклятие трудосберегающих машин — Нибе узнает, что такое закон — «Мне жаль, что меня не повесят» — Последние слова Адольфа Фишера — Луис Лингг в свою защиту — «Осужден не за убийство, а за анархию» — Нападение на полицию — «Я презираю ваш порядок, ваши законы, вашу власть, подпираемую силой. Повесьте меня за это!» — Равнодушие Джорджа Энгеля — Развитие анархии — «Я ненавижу и борюсь не с отдельным капиталистом, а с системой» — Сэмюэл Филден и Хеймаркет — Незаконный арест — Защита Альберта Р. Парсонса — История его жизни — Длинная и волнующая речь — Смертный приговор — «Уведите заключенных».

ПОСЛЕ того как ходатайство об аресте судебного решения было отклонено судьей Гэри, Спайса спросили, есть ли у него что сказать, почему смертный приговор не должен быть вынесен ему. Заключенный встал с бледными щеками и расширенными глазами и нерешительной походкой направился к скамье судей. В тот момент, когда он предстал перед судом, он обрел самообладание и с большой рассудительностью начал приводить свои доводы, почему его не следует отправлять на виселицу. Он говорил твердым, почти угрожающим тоном и, казалось, был полон решимости предстать мучеником за дело рабочего класса. Уже в самом первом предложении он хотел, чтобы это было понято. «Обращаясь к этому суду, — сказал он, — я говорю как представитель одного класса к представителю другого. Я начну со слов, произнесенных пятьсот лет назад, по подобному случаю, венецианским дожем Фальери, который, обращаясь к суду, сказал: "Моя защита — это ваше обвинение. Причина моего предполагаемого преступления — ваша история"». Затем он сослался на свой приговор, утверждая, что нет никаких доказательств того, что он знал человека, бросившего бомбу, или что он имел какое-либо отношение к ее бросанию. Поскольку нет доказательств, устанавливающих его юридическую ответственность, утверждал он, его «осуждение и приведение приговора в исполнение были бы не чем иным, как умышленным, злонамеренным и преднамеренным убийством, таким же гнусным убийством, какое можно найти в анналах религиозных, политических или любых других преследований». Он обвинил представителя штата в том, что тот «сфабриковал большую часть показаний, которые использовались как предлог для осуждения», и что подсудимые были осуждены «присяжными, подобранными для вынесения обвинительного приговора».

«Я обвиняю, — продолжил он, — прокурора штата и Бонфилда в гнусном заговоре с целью совершения убийства». Доказав таким образом истинность старой пословицы о том, что «ни один мошенник никогда не чувствовал петлю на шее, хорошо отзываясь о законе», Спайс затем выразил свое почтение Гражданской ассоциации, Ассоциации банкиров и Торговой палате, приписав им вдохновение для нападения на митинг на Хеймаркет, и перешел к рассказу о своих передвижениях в ночь того митинга в компании Легнера. Он снова повторил, что, «несмотря на купленные и лжесвидетельские показания некоторых», обвинение не установило юридическую ответственность подсудимых, и настаивал на том, что те, кто добился их осуждения, являются «настоящими и единственными нарушителями закона». Когда он подошел к этой части темы, гнев Спайса едва знал границы. Он поднялся в яростном порыве и охарактеризовал ход судебного процесса как «подлости, совершаемые от имени народа». Он продолжил:

«Замышляемое убийство восьми человек, чье единственное преступление заключается в том, что они осмелились говорить правду, может открыть глаза этим страдающим миллионам; может разбудить их. Действительно, я заметил, что наше осуждение уже сотворило чудеса в этом направлении. Класс, который требует наших жизней, добрые, набожные христиане, пытались всячески, через свои газеты и иначе, скрыть истинный и единственный вопрос в этом деле. Просто называя подсудимых "анархистами" и изображая их как недавно открытый вид каннибалов, и выдумывая шокирующие и ужасающие истории о темных заговорах, якобы спланированных ими, эти добрые христиане ревностно стремились скрыть голый факт от рабочих людей и других праведных сторон, а именно: что вечером 4 мая двести вооруженных людей под командованием печально известного головореза напали на собрание мирных граждан! С каким намерением? С намерением убить их, или как можно больше из них. Я ссылаюсь на показания, данные двумя нашими свидетелями. Наемные рабочие этого города начали возражать против того, чтобы их слишком сильно обдирали — они начали говорить некоторые очень правдивые вещи, но они были крайне неприятны нашему патрицианскому классу; они выдвинули — ну, некоторые очень скромные требования. Они считали, что восьми часов тяжелого труда в день, за оплату едва ли за два часа, достаточно. Эту беззаконную чернь нужно было заставить замолчать! Единственный способ заставить их замолчать — это напугать их и убить тех, на кого они смотрели как на своих "лидеров". Да, этих иностранных собак нужно было проучить, чтобы они никогда больше не вмешивались в высокомерную эксплуатацию своих благожелательных и христианских хозяев. Бонфилд, человек, который вызвал бы румянец стыда у организаторов Варфоломеевской ночи — Бонфилд, прославленный джентльмен с лицом, которое сослужило бы отличную службу Доре при изображении дантовых демонов ада — Бонфилд был человеком, наиболее подходящим для завершения заговора Гражданской ассоциации наших патрициев. Если бы я бросил эту бомбу, или заставил ее бросить, или знал о ней, я бы ни на мгновение не колебался заявить об этом. Это правда, что было потеряно много жизней — многие были ранены. Но сотни жизней были тем самым спасены! Если бы не та бомба, было бы сто вдов и сотни сирот там, где сейчас их мало. Эти факты были тщательно скрыты, и нас обвинили и осудили за заговор настоящие заговорщики и их агенты. Это, ваша честь, одна из причин, почему приговор не должен выноситься судом правосудия — если это имя вообще имеет какое-либо значение».

Затем Спайс обратил внимание на тот факт, что он публиковал статьи о производстве динамита и бомб, и хотел знать, какие еще газеты в городе не делали того же самого. Однако он забыл показать, что другие газеты никогда не призывали людей использовать динамит для уничтожения жизней и имущества людей.

Спайс заявил, что его единственное преступление заключалось в защите дела «обездоленных и лишенных избирательных прав миллионов», и спросил, что они говорили в своих речах и публикациях.

«Мы интерпретировали людям их положение и отношения в обществе. Мы объяснили им различные социальные явления и социальные законы и обстоятельства, при которых они происходят. Мы путем научного исследования неопровержимо доказали и довели до их сведения, что система заработной платы является корнем нынешних социальных несправедливостей — несправедливостей настолько чудовищных, что они вопиют к небу. Мы далее сказали, что система заработной платы, как специфическая форма социального развития, по необходимости логики должна будет уступить место более высоким формам цивилизации; что система заработной платы должна подготовить путь и обеспечить фундамент для социальной системы сотрудничества — то есть социализма. Что будет ли принята та или иная теория, тот или иной план относительно будущего устройства, было вопросом не выбора, а исторической необходимости, и что нам тенденция прогресса казалась анархизмом — то есть свободным обществом без королей или классов — обществом суверенов, в котором свобода и экономическое равенство всех обеспечили бы незыблемое равновесие как основу и условие естественного порядка».

После некоторых дальнейших объяснений социализма он сказал:

«Я, возможно, говорил тому человеку, который появился здесь как свидетель, что рабочие должны приобрести оружие, так как сила по всей вероятности будет ultima ratio, и что в Чикаго было столько-то вооруженных людей, но я, безусловно, не говорил, что мы предлагаем начать социальную революцию. И позвольте мне сказать здесь: революции не делаются, как землетрясения и циклоны. Революции являются следствием определенных причин и условий. Я занимался социальной философией как специальным изучением более десяти лет, и я не мог бы высказать такую чушь! Я верю, однако, что революция близка — на самом деле, что она уже наступила. Но несет ли врач ответственность за смерть пациента, потому что он предсказал эту смерть?»

Если мнения суда были верны, Спайс считал, что «в этой стране нет человека, которого нельзя было бы законно повесить», и настаивал на том, что они должны быть освобождены от ответственности, потому что они стремились добиться реформ. Затем он обратился к рабочему движению и провозгласил свою анафему против богатых классов.

«Если вы думаете, что, повесив нас, вы сможете подавить рабочее движение — движение, от которого угнетенные миллионы, миллионы, которые трудятся и живут в нужде и нищете — наемные рабы — ожидают спасения — если это ваше мнение, тогда вешайте нас! Здесь вы наступите на искру, но там, и там, и позади вас, и перед вами, и везде вспыхнут пламена. Это подземный огонь. Вы не можете его потушить. Земля, на которой вы стоите, горит. Вы не можете этого понять. Вы не верите в магические искусства, как ваши деды, которые сжигали ведьм на костре, но вы верите в заговоры; вы верите, что все эти недавние события — дело рук заговорщиков! Вы напоминаете ребенка, который ищет свое изображение за зеркалом. То, что вы видите и что пытаетесь схватить, — это не что иное, как обманчивое отражение укусов вашей нечистой совести. Вы хотите "подавить заговорщиков" — агитаторов? Ах! подавите каждого фабричного лорда, который разбогател на неоплаченном труде своих служащих. Подавите каждого домовладельца, который сколотил состояния на арендной плате перегруженных работой рабочих и фермеров. Подавите каждую машину, которая революционизирует промышленность и сельское хозяйство, которая интенсифицирует производство, разоряет производителя, которая увеличивает национальное богатство, в то время как создатель всех этих вещей стоит среди них, мучимый голодом! Подавите железные дороги, телеграф, телефон, пар и самих себя — ибо все дышит революционным духом. Вы, джентльмены, — революционеры. Вы восстаете против последствий социальных условий, которые забросили вас, справедливой рукой судьбы, в великолепный рай. Не спрашивая, вы воображаете, что никто другой не имеет права в этом месте. Вы настаиваете на том, что вы — избранные, единственные собственники. Силы, которые забросили вас в рай, индустриальные силы, все еще работают. Они становятся все более активными и интенсивными с каждым днем. Их тенденция — поднять все человечество на один уровень, чтобы все человечество разделило рай, который вы сейчас монополизируете. Вы, в своей слепоте, думаете, что можете остановить приливную волну цивилизации и человеческой эмансипации, поставив на берегу несколько полицейских, несколько пулеметов Гатлинга и несколько полков ополчения — вы думаете, что можете напугать поднимающиеся волны обратно в бездонные глубины, откуда они возникли, воздвигнув несколько виселиц в перспективе. Вы, кто противостоит естественному ходу вещей, вы — настоящие революционеры. Вы и только вы — заговорщики и разрушители!»

«Суд сказал вчера, ссылаясь на демонстрацию Торговой палаты: "Эти люди начали с явной целью разграбить здание Торговой палаты". Хотя я не вижу, какой смысл был бы в таком предприятии, и хотя я знаю, что указанная демонстрация была организована просто как средство пропаганды против системы, которая узаконивает респектабельный бизнес, ведущийся там, я предположу, что три тысячи рабочих, которые маршировали в той процессии, действительно намеревались разграбить здание. В этом случае они отличались бы от респектабельных людей из Торговой палаты только тем, что они стремились вернуть собственность незаконным путем, в то время как другие грабят всю страну законно и незаконно — это их высокореспектабельная профессия. Этот суд "справедливости и равенства" провозглашает принцип, что когда два человека делают одно и то же, это не одно и то же. Я благодарю суд за это признание. Оно содержит в ореховой скорлупе все, чему мы учили и за что нас должны повесить. Кража — это респектабельная профессия, когда ею занимается привилегированный класс. Это преступление, когда к нему прибегает в целях самосохранения другой класс».

Затем он раскритиковал капиталистический класс и сослался на забастовки в долине Хокинг, Восточном Сент-Луисе, Милуоки и Чикаго. Снова возвращаясь к обвинению, он продолжил:

«"Эти люди, — неоднократно говорил Гриннелл, — не имеют принципов; они обычные убийцы, ассасины, грабители" и т. д. Я признаю, что наши стремления и цели непонятны некоторым, но, конечно, нас нельзя в этом винить. Утверждение, если я не ошибаюсь, основывалось на том, что мы стремились уничтожить собственность. Было ли это искажение фактов преднамеренным, я не знаю. Но в оправдание наших доктрин я скажу, что это утверждение — позорная ложь. Здесь зачитывались статьи из "Арбайтер-Цайтунг" и "Аларм", чтобы показать опасный характер подсудимых. Файлы "Арбайтер-Цайтунг" и "Аларм" просматривались за последние годы. Те статьи, которые обычно комментировали какую-либо жестокость, совершенную властями над бастующими рабочими, были выбраны и зачитаны вам. Другие статьи не были зачитаны суду. Другие статьи были не тем, что требовалось. Прокурор штата на основании этих статей (который прекрасно знает, что лжет, когда говорит это), утверждает, что "эти люди не имеют принципов"».

Какое искажение фактов! Некоторые статьи действительно комментировали некую предполагаемую жестокость, но те, что были взяты за разные даты и опубликованы в предыдущей главе, показывают, что сила с использованием динамита постоянно агитировалась. Однако в своей критике обвинения Спайс, казалось, упустил из виду множество моментов. Он повторил то, что сказал конгрегационалистским священникам в отеле "Гранд Пасифик" 9 января 1886 года относительно социализма, а затем заявил, что видел Лингга только дважды до того, как его арестовали, но никогда не разговаривал с ним. С Энгелем он не был в дружеских отношениях по крайней мере год, а Фишер ходил и произносил речи против него. Статью в "Арбайтер-Цайтунг" относительно демонстрации Торговой палаты, как он утверждал, он не видел, пока не прочитал ее в газете. В заключение он сказал:

«Теперь, если нас нельзя прямо вовлечь в это дело, связанное с бросанием бомбы, где тот закон, который говорит, что "эти люди должны быть выбраны, чтобы страдать"? Покажите мне этот закон, если он у вас есть! Если позиция суда верна, то половину этого города — половину населения этого города — следует повесить, потому что они несут такую же ответственность, как и мы, за тот акт 4 мая. И если не половина населения Чикаго повешена, тогда покажите мне закон, который говорит: "Восемь человек должны быть выбраны и повешены как козлы отпущения"? У вас нет хорошего закона. Ваше решение, ваш вердикт, наше осуждение — это не что иное, как произвольная воля этого беззаконного суда. Это правда, что в юриспруденции нет прецедента по этому делу! Это правда, что мы призывали людей вооружиться. Это правда, что мы говорили им снова и снова, что великий день перемен приближается. Мы не желали кровопролития. Мы не звери. Мы не были бы социалистами, если бы были зверями. Именно из-за нашей чувствительности мы пошли в это движение за эмансипацию угнетенных и страдающих. Это правда, что мы призывали людей вооружиться и подготовиться к бурным временам перед нами. Это, кажется, основание, на котором должен быть поддержан вердикт. "Но когда длинный ряд злоупотреблений и узурпаций, неизменно преследующих одну и ту же цель, обнаруживает замысел подчинить народ абсолютному деспотизму, это их право, это их долг — свергнуть такое правительство и обеспечить новые гарантии для своей будущей безопасности". Это цитата из "Декларации независимости". Нарушили ли мы какие-либо законы, показывая людям, как злоупотребления, которые происходили последние двадцать лет, неизменно преследуют одну цель, а именно: установить олигархию в этой стране, такую сильную, мощную и чудовищную, какой никогда раньше не существовало ни в одной стране? Я могу хорошо понять, почему тот человек Гриннелл не настаивал перед большим жюри, чтобы обвинить нас в государственной измене. Я могу хорошо понять это. Вы не можете судить и осудить человека за государственную измену, который поддерживал Конституцию против тех, кто пытается растоптать ее своими ногами. Это было бы не такой легкой работой, мистер Гриннелл, как обвинить "этих людей" в убийстве».

«Теперь это мои идеи. Они составляют часть меня самого. Я не могу избавиться от них, да и не стал бы, если бы мог. И если вы думаете, что можете подавить эти идеи, которые завоевывают почву все больше и больше с каждым днем, если вы думаете, что можете подавить их, отправив нас на виселицу — если вы хотите еще раз заставить людей страдать от смертной казни, потому что они осмелились сказать правду — а я бросаю вам вызов показать нам, где мы сказали ложь — я говорю, если смерть — это наказание за провозглашение правды, тогда я с гордостью и вызовом заплачу эту дорогую цену! Зовите своего палача! Истина, распятая в Сократе, в Христе, в Джордано Бруно, в Гусе, Галилее, все еще живет — они и другие, число которых легион, предшествовали нам на этом пути. Мы готовы последовать».

Майкл Шваб сказал очень мало, но то, что он сказал, заключалось в том, что «праздно и лицемерно думать о справедливости», которая была им оказана. Он раскритиковал действия обвинения в обеспечении его осуждения «за написание газетных статей и произнесение речей» и утверждал, что они не участвовали ни в каком заговоре, так как «все, что они делали, делалось при дневном свете». Он казался довольно мстительным по отношению к г-ну Фуртману за то, что тот перевел статьи в "Арбайтер-Цайтунг", и оправдывал свои собственные подстрекательские высказывания тем, что после выборов мэра весной 1885 года Эдвин Ли Браун, президент Гражданской ассоциации, призывал людей в публичной речи «захватить здание суда силой, даже если им придется идти по колено в крови». Шваб коснулся проблемы труда, опираясь в основном на свой собственный опыт жизни среди бедных в Европе, а затем рассказал о положении рабочих в Чикаго, утверждая, что они живут в жалких, ветхих лачугах, принадлежащих жадным домовладельцам. Он продолжил:

«То, чем являются эти простые рабочие сегодня, квалифицированный рабочий будет завтра. Улучшенная техника, которая должна быть благословением для рабочего, при существующих условиях превращается для него в проклятие. Техника умножает армию неквалифицированных рабочих, делает рабочего более зависимым от людей, которые владеют землей и машинами. И это причина, по которой социализм и коммунизм получили опору в этой стране. Вопль о том, что социализм, коммунизм и анархизм — это вероучение иностранцев, — большая ошибка. В этой стране больше социалистов американского происхождения, чем иностранцев, и это много, если мы учтем, что почти половина всех промышленных рабочих не являются коренными американцами. В очень многих штатах есть социалистические газеты, редактируемые американцами для американцев. Капиталистические газеты скрывают этот факт очень тщательно».

В заключение Шваб сказал:

«Если бы анархия была тем, чем ее выставляет прокурор штата, как могло бы быть, что такие выдающиеся ученые, как князь Кропоткин и величайший из ныне живущих географов Элизе Реклю, были убежденными анархистами, даже редакторами анархистских газет? Анархия — это мечта, но только в настоящем. Она будет реализована. Разум будет расти вопреки всем препятствиям. Кто тот человек, у которого хватает наглости сказать нам, что человеческое развитие уже достигло своей высшей точки? Я знаю, что наш идеал не будет достигнут в этом или следующем году, но я знаю, что он будет достигнут как можно ближе, когда-нибудь, в будущем. Совершенно неправильно использовать слово "анархия" как синоним насилия. Насилие — это одно, а анархия — другое. В нынешнем состоянии общества насилие используется со всех сторон, и поэтому мы выступали за использование насилия против насилия, но только против насилия, как необходимого средства защиты. Я никогда не читал книгу г-на Моста просто потому, что не нашел времени ее прочитать. И если бы я ее прочитал, что с того? Я агностик, но тем не менее люблю читать Библию. Я не имею ни малейшего представления, кто бросил бомбу на Хеймаркет, и не знал ни о каком заговоре с целью применения насилия в ту или любую другую ночь».

Оскар Нибе последовал за ним. В своем первом предложении он очень точно диагностировал ситуацию, когда сказал: «Я узнал за последние несколько дней, что такое закон. Раньше я не знал». Он, больше, чем все другие подсудимые, за исключением Парсонса, должен был знать закон. Он был гражданином, и как таковой он должен был знать закон страны задолго до того, как занялся внушением силы. Он рассказал о том, что председательствовал на социалистических собраниях, возглавлял процессию Торговой палаты и как случилось, что он поехал в офис "Арбайтер-Цайтунг", узнав 5 мая, что Спайс и Шваб были арестованы.

Остальная часть его заявления состоит просто из оскорблений в адрес обвинения, восхваления собственных действий, направленных на улучшение положения рабочих и продолжение выпуска газеты «Арбайтер-Цайтунг» после 4 мая, а также отрицания того, что он распространял листовку «Месть». Говоря о том, как он организовал Союз пивоваров и посетил собрание в Тернер-холле на Норт-Сайде, чтобы объявить о результатах своих переговоров с хозяевами, он сказал:

«Я вошел в зал. Я поднялся на трибуну и представил союзу документ, подписанный каждым пивоваром Чикаго, гарантирующий десятичасовой рабочий день и зарплату в 65 долларов — на 15 долларов больше в месяц — и отсутствие работы по воскресеньям, чтобы дать людям возможность ходить в церковь, так как многие из них — добрые христиане. Среди них немало христиан. Таким образом, я помогал христианству — помогал людям ходить в церковь. После собрания я покинул зал и зашел в бар при входе, и там лежали листовки, называемые листовками «Месть». Я взял пару штук со стола, сложил их вместе и положил в карман, не имея возможности прочитать их, потому что все хотели угостить меня. Все они думали, что именно благодаря моим усилиям они стали получать на 15 долларов в месяц больше и работать по десять часов в день. Да у меня и возможности не было прочитать эти листовки. Оттуда я пошел в другой бар через дорогу, там был президент Союза пивоваров; он попросил меня прогуляться с ним, и по дороге домой мы зашли в бар Хайне. Он разговаривал с Хайне о деле Маккормика, а я взял листовку и прочитал ее, и Хайне спросил меня: «Можешь дать мне одну?» Я дал ему одну, и он положил ее обратно на стойку. Это мое заявление».

В заключение Нибе сказал:

«У меня дома нашли револьвер и красный флаг. Я организовывал профсоюзы. Я выступал за сокращение рабочего дня, просвещение рабочих и восстановление «Арбайтер-Цайтунг» — рабочей газеты. Нет никаких доказательств того, что я был связан с метанием бомбы, или что я был рядом с этим местом, или чего-то подобного. Поэтому мне лишь жаль, ваша честь — то есть, если вы можете это остановить или помочь, я попрошу вас сделать это — повесить и меня тоже; ибо я считаю, что почетнее умереть внезапно, чем быть убитым по частям. У меня есть семья и дети; и если они узнают, что их отец мертв, они похоронят его. Они смогут прийти на могилу и преклонить колени рядом с ней; но они не смогут прийти в тюрьму и увидеть своего отца, осужденного за преступление, к которому он не имел никакого отношения. Это все, что я хотел сказать. Ваша честь, мне жаль, что меня не повесят вместе с остальными».

Адольф Фишер поднялся с некоторыми признаками нервозности и медленно и обдуманно продолжил свой протест. «Меня судили здесь, в этом зале, — сказал он, — за убийство, а осудили за анархию». Он самым решительным образом возразил против обвинения в том, что он убийца, и настаивал на том, что не имел никакого отношения к бросанию бомбы. Он признался, что принимал участие в организации собрания на Хеймаркет и присутствовал на нем, но настаивал, что оно не было созвано с целью совершения насилия или преступления. Он сказал, что присутствовал на собрании в понедельник вечером, председателем которого был Уоллер, но, кроме добровольного участия в печати листовок для собрания на Хеймаркет, он ничего не делал. Он пригласил Спайса выступить на Хеймаркет, и в оригинале текста он распорядился добавить строку: «Рабочие, приходите вооруженными!». Его причиной для этого, по его словам, было то, что он «не хотел, чтобы рабочих расстреляли на этом собрании, как в других случаях». Затем он вдался в некоторые подробности своих передвижений в ночь собрания на Хеймаркет и снова разразился протестом против вердикта присяжных. Он сказал, что вердикт против него был вынесен потому, что он анархист, а «анархист, — объяснил он с вызывающим взмахом головы, — всегда готов умереть за свои принципы». Он заключил следующим образом:

«Чем больше преследуют сторонников справедливых дел, тем быстрее будут реализованы их идеи. Например, вынеся такой несправедливый и варварский вердикт, двенадцать «почтенных мужей» в скамье присяжных сделали для продвижения анархизма больше, чем осужденные достигли за целое поколение. Этот вердикт — смертельный удар по свободе слова, свободной прессе и свободе мысли в этой стране, и люди тоже будут это осознавать. Это все, что я хочу сказать».

БОМБЫ ДЛЯ САМОУБИЙСТВА ЛИНГГА. — С фотографии.

Сделаны из газовой трубы, длиной шесть дюймов, с болтом с насечкой, как показано на рисунке, вставленным в дно каждой. Они были найдены в камере Лингга и похожи на бомбу, с помощью которой он покончил с собой. Запал настолько короткий, что взрыв происходит через одну секунду после поджигания, что делает их пригодными только для самоуничтожения.

Луис Лингг был не в самом мягком расположении духа, когда вышел, чтобы заявить свои возражения перед судом. После выпада в адрес суда он сказал, что его обвинили в убийстве и осудили; и «какие доказательства, — вызывающе спросил он, — вы привели в том, что я виновен?». Он признал, что помогал Селигеру делать бомбы; «но, — твердо настаивал он, — чего вы не доказали — даже с помощью вашего купленного «стукача» Селигера, который, по-видимому, сыграл столь заметную роль в этом деле, — так это того, что хоть одна из этих бомб была доставлена на Хеймаркет». Он сослался на показания экспертов как на просто показывающие, что бомба с Хеймаркет имела «определенное сходство с теми бомбами, что были у него», и именно на таких доказательствах, по его мнению, он был осужден. Его осудили за убийство, но вердикт был основан на анархии. «Вы обвинили меня в презрении к «закону и порядку», — сказал он. — Чего стоит ваш «закон и порядок»? Его представители — полиция, а в их рядах есть воры». Затем он открыл огонь по мне, потому что детективы, которых я послал, ворвались в его комнату, как он утверждал, чтобы произвести арест, и настаивал, что его не было на собрании в понедельник вечером, а он был в это время в зале Зепфа, что я назвал ложью.

Затем Лингг переключил свое внимание на мистера Гриннелла и обвинил его в том, что он «объединился с кучкой низких, продажных негодяев, чтобы отправить меня на виселицу». Затем досталось судье. «Сам судья, — заявил он, — был вынужден признать, что прокурор штата не смог связать меня с метанием бомбы. Последний, однако, знает, как выкрутиться. Он обвиняет меня в том, что я «заговорщик». Как он это доказывает? Просто объявляя Интернационал рабочих «заговором». Я был членом этой организации, поэтому он прочно приклеил ко мне это обвинение. Превосходно!» Он заключил следующим образом:

«Я говорю вам откровенно и открыто: я за применение силы. Я уже сказал капитану Шааку: «Если они применят против нас пушки, мы применим против них динамит». Я повторяю, что я враг сегодняшнего «порядка», и повторяю, что всеми своими силами, пока во мне остается дыхание, я буду бороться с ним. Я заявляю снова, откровенно и открыто, что я сторонник применения силы. Я сказал капитану Шааку, и я стою на своем: «Если вы будете обстреливать нас из пушек, мы взорвем вас динамитом». Вы смеетесь! Возможно, вы думаете: «Больше вы бомб не бросите», но позвольте заверить вас, что я умру счастливым на виселице, настолько я уверен, что сотни и тысячи тех, к кому я обращался, запомнят мои слова; и когда вы повесите нас, тогда, помяните мое слово, они будут бросать бомбы! В этой надежде я говорю вам: «Я презираю вас. Я презираю ваш порядок, ваши законы, вашу власть, опирающуюся на силу». Повесьте меня за это!»

Джордж Энгель казался наименее обеспокоенным из всех, когда пришла его очередь отвечать на вопрос суда о том, есть ли у него какие-либо причины против вынесения смертного приговора. Он начал с рассказа о своем прибытии в Америку в 1872 году и привел некоторые причины, которые побудили его принять анархию. Это были «бедность, нищета рабочего класса». Люди здесь, в свободной стране, сказал он, «обречены умирать от голода». Он читал труды Лассаля, Маркса и Джорджа и, тщательно изучив рабочий вопрос, пришел, по его словам, к выводу, что «рабочий не может достойно существовать в этой богатой стране». Он пытался исправить неравенство через избирательную урну, но через некоторое время, сказал он, ему стало ясно, «что рабочий класс никогда не сможет добиться такой формы общества, которая гарантировала бы работу, хлеб и счастливую жизнь с помощью голосования». Он некоторое время работал в интересах Социал-демократической партии, но, обнаружив в ее рядах политическую коррупцию, покинул ее.

«Я покинул эту партию и вступил в Интернационал рабочих, который только что организовывался. Члены этой организации имеют твердое убеждение, что рабочий может освободиться от тирании капитализма только силой — точно так же, как все достижения, о которых говорит история, были достигнуты только силой. Мы видим из истории этой страны, что первые колонисты завоевали свою свободу только силой; что силой было отменено рабство, и точно так же, как человек, который агитировал против рабства в этой стране, должен был взойти на виселицу, так должны и мы. Тот, кто сегодня выступает за рабочих, должен быть повешен. И почему? Потому что этой республикой правят не те люди, которые получили свою должность честно. Кто те лидеры в Вашингтоне, которые должны охранять интересы этой нации? Были ли они избраны народом или с помощью своих денег? У них нет права принимать законы для нас, потому что они не были избраны народом. Вот причины, по которым я потерял всякое уважение к американским законам».

Затем Энгель упомянул о вытеснении труда машинами и заявил, что улучшение положения рабочих может быть достигнуто только через социализм. Что касается своего осуждения, он заявил, что совсем не удивлен. Он давно узнал, что у рабочего здесь не больше прав, чем где-либо еще в мире. Его преступление, настаивал он, состояло просто в том, что он трудился, чтобы «создать такую систему общества, при которой невозможно для одного человека копить миллионы благодаря усовершенствованиям в технике, в то время как огромные массы погружаются в деградацию и нищету». Он считал, что изобретения должны быть доступны всем, и коснулся целей анархии. По его мнению, «анархия и социализм были похожи, как одно яйцо на другое». Вся разница заключалась в тактике.

«Это правда, я знаком с некоторыми из моих товарищей по обвинению; с большинством из них, однако, лишь поверхностно, видя их на собраниях и слыша их выступления. Я также не отрицаю, что и я выступал на собраниях, говоря, что если бы у каждого рабочего была бомба в кармане, капиталистическому правлению скоро пришел бы конец.

«Это мое мнение и мое желание; оно стало моим убеждением, когда я упомянул о порочности капиталистических условий того времени.

«Может ли кто-нибудь испытывать хоть какое-то уважение к правительству, которое предоставляет права только привилегированным классам, а рабочим — никаких? Мы видели совсем недавно, как угольные бароны объединились в заговор, чтобы поднять цену на уголь, одновременно сокращая и без того низкую заработную плату своих людей. Обвиняют ли их в заговоре по этому поводу? Но когда рабочие осмеливаются просить о повышении зарплаты, милиция и полиция отправляются, чтобы расстрелять их.

«К такому правительству я не могу испытывать никакого уважения и буду бороться с ним, несмотря на его силу, несмотря на его полицию, несмотря на его шпионов.

«Я ненавижу и борюсь не с отдельным капиталистом, а с системой, которая дает ему эти привилегии. Мое самое большое желание — чтобы рабочие могли распознать, кто их друзья, а кто их враги.

«Что касается моего осуждения, вызванного, как оно было, капиталистическим влиянием, у меня нет ни слова, чтобы сказать».

Сэмюэл Филден пустился в длинное рассуждение о бедах рабочего класса во всем мире и охватил большую часть тем, которые он затрагивал, находясь на свидетельской трибуне. Он рассказал о том, как был в Англии суперинтендантом воскресной школы, местным проповедником методистской церкви и агитатором, а затем описал изменение своих убеждений после прибытия в Соединенные Штаты в 1868 году. Он перешел к изложению социализма и привел примеры угнетения трудящихся капиталистами. Затем он рассмотрел некоторые пункты обвинительных показаний против него и попытался показать, в чем его речи на различных собраниях были неверно переданы в газетах. Он не говорил на собрании на Хеймаркет: «Вот идут ищейки», и не стрелял из револьвера. Он утверждал, что собрание было мирным, и настаивал, что не было никаких признаков беспорядков, а его язык не был подстрекательским. Он сказал:

«Меня обвиняют в том, что я сказал: «Ударьте ножом закон». Никто не утверждает, что это было не в связи с моим пониманием смысла речи Фэрана, а слово «ударить ножом» не обязательно является угрозой насилия в отношении какого-либо лица. Здесь, на ваших первичных выборах, вы часто слышите, как сторонники разных кандидатов заявляют перед началом праймериз, что они «зарежут» того или иного. Хотят ли они сказать, что собираются убить его, зарезать, лишить его жизни? Это сильные выражения — очень выразительные выражения. Это прилагательные, которые используются по-разному, чтобы убедить и, возможно, сделать язык более поразительным для аудитории, чтобы они обратили внимание».

Говоря о своем аресте, он сказал:

«Я не пытался убежать. Я гулял по улице тем утром, и у меня было полно возможностей оказаться за сотни миль отсюда. Когда пришел офицер, я открыл ему дверь. Он сказал, что я ему нужен. Я знал его в лицо и знал, какова его профессия. Я сказал: «Хорошо, я пойду с вами». Я говорил здесь, что думал, когда представители штата с помощью своих полицейских навели справки о моей связи с этим, что меня должны были освободить. И я говорю сейчас, учитывая все авторитетные источники, которые были прочитаны о законе и касательно соучастников, что в представленных доказательствах нет ничего, что связывало бы меня с этим делом. Одна из чикагских газет по завершении дела прокурора штата написала, что они могли бы доказать больше об этих людях, о том, где они были и что делали 2 и 3 мая. Когда мне сказали, что капитан Шаак получил признания от определенных лиц, связанных с этим делом, я сказал: «Пусть признаются, сколько хотят. Пока они говорят только правду, мне нет дела до их признаний».

Затем Филден остановился на своем обращении в Центральном участке и раскритиковал обыски домов без ордера. В отношении суда он сказал:

«Мы утверждаем, что самого гнусного преступника, которого можно было подобрать в трущобах любого города христианского мира или за его пределами, никогда не осудили бы на основании таких показаний, которые были представлены здесь, если бы он не был опасным человеком по мнению привилегированных классов. Мы утверждаем, что нас осудили не потому, что мы совершили убийство. Мы осуждены, потому что были очень энергичны в защите прав труда. Я обращаю ваше внимание на очень значительный факт — что в этот день, в это время, когда нам собираются вынести смертный приговор, работодатели со скотобоен уведомили своих сотрудников, что в следующий понедельник они должны будут работать десять часов, иначе они закроют производство. Я думаю, логично сделать вывод, что эти люди считают, что теперь они убрали опасный элемент с дороги и могут снова вернуться к десятичасовой системе. Я знаю, что имел значительное отношение к вопросу о восьмичасовом рабочем дне, хотя я выступал в том районе только один раз, и каждый человек там был мне незнаком — но я поехал туда в марте и выступил с речью о восьми часах и сформировал там ядро восьмичасовой организации, и скотобойни преуспели в запуске восьмичасовой системы, хотя они не смогли сохранить ее в полном объеме. Мы утверждаем, что сделали многое».

Он предсказал, что наступит великий день, когда все примут социализм, а затем коснулся своего собственного дела, отрицая, что вступал в заговор. Фишер, Лингг и Энгель, сказал он, были людьми, с которыми он не общался уже год, и поэтому, настаивал он, он не мог состоять с ними в заговоре. Он никогда, сказал он, не видел динамитной бомбы, пока не увидел ее в зале суда, и никогда не знал, что динамит хранится в офисе «Арбайтер-Цайтунг». В заключение своей речи Филден сказал:

«Ваша честь, я работал на тяжелых работах с восьми лет. Я пошел на хлопчатобумажную фабрику, когда мне было восемь лет, и с тех пор работал постоянно, и в моей истории не было времени, когда меня можно было бы купить или подкупить на что-либо одним человеком или для какой-либо цели, в которую я не верил бы как в истину. Чтобы опровергнуть ложь, опубликованную в связи с обвинительным актом большого жюри, обвиняющим нас в убийстве, я хочу сказать, что никогда не получал ни цента за агитацию. Когда я выезжал из города, мне оплачивали расходы. Но часто, когда я приезжал в общины, когда мне приходилось зависеть от этих общин в оплате моего пути, я часто возвращался в этот город с деньгами из своего кармана, которые заработал тяжелым трудом, и мне приходилось платить за привилегию моей агитации из тех немногих денег, что могли быть у меня в наличии. Сегодня, когда прекрасное осеннее солнце целует теплым бризом щеку каждого свободного человека, я стою здесь, чтобы никогда больше не купать свою голову в его лучах. Я любил своих ближних так же, как любил самого себя. Я ненавидел обман, нечестность и несправедливость. Девятнадцатый век совершает преступление, убивая своего лучшего друга. Он доживет до того, чтобы раскаяться в этом. Но, как я уже сказал, если это принесет хоть какую-то пользу, я добровольно отдаю себя. Я верю, что придет время, когда будет лучшее понимание, больше интеллекта, и над горами беззакония, зла и коррупции, я надеюсь, солнце праведности, истины и справедливости придет, чтобы искупать в своем теплом свете освобожденный мир».

Альберт Р. Парсонс потратил много времени на произнесение своей речи. Он начал с заявления, что суд проходил со «страстью, жаром и гневом», и назвал вердикт «страстью, рожденной в страсти, вскормленной страстью и совокупностью организованной страсти города Чикаго». По этой причине он просил о приостановлении приговора и новом судебном разбирательстве. Он сказал:

«Теперь я стою здесь как один из народа, простой человек, рабочий, один из масс, и я прошу вас прислушаться к тому, что я должен сказать. Вы стоите как оплот; вы как тормоз между ними и нами. Вы здесь как представитель правосудия, держащий уравновешенные весы в своих руках. Ожидается, что вы не будете смотреть ни направо, ни налево, а только на то, чем правосудие, и только правосудие, будет соблюдено. Осуждение человека, ваша честь, не обязательно доказывает, что он виновен. Ваши юридические книги полны примеров, когда людей отправляли на эшафот, а после их смерти доказывалось, что их казнь была судебным убийством. Теперь, какая цель может быть достигнута спешкой в этом деле таким образом, как это было сделано? Где соблюдаются цели правосудия и где находится истина в том, чтобы гнать семь человеческих существ со скоростью экспресса на быстром поезде к эшафоту и позорной смерти? Почему, если угодно вашей чести, сам метод нашего истребления, глубокое проклятие его совершения, взывает к чувству справедливости, честности и чести вашей чести. Судья тоже может быть несправедливым человеком. Такие вещи были известны».

Парсонс признал, что является анархистом, и перешел к демонстрации целей, к которым стремится анархия. Затем он спросил:

«Теперь, что это за рабочий вопрос, с которым эти господа обращаются с таким глубоким презрением, который эти выдающиеся «почтенные» господа задушили бы и предали позорной смерти, и погнали бы нас, как крыс, в наши норы? Что это такое? Вы простите меня, если я проявлю некоторые чувства? Я сидел здесь два месяца, и эти люди изливали свои оскорбления на мою голову, и мне не было позволено произнести ни слова в свою защиту. Два месяца они изливали свой яд на меня и моих коллег. Два месяца они сидели здесь и шипели, как гадюки, гнусным ядом своих языков, и если бы людей можно было поместить в ментальную инквизицию и замучить до смерти, эти люди преуспели бы здесь сейчас — оклеветанные, искаженно представленные, удерживаемые в отвратительном презрении, без шанса сказать или опровергнуть хоть слово. Поэтому, если я проявляю эмоции, то это из-за этого, и если мои товарищи и коллеги со мной здесь говорили в таких тонах, то это из-за этого. Простите нас. Посмотрите на это с правильной точки зрения. Что это за рабочий вопрос? Это не вопрос эмоций; рабочий вопрос — это не вопрос чувств; это не религиозное дело; это не политическая проблема; нет, сэр, это суровый экономический факт, упрямый и непоколебимый факт».

Он пустился в длинное объяснение капиталистической системы и указал на беды, испытываемые рабочим классом в нынешних условиях. Он говорил о капиталистических объединениях и «углах», коснулся лендлордизма, рассуждал о движении за восьмичасовой рабочий день, а затем рассмотрел некоторые доказательства против него. Ссылаясь на «Аларм», редактором которого он был, он сказал:

«Почему, сама статья, которую вы цитируете в «Аларм», копии которой у меня нет, но которую я хотел бы видеть, призывающая американскую группу собраться с целью рассмотрения военных вопросов и военной организации, прямо заявляет, что цель и объект — принять во внимание меры защиты против незаконных и неконституционных нападений полиции. Идентичная статья показывает это. Вы, конечно, забыли этот факт, когда сделали это наблюдение; и я бросаю вызов любому показать, в речи, которая поддается доказательству, доказательством, что я когда-либо говорил что-либо устно или в письменной статье, кроме самообороны. Разве Конституция страны, под флагом которой я и мои предки родились последние двести шестьдесят лет, не предусматривает эту защиту и не дает мне, их потомку, это право? Разве Конституция не говорит, что я, как американец, имею право хранить и носить оружие? Я стою на этом праве. Позвольте мне посмотреть, лишит ли меня этого суд. Позвольте мне обратить ваше внимание на еще один момент здесь. Эти статьи, которые появляются в «Аларм», за некоторые из них я не несу ответственности больше, чем редактор любой другой газеты. И я не писал все в «Аларм», и вполне возможно, что в этой газете были некоторые вещи, которые я не готов одобрить. Я откровенно признаю, что это так. Я полагаю, что вы вряд ли найдете редактора газеты в мире, который не мог бы добросовестно сказать то же самое. Теперь, должны ли меня тащить сюда и казнить за высказывания и писания других людей, даже если они были опубликованы на страницах газеты, редактором которой я был? Ваша честь, вы должны помнить, что «Аларм» была рабочей газетой, издаваемой Интернационалом рабочих, принадлежащей этой организации. Я был избран ее редактором организацией, и, как рабочие редакторы обычно, я был щедро оплачен. У меня был пудинг из опилок в качестве общего блюда на обед. Моя зарплата была восемь долларов в неделю, и я получал эту зарплату как редактор «Аларм» более двух с половиной лет — восемь долларов в неделю! Мне платила ассоциация. Это стоит в книгах. Сходите в офис и проконсультируйтесь с бизнес-менеджером. Посмотрите запись в книге, и она покажет вам, что А. Р. Парсонс получал восемь долларов в неделю как редактор «Аларм» более двух с половиной лет. Эта газета принадлежала организации. Она была их. Они присылали свои статьи — Том, Дик и Гарри; каждый хотел иметь что-то сказать, и у меня не было права пресекать чью-либо жалобу».

Затем он предложил некоторые причины, чтобы оправдать свои высказывания по рабочим вопросам. Он цитировал газеты, чтобы показать их враждебность к интересам труда, и он остановился на различных забастовках в Соединенных Штатах и попытался показать, как с людьми обращались корпорации. Вопрос о бродягах был следующим, и Парсонс утверждал, что нынешняя социальная система несет ответственность за тот факт, что миллионы не знали, где достать кровать или ужин. Он продолжил:

«Кто такие толпа? Почему, недовольные люди, недовольные рабочие и женщины; люди, которые работают за голодную зарплату, люди, которые бастуют за лучшую оплату — это и есть толпа. Они всегда толпа. Вот для чего нужны учения по подавлению бунтов. Предположим случай, который происходит. Первый полк выходит с тысячей человек, вооруженных новейшими улучшенными винтовками Винчестера. Вот толпы; вот Рыцари Труда и профсоюзы, и все организации без оружия. У них нет казны, а винтовка Винчестера стоит восемнадцать долларов. Они не могут купить эти вещи. Мы не можем организовать армию. Нужно капитал, чтобы организовать армию. Нужно столько же денег, чтобы организовать армию, сколько организовать промышленность, или построить железные дороги; поэтому невозможно для рабочего класса организоваться и купить винтовки Винчестера. Что они могут сделать? Что они должны сделать? Ваша честь, динамитная бомба, мне сказали, стоит шесть центов. Ее может сделать кто угодно. Винтовка Винчестера стоит восемнадцать долларов. Вот в чем разница. Должен ли я быть обвинен в этом? Должен ли я быть повешен за то, что сказал это? Должен ли я быть уничтожен за это? Что я сделал? Идите выкопайте пепел человека, который изобрел эту вещь. Найдите его пепел и развейте его по ветру, потому что он дал эту силу миру. Это был не я».

Переходя к собранию на Хеймаркет и ссылаясь на присутствие полиции как на оскорбление, он сказал:

«Разве это не было самым тяжким возмущением? Разве это не было нарушением всех тех принципов, за которые боролись наши предки в этой стране? В этот момент какой-то неизвестный и недоказанный человек бросает бомбу в полицию, убивая нескольких человек. Вы говорите, что это сделал я, или вы говорите, что я знал об этом. Где ваши доказательства, господа обвинители? У вас их нет. У вас их не было. О, но у вас есть теория, и эта теория заключается в том, что никто другой не мог иметь мотива бросить этот снаряд смерти, кроме меня, и, как часто замечают великие газеты города, у полиции никогда нет недостатка в теории. Всегда есть теория под рукой для всего. Теория у них есть, и особенно у детективов; они высиживают теорию сразу и начинают следовать ей. Была теория, проводимая во время этого суда. Давайте изучим эту теорию. Я говорю, что человек Пинкертона или член чикагской полиции имел столько же побуждений бросить эту бомбу, сколько и я, и почему? Потому что это продемонстрировало бы необходимость их существования и привело бы к увеличению их оплаты и их зарплаты. Эти люди слишком хороши, чтобы сделать такую вещь? Они лучше меня? Их мотивы лучше моих? Давайте посмотрим на эту вещь теперь с каждой точки зрения. Возможно, с другой стороны, страшный снаряд был брошен в отместку каким-то бедным человеком или женщиной, или даже ребенком, чей родитель или защитник или друг был убит полицией в какой-то из их многочисленных массовых убийств людей раньше. Кто знает? И если это было, должны ли мы семеро страдать смертью за это? Мы несем ответственность за этот акт? Или, может быть, какой-то человек со страхом смерти в глазах бросил эту бомбу в целях самообороны? И если они сделали, я несу ответственность за это? Должен ли я быть казнен за это? Это закон — предать меня смерти за это? И кто знает? Мое собственное обдуманное мнение относительно этого дела на Хеймаркет заключается в том, что смертоносный снаряд был работой, обдуманной работой монополии, актом тех, кто сами обвиняют нас в этом деянии. Я не одинок в этом взгляде на дело».

Монополия, считал Парсонс, несет ответственность за рабочие проблемы;

«Каковы реальные факты той трагедии на Хеймаркет? Мэр Харрисон из Чикаго заставил опубликовать свое мнение — потому что, заметьте, ваша честь, это все вопрос догадок. Только предполагается, что я бросил бомбу. Они только предположили, что кто-то из этих людей бросил эту бомбу. Это только вывод, что кто-либо из нас имел какое-то отношение к этому. Это не факт, и это не доказано. Это просто мнение. Ваша честь признает, что мы не совершали деяния или не знали, кто его совершил, но что мы, своими речами, подстрекали кого-то другого сделать это. Теперь давайте посмотрим на другую сторону этого дела. Мэр Харрисон из Чикаго заставил опубликовать в «Нью-Йорк Уорлд» — и интервью было скопировано в «Трибьюн» этого города, в котором он говорит: «Я не верю, что было какое-либо намерение со стороны Спайса и тех людей, чтобы бросать бомбы на Хеймаркет. Если так, почему была брошена только одна? Им было так же легко бросить дюжину или пятьдесят, и бросить их во всех частях города, как было бросить одну. И опять же, если бы намеревались бросать бомбы в ту ночь, лидеров там вообще не было бы, по моему мнению. Как главнокомандующие, они были бы в безопасном месте. Нет, нельзя показать, что было какое-либо намерение со стороны этих лиц убить того конкретного человека, который был убит на том собрании на Хеймаркет». Теперь, ваша честь, это мэр Чикаго. Он разумный человек. Он в положении знать, о чем говорит. У него первоклассные возможности сформировать разумное мнение, и его мнение достойно уважения. Он знает больше об этой вещи, чем присяжные, которые сидели в этом зале, ибо он знает — я подозреваю, что мэр знает — о некоторых методах, которыми большинство этих так называемых доказательств и показаний было сфабриковано. Я не обвиняю в этом, но, возможно, у него были некоторые намеки на это, и если у него были, он знает больше об этом деле и достоинствах этого дела, чем присяжные, которые сидели здесь. Слишком много поставлено на карту, чтобы принимать что-либо как должное. Ваша честь не может позволить себе делать это».

«Разве это ничего не значит — уничтожить жизни семи человек? Разве права бедных не имеют значения? Разве это ничего не значит, что мы должны относиться к этому так легкомысленно, как к простому времяпрепровождению? Вот почему я стою здесь так долго, чтобы представить это дело вам, чтобы вы могли понять его; чтобы вы могли иметь нашу сторону этого вопроса, а также сторону обвинения».

Парсонс затем сослался на нападения полиции на собрания рабочих и рассмотрел некоторые доказательства против самого себя, настаивая на том, что он никогда не видел Лингга, пока не увидел его в зале суда.

«Уоллер показал в главном, и повторил это при перекрестном допросе, что Энгель и Фишер, эти благородные и храбрые немцы, предложили резолюцию в зале Грейфа, по объявлению, что шесть человек были бессмысленно и жестоко убиты полицией у Маккормика, что если другие люди вступят в столкновение с полицией, мы должны помочь им; и далее поклялся, что этот план должен был соблюдаться только тогда, когда полиция, жестокой силой, должна была вмешаться в право рабочих на свободное собрание и свободную речь. Теперь, тогда, где здесь гнусный и подлый преступный заговор? Где он? Настолько нелепо было на первый взгляд называть такой благородный договор делать законную вещь заговором, что стало необходимым, перед лицом дюжины свидетелей, как для обвинения, так и для защиты, которые клянутся, что бомба пришла с тротуара на улице Десплейнс, к югу от аллеи, между аллеей и улицей Рэндольф — заявление, сделанное самим Бонфилдом репортерам примерно через полчаса после того, как произошла трагедия, и опубликованное в «Таймс» 5 мая, на следующее утро — Луис Хаас, специальный детектив Бонфилда на месте, на дознании коронера, поклялся, что бомба была брошена с восточной стороны улицы Десплейнс, и примерно в пятнадцати футах, он полагал, к югу от аллеи, заявление, подтвержденное свидетелем Бернеттом, для защиты, который расположил ее на пятнадцать футов дальше к югу, чем Хаас или Бонфилд — все же, на опровергнутых показаниях Гилмера, который поклялся, что бомба была брошена изнутри аллеи, мы осуждены, потому что он также был готов лжесвидетельствовать, клянясь, что Спайс зажег запал рокового снаряда. Идея человека, зажигающего спичку в аллее, чтобы зажечь бомбу посреди толпы, людей и полиции, стоящих вокруг него! Мне кажется, что такое заявление должно, среди разумных людей, на первый взгляд, нести свое собственное опровержение. Совершенно абсурдно! Если бы это заявление имело подобие правды в отношении Гилмера, или было правдой, ни один из этих обвиняемых не уклонился бы от ответственности права на самооборону, ваша честь, и свободной речи, и права людей мирно собираться. Это потому, что это не работа анархистов или рабочих, что мы отвергаем обвинение, которое доказывает, что не было согласованных действий, и что это не было ни одним из планов этих групп. Не является незаконным отражать вторжение на наши собрания».

«Примерно в это время кто-то, как показано тремя уважаемыми свидетелями, остановился в Индианаполисе. Это было в мае. Трагедия на Хеймаркет была 4-го. Этот человек свидетельствует об этом факте. Незнакомец останавливается там. Он говорит: «Я еду в Чикаго. У меня есть кое-что, что сработает. Вы услышите об этом». Человек был под хмельком, без сомнения; вероятно, он выпил слишком много. Пинкертоны не все трезвенники; они иногда берут немного, и иногда, возможно, берут немного слишком много. Возможно, он говорил немного больше, чем должен был говорить. Возможно, ему было все равно, но в любом случае поклялись, что он сказал это. Он приехал в Чикаго, и о бомбе услышали и услышали по всему миру. Ваша честь, это неразумное предположение? Это гораздо более вероятно, гораздо более разумно, чем догадка вашей чести, что я подстрекал кого-то сделать это».

«Абсолютное доказательство того, что брошенный снаряд не был динамитом, а тем, что было известно в поздней гражданской войне как адская бомба, находится в показаниях каждого хирурга, который свидетельствовал — что все разрезы были чистыми, и что плоть была разорвана, как от взрывчатого вещества внутри. Было засвидетельствовано этими научными людьми, ваша честь, что динамит перкуссионный, и если бы снаряд размером с изготовление Лингга, выставленный в доказательствах, был брошен в сомкнутые ряды полиции, как была эта адская машина, вместо того, чтобы убить только одного на месте, и ранить нескольких других, он разнес бы на неузнаваемые фрагменты взводы в окрестностях, и раны, где были раны, были бы такими же чистыми, как от твердых снарядов».

«Это была адская бомба из Нью-Йорка, принесенная туда путешественником из Индианаполиса, а не динамитная бомба, описание в ее эффектах на своих жертв точно соответствует описанию тех взрывчатых веществ, когда-то использованных в битве на Потомаке. Полые пули внутри снаряда, после вхождения в жертву, взрывались, разрывая плоть и нанося уродливые внутренние и действительно адские раны».

«Шесть из этих осужденных людей даже не присутствовали на собрании на Хеймаркет, когда произошла трагедия. Один из них был в пяти милях отсюда, на заводе Диринг Харвестер, в Лейк-Вью, выступая на массовом собрании двух тысяч рабочих. Другой был дома, в постели, и вообще не знал о том, что проводится собрание, до следующего дня. Эти факты, ваша честь, стоят неопровергнутыми перед этим судом. Только один свидетель — Гилмер — и его показания подавляюще опровергнуты, как я заметил ранее — связал остальных двух — только двух — из этих людей с трагедией на Хеймаркет вообще».

«Теперь, с этими фактами, попытка составить дело о заговоре против нас — это презренный фарс. Каковы факты, засвидетельствованные двумя так называемыми информаторами? Они сказали, что двое из этих обвиняемых присутствовали на так называемом собрании заговорщиков в понедельник вечером. Что тогда вы сделали с остальными шестью людьми, которые не были членами — которые не присутствовали и не знали о том, что собрание проводится в понедельник вечером? Эти два так называемых информатора засвидетельствовали, что на так называемом собрании заговорщиков 3 мая было решено, что в будущем, когда полиция и милиция будут нападать, бить дубинками и убивать рабочих на их собраниях, тогда, и только тогда, они обязаны помочь защитить этих рабочих людей от таких незаконных, неправедных и возмутительных нападений. Это было все, что было сказано или сделано. Был ли это заговор? Если был, ваша честь, это был заговор делать правильно и противостоять тому, что неправильно».

«Но ваш приговор говорит, что это преступно для рабочих решать защищать свои жизни и свои свободы и свое счастье против жестоких, кровавых и незаконных нападений полиции и милиции».

Парсонс снова вернулся к анархии и определил ее доктрины довольно подробно. В заключение своих замечаний, которые заняли два часа в пятницу и шесть часов в субботу, он сказал:

«На следующий день я увидел, что они тащат этих людей в тюрьму, обращаясь с ними постыдным образом. Я покинул город. Я поехал в Женеву, штат Иллинойс, на пару дней; остановился там у друга Холмса. Затем я поехал в Элгин, штат Иллинойс; остановился там на пару дней. Затем я уехал оттуда и поехал в Уокешу, штат Висконсин, где получил работу плотника, а затем маляра, и оставался более семи недель в Уокеше. Мое здоровье было ослаблено, и я ходил к источникам, когда хотел пить. Дом, на котором я работал, был всего в полуквартале от источников, и мне нужны были отдых и покой, и чистый воздух, и вода к тому же. Когда я увидел день, назначенный для открытия этого суда, зная, что я невиновный человек, а также чувствуя, что мой долг — выйти вперед и разделить любую судьбу, которую приготовила для моих товарищей, а также стоять, если нужно, на эшафоте, и оправдать права труда, дело свободы и облегчение угнетенных, я вернулся. Как я вернулся? Это интересно, но потребуется время, чтобы рассказать это, и я не буду заявлять это. Я прошел через огонь. Я поехал из Уокеши в Милуоки. Я сел на поезд Сент-Пол на депо Милуоки и приехал в Чикаго; прибыл сюда в 8:30, я полагаю, утром; пошел в дом моей подруги миссис Эймс, на Морган-стрит, послал за своей женой и поговорил с ней. Я послал весть капитану Блэку, что я здесь и готов сдаться. Он послал весть обратно мне, что готов принять меня. Я встретил его на пороге этого здания, и мы пришли сюда вместе. Я стоял в присутствии этого суда. Мне не о чем, даже сейчас, сожалеть».

Речи обвиняемых заняли три дня — с 7 по 9 октября включительно — и когда Парсонс закончил, суд приступил к вынесению приговора. Судья Гэри сказал:

«Я вполне осознаю, что то, что вы сказали, хотя и адресовано мне, было сказано миру; однако ничего не было сказано, что ослабило бы силу доказательств или выводы из них, на которых основан вердикт. Вы все люди интеллекта и знаете, что если вердикт остается в силе, он должен быть исполнен. Причины, почему он должен остаться в силе, я уже достаточно изложил при решении ходатайства о новом судебном разбирательстве».

«Я сожалею сверх всякой возможности выражения о вашем несчастном состоянии и о страшных событиях, которые привели к нему. Я не буду обращать к вам ни упреков, ни увещеваний. То, что я скажу, будет сказано в слабой надежде, что несколько слов из места, где народ штата Иллинойс делегировал полномочия объявлять наказание за нарушение их законов, и сказанные по случаю столь торжественному и ужасному, как этот, могут дойти до сведения и быть приняты к сведению невежественными, обманутыми и заблудшими людьми, которые слушали ваши советы и следовали вашим советам. Я говорю в слабой надежде; ибо если люди убеждены, что из-за деловых разногласий, будь то о труде или о чем-то еще, они могут уничтожать собственность и нападать и бить других людей и убивать полицию, если они, при исполнении своего долга, вмешиваются, чтобы сохранить мир, мало оснований надеяться, что они будут слушать какое-либо предупреждение».

«Это не последнее среди трудностей мирных, экономных и трудолюбивых людей — терпеть тиранию толп, которые, с беззаконной силой, диктуют им, под угрозой опасности для конечностей и жизни, где, когда и на каких условиях они могут зарабатывать на жизнь для себя и своих семей. Любое правительство, которое достойно этого имени, будет энергично стремиться обеспечить всем в своей юрисдикции свободу следовать своим законным занятиям в безопасности для своей собственности и своих лиц, подчиняясь закону; а закон — это здравый смысл. Он держит каждого человека ответственным за естественные и вероятные последствия его собственных действий. Он считает, что тот, кто советует убийство, сам виновен в убийстве, которое совершается в соответствии с его советом, и если люди объединяются для насильственного сопротивления исполнению закона и советуют убийство как средство сделать такое сопротивление эффективным — будь то такой совет одному человеку убить другого или многочисленному классу убить людей другого класса — все, кто так объединены, виновны в любом убийстве, которое совершается в соответствии с таким советом».

«Народ этой страны любит свои институты. Они любят свои дома. Они любят свою собственность. Они никогда не согласятся, чтобы насилием и убийством их институты были разрушены, их дома разграблены и их собственность уничтожена. И народ достаточно силен, чтобы защитить и поддержать свои институты и наказать всех правонарушителей против своих законов. И те, кто угрожает опасностью гражданскому обществу, если закон будет исполнен, ведут к разрушению всех, кто может попытаться выполнить такие угрозы».

«Существующий порядок общества может быть изменен только волей большинства. Каждый человек имеет полное право придерживаться и продвигать, речью и печатью, такие мнения, как ему угодно; и большая часть народа обычно мало заботится о том, что он говорит. Но если он предлагает убийство как средство их принуждения, он ставит свою собственную жизнь на карту. И никакой шум о свободе слова или зле, которое нужно исправить, или несправедливостях, которые нужно исправить, не защитит его от последствий его преступления. Его свобода — это не лицензия на разрушение. Толерантность, которой он наслаждается, он должен распространять на других, и он не должен высокомерно предполагать, что подавляющее большинство неправо, и что они могут по праву быть принуждены террором или удалены динамитом».

Э. Ф. Л. ГАУСС. С фотографии.

«Остается только, чтобы за преступление, которое вы совершили — и в котором вы были осуждены после суда, не имеющего аналогов в терпении, с которым возмущенный народ предоставил вам всякую защиту и привилегию закона, который вы высмеивали и которому бросали вызов — приговор этого закона был теперь дан».

«По форме и деталям этот приговор появится в записях суда. По существу и эффекту он заключается в том, что обвиняемый Нибе должен быть заключен в государственную тюрьму в Джолиете на каторжные работы сроком на пятнадцать лет».

«И что каждый из других обвиняемых, между часами десяти утра и двумя часами дня третьего дня декабря следующего года, способом, предусмотренным статутом этого штата, должен быть повешен за шею, пока не умрет. Уведите заключенных».

Капитан Блэк: «Ваша честь знает, что мы намерены подать апелляцию в Верховный суд от имени всех подсудимых. Я прошу отсрочить исполнение приговора в отношении мистера Ниба до 3 декабря».

ГЕНРИ СЕВЕРИН. С фотографии.

Мистер Гриннелл: «Если суду угодно, это вопрос, который обычно решается между адвокатами защиты и штатом. Вам будут предоставлены все возможные условия, и в этом отношении будет удовлетворено все, что диктуют здравый смысл и приличия».

Капитан Блэк: «Этого достаточно».

Так завершился самый примечательный судебный процесс, когда-либо привлекавший внимание судьи и присяжных в Америке. Как уже было сказано, он начался 21 июня 1886 года и закончился 20 августа, продлившись ровно два месяца. Я не могу закончить эту главу, не отдав должное мистеру Э. Ф. Л. Гауссу, который выступал в качестве переводчика на протяжении всего процесса. Очень большая часть свидетелей давала показания на иностранных языках, но за все время, пока мистер Гаусс переводил массу свидетельских показаний на английский, ни один слог его перевода не был оспорен.

Главный судебный пристав Генри Северин со своим штатом из двадцати шести человек отвечал за восьмерых подсудимых. В его обязанности входило доставлять заключенных в суд и обратно, поддерживать порядок в переполненном зале суда, охранять присяжных, сопровождая их в отель и обратно, а также во время прогулок, и следить за тем, чтобы предотвратить любые нападения недовольных на должностных лиц суда.

ГЛАВА XXXIV.

В Верховном суде — Получен приказ о приостановке исполнения приговора — Судья Магрудер оглашает решение — Исчерпывающее изложение дела — Как был убит Деган — Кто его убил? — Закон о соучастии — Значение статута — Были ли подсудимые соучастниками? — Спорные вопросы — Характеристики бомбы — Доказательство вины Лингга — Цели заговора — Как они были доказаны — Убийственный массив доказательств — Изучение инструкций — Ошибок в работе суда первой инстанции не найдено — Возражение против присяжных — Присяжный Сэндфорд — Судья Гэри поддержан — Замечания судьи Малки — Закон восторжествовал.

Хотя заключенные были обречены на смерть, они не теряли надежды. Их адвокаты внушили им, что Верховный суд штата обязательно удовлетворит их ходатайство о пересмотре дела, и первым шагом к тому, чтобы передать дело в этот суд, было получение отсрочки исполнения приговора. С этой целью для помощи капитану Блэку в дело был привлечен достопочтенный Леонард Суэтт, и оба джентльмена предстали перед главным судьей Скоттом, и 25 ноября 1886 года добились желаемого приказа о приостановке исполнения приговора. В марте 1887 года апелляция поступила в Верховный суд Иллинойса, и прения по делу слушались до 18-го числа того же месяца, после чего вопрос был принят к рассмотрению. Прошло несколько месяцев, прежде чем было вынесено решение, но тем временем все заключенные выражали крайнюю уверенность в отмене приговора Уголовного суда. Их адвокаты были столь же уверены в пересмотре дела, а сочувствующие разделяли надежды, которые питали люди за решеткой и их представители перед судом.

Однако в среду, 14 сентября 1887 года, Верховный суд вынес свое решение, поддержав выводы нижестоящего суда по всем пунктам. Решение было принято полным составом суда, и не было ни одного особого мнения. Решение огласил судья Бенджамин Д. Магрудер. Изложив различные постановления, касающиеся убийства, заговора, соучастия до совершения преступления и других правовых аспектов, затронутых в деле, и процитировав многочисленные выдержки из органов печати анархистов и книги герра Моста, он рассмотрел прецеденты, представленные адвокатами для обоснования своих позиций, а затем огласил решение суда следующим образом:

«Это дело поступило к нам по судебному приказу об исправлении ошибки в Уголовный суд округа Кук. Приказ был оформлен как приостанавливающий исполнение приговора».

«Истцы по делу об ошибке предстали перед судом летом 1886 года по обвинению в убийстве Матиаса Дж. Дегана 4 мая 1886 года в городе Чикаго, округ Кук, штат Иллинойс. 20 августа 1886 года присяжные вынесли вердикт, признав подсудимых Августа Спайса, Майкла Шваба, Сэмюэля Филдена, Альберта Р. Парсонса, Адольфа Фишера, Джорджа Энгеля и Луиса Лингга виновными в убийстве и назначив наказание в виде смертной казни. Этим же вердиктом они признали Оскара У. Ниба виновным в убийстве и назначили наказание в виде тюремного заключения в пенитенциарном учреждении сроком на пятнадцать лет».

СУДЬЯ БЕНДЖАМИН Д. МАГРУДЕР. С фотографии.

«Примерно 1 мая 1886 года рабочие Чикаго и других промышленных центров Соединенных Штатов были сильно взволнованы вопросом о том, чтобы побудить своих работодателей сократить время, в течение которого они должны были работать каждый день, до восьми часов. В разгар волнения, вызванного этим восьмичасовым движением, как его называли, вечером 4 мая 1886 года на площади Хеймаркет на Рэндольф-стрит в западном районе города Чикаго состоялся митинг. На этом митинге выступили подсудимые Спайс, Парсонс и Филден. В то время как последний произносил заключительную речь, в промежутке между десятью и половиной одиннадцатого вечера несколько рот полицейских численностью сто восемьдесят человек промаршировали в толпу со своего участка на Десплейнс-стрит и приказали митингу разойтись. Как только был отдан приказ, кто-то бросил в полицейских динамитную бомбу, которая попала в Дегана, одного из полицейских, и убила его. В результате броска бомбы и последовавших за этим выстрелов из пистолетов, которые немедленно последовали за броском бомбы, помимо Дегана было убито шесть полицейских и еще шестьдесят получили серьезные ранения».

Затем суд перешел к закону о соучастии, подтвердив толкование и постановление суда первой инстанции о том, что статутом Иллинойса отменено всякое различие между исполнителями и соучастниками. Таким образом, вопрос стал следующим: были ли подсудимые соучастниками убийства Дегана?

Чтобы найти ответы на эти вопросы, суд провел исчерпывающий обзор всех доказательств по делу, охватив те же области, которые были рассмотрены в предыдущих главах этой книги.

Сначала была рассмотрена бомба, с помощью которой было совершено убийство. Было доказано, что она была круглой, имела выступающий запал, была составного изготовления, содержала олово и свинец со следами сурьмы, железа и цинка, и на ней была небольшая железная гайка. Все эти характеристики были обнаружены в бомбах, которые изготовил Луис Лингг, и по этим и другим причинам суд постановил, что присяжные были вправе полагать, что бомба, убившая Дегана, была изготовлена Линггом.

Затем были изучены цели заговора, и статьи в «Аларм», платформа Интернационала и подобные подстрекательские и опасные высказывания из многих источников были процитированы в решении полностью. Также была изучена организация анархистов, разделение на группы, состав «Лер унд Вер Ферайн» и подобные вопросы. Суд объявил это «незаконным заговором».

Убийственный массив доказательств против убийц был собран безжалостно и полно. Речи подсудимых были просеяны, их учения изучены, и ни у кого не могло остаться сомнений в том, что эти люди призывали к убийству и поджогам и что они были виновны как технически, так и морально. Решение суда было мастерским изложением фактов, а сделанные из них выводы раз и навсегда определили как закон, так и справедливость в этом знаменитом деле. Было очевидно, что в Америке достаточно законов для защиты общества.

То, что убийства на Хеймаркет были закономерным и ожидаемым результатом учений главарей заговора, было убедительно показано с безжалостной логикой, не оставлявшей надежды ни на помилование, ни на вмешательство в суровый ход закона.

Дело Лингга, а также дела Спайса, Энгеля, Фишера, Парсонса, Ниба и Филдена были рассмотрены отдельно, с тщательностью, которую можно назвать почти микроскопической, и в каждом случае в протоколе не было найдено ни одного изъяна — не было причин, по которым эти люди не должны были понести наказание за свое преступление.

Заключительная часть решения настолько важна с юридической точки зрения и в то же время представляет такой общий интерес, что я процитирую ее полностью:

«Если подсудимые в качестве средства осуществления социальной революции и как часть более широкого заговора с целью совершения такой революции также вступили в сговор с целью подстрекательства классов рабочих в Чикаго к мятежу, беспорядкам и бунту, а также к использованию смертоносного оружия и лишению человеческих жизней, и с целью провоцирования таких беспорядков, бунта, использования оружия и лишения жизни советовали и поощряли такие классы посредством газетных статей и речей убивать представителей власти города, и в результате такого совета и поощрения произошло убийство полицейского, то подсудимые несут за это ответственность».

«В уголовных делах существует общеизвестная доктрина права, согласно которой, если у присяжных возникают обоснованные сомнения в виновности заключенного, они не имеют права на усмотрение, а должны оправдать. Двенадцатая и тринадцатая инструкции для обвинения оспариваются как неверно разъясняющие присяжным значение «обоснованного сомнения». Двенадцатая инструкция является точной копией, verbatim et literatim, шестой инструкции по делу «Миллер и др. против народа», 39 Ill. 457, которую мы одобрили в том деле и которую с тех пор мы подтвердили как правильную по крайней мере в трех делах, а именно: «Мэй против народа», 60 Ill. 119, «Коннаган против народа», 88 id. 460, и «Данн против народа», 109 id. 635».

«Часть тринадцатой инструкции, на которую жалуются истцы по делу об ошибке, содержится в следующих словах: «Вы не вольны не верить как присяжные, если на основании доказательств вы верите как люди». Это выражение было санкционировано Верховным судом Пенсильвании как надлежащим образом использованное в инструкции, данной присяжным судьей первой инстанции, и мы склонны следовать изложенному там постановлению. Тот суд заявил в деле «Невлинг против Содружества», 98 Pa. St. 322: «Затем ученый судья продолжил говорить, что сомнение должно быть обоснованным и что присяжные не могут сомневаться как присяжные в том, во что они верят как люди. Во всем этом не было ошибки. Это привычный язык, встречающийся в учебниках и решениях, которые рассматривают этот предмет».

«Посредством двенадцатой и тринадцатой инструкций, рассматриваемых в связи с одиннадцатой инструкцией для штата, а также в связи с определениями обоснованного сомнения, воплощенными в инструкциях, данных для защиты, мы считаем, что закон по этому вопросу был правильно представлен присяжным».

«Статут этого штата предусматривает, что «присяжные во всех уголовных делах являются судьями закона и факта». Инструкция номер тринадцать с половиной, данная для обвинения, оспаривается как ненадлежащим образом ограничивающая и квалифицирующая это положение статута. Она говорит присяжным, что «если они могут сказать под присягой, что знают закон лучше, чем сам суд, они имеют право это сделать», ... но что «прежде чем сказать это под присягой, они обязаны подумать, лучше ли они квалифицированы судить о законе на основании своего изучения и опыта, чем суд» и т. д.

«Язык инструкции номер тринадцать с половиной является точной копией, verbatim et literatim, языка, использованного этим судом в деле «Шнир против народа», 23 Ill. 17. Взгляды, выраженные в деле «Шнир против народа», были одобрены и подтверждены в делах «Фишер против народа», 23 Ill. 283, «Муллиникс против народа», 76 id. 211, и «Дэвисон против народа», 90 id. 221. Вопрос решен, и мы не видим причин отступать от нашей позиции по этому предмету».

«Также утверждается, что суд совершил ошибку, отказавшись дать определенные инструкции, запрошенные подсудимыми. Отказ в отклоненных инструкциях под номерами 3, 8, 9, 11 и 18 особенно настойчиво указывается как ошибка».

«Инструкция № 3 была правильно отклонена, потому что она говорила присяжным, что те из подсудимых, которые не присутствовали на Хеймаркет, советуя, помогая или подстрекая к бросанию бомбы, должны быть оправданы. Согласно нашему статуту и решению этого суда по делу «Бреннан против народа», 15 Ill. 517, подсудимые были виновны, если они советовали и поощряли совершение убийства, хотя они, возможно, и не присутствовали».

«Инструкция № 8 была неверной по ряду причин, но достаточно сослаться на одну: она предполагает, что «заговор с целью добиться изменения правительства ... мирными средствами, если возможно, но, если необходимо, прибегнуть к силе для этой цели» не является незаконным. Тот факт, что заговорщики, возможно, не намеревались прибегать к силе, если только, по их мнению, они не сочли бы это необходимым, не сделал бы их заговор менее незаконным».

«Все, что было существенным в инструкциях 9, 11 и 18, было воплощено в инструкциях, которые были даны для подсудимых».

«Подсудимые также жалуются, что суд отказался дать инструкцию для них, которая содержала следующее утверждение: «Не может иметь значения в этом деле, что подсудимые, или некоторые из них, являются или могут быть социалистами, коммунистами или анархистами» и т. д.

«Если существовал заговор, было важно показать его цели и задачи с целью определения того, является ли он незаконным и в каких отношениях. Анархия — это отсутствие правительства; это состояние общества, где нет закона или верховной власти. Если заговор имел своей целью уничтожение закона и правительства, а также полиции и милиции как представителей закона и правительства, то он имел своей целью осуществление практической анархии. Являлись ли подсудимые анархистами или нет, могло быть надлежащим обстоятельством, которое следовало рассмотреть в связи со всеми другими обстоятельствами дела, с целью показать, какую связь, если таковая имелась, они имели с заговором и каковы были их цели при вступлении в него. Поэтому мы не можем сказать, что было ошибкой отказать в инструкции, содержащей столь широкое заявление, как то, что было озвучено в приведенной выше цитате».

«Подсудимые далее жалуются, потому что инструкция под номером 13, которая была запрошена ими, была отклонена судом первой инстанции. Отказ в этой инструкции не был ошибкой. Она была достаточно правильной, поскольку гласила, что если лицо на Хеймаркет «без ведома, помощи, совета, подстрекательства, поощрения или соучастия подсудимых или любого из них, тогда или до того данного, ... бросило бомбу в полицию, откуда произошло убийство или гомицид, вменяемый в обвинительном акте, то подсудимые не несли бы ответственности за результаты такой бомбы» и т. д. Но инструкция сформулирована настолько изобретательно, чтобы заставить присяжных поверить, что лицо, бросившее бомбу на Хеймаркет, было оправдано в этом, если митинг там был созван законно и проводился мирно, и если приказ разойтись был несанкционированным и незаконным. Адвокаты вносят в инструкцию гипотезу о том, что бомба могла быть брошена посторонним лицом «в соответствии с его взглядом на право на самооборону». Простой приказ разойтись не может быть оправданием для бросания динамитной бомбы в группу полицейских. Если бы бросающий бомбу был незаконно и ненадлежащим образом атакован полицией, спокойно посещая мирный митинг, и бросил бомбу, чтобы защитить себя от такой атаки, был бы представлен другой вопрос. Порок инструкции заключается в коварном намеке, воплощенном в ней, что когда группа полицейских, даже если она превышает свои полномочия, отдает устный приказ собранию разойтись, член этого собрания будет оправдан за бросание бомбы на основании самообороны и из-за предполагаемого нарушения его прав».

«Инструкция, данная судом по собственной инициативе и на которую уже была сделана ссылка, также утверждается как ошибочная. Поскольку она говорит об убийстве и совете совершить убийство в общих чертах, она достаточно ограничена и квалифицирована, когда читается в связи со всеми другими инструкциями, на которые она специально обращает внимание. Она не заменяет и не выступает в качестве замены других инструкций, данных для обеих сторон. Она не претендует на это по своему содержанию. Напротив, присяжным предписано «тщательно изучить» такие другие инструкции, и им сказано, что их кажущиеся несоответствия исчезнут при таком изучении. В последнем предложении их просят игнорировать любые неосторожные выражения, которые могли просочиться в инструкции, «которые, по-видимому, предполагают существование каких-либо фактов», и смотреть только на доказательства и т. д. Зачем предостерегать присяжных игнорировать определенные выражения определенного рода в других инструкциях, если последние должны были быть полностью заменены? Мы не думаем, что инструкция, данная судьей первой инстанции sua motu, является предосудительной по возражениям, выдвинутым против нее».

«Подсудимые также возражают против инструкции относительно формы вердикта как ошибочной. Утверждается, что присяжные были обязаны, согласно этой инструкции, признать подсудимых либо виновными, либо невиновными в убийстве, тогда как присяжные имели право признать, что преступление было более низкой степенью гомицида, чем убийство, если доказательства это оправдывали. Эта позиция полностью опровергнута нашими решениями по делам «Данн против народа», 109 Ill. 646, и «Дэси против народа», 116 id. 555. Если адвокаты желали, чтобы присяжным дали иные инструкции относительно формы вердикта, они должны были подготовить инструкцию, указывающую такую форму, которую они сочли правильной, и должны были попросить суд первой инстанции дать ее. Они этого не сделали и не в состоянии жаловаться здесь».

«Суд по просьбе подсудимых дал присяжным инструкцию, определяющую непредумышленное убийство словами статута и указывающую наказание за него, как установлено статутом. Суд также дал присяжным следующую инструкцию: «Присяжным дается инструкция, что по обвинительному акту в убийстве обвиняемая сторона может быть признана виновной в непредумышленном убийстве; и в этом деле, если из полного и тщательного рассмотрения всех доказательств перед вами вы верите вне обоснованного сомнения, что подсудимые или любой из них виновны в непредумышленном убийстве, вы можете так и признать своим вердиктом».

«Следующая назначенная ошибка имеет отношение к формированию состава присяжных. Адвокаты истцов по делу об ошибке представили умелый и обстоятельный аргумент с целью показать, что присяжные, которые судили это дело, не были беспристрастными присяжными в том смысле, в каком слово «беспристрастный» используется в нашей Конституции. Мы не считаем рассмотрение всех представленных пунктов необходимым для определения дела и заметим только те, которые кажутся нам существенными».

«Девятьсот восемьдесят один человек были вызваны в ложу присяжных и приведены к присяге отвечать на вопросы. Каждый из восьми подсудимых имел право на императивный отвод двадцати присяжных, что составляет общее число императивных отводов, разрешенных защите, сто шестьдесят. Штат имел право на такое же число. Семьсот пятьдесят семь были освобождены по отводу по причине. Сто шестьдесят были отведены императивно защитой и пятьдесят два штатом».

«Из двенадцати присяжных, которые судили дело, одиннадцать были приняты подсудимыми. Они отвели одного из них, чье имя было Денкер, по причине, но после того, как суд отклонил отвод, они продолжили далее допрашивать его и в конечном итоге приняли его, хотя сто сорок два их императивных отвода были в то время не использованы. Они приняли десять других, включая присяжного Адамса, без возражений. Когда Адамс, одиннадцатый присяжный, был взят, у них было сорок три императивных отвода, которые они еще не использовали».

«Поэтому в отношении одиннадцати присяжных подсудимые лишены права жаловаться. Они фактически согласились судиться ими, потому что они приняли их, когда, используя свои неиспользованные императивные отводы, они могли бы заставить каждого из них отойти в сторону».

«Адвокаты защиты жалуются, что суд первой инстанции отклонил их отводы по причине двадцати шести кандидатов, на допросы которых они специально обращают наше внимание. Поскольку они впоследствии императивно отвели кандидатов, на которых ссылались, никто из них не сидел в составе присяжных. Каждый из этих двадцати шести человек был императивно отведен до того, как был взят одиннадцатый присяжный».

«После того, как одиннадцатый присяжный был принят, сорок три императивных отвода, которые тогда оставались у подсудимых, были все использованы ими до того, как был взят двенадцатый присяжный».

«После того, как подсудимые допросили двенадцатого присяжного, чье имя было Сэндфорд, они отвели его по причине. Их отвод был отклонен, и они заявили протест».

«Сто шестьдесят кандидатов, которые были императивно отведены подсудимыми, были сначала отведены по причине, и отводы по причине были отклонены судом первой инстанции. Утверждается, что, поскольку подсудимые исчерпали все свои императивные отводы до того, как состав был окончательно укомплектован, действия суда в отношении этих конкретных присяжных будут рассмотрены, и, если они ошибочны, такие действия являются веским основанием для отмены. Мы думаем, что должно быть показано, что нежелательный присяжный был поставлен подсудимым после того, как они исчерпали свои императивные отводы. «Если не показано возражение против одного или нескольких присяжных, которые судили дело, предшествующие постановления суда относительно компетентности или некомпетентности присяжных, которые были отведены и отошли в сторону, не будут расследоваться в этом суде». «Холт против штата», 9 Texas Ct. App. 571».

«Мы не можем отменить это решение из-за ошибок, совершенных в нижестоящем суде при отклонении отводов по причине присяжным, даже если подсудимые исчерпали свои императивные отводы, если только не будет далее показано, что нежелательный присяжный был навязан им и сидел по делу после того, как они исчерпали свои императивные отводы. Эта доктрина умело обсуждается в деле «Логгинс против штата», 12 Texas Ct. App. 65. Мы думаем, что рассуждение в том деле является здравым и отвечает на возражение, сделанное здесь».

«В дополнение к этой причине мы тщательно рассмотрели допросы нескольких присяжных, отведенных подсудимыми императивно, и хотя мы не можем одобрить все, что было сказано судьей первой инстанции в отношении некоторых из них, мы не находим такой ошибки в постановлениях суда при отклонении отводов по причине в отношении любого из них, которая оправдала бы отмену дела. Допросы, как они появляются в протоколе, сорока трех кандидатов, которые были отведены императивно после того, как был принят одиннадцатый присяжный, показывают, что многие из сорока трех отводов были осуществлены произвольно и без какой-либо видимой причины. Такие отводы не были вынуждены какой-либо продемонстрированной непригодностью присяжных, а, по-видимому, были использованы без какой-либо иной цели, кроме как форсировать выбор одного присяжного после того, как сорок три отвода были исчерпаны».

«Единственный вопрос, который мы считаем существенным для рассмотрения, это: совершил ли суд первой инстанции ошибку, отклонив отвод по причине Сэндфорда, двенадцатого присяжного? или, другими словами, был ли он компетентным присяжным?»

«Ниже приводится существенная часть его допроса:»

«Есть ли у вас мнение относительно того, было ли совершено преступление на митинге на Хеймаркет путем бросания бомбы? О. Да. В. Теперь, из всего, что вы читали, и всего, что вы слышали, есть ли у вас мнение относительно виновности или невиновности любого из восьми подсудимых в бросании этой бомбы? О. Да. В. У вас есть мнение и по этому вопросу? О. У меня есть.... В. Теперь, если бы вы были выбраны присяжным по этому делу, чтобы судить и определить его, верите ли вы, что могли бы законно исполнять обязанности присяжного, что могли бы выслушать показания и все показания и обвинение суда, и после обсуждения вернуть вердикт, который был бы правильным и справедливым между подсудимыми и народом штата Иллинойс? О. Да, сэр. В. Вы верите, что могли бы это сделать? О. Да, сэр. В. Вы могли бы справедливо и беспристрастно выслушать показания, которые представлены здесь? О. Да. В. И обвинение суда, и вынести беспристрастный вердикт, вы верите? О. Да. В. Есть ли у вас какие-либо знания о принципах, за которые выступают социалисты, коммунисты и анархисты? О. Ничего, кроме того, что я читал в газетах. В. Просто общее чтение? О. Да. В. Вы не социалист, я полагаю, или коммунист? О. Нет, сэр. В. Есть ли у вас предубеждение против них из того, что вы читали в газетах? О. Решительное. В. Верите ли вы, что это повлияло бы на ваш вердикт по этому делу, или вы бы судили реальный вопрос, который здесь стоит, о том, были ли подсудимые виновны в убийстве мистера Дегана или нет, или вы бы судили вопрос социализма и анархизма, который на самом деле не имеет никакого отношения к делу? О. Ну, так как я так мало знаю об этом в реальности в настоящее время, это довольно трудный вопрос для ответа. В. Вы бы предприняли, вы бы попытались, конечно, судить дело на основании доказательств, представленных здесь, на основании вопроса, который представлен здесь? О. Да, сэр.... В. Ну, тогда, что касается этого, меня не очень волнует, каким может быть ваше мнение сейчас, ибо ваше мнение сейчас составлено из случайных разговоров и из чтения газет, как я понимаю? О. Да. В. Это ничего надежного. Вы не считаете это чем-то вроде показаний под присягой вообще, не так ли? О. Нет. В. Теперь, когда показания представлены здесь и свидетели допрошены, вы видите их и смотрите им в лица, судите, кто достоин веры, а кто не достоин веры, не думаете ли вы тогда, что смогли бы определить вопрос? О. Да. В. Независимо от любого впечатления, которое вы могли бы иметь, или любого мнения? О. Да. В. Есть ли у вас какая-либо оппозиция организации рабочими ассоциаций или обществ или союзов, поскольку они имеют отношение к их собственному продвижению и защите и не являются нарушением закона? О. Нет, сэр. В. Знаете ли вы кого-либо из членов полицейских сил города Чикаго? О. Ни одного по имени. В. Вы не знакомы ни с кем, кто был либо ранен, либо убит, я полагаю, на митинге на Хеймаркет? О. Нет.... В. Если бы вы были выбраны присяжным по этому делу, верите ли вы, что, независимо от всех предубеждений или мнений, которые у вас сейчас есть, вы могли бы выслушать законные показания, представленные в суде, и на основании этого, и только этого, вынести и вернуть справедливый и беспристрастный, непредубежденный и непредвзятый вердикт? О. Да».

Вышеуказанный допрос был со стороны защиты. Следующий был со стороны штата:

«В. На чем основано ваше мнение — на газетных сообщениях? О. Ну, оно основано на общей теории и том, что я читал в газетах. В. И том, что вы читали в газетах? О. Да, сэр. В. Вы когда-нибудь разговаривали с кем-либо, кто присутствовал на Хеймаркет в то время, когда была брошена бомба? О. Нет, сэр. В. Вы когда-нибудь разговаривали с кем-либо, кто заявлял, что по собственному знанию знает что-либо о связи подсудимых с бросанием этой бомбы? О. Нет. В. Вы когда-нибудь говорили кому-либо, верите ли вы, что изложение фактов в газетах является правдивым? О. Я никогда не выражал это именно так, но все же у меня нет причин думать, что они были ложными. В. Ну, вопрос не в том, какое у вас было мнение об этом. Вопрос просто — это вопрос, ставший необходимым по нашему статуту, возможно. О. Ну, я не припоминаю, делал ли я это или нет. В. Насколько вам известно, значит, вы никогда не делали? О. Нет, сэр. В. Верите ли вы, что если вас возьмут присяжным, вы сможете судить это дело справедливо и беспристрастно и вынести беспристрастный вердикт на основании закона и доказательств? О. Да».

Возражается, что Сэндфорд сформировал такое мнение, которое дисквалифицировало его от участия в составе присяжных.

Из вышеуказанного допроса очевидно, что мнение присяжного было основано на слухах или газетных сообщениях и что он не выражал никакого мнения относительно правдивости таких слухов или сообщений. Он заявил под присягой, что верит, что может справедливо и беспристрастно вынести вердикт по делу в соответствии с законом и доказательствами. То, что суд первой инстанции был удовлетворен правдивостью его заявления, видно из того факта, что отвод по причине был отклонен.

Поэтому допрос присяжного показывает состояние фактов, которое приводит его дело точно в рамки и значение третьего условия 14-го раздела главы 78, озаглавленной «Присяжные», наших Пересмотренных статутов. Это условие гласит: «И при условии далее, что при рассмотрении любого уголовного дела факт того, что лицо, вызванное в качестве присяжного, сформировало мнение или впечатление, основанное на слухах или на газетных сообщениях (относительно правдивости которых оно не выразило никакого мнения), не дисквалифицирует его от службы в качестве присяжного по такому делу, если оно под присягой заявит, что верит, что может справедливо и беспристрастно вынести вердикт по нему в соответствии с законом и доказательствами, и суд будет удовлетворен правдивостью такого заявления».

В деле «Уилсон против народа», 94 Ill. 299, некий Уильям Грей был допрошен относительно своей квалификации в качестве присяжного и сказал: «Я читал газетные сообщения о совершении преступления, в котором обвиняется подсудимый, а также беседовал с несколькими лицами относительно него с момента прибытия в Карфаген и во время моего присутствия на этой сессии суда; не знаю, являются ли они свидетелями по делу или нет; не знаю, кто являются свидетелями по делу. Из сообщений, которые я читал, и из разговоров, которые я имел, я сформировал мнение по делу; у меня было бы мнение сейчас, если бы факты оказались такими, как я их слышал, и я думаю, что потребовались бы некоторые доказательства, чтобы устранить это мнение; я буду руководствоваться доказательствами по делу и могу обеспечить подсудимому справедливое и беспристрастное судебное разбирательство в соответствии с законом и доказательствами». Грей был отведен по причине, и отвод был отклонен судом первой инстанции. Мы постановили, что все возражения против компетентности Грея были ясно устранены вышеуказанным условием. Мы также сказали там: «Сформированное мнение, по-видимому, не было твердым, а было легкого и преходящего характера, которое в любое время не дисквалифицировало бы присяжного от службы».

Выражения Сэндфорда в рассматриваемом деле относительно сформированного им мнения не так сильны, как те, что использовал Грей в деле Уилсона относительно своего мнения. Впечатления Сэндфорда не были такими, которые отказались бы уступить показаниям, которые могли быть предложены, и не были они такими, чтобы закрыть его разум для справедливого рассмотрения показаний. Это не были «сильные и глубокие впечатления», такие, о которых упоминал главный судья Маршалл, когда он сказал на суде над Аароном Берром за государственную измену: «Те сильные и глубокие впечатления, которые закроют разум против показаний, которые могут быть предложены в противовес им, которые будут бороться с этими показаниями и сопротивляться их силе, действительно составляют достаточное возражение» к присяжному. (1 Burr’s Trial, 416.)

Адвокаты защиты, по-видимому, утверждают в своем аргументе, что вышеуказанное условие является неконституционным, поскольку оно нарушает раздел 9 статьи 2 настоящей Конституции этого штата, который гарантирует обвиняемой стороне в каждом уголовном преследовании «скорое публичное судебное разбирательство беспристрастными присяжными округа или района, в котором, как утверждается, было совершено преступление». Мы не думаем, что условие является неконституционным по указанной причине. Правило, которое оно устанавливает, при мудром применении не ведет к выбору пристрастных присяжных. Напротив, оно стремится обеспечить интеллект в ложе присяжных и исключить из нее то дремучее невежество, которое часто подвергало систему присяжных справедливому критике. Статут по этому предмету, аналогичный нашему и атакованный как неконституционный по той же причине, что указана здесь, был признан конституционным Апелляционным судом штата Нью-Йорк в деле «Стоукс против народа», 53 N. Y. 171.

Присяжный Сэндфорд далее заявил, что у него есть предубеждение против социалистов, коммунистов и анархистов. Это не дисквалифицировало его от участия в качестве присяжного. Если бы теории анархистов были претворены в практическое действие, они повлекли бы за собой уничтожение всех законов и правительства. Закон и правительство не могут быть отменены без революции, кровопролития и убийства. Социалист или коммунист, если бы он попытался привести в практическое действие свою доктрину об общности имущества, уничтожил бы индивидуальные права на собственность. Практически рассматриваемая, идея отнятия у человека его собственности без его согласия с целью помещения ее в общий фонд для блага общества в целом влечет за собой совершение кражи и грабежа. Поэтому предубеждение, которое обычный гражданин, смотрящий на вещи с практической точки зрения, имел бы против анархизма и коммунизма, было бы не чем иным, как предубеждением против преступления.

В деле «Winnesheik Insurance Co. против Шуэллера», 60 Ill. 465, мы сказали: «Человек может иметь предубеждение против преступления, против подлого действия, против нечестности и все же быть компетентным присяжным. Это правильно, и такое предубеждение никогда не заставит присяжных предвзято судить невиновного и честного человека». В деле «Робинсон и др. против Рэндалла», supra, мы снова сказали: «Таким образом, сам факт того, что присяжный может иметь предубеждение против преступления, не дисквалифицирует его как присяжного. Присяжный может быть предубежден против кражи, или взлома, или убийства, и все же такой факт ни в малейшей степени не дисквалифицировал бы его от участия в присяжных для суда над каким-либо лицом, которое могло быть обвинено в одном из этих преступлений».

Сэндфорд заявил, что он «попытается судить дело на основании доказательств, представленных здесь, на основании вопроса, который представлен здесь». Вопрос, представленный здесь, заключался в том, были ли подсудимые виновны или невиновны в убийстве Матиаса Дж. Дегана. Любое предубеждение против коммунизма или анархизма не сделало бы присяжного неспособным судить этот вопрос справедливо и беспристрастно.

Мы не можем видеть, что суд первой инстанции совершил ошибку, отклонив отвод по причине двенадцатого присяжного. Поскольку это так, не представляется, что подсудимые были ущемлены или что их права были каким-либо образом ущемлены его выбором в качестве присяжного.

По ходатайству о новом судебном разбирательстве подсудимые зачитали три аффидевита с целью показать, что вскоре после 4 мая 1886 года двое присяжных высказали выражения, показывающие предубеждение против подсудимых. Двое присяжных сделали встречные аффидевиты, отрицая, что они использовали выражения, приписываемые им.

Мы не думаем, что аффидевиты удовлетворительно доказали ранее выраженные мнения со стороны двух упомянутых присяжных. Это была опасная практика — позволять отменять вердикты на основании ex parte аффидевитов о том, что, как утверждается, говорили присяжные до того, как они были вызваны действовать в качестве присяжных. Стороны, делающие такие аффидевиты, не подвергаются никакому перекрестному допросу, и правдивость их заявлений не подвергается никакому тесту вообще. Мы придерживаемся взглядов, которые мы недавно выразили по этому предмету в деле «Хьюз против народа», 116 Ill. 330.

Подсудимые утверждают, что, хотя они имели право на сто шестьдесят императивных отводов, штат имел право только на двадцать, и они обвиняют как ошибку то, что штату было разрешено императивно отвести более двадцати кандидатов. Статут гласит: «Адвокат, осуществляющий обвинение от имени народа, допускается к императивному отводу такого же числа присяжных, на которое имеет право обвиняемый». (Rev. Stat. chap. 38, sec. 432.) Мы не можем представить, как язык может быть яснее, чем тот, что использован здесь. Он объясняет сам себя и не требует дальнейшего замечания. Подсудимые также утверждают, что суд первой инстанции совершил ошибку, отказав в отдельном судебном разбирательстве, от других подсудимых, подсудимым Спайсу, Швабу, Филдену, Нибу и Парсонсу. Ошибка не может быть назначена при отказе в предоставлении отдельных судебных разбирательств, когда несколько лиц обвиняются совместно. Это был вопрос усмотрения суда ниже. Мы так решили в деле «Матон и др. против народа», 15 Ill. 536. Мы не в состоянии увидеть никакого злоупотребления усмотрением в этом деле.

Подсудимые также заявляют протест против поведения специального пристава. [Регулярный состав был исчерпан, и подсудимые возразили «против того, чтобы шериф вызывал достаточное количество лиц для заполнения состава» присяжных, суд назначил специального пристава по имени Райс для вызова таких лиц согласно разделу 13, главы 78, Пересмотренных статутов. По ходатайству о новом судебном разбирательстве подсудимые зачитали аффидевит некоего Стивенса, в котором Стивенс поклялся, что слышал, как некий Фавор сказал, что он, Фавор, слышал, как Райс сказал, что он, Райс, вызывает в качестве присяжных таких людей, которых защита будет вынуждена отвести императивно и т. д. Подсудимые затем сделали ходатайство, основанное на этом аффидевите, чтобы Фавор был принужден прийти в суд и дать показания о том, что Райс сказал ему. Отказ суда удовлетворить заявление оспаривается как ошибка.

Заявления в аффидевите были простыми слухами и были слишком неопределенными и отдаленными, чтобы основывать на них какое-либо ходатайство. Более того, если Райс действительно сделал упомянутое замечание Фавору, не представляется, что подсудимые пострадали от этого. Нет ничего, что показывало бы, что Райс делал какие-либо замечания любого рода, надлежащие или ненадлежащие, присяжным, которых он вызвал. В дополнение к этому не показано, что подсудимые вручили Фавору повестку, чтобы заложить основу для принуждения его явки.

Мы думаем, что курс, проводимый на суде относительно способа формирования состава присяжных, был правильным и в соответствии с ясным значением раздела 21, главы 78, Пересмотренных статутов. Этот раздел гласит «что присяжные должны быть рассмотрены и приняты панелями по четыре человека сторонами, начиная с истца». Штат не обязан представлять подсудимым вторую панель до того, как подсудимые представят ее обратно по четыре.

Мы не можем видеть, что замечания прокурора штата в его аргументе присяжным были отмечены какими-либо такими непристойностями, которые требуют отмены решения. «Уилсон против народа», supra, и «Гаррити против народа», 107 Ill. 162.

В своем длинном аргументе адвокаты защиты делают некоторые другие пункты второстепенной важности, которые здесь не замечены. Что касается них, достаточно сказать, что мы рассмотрели их и не считаем их обоснованными.

Решение Уголовного суда округа Кук подтверждено.

После прочтения решения судья Малки заявил, что у него было намерение, если бы здоровье позволило, подать отдельное мнение. Он сказал:

«Хотя я согласен с достигнутым выводом, а также с общим взглядом, представленным в поданном решении, я не хочу, чтобы меня понимали как утверждающего, что протокол свободен от ошибок, ибо я не думаю, что это так. Я тем не менее придерживаюсь мнения, что ни одна из ошибок, на которые жалуются, не является настолько серьезного характера, чтобы требовать отмены решения.

Ввиду количества подсудимых на суде, большой продолжительности времени, в течение которого он продолжался, огромного количества показаний, предложенных и рассмотренных судом, и почти бесчисленных постановлений, которые суд был обязан сделать, удивление для меня заключается в том, что ошибки не были более многочисленными и более серьезными, чем они есть.

Короче говоря, после тщательного изучения протокола и предоставления всем вопросам, возникающим из него, моего самого лучшего размышления, с искренним и добросовестным желанием верно выполнить весь мой долг, я полностью удовлетворен тем, что достигнутый вывод оправдывает закон, совершает полное правосудие между заключенными и штатом, и что он полностью оправдан законом и доказательствами».

ГЛАВА XXXV.

Последняя юридическая борьба — Потребность в деньгах — Привлечены дорогие адвокаты — Работа «Комитета защиты» — Помилование, единственная надежда — Просьбы о милосердии к губернатору Оглсби — Любопытные изменения настроений — Замечательное предложение Спайса — Ужасная смерть Лингга — Бомбы в коробке из-под крахмала — Случайное открытие — Моя собственная теория — Описание «бомб самоубийц» — Значение короткого запала — «Считай до четырех и бросай» — Детали самоубийства Лингга — Человеческий обломок — Кровавая запись в камере — Решение губернатора — Филден и Шваб доставлены в пенитенциарное учреждение.

НЕСМОТРЯ на это сокрушительное поражение со стороны Верховного суда Иллинойса, адвокаты анархистов не потеряли надежду. Они сразу же приступили к формулированию планов по передаче своего дела в высший трибунал по закону, Верховный суд Соединенных Штатов, и некоторое время они неустанно трудились над подготовкой необходимых оснований, на которых можно было бы довести дело до юрисдикции этого суда. Пункт, на который они в основном полагались, был конституционным вопросом, включающим действительность закона о присяжных штата Иллинойс, но время было необходимо, чтобы привести в надлежащую форму другие вопросы, побочные к главному вопросу, вытекающие из постановлений в суде первой инстанции. Тем временем нужны были деньги, точно так же, как они были нужны во время судебного процесса и апелляции в Верховный суд штата. Было решено привлечь к службе осужденных людей выдающихся конституционных юристов, имеющих национальную репутацию, а также высокое положение перед высшим трибуналом страны, и взносы, соответственно, искались по всей стране «Комитетом защиты» анархистов Чикаго, органом, который был организован до судебного процесса. В соответствии с призывом было подписано много денег, и местные адвокаты начали искать юридическую помощь среди самых известных толкователей конституции в Союзе, чтобы надлежащим образом подготовить дело для представления в Вашингтоне. Капитан Блэк, которому эта обязанность, по-видимому, была в основном поручена, наконец остановил свой выбор на генерале Прайоре из Нью-Йорка и Дж. Рэндольфе Такере, и с этими выдающимися юристами он провел долгие консультации о лучших пунктах, которые можно сделать перед судом последней инстанции. Генерал Бенджамин Ф. Батлер также был привлечен к делу в качестве специального адвоката для Спайса и Филдена.

Наконец, в четверг, 27 октября 1887 года, дело было передано в Верховный суд Соединенных Штатов, и аргументы сторон были заслушаны полным составом суда. Первым выступил мистер Такер, который некоторое время удерживал внимание суда, утверждая, что закон штата Иллинойс о присяжных противоречит Четырнадцатой поправке к Конституции Соединенных Штатов. Эта поправка, по его словам, была принята и истолкована судом как мера для особой защиты негров, и он настаивал на том, что она должна быть применена и для защиты белых. На этом пункте он остановился довольно подробно, потратив почти все отведенное ему время, а затем перешел к доказательству того, что при формировании состава суда присяжных не были выбраны беспристрастные люди, поскольку некоторые из них — в частности, Денкер и Сэндфорд — уже сформировали мнение на основе газетных публикаций, но, несмотря на этот факт, были допущены к участию в процессе согласно постановлениям суда. Он утверждал, что первые десять поправок к Конституции ограничивают штаты в принятии законов, ущемляющих права граждан. Весь его аргумент был представлен мастерски и привлек к себе пристальное внимание.

Бенджамин Ф. Батлер привел несколько дополнительных доводов к тем, что были изложены в его кратком изложении дела, но основной упор в его защите был сделан на то, что его клиенты, Спайс и Филден, являются иностранцами и прибыли в эту страну на основании договоров, заключенных с Германией и Англией задолго до принятия закона штата Иллинойс о присяжных.

Генеральный прокурор штата Иллинойс Хант ответил на различные доводы, выдвинутые заявителями, показав, что Федеральная конституция в своих первых десяти поправках не ограничивает права штата в регулировании порядка отбора присяжных и что ни один из подсудимых не может найти убежища под защитой упомянутых договоров. Это была красноречивая и мастерская аргументация, и ее влияние на суд впоследствии проявилось в решении, которое в точности следовало позиции мистера Ханта по рассматриваемым вопросам.

Прокурор штата Гриннелл присутствовал лишь для того, чтобы помочь генеральному прокурору указать на ключевые моменты в протоколе судебного разбирательства, с которыми он был прекрасно знаком, но по просьбе суда он также выступил с довольно пространной речью. Он остановился на некоторых деталях процесса и представил ясное и краткое изложение дела. После него выступил генерал Батлер, который говорил довольно долго, но не выдвинул никаких новых доводов, за исключением того, что настаивал на факте принуждения Спайса к даче показаний против самого себя.

Слушания заняли два дня, и суд отложил вынесение решения до среды, 2 ноября. В этот день суд постановил относительно утверждения о том, что первые десять поправок к Конституции ограничивают права штата при принятии законов, затрагивающих личные права, что они «не предназначались для ограничения полномочий правительства штата в отношении их собственных граждан, а должны действовать только в отношении национального правительства». Это было решено более пятидесяти лет назад, и с тех пор данное решение неукоснительно соблюдалось. «В ходе прений утверждалось, — заявил суд, — что, хотя первоначально первые две поправки были приняты как ограничения федеральной власти, тем не менее, поскольку они обеспечивают и признают фундаментальные права, права человека по общему праву, они делают их привилегиями и иммунитетами человека как гражданина Соединенных Штатов и не могут быть ущемлены штатом в соответствии с Четырнадцатой поправкой». Вкратце, выдвинутые возражения сводились к тому, что закон штата, в толковании суда, лишил заявителей права на суд беспристрастных присяжных и что Спайс был принужден дать показания против самого себя. Закон, против которого было выдвинуто особое возражение, продолжил суд, был утвержден 12 марта 1874 года и вступил в силу 1 июля того же года. Заявители утверждали, что суд первой инстанции, действуя на основании этого закона, принудил их против воли согласиться на суд присяжных, которые не были беспристрастными, и тем самым лишил их одного из фундаментальных прав, которыми они обладали как граждане Соединенных Штатов согласно Федеральной конституции, и что в случае приведения приговора в исполнение они будут лишены жизни «без надлежащей правовой процедуры». Затем суд сослался на допустимые для заявителей отводы без объяснения причин и постановил, что при их использовании конституционное право обвиняемых было соблюдено.

«Хотя присяжный, вызванный в суд, — заявил суд, — мог сформировать мнение на основе слухов или газетных сообщений, он все же остается квалифицированным присяжным, если заявляет, что может справедливо и беспристрастно вынести вердикт в соответствии с законом и доказательствами. Действительно, норма закона штата Иллинойс в толковании суда первой инстанции существенно не отличается от той, что была принята судами многих других штатов без какого-либо специального законодательства. Мы полностью согласны с Верховным судом штата Иллинойс в том мнении, что закон по своей сути, в толковании суда первой инстанции, не противоречит разделу 9 статьи 2 Конституции этого штата, который гарантирует обвиняемой стороне в любом уголовном процессе скорый суд беспристрастных присяжных того округа или района, в котором, как утверждается, было совершено преступление».

Говоря о предполагаемой предвзятости одного из присяжных — Денкера, — суд отмечает, что ни одна из сторон по окончании допроса не заявила присяжному отвод без объяснения причин. «Когда это произошло, не отрицалось, — говорит суд, — что у подсудимых оставалось еще 143 отвода без объяснения причин, или около того». Что касается присяжного Сэндфорда, суд заявил, что «по окончании его допроса со стороны защиты присяжному был заявлен отвод по причине, и прокурор штата, убедившись, что все отводы без объяснения причин со стороны подсудимых были исчерпаны, взял на себя допрос присяжного». Поскольку затем выяснилось, что он может вынести беспристрастный вердикт, он был приведен к присяге в соответствии с надлежащими постановлениями суда.

Что касается принуждения Спайса к даче показаний против самого себя, суд постановил, что, поскольку он добровольно вызвался дать показания в свою пользу, тем самым он обязался подчиниться надлежащему перекрестному допросу. Однако было сказано, что чтение письма Моста не является надлежащим доказательством. «Это, — продолжил суд, — вопрос права штата в судах штатов, а не федерального права». Было упомянуто о предполагаемом необоснованном обыске и изъятии бумаг и имущества некоторых подсудимых, а также об их использовании в качестве доказательств в ходе судебного разбирательства. Особая ссылка была сделана на письма Моста к Спайсу, по поводу которых он подвергся перекрестному допросу; но «нам, — сказал суд, — не было указано ни на одну часть протокола, в которой фигурировало бы возражение против использования этих доказательств по данной причине», и поэтому, «поскольку так утверждает Верховный суд Иллинойса, мы не можем рассматривать связанный с этим конституционный вопрос».

В связи с этим в удовлетворении ходатайства о пересмотре дела, содержащегося в поданных петициях и кратких изложениях, а также в представленных по существу аргументах, было отказано.

Покойный председатель Верховного суда Уэйт зачитал решение, и не было ни одного особого мнения, что подавляющим образом подтвердило важнейшие постановления, вынесенные судьей Гэри, и засвидетельствовало неприступность позиции, занятой штатом.

Заключенные в тюрьме округа Кук теперь столкнулись с ужасной участью, ожидающей их через девять дней после вынесения решения Верховного суда. Но, подобно утопающим, хватающимся за соломинку, они обратились к исполнительной власти с просьбой о помиловании. Их адвокаты, особенно капитан Блэк, питали большие надежды на получение от губернатора Оглсби замены смертной казни тюремным заключением. Соответственно, были предприняты шаги в этом направлении. Петиции на имя главы исполнительной власти Иллинойса были немедленно пущены в ход для сбора подписей, а друзья и сочувствующие осужденным занялись написанием личных писем с мольбой о милосердии.

По мере приближения дня казни было удивительно наблюдать, как многие из тех, кто до этого требовал крови в искупление за бойню на Хеймаркет, теперь прилагали усилия, чтобы добиться помилования. Своими глазами я видел людей, которые больше всех шумели, выкрикивая: «Повесить анархистов! Не давайте им шанса на жизнь. Уничтожьте их немедленно. Их нужно выжечь каленым железом; остальные должны покинуть страну», — они первыми начали сдавать позиции. Они стали называть обреченных анархистов «бедными невинными людьми; слишком жестоко их вешать. Если бы они только пообещали исправиться в будущем, власти должны были бы их отпустить». Были и другие, кто желал видеть исполнение законов, но не выразил своих истинных чувств в период, непосредственно предшествовавший дню, назначенному для казни. Когда стало почти очевидно, что анархисты должны быть повешены, они проявили твердость и открыто заявили, что эти люди полностью заслуживают виселицы и должны быть казнены, как того требует вердикт присяжных.

Некоторые из тех, кто оказывал моральную поддержку обвинению, дошли даже до того, что предоставляли комнаты в своих домах для встреч лиц, заинтересованных в ходатайстве о помиловании, и убежденные анархисты и социалисты вытягивали ноги под столами из красного дерева и шаркали грязными ботинками по бархатным коврам в домах, которые до этого принадлежали владельцам, на улицах и на торговых площадях клеймившим анархистов самыми последними словами. Но были и те, кто с момента окончания суда и до последнего момента верил, что закон должен идти своим чередом, и они составляли подавляющее большинство. Губернатор Оглсби сделан из твердого материала, но даже самые суровые и стойкие натуры, с самым ясным пониманием долга и самой абсолютной верой в виновность, уступили бы общественному мнению как лучшему ориентиру в деле, связанном с жизнями человеческих, грешных существ. На самом деле общественное мнение поддерживало вердикт и уступило лишь в вопросе смягчения приговора Филдену и Швабу, что было оправдано смягчающими обстоятельствами в их делах.

День решительных действий приближался, и 9 ноября капитан Блэк в сопровождении своей жены, Джорджа Шиллинга, миссис Шваб, миссис и мисс Спайс, мисс Энгель, мисс Мюллер, возлюбленной Лингга, и миссис Фишер отправился в Капитолий в Спрингфилде, чтобы лично просить о милосердии. «Комитет по амнистии», организованный незадолго до этого для привлечения внимания к предотвращению казни, был представлен Корой Л. В. Ричмонд, известной проповедницей спиритизма, и несколькими другими лицами менее известными. Мистер У. М. Солтер из Этического общества Чикаго, генерал М. М. Трамбулл, Генри Д. Ллойд и С. П. Макконнелл также отправились в столицу штата со специальными миссиями в защиту того или иного анархиста, кроме того, было большое количество представителей рабочих. Губернатор Оглсби, который к тому времени накопил огромную массу писем и получил длинные петиции из Чикаго и всех других частей страны, даже от Парижской коммуны, принял различные делегации в своем кабинете в Исполнительном департаменте.

Первым выступил капитан Блэк, который представил длинную петицию, которую он зачитал, подписанную Швабом, Филденом и Спайсом. В ней излагались основания, по которым требовалось применение права на помилование, утверждалось, что подписавшие ее полностью невиновны в каком-либо знании о бросании бомбы, и приводилось краткое изложение истории дела. В ней было приведено десять причин для просьбы о помиловании. Эти причины можно резюмировать следующим образом: 1. Они были невиновны в бросании бомбы, как по действию, так и по умыслу. 2. Они не имели никакого представления о каком-либо намерении или договоренности относительно бросания бомбы. 3. Они (те, кто присутствовал) призывали к миру на митинге на Хеймаркет и там отрицали какую-либо цель насилия. 4. В суде было разрешено представить большое количество доказательств, которые не имели прямого отношения к предъявленному преступлению, и была предпринята попытка доказать, что их высказывания и советы касались только «оборонительных действий рабочего класса против любых незаконных нападений на них», и, публично выражая свои чувства пером и словом, они не осознавали, что нарушают закон. 5. Согласно допущенному правилу ответственности, которое противоречило англосаксонскому законодательству, но было выражено в статутном праве штата, они считались соучастниками «за действие предполагаемого, но абсолютно неизвестного и неидентифицированного исполнителя, когда исполнитель преступления мог действовать не как агент, а как враг обвиняемых»; и их судили как «предполагаемых лидеров общего движения или заговора, охватывающего гораздо большее число людей». 6. Их суд проходил во время большого общественного возбуждения, когда пресса и общественность требовали их осуждения как врагов общественного порядка. 7. Что людям с сильными предубеждениями против них было позволено заседать в жюри присяжных. 8. Их судили не люди в соответствии с конституционными правами, а присяжные «с предвзятым мнением об их виновности, вызванным и подогретым ежедневным чтением газет», чьи колонки никогда не переставали их осуждать. 9. Некоторые из них подверглись незаконным перекрестным допросам, и «положения Конституции и закона были отброшены, а имущество, незаконно изъятое при несанкционированных обысках, было представлено для достижения обвинительного приговора». 10. Они верили и утверждали, что специальный судебный пристав, которому было поручено обеспечение присяжных для суда, намеренно выбирал людей, чьи взгляды, как он был уверен, были враждебны им.

Капитан Блэк прокомментировал каждый пункт, изложенный в петиции, и объяснил, что до момента митинга на Хеймаркет его клиенты пользовались абсолютным, единодушным попустительством муниципальных властей на всех своих публичных и тайных собраниях. Он также зачитал аффидевит Отиса С. Фейвора, чтобы показать, что судебный пристав сказал аффидеанту, что он «ведет это дело» (имея в виду отбор присяжных для суда над анархистами) и «знает, что делает».

Защита была красноречивой и убедительной, но губернатор ни единым жестом не показал, насколько она повлияла на его суждение по делу.

Миссис Ричмонд говорила о петициях, которые представил ее комитет, содержащих множество подписей, и объяснила, что «большинство тех, кто их подписал, сделали это, потому что считали вопросом государственной политики, что этих людей не следует вешать». Еще одна причина, которую она выдвинула, заключалась в том, что «эти люди не замышляли убийства, и невозможно доказать, что они имели какую-либо прямую связь с бросанием бомбы, которая стала причиной смерти офицера Дегана». Она утверждала, что общественное мнение единодушно в том, что этими людьми нельзя жертвовать. «Потрясение для подрастающего поколения будет таким, что потребуется пятьдесят или сто лет, чтобы его стереть, и мы верим, что оно никогда не могло бы быть стерто из записей этого штата». Она просила заменить приговор «на более высоком основании, что это должно быть сделано ради благополучия народа», а затем, посетовав на существование смертной казни в Иллинойсе, она сказала, что если губернатор проявит милосердие, его имя навсегда будет вписано в свиток человечности вместе с именем мученика Авраама Линкольна. «Я снова умоляю вас, сэр, проявить милосердие к этим осужденным людям и вписать свое имя в число тех, кто осмелился сделать для человечества то, в чем отказали все суды страны».

Генерал М. М. Трамбулл подготовил брошюру относительно судебного процесса, и после вручения копии губернатору и привлечения внимания к тому факту, что он рассмотрел в ней несправедливость суда, он сделал несколько замечаний, закончив следующим образом: «От имени семей этих людей; от имени самих людей; от имени тысяч и сотен тысяч людей, которые сочувствуют им в их несчастьях, я умоляю Ваше Превосходительство проявить милосердие в их деле».

Элайджа М. Хейнс, бывший спикер Палаты представителей Иллинойса, сказал: «Я пришел сюда, Ваше Превосходительство, не как другие, чтобы взывать к исполнительной власти этого штата с просьбой об акте милосердия; я также не пришел сюда, представляя петиционеров. Но я пришел сюда, представляя мнение, взывающее к исполнительной ветви власти с просьбой об акте справедливости». Его защита основывалась просто на принципе справедливости, а не политики, и он утверждал, что то, что было преступлением много лет назад, сейчас не является преступлением, и что «этот приговор в настоящее время не был бы приговором варварской расы, которая предшествовала нам». Он утверждал, что никакой заговор не был доказан и что люди были приговорены к смерти из-за предрассудков. Он не верил в смертную казнь и заключил, что «своеобразная сложность этого дела сделала бы казнь этих людей опасной для интересов общества».

Сенатор штата Стритер выступил с короткой речью. Он начал со слов: «Мы здесь не для того, чтобы оправдывать какое-либо преступление, но мы действительно верим, что это дело знаменует собой эпоху в нашей истории; что вы и я, губернатор, и живущие люди, вероятно, никогда не сталкивались и никогда больше не столкнемся с подобной чрезвычайной ситуацией в истории. Это почти не имеет аналогов». Затем он попросил о помиловании на основании «общего блага общества» и попросил губернатора внимательно рассмотреть петицию.

Мистеры Бэйли и Кэмпбелл, представляющие Ассамблею профсоюзов Куинси, штат Иллинойс, каждый сказал несколько слов в защиту обреченных людей, и за ними последовал Уильям Урбан, который говорил «от имени немецких рабочих Северного Чикаго» и представил набор резолюций, принятых Центральным профсоюзом.

Л. С. Оливер от имени «Комитета по амнистии» сделал несколько заявлений и представил петицию, содержащую 41 000 подписей.

Мистер Шулленберг из Детройта, штат Мичиган, сказал, что представляет сорок пять организаций, и от их имени попросил о помиловании.

К. Г. Диксон из Чикаго также представил длинную петицию и довольно долго обращался к губернатору. За ним последовал Сэмюэл Гомперс из Нью-Йорка, президент Американской федерации труда, который рассказал о движении за восьмичасовой рабочий день и заявил, что полиция несет ответственность за беспорядки на Хеймаркет. Он сказал, что тысячи людей будут считать, что эти люди были казнены за то, что они отстаивали свободу слова и свободу собраний, и утверждал, что во всем цивилизованном мире поднялся протест против казни этих людей. Он заключил, что бросание той бомбы убило движение за восьмичасовой рабочий день, и что, если бы не это, оно было бы в значительной степени успешным.

Другие выступления были сделаны Эдвардом Кингом из Окружной ассамблеи 49 из Нью-Йорка, президентом Куинном из той же организации и Джорджем Шиллингом. Затем различные делегации удалились, чтобы позволить родственникам обреченных людей лично переговорить с губернатором, и каждый из них по очереди привел несколько причин, почему губернатор должен быть снисходителен.

После этой конференции мистер Дж. Р. Бьюкенен и миссис Джордж Шиллинг в сопровождении двух друзей добились аудиенции у губернатора и представили личное письмо от Августа Спайса. В этом письме, датированном 6 ноября, среди прочего он писал:

«Я не забочусь о том, чтобы доказывать свою невиновность в каком-либо преступлении, и в том, в котором меня обвиняют в частности. Я сделал это и оставляю остальное на суд истории... Если должна быть жертва жизни, разве моей жизни не будет достаточно? Прокурор штата округа Кук не просил большего. Возьмите это тогда! Возьмите мою жизнь! Я предлагаю ее вам, чтобы вы могли удовлетворить ярость полуварварской толпы и спасти жизнь моих товарищей».

Этот отрывок полностью отражает весь смысл письма.

Мистеры Солтер, Ллойд и Макконнелл затем посетили губернатора и выступили от имени этих людей.

Мистер Эдвард Джонсон, торговец сланцем и камнем из Чикаго, представил петицию от имени бывших работодателей Филдена, насчитывающую тридцать одну фирму, и в этом документе они заявили, что знали Филдена пятнадцать лет как честного, трудолюбивого, трезвого, надежного работника, без жестоких или кровавых инстинктов, и что единственная проблема с ним заключалась в том, что «он был проклят даром грубого красноречия, роковой легкостью речи, и имел всепоглощающее желание похвалы и аплодисментов своих собратьев, и в этом заключалась причина его падения».

Эта петиция сопровождалась личным письмом от Филдена, датированным 5 ноября 1887 года. После рассказа о своих ранних годах и интересе к делу рабочих, письмо заканчивается:

«Я был опьянен аплодисментами моих слушателей, и чем яростнее был мой язык, тем больше аплодисментов я получал. Моя аудитория и я взаимно возбуждали друг друга. Я думаю, однако, что это правда, что ради сенсационных или иных целей мне вкладывали в уста слова и приписывали их мне, которые я никогда не произносил; но, правда это или нет, я говорю сейчас, что больше не считаю правильным, чтобы какой-либо класс общества пытался исправить свои собственные обиды насилием. Я теперь вижу, что многое из того, что я сказал под влиянием возбуждения, было неразумным, и обо всем этом я сожалею. Неправда, однако, что я когда-либо сознательно пытался подстрекать кого-либо к совершению преступления. Хотя я признаю, что принадлежал к организации, которая была занята в одно время подготовкой к социальной революции, я не был вовлечен ни в какой заговор по изготовлению или бросанию бомб. Я никогда не владел и не носил револьвер в своей жизни и не стрелял из него на Хеймаркет. У меня не было ни малейшего представления о том, что митинг на Хеймаркет будет чем-то иным, кроме мирного и упорядоченного, подобного тем, к которым я часто обращался в этом городе, и я был крайне поражен его кровавым исходом, и всегда остро чувствовал потерю жизни и страдания, там причиненные.

«Ввиду этих фактов я почтительно заявляю, что, хотя я с сожалением признаю использование экстравагантных и неоправданных слов, я не убийца. У меня никогда не было убийственного умысла, и я смиренно молю об избавлении от участи убийцы. Что эти утверждения правдивы, я снова торжественно подтверждаю каждой связью, которую считаю священной, и я надеюсь, что Ваше Превосходительство уделит внимательное слушание существу моего дела, а также делам моих заключенных товарищей, которые были приговорены вместе со мной».

Судья Гэри и мистер Гриннелл также написали письмо, в котором изложили это естественное желание Филдена получить аплодисменты и заявили, что нет никаких доказательств, показывающих, что он знал о каких-либо приготовлениях к бросанию бомбы. Они считали его честным и трудолюбивым человеком и думали, что помилование в его случае было бы оправданным.

Письмо от Шваба также было представлено губернатору. Оно было коротким и гласило следующее:

«В дополнение к петиции, ранее подписанной мной, я желаю сказать, что я осознаю, что многие мои высказывания в связи с трудовой агитацией прошлого, выражения, сделанные под сильным возбуждением и часто без какого-либо обдумывания, были неосмотрительными. Об этих я сожалею, полагая, что они должны были иметь тенденцию подстрекать к ненужному насилию зачастую. Я протестую снова, что у меня не было мысли или цели насилия в связи с митингом на Хеймаркет, который я даже не посещал, и что я всегда сожалел о результатах этого митинга».

Это сопровождалось письмом от судьи Гэри, соглашающегося с мнением прокурора штата Гриннелла, что дело Шваба заслуживает рассмотрения, так как человек был без друзей и, очевидно, был послушным инструментом в руках более волевых людей. Джордж К. Ингем также написал, сказав, что если помилование будет предоставлено Филдену и Швабу, оно не будет неуместным.

В то время как дело обсуждалось в Спрингфилде, Парсонса, Лингга, Энгеля и Фишера их друзья настоятельно призывали отправить личные письма с просьбой о помиловании, но каждый категорически отказался. Они писали письма губернатору, но заявляли, что не примут помилование, если оно не восстановит их в полной свободе. Они утверждали, что не совершили никакого зла, и, следовательно, не могут просить о милосердии, кроме того, которое освободило бы их из тюрьмы.

В тот же день, когда делегации предстали перед губернатором, мистер Вер В. Хант предстал перед судьей Ричардом Дж. Прендергастом из Окружного суда в Чикаго и подал петицию о проверке вменяемости Лингга. В качестве свидетелей он назвал доктора Джеймса Г. Кирнана, Джорджа Э. Детвайлера, Фердинанда Спайса, Иду Спайс, Генри Спайса, Криса Спайса, мистера Куттлмана, Густава Поха, Луи Зеттера, мистера Линнемейера и В. Бенттина. После прений судья Прендергаст постановил, что ввиду решения Верховного суда, подтверждающего приговор Уголовного суда, он не обладает юрисдикцией. На следующий день мистер Хант представил ту же петицию судье Фрэнку Бейкеру, но после заслушивания аргументов суд отказался рассматривать вопрос о вменяемости изготовителя бомб.

Еще один любопытный ход был сделан в защиту Парсонса в день, предшествующий казни. Это было ходатайство о выдаче судебного приказа habeas corpus от адвоката Саломона, которое было представлено судье М. Ф. Тули. Основания, на которых оно базировалось, заключались в том, что решение, подтвержденное Верховным судом, было направлено против семи человек, а не против одного, и что заключенный, не присутствовавший в суде при вынесении приговора, не может быть казнен по нему. Он также утверждал, что смертный приговор не является законным, поскольку он не был вынесен от имени народа штата Иллинойс. Судья Тули сказал, что суд не имеет полномочий исправлять какие-либо ошибки Верховного суда и что заключенный законно находится под стражей шерифа, и ходатайство, соответственно, будет отклонено.

ТЮРЕМЩИК ФОЛЬЦ. С фотографии.

В то время как некоторые ожидали благоприятных результатов относительно решения губернатора, произошел инцидент, который охладил их ожидания и несколько повлиял на общественное мнение в убеждении виновности заговорщиков. Хотя это, вероятно, не имело никакого влияния на решение губернатора, анархисты в целом думали, что это сильно повредит делу их друзей в его глазах. Этим инцидентом было ужасное самоубийство Луи Лингга.

Пока анархисты были заключены в тюрьму округа Кук, они были размещены в той части помещений, которая известна как «ряд убийц». Этот ряд выходит на юг на первой галерее, в поле зрения входа в тюремный коридор, и был так назван потому, что в прошлом люди, обвиняемые в убийстве и ожидающие суда, или люди, осужденные за убийство и ожидающие исполнения приговора, содержались в камерах на этом ярусе. Лингг, самый дерзкий анархист из всех, занимал камеру № 22; Энгель — № 23; Спайс — № 24; Шваб — № 26; Филден — № 27 и Фишер — № 28. Во время задержания Нибе, до того как его отправили в тюрьму, он занимал камеру № 21. Все заключенные подвергались строгой тюремной дисциплине. Правила тюрьмы не знали послаблений в случае кого-либо, доставленного в эту часть учреждения, и каждое предписание выполнялось до самой последней буквы.

Тюремщик Фольц — ветеран службы, проработавший тюремщиком с перерывами двадцать два года, и он досконально понимает все требования тюремной дисциплины, чтобы предотвращать побеги и охранять от самоубийств и нападений. Я хорошо его знаю, и у него всегда одно ухо и один глаз открыты для поведения заключенных, а другой глаз и ухо — для собственной безопасности, подобно моряку, который отдает половину своего тела кораблю, а другую половину оставляет для собственной безопасности. Там, где заключено так много отчаянных персонажей, требуется предельная бдительность, чтобы держать их под контролем и удерживать от насильственных вспышек. Люди, чьи жизни были почти непрерывной записью проступков, преступлений и убийств, как правило, нелегко поддаются обращению, и удивительно, что так мало людей создают проблемы в ведении Фольца.

Одно из правил — регулярная проверка всех камер на наличие контрабандных предметов и исключение всех инструментов, рассчитанных на то, чтобы помочь заключенному совершить побег. Иногда во время этих проверок можно найти револьвер; в другое время — крошечную пилу для перепиливания решеток, а иногда — какой-нибудь инструмент для прорезания плит пола с целью добраться до вентиляционной шахты или попасть в канализацию внизу; и, хотя редко, даже обнаруживался контрабандный яд.

Все заключенные тщательно обыскиваются перед тем, как их запирают, но часто случается, что заключенным разрешается разговаривать со своими друзьями через клетку для адвокатов. Эта клетка представляет собой ограждение размером десять на шестнадцать футов, с железными прутьями и прочными проволоками, и хотя казалось бы невозможным пронести что-либо через узкие промежутки, время от времени отверстие раздвигается достаточно широко, чтобы пронести контрабандные предметы. Таким образом, многие вещи были обнаружены контрабандно ввезенными в тюрьму. Еда и деликатесы, передаваемые в тюремную канцелярию для заключенных, всегда тщательно проверяются, и эта мера предосторожности особенно тщательно применялась в случае с анархистами по мере приближения времени их казни.

В воскресенье утром, 6 ноября 1887 года, мистер Фольц отдал приказ около восьми часов утра обыскать камеры анархистов, и для этой цели были назначены заместители Джон Иган и О. Э. Хоган. Камера Лингга была осмотрена первой, и пока продолжался обыск, он был заперт в «клетке для адвокатов». Множество революционных книг, экземпляров «Арбайтер-Цайтунг» и других газет были вынесены и временно брошены в коридоре. В одном углу комнаты стоял десятифунтовый ящик из-под крахмала, в одном углу которого была керосиновая лампа, вокруг которой опять же были навалены луковицы. Ящик и лук были временно помещены на платформу галереи.

Офицеры собирались приступить к обыску камеры Энгеля, но как раз перед этим Хоган случайно пнул ящик, лук и все остальное с платформы вниз, на главный пол. В это время некоторые из заключенных, которые упражнялись в коридоре, заинтересовались содержимым мусора и, в надежде найти что-то, что они могли бы пожелать, начали обыск кучи. Некоторые из них казались особенно заинтересованными в чем-то, что они обнаружили, и Хоган, заметив их пристальный взгляд, остановился, чтобы посмотреть на них. Он заметил, что у одного из заключенных в руках было что-то странное. Иган также заметил то же самое и побежал вниз по лестнице. Прибыв на место, где собралась группа заключенных, он обнаружил, что любопытный предмет, который они рассматривали, был не чем иным, как динамитной бомбой. Бомба, по-видимому, выскочила из ящика, когда он упал на пол с платформы галереи выше, и интерес сразу сосредоточился на невинно выглядящем ящике. Мистер Иган нашел в нем три другие бомбы, и они были немедленно доставлены в кабинет тюремщика Фольца. Ящик был затем тщательно осмотрен, и было обнаружено, что у него двойное дно, в котором были спрятаны бомбы. Дней за шесть до этого ящик был доставлен в тюрьму, и, будучи по-видимому пустым, он был передан Линггу. Было очевидно, что он был сделан по инструкциям Лингга каким-то умелым плотником, который был близким другом, и, судя по его конструкции, он, кажется, был скопирован с сундука Лингга, который, как помнится, также имел двойное дно, и в чьем секретном отделении я нашел много динамита, вместе с мотком бикфордова шнура и запасом капсюлей. Либо бомбы были в ящике в то время, когда его принесли в тюрьму, либо они должны были быть контрабандно ввезены через временно форсированное отверстие в проволочной клетке. Официальные лица склоняются к первой теории.

Лингг был самым заинтересованным зрителем. По его действиям было очевидно, что обнаружение сильно обеспокоило его. Его лицо стало почти пепельно-серым от ярости, глаза буквально метали искры, и он бушевал в своей клетке, как заключенный в клетку хищный зверь. Он был безмолвен от гнева, и каждое движение выдавало энергию страсти, на которую было страшно смотреть.

Через некоторое время Лингга вывели из «клетки для адвокатов», и после этого он был заключен в камеру, подготовленную для него на нижнем этаже, где он мог находиться прямо под присмотром официальных лиц, которые к этому времени стали считать его очень опасным человеком. В десять часов того же утра я получил депешу от шерифа с просьбой немедленно прибыть в тюрьму. Прибыв туда, я встретил шерифа Мэтсона и тюремщика Фольца, и после того, как они объяснили обстоятельства утренней находки, четыре бомбы были переданы мне для осмотра. Я обнаружил, что все они были заряжены динамитом обычного типа, и высказал свое мнение, что они явно предназначались для суицидальных целей, чтобы избежать виселицы. Я не мог поверить, что они были сделаны для какой-либо другой цели. И шериф, и тюремщик согласились с этим мнением, и они выразили это посторонним, хотя в газетах распространялись сенсационные сообщения о том, что бомбы были контрабандно ввезены, чтобы быть использованными специально в день казни, чтобы взорвать тюрьму, заключенных и посетителей на все четыре стороны.

Я взял бомбы под свою ответственность и впоследствии, на участке, подверг их более тщательному осмотру. Все они были одного размера, длиной шесть дюймов, из трехвосьмидюймовой газовой трубы, и один конец каждой был заглушен бойлерной заклепкой длиной в один дюйм. На каждой заклепке было сделано около дюжины насечек острым зубилом, и после того, как заклепки были вставлены, горячий свинец был залит в трубу сверху, тем самым закрепляя их на месте. Деревянная пробка, через которую в центре было просверлено отверстие для капсюля и бикфордова шнура, была вставлена в другой конец каждой трубы; и таким образом заглушенная, с зарядом динамита внутри, это было самое разрушительное приспособление. Использованный динамит был обычного фабричного производства, капсюль-детонатор английского производства, а бикфордов шнур — смоляного, водонепроницаемого типа. Бикфордов шнур был отрезан длиной едва в дюйм, и шнур такой длины взорвал бы капсюль почти сразу, как только он был бы подожжен. Я объяснил эти особенности в общих чертах шерифу Мэтсону и тюремщику Фольцу и сказал им, что с таким коротким шнуром никто, использующий одно из этих смертоносных приспособлений, не смог бы зажечь его, а затем выбросить бомбу до того, как она взорвется. Она могла бы, как я объяснил им, быть придержана у тела или вставлена человеку в рот, и через мгновение после поджигания последовал бы взрыв. Следовательно, моя теория заключалась в том, что они были разработаны исключительно для суицидальных целей. Фотографическая иллюстрация суицидальных бомб приведена на странице 595.

БЕНДЖ. П. ПРАЙС.

Бомба, использованная на Хеймаркет, была того типа, который называют «пяти- и шестисекундным запалом». Запал на бомбе такого типа был отрезан длиной в четыре дюйма, и инструкция для анархистов при обращении с одной из них заключалась в том, чтобы отсчитать четыре, как только запал загорится, а затем бросить ее. Если бы бомбы, найденные в камере Лингга, имели такую длину запала, то могло бы быть возможно, что они предназначались для общего разрушения. Эти бомбы были, очевидно, сделаны по инструкциям Лингга. Он был единственным, кто делал бомбы, затыкая один конец свинцом, и, кто бы ни был тот человек, который их для него изготавливал, он должен был иметь какой-то предварительный опыт с Линггом в изготовлении бомб. Это можно было ясно увидеть, также, в том, как запал был закреплен в капсюлях. Было также очевидно, что человек должен был быть машинистом. Но никаких зацепок относительно его личности получить не удалось, и, конечно, Лингг никогда не давал ни малейшего намека никому из офицеров или даже своим сообщникам.

Впоследствии, как и следовало ожидать, за Линггом стали следить еще внимательнее. Никаким посторонним посетителям не разрешалось видеть его. Обнаружение взрывчатых веществ вызвало интенсивное и широко распространенное возбуждение, и шериф Мэтсон издал самые строгие приказы относительно не только Лингга, но и всех других заключенных анархистов. Этими приказами общественность была в значительной степени успокоена.

УЖАСНАЯ СМЕРТЬ ЛУИ ЛИНГГА.

Изготовитель бомб был переведен в камеру № 11, и каждый предмет, составляющий ее обстановку, был подвергнут самому тщательному осмотру. Казалось несомненным, что в этой камере не может быть динамита. Кроме этого, мистер Бенджамин П. Прайс, тюремный клерк, сделал своим особым делом присматривать за отчаянным человеком, и не казалось никакой возможности опасности с той стороны.

Но утром 10 ноября, в 8:45, официальные лица, а также обитатели тюрьмы были встревожены звуком ужасного взрыва. Констернация охватила всех на мгновение. Каждый предполагал, что какой-то печальный хаос был создан в какой-то части тюрьмы, и что его особый участок чудесным образом избежал этого. Все внутри тюремных пределов вскочили на ноги, и самые настойчивые расспросы были сделаны о причине шума. Даже обитатели камер в непосредственной близости от места, где произошел взрыв, думали, что какая-то другая часть здания была взорвана, и они не были уверены, пришла ли атака извне или изнутри.

Первая мысль приписала взрыв сообщникам анархистов снаружи. Это был совершенно естественный вывод. Всевозможные слухи о насильственных демонстрациях и попытках насильственного освобождения обреченных анархистов циркулировали по городу, и в тот момент, когда этот детонационный звук был услышан, предполагалось, что угрозы были наконец приведены в исполнение. Настолько громким был отчет, что люди, проходящие по улицам, окружающим тюрьму, воображали, что ужасное разрушение должно было быть создано внутри. Но после того, как первая вспышка возбуждения улеглась, источник суматохи был легко и быстро установлен.

Взрыв произошел в камере Лингга. Накануне вечером Лингг казался в одном из своих спокойных настроений, и когда дежурный по камере внимательно наблюдал за ним на следующее утро, ничего необычного не было обнаружено в его поведении. Лингг, казалось, спокойно отдыхал на своей койке, и не было ни малейшего указания на то, что замышлялось что-то трагическое. В то время как дежурный по камере, заместитель шерифа Осборн, на мгновение переключил свое внимание на что-то другое, однако, Лингг увидел свою возможность, украдкой встал со своей кровати, схватил свечу, которая тускло мерцала в углу камеры, и, прыгнув обратно на свою койку, положил бомбу в рот и применил пламя. В одно мгновение последовал громкий взрыв.

Официальные лица вскоре были в камере и нашли Лингга лежащим на боку на койке, с одной рукой, закинутой за голову, и другой, покоящейся на маленьком столе. Поток крови стекал по подушке, и лужи ее собрались на постельном белье. Заместители осторожно подняли его. Ужасное зрелище встретило их взгляд. Нижняя челюсть была почти полностью снесена, верхняя губа была полностью разорвана в клочья, большая часть его носа была в лохмотьях, только фрагмент его языка остался, и каждый след передних зубов исчез. То, что осталось от его щек, выглядело как плоть, разорванная стервятниками, и каждая зазубренная часть обильно кровоточила. Внутренняя часть его верхней челюсти была ужасно изрезана. Это выглядело так, как будто ни один человек не мог пережить такую рану ни на мгновение после ее нанесения. И все же изготовитель бомб был жив и дышал регулярно.

Лингг был немедленно переведен из камеры в большую ванную комнату рядом с кабинетом тюремщика и устроен так комфортно, как позволяли обстоятельства. Доктора Фенгер, Мойер и Блутхардт были немедленно вызваны, и они ответили немедленно. Они применили такие восстанавливающие средства, как подсказывала медицинская наука, но они нашли немало трудностей в остановке кровотечения и предотвращении попадания крови в горло человека и вмешательства в его дыхание. Время от времени он кашлял, и с каждым приступом выделял большое количество крови. Матрас, на котором он покоился, и пол под ним были пропитаны кровью, и ее сильный поток свидетельствовал о превосходном физическом состоянии — удивительной жизненной силе.

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ЛИНГГА. С фотографии.

Во время всех операций хирургов Лингг оставался совершенно сознательным и смотрел на них так спокойно, как будто они работали над каким-то другим пациентом. Он не проявлял беспокойства и никогда не дрожал. Спокойно растянувшись на койке, он внимательно наблюдал за всеми, кто входил в комнату, и казался удивленным их констернацией. Только когда некоторые полицейские офицеры вошли, чтобы посмотреть на него, он проявил признаки нервозности, и затем, пантомимическими взмахами руки, он указал, что желает, чтобы они ушли. Знаки были правильно интерпретированы; ибо в тот момент, когда офицеры ушли, он легко успокоился, и благодарный взгляд его глаз выразил его удовлетворение. Джон К. Кляйн, который впоследствии стал знаменит активной ролью, которую он принял в беспорядках на острове Самоа — читатели вспомнят, что было много дипломатической переписки по их поводу, что были даже разговоры о войне между Соединенными Штатами и Германией — был в то время репортером одной из чикагских ежедневных газет, и в этом качестве присутствовал в комнате. Пока его все еще оперировали, Лингг поманил Кляйна за карандашом и бумагой, и, когда они были переданы ему, он написал по-немецки: «Пожалуйста, поддержите мою спину. Когда я лежу, я не могу дышать». Тот кусок бумаги, испачканный кровью Лингга, все еще существует и показан на гравюре.

ДЖОН К. КЛЯЙН.

Все было сделано, чтобы облегчить страдания Лингга, но он умер в 2:45 в тот же день.

Останки изготовителя бомб были помещены в аккуратный гроб, и приставу Игану было поручено критически осмотреть камеру Лингга. Было обнаружено, что когда Лингг зажег бомбу, которая была прочно помещена между зубами, он лежал на своей койке, головой близко к стене. На это указывал тот факт, что Иган нашел части усов человека, куски языка и клочья плоти, прочно прилипшие к стене, ближайшей к тому месту, где покоилась голова. Кусок сальной свечи, которая стояла перед своим трагическим использованием в углу камеры, был найден в постели, и стена, где лежала голова, была не только испорчена почти прямой силой взрыва, но и густо забрызгана кровью. Все это безошибочно указывало на средства, которые Лингг использовал, чтобы зажечь бомбу, и положение, которое он принял, применяя роковую искру.

Использованная бомба была, несомненно, похожа на партию, обнаруженную несколькими днями ранее. Но как она отделилась и каким образом она была спрятана и контрабандно ввезена в руки Лингга после того, как он был помещен в новую камеру и поставлен под строгий надзор, — это вопросы догадок. Моя собственная теория заключается в том, что у Лингга был доверенный друг среди преступников низшего класса. Такому другу эта бомба была доверена для безопасного хранения в случае обнаружения бомб в его собственной камере, и когда они были найдены, он полагался на этого доверенного друга, чтобы помочь ему избежать виселицы. Никаким другим способом эта бомба не могла попасть в распоряжение Лингга, так как заключенный был обыскан несколько раз, и ничего не было найдено при нем. Сообщник должен был тщательно хранить бомбу и контрабандно передать ее ему в последний момент. Все указывало на то, что бомба была частью обнаруженных взрывчатых веществ, и ее использование полностью подтвердило мнение, которое я высказал шерифу Мэтсону и тюремщику Фольцу во время находки, что бомбы предназначались только для суицидальных целей и были принесены в тюрьму без какой-либо другой цели. В то время, когда это мнение было высказано, я подвергся суровой критике со стороны начальника Эберсольда и других — особенно газет — за выдвижение такой теории. Они утверждали, что бомбы были принесены, чтобы быть брошенными во время казни, чтобы не только убить всех, кто мог стать зрителем, но и позволить анархистам избежать повешения через смерть в общем разрушении вокруг них. Несколько газет даже зашли так далеко, что приписали это мнение «глупости Шаака».

За обреченными анархистами установили пристальное наблюдение, когда стало совершенно очевидно, что у них нет шансов избежать виселицы ни через вмешательство судов, ни путем помилования исполнительной властью. Однако до этого им предоставлялась некоторая свобода. Разумеется, за ними следили, но столь строгий надзор, который был введен впоследствии, тогда еще не практиковался. Посетителей допускали, и, хотя отдельные беседы не разрешались, заключенные и их друзья могли находиться в непосредственной близости друг от друга. Тем не менее, никаких запрещенных предметов замечено не было, поскольку среди тюремного начальства бытовало общее мнение, что, учитывая надежды заключенных на благоприятный исход усилий их адвокатов, никто из них не помышлял о самоубийстве.

Первым, что вызвало подозрения тюремщика Фольца, стали действия Энгеля примерно 1 ноября. По-видимому, в то время Энгель был очень нервным и беспокойным и достал немного морфия, чтобы успокоить нервы. Он принял чрезмерную дозу, и когда его обвинили в том, что он сделал это намеренно с целью самоубийства, он твердо настаивал на том, что принял слишком много по ошибке. Фольц посчитал, что никто не мог принять такую дозу иначе как с целью самоубийства, и решил впредь держать Энгеля под строгим надзором и не давать ему никаких лекарств, кроме тех, что назначены врачом. После этого случая за остальными также стали следить более пристально. Как я уже упоминал, всех их обыскивали через установленные промежутки времени.

Однажды, когда обыскивали Парсонса, Отто Фольц, сын тюремщика, протянул ему обычную белую рубашку. Парсонс на мгновение посмотрел на нее, а затем воскликнул:

«Боже мой! Вы что, собираетесь надеть саван на живого человека?»

После обнаружения бомбы обреченных анархистов перевели из их старых камер на нижний этаж, в ряд, где находилась камера Лингга. Парсонса поместили в камеру № 7, Фишера — в № 8, а Энгеля — в № 9. Когда Лингга перевели в ванную комнату, его товарищей снова подвергли обыску, а всю их одежду сменили в кабинете тюремщика. Пока проводилась эта процедура, Парсонс сильно разволновался и заметил:

«Если бы у меня была хоть одна из тех бомб, что были в камере у Лингга, я бы очень быстро со всем этим покончил».

Фишер также сделал подобное замечание. Он сказал, что готов умереть в любой момент и ему все равно, как он умрет. Он держался очень вызывающе и показывал, что говорит серьезно.

Поздно вечером 10 ноября губернатор Оглсби вынес решение по различным прошениям о помиловании. Оно гласит:

Штат Иллинойс, Исполнительная канцелярия, Спрингфилд, 10 ноября.

20 августа 1886 года в Уголовном суде округа Кук Август Спайс, Альберт Р. Парсонс, Сэмюэл Филден, Майкл Шваб, Адольф Фишер, Джордж Энгель и Луис Лингг были признаны виновными вердиктом присяжных и впоследствии приговорены к повешению за убийство Матиаса Дж. Дегана.

На этот вердикт и приговор была подана апелляция в Верховный суд штата. Этот суд после окончательного слушания и зрелого размышления единогласно оставил в силе решение нижестоящего суда.

Дело теперь поступает ко мне по ходатайству подсудимых для рассмотрения в качестве губернатора штата, если письма Альберта Р. Парсонса, Адольфа Фишера, Джорджа Энгеля и Луиса Лингга с требованием «безусловного освобождения» или, как они выражаются, «свободы или смерти», и протестующие в самых решительных выражениях против помилования или смягчения вынесенного им приговора, могут считаться прошениями.

Помилование, если бы оно было даровано, что могло бы подразумевать какую-либо вину со стороны любого из них, не было бы тем оправданием, которого они требуют. Вмешательство исполнительной власти на основаниях, на которых настаивают четверо вышеупомянутых лиц, ни в каком надлежащем смысле не может считаться осуществлением конституционного права на предоставление отсрочек, смягчение наказания и помилование, если оно не основано на моей уверенности в их полной невиновности в преступлении, в котором они признаны виновными.

Тщательное рассмотрение доказательств, содержащихся в материалах дела по суду над этими лицами, а также всего того, что утверждалось и требовалось в их пользу вне рамок протокола, не произвело на меня впечатления, которое могло бы поколебать вердикт присяжных или решение суда первой инстанции или Верховного суда, подтвердившего виновность всех этих лиц.

Поэтому, будучи убежденным в их виновности, я лишен возможности рассматривать вопрос о смягчении приговоров Альберту Р. Парсонсу, Адольфу Фишеру, Джорджу Энгелю и Луису Линггу до тюремного заключения в исправительном учреждении, поскольку они категорически заявляют, что не примут такого смягчения. Сэмюэл Филден, Майкл Шваб и Август Спайс объединились в прошении об «исполнительном помиловании». Филден и Шваб, кроме того, представили отдельные и дополнительные прошения о смягчении их приговоров. Хотя, как сказано выше, я убежден в виновности всех лиц, как это было установлено вердиктом присяжных, который был поддержан решениями судов, самое тщательное рассмотрение всего вопроса приводит меня к выводу, что приговор суда в отношении Сэмюэла Филдена и Майкла Шваба может быть изменен для каждого из них в интересах гуманности и без ущерба для общественного правосудия.

В отношении вышеупомянутых Сэмюэла Филдена и Майкла Шваба приговор заменяется пожизненным тюремным заключением в исправительном учреждении.

Что касается всех остальных вышеупомянутых подсудимых, я не чувствую себя вправе вмешиваться в приговор суда. Хотя я был бы рад прийти к иному выводу в отношении приговора подсудимым Августу Спайсу, Адольфу Фишеру, Джорджу Энгелю, Альберту Р. Парсонсу и Луису Линггу, я с сожалением должен сказать, что, осознавая всю торжественность обязательств моей должности, я не смог этого сделать.

Ричард Дж. Оглсби, губернатор.

Это развеяло последнюю надежду анархистов. Спайс сказал, что был готов к худшему и что подписал прошение Филдена и Шваба о помиловании только по настоянию мисс Ван Зандт.

На следующее утро после решения губернатора Филдена и Шваба перевели в тюрьму в Джолиете.

ГЛАВА XXXVI.

Последние часы обреченных — Планирование спасения — Настроения в Чикаго — Меры предосторожности полиции — Поиск утечки — Купорос для детектива — Охрана тюрьмы — Страх перед динамитом — Как анархисты провели свою последнюю ночь — Последние прощания — Парсонс поет «Энни Лори» — Установка виселицы — Сцены за пределами тюрьмы — Кордон офицеров — Миссис Парсонс устраивает сцену — Смертные приговоры — Мужество осужденных — В кандалах и саванах для могилы — Марш к эшафоту — Под свисающими веревками — Последние слова — «Hoch die Anarchie!» — «Мое молчание будет страшнее слов» — «Пусть будет услышан голос народа» — Путь к смерти — Подготовка к похоронам — Сцены в домах погибших анархистов — Путь к Вальдхайму — Хауэлл Трогден несет американский флаг — Надгробная речь капитана Блэка — Похороны — Речи Гротткау и Куррлина — Был ли Энгель искренен? — Его совет дочери — Любопытный эпизод — Адольф Фишер и его стража у смертного одра.

Анархисты Чикаго теперь пришли в отчаяние. Многие из них уже давно рассчитывали на худшее и объединились в небольшие группы, чтобы иметь возможность лучше планировать действия в пользу своих заключенных друзей с минимальным риском обнаружения полицией. Собираясь большими группами, они обнаружили, что многие их секреты стали мне известны, и после решения Верховного суда Иллинойса они поняли, что для успеха любого движения, которое они могут предпринять, необходимо сохранять все сведения о нем в кругу верных и доверенных лиц. Ведущие деятели организации, соответственно, перебрались в частные дома, как я уже упоминал.

Иногда к их собраниям общего характера присоединялись те, кто ранее был противником анархистов, но после решения суда Иллинойса тайно выражал сочувствие осужденным. Ободренные тем, что они считали растущими настроениями в пользу заключенных, эти тайные пособники в конце концов сбросили маски и, открыто выражая свои взгляды, многие из них быстро потеряли уважение и дружбу соседей, которыми ранее высоко ценились. С целью содействия общему изменению общественных настроений некоторые из этих сочувствующих даже открыли свои двери для анархистов, как я указывал в предыдущей главе. Но всякий раз, когда задумывался какой-либо рискованный проект, небольшие группы заговорщиков следили за тем, чтобы присутствовали только признанные и проверенные сторонники красного флага.

Именно в это время полиция раскрыла заговор с целью освобождения обреченных людей, и однажды детектив Шюттлер узнал о месте, где время от времени проводились многочисленные тайные совещания. Он находился под командованием мистера Эберсолда, который забрал его со станции на Чикаго-авеню с целью ослабить мой отряд, но, тем не менее, детектив нашел способ, даже будучи занятым в других направлениях, не спускать глаз с тайных революционных движений. Он слишком долго прослужил, чтобы потерять интерес к анархистским делам, и решил докопаться до сути слухов о тайных собраниях.

Узнав, что тайные заседания проводятся в комнате старого коммуниста по имени Теодор Аппель, по адресу: Западная Дивижн-стрит, 234, Шюттлер сразу же снял соседнюю комнату. В этой квартире был чулан, и, осмотрев помещение при удобном случае, он обнаружил, что, проделав отверстие в стене чулана, он может получить хороший обзор тех, кто может присутствовать на будущих собраниях. Соответственно, было проделано отверстие. Это дало ему прекрасную возможность как видеть, так и слышать. Некоторое время все шло хорошо, но в конце концов заговорщики стали подозрительными, обнаружив, что их секреты выходят за пределы их собственного круга, и, убедившись, что утечка произошла не из-за членов их собственной группы, они начали поиски. В результате был обнаружен наблюдательный пункт офицера. Это положило конец их совещаниям в том месте, но они решили отомстить человеку, который так навязчиво проявлял к ним интерес. С этой целью они решили провести имитационное собрание в старом помещении и там же, когда они убедились, что скрытый человек прильнул глазом к отверстию, выпустить струю из шприца, наполненного купоросом. Это должно было лишить зрения, а также обезобразить на всю жизнь лицо человека, который осмелился вторгнуться в их тайну. Однако я узнал об этом плане и предупредил офицера. Шюттлер больше никогда не приближался к этому чулану. Но он уже собрал всю необходимую информацию.

Заговорщики покинули это место, как молодые птицы покидают старое гнездо, с шумом и суетой, чтобы никогда не вернуться; но мы узнали, что они планировали освобождение своих друзей из тюрьмы.

Эта информация заставила власти быть начеку, и вполне возможно, что это своевременное обнаружение предотвратило побег из тюрьмы.

Но анархисты не теряли надежды. Когда они узнали, что Верховный суд Соединенных Штатов отказался вмешиваться в исполнение приговора, они стали еще более отчаянными, чем когда-либо. Если раньше они были мстительны, то теперь они были неистовы, и их планы теперь включали более радикальные и разрушительные меры. Они рассматривали предложения о подрыве здания тюрьмы с помощью динамита, и в суматохе и неразберихе, возникшей в результате разрушения части здания и гибели людей внутри, они планировали прорыв к нетронутой части, где содержались их товарищи, которых они таким образом спасли бы из рук правосудия. Этот дьявольский заговор серьезно обсуждался, и примерно в то время, когда «красные» убедились, что губернатор не встанет между их осужденными лидерами и виселицей, они даже зашли так далеко, что стали выступать за взрыв, который не только лишил бы виселицу ее жертв, но и убил бы тех, кого любопытство могло собрать вокруг тюрьмы незадолго до ожидаемого события. Если их товарищи должны умереть, они не должны умирать в одиночестве. Позор казни должен быть предотвращен, а врагам анархии преподан страшный урок.

Но тюремное начальство присоединилось ко мне в принятии самых жестких мер для предотвращения осуществления каждого из этих планов, и офицеры и детективы были расставлены в большом количестве вокруг здания, днем и ночью, чтобы следить за передвижениями подозрительных лиц. Когда решение губернатора было наконец объявлено, эта бдительность была удвоена, и мы убедились, что под тротуарами, окружающими здание, или поперек под переулком на западной стороне тюремного сооружения не было заложено никаких тайных мин.

ЧИКАГСКИЙ ВОДОПРОВОД. С фотографии.

Не только освобождение заключенных анархистов было целью многочисленных заговоров, о которых нам стало известно в это время. Один заговор, о котором мне сообщили, включал в себя бессмысленный план поджога и грабежа, и для облегчения этого предлагалось перерезать водоснабжение города путем разрушения стояка в башне водопровода. Каким-то образом заговорщики узнали точное место в башне, где заряд динамита произвел бы наиболее эффективное разрушение, и отчеты, представленные мне, показали, что этот проект обсуждался самым детальным образом. Поэтому в течение двух месяцев мы были обязаны держать дополнительную охрану у источника водоснабжения Чикаго, и задуманная атака «красных» не была предпринята.

В то время как заговоры снаружи тюрьмы встречали такую бдительность, обреченные заговорщики внутри казались спокойными и покорными. Они восприняли решение губернатора с необычайным хладнокровием и, чувствуя весь день, что завтра им предстоит встретиться с неизбежным, занимались своими земными делами, писали письма друзьям и родственникам и давали указания относительно распоряжения личными делами и публикации своих автобиографий и других рукописей. Рано вечером они приняли своих ближайших друзей и родственников, чтобы попрощаться с ними, и на протяжении всего этого тяжелого испытания оставались невозмутимыми. Слезы текли по бледным лицам жен, сестер и дочерей, когда произносились последние слова любви, но никакие эмоции отчаяния или горя, казалось, не волновали мужчин. Они были торжественны и стоически спокойны в своем поведении, и их усилия были в основном направлены на то, чтобы произнести слова ободрения и утешения. Когда окончательное прощание состоялось, они вернулись в свои камеры, и их последняя ночь на земле прошла за написанием писем и беседами со стражей у смертного одра. Никто из них не лег спать рано. Парсонс не искал своего ложа до полуночи, и даже тогда прошло некоторое время, прежде чем быстрые мысли, проносящиеся в его мозгу, позволили ему уснуть. Перед рассветом он нарушил тишину, напевая любимую песню своих ранних лет — «Энни Лори». Чистые тона, эхом разносившиеся по коридору, встревожили всех, кто не спал, и заключенные, и стража у смертного одра с готовностью склонили головы, чтобы уловить каждое слово и ноту. Когда Парсонс подошел к заключительной строфе, его голос дрогнул и запнулся, недвусмысленно показывая, что его чувства уступают место воспоминаниям о прежних временах.

Спайс лег отдохнуть поздно, но его мысли, когда он беседовал со своей стражей, казались занятыми событиями, которые привели его к участи убийцы. Он осудил вердикт как несправедливый и заявил, что люди вскоре увидят ошибку в том, что вешают людей за стремление к благополучию рабочего класса.

Фишер был самым тихим и самообладающим из всех, и он очень мало говорил даже со своей стражей. Он вскоре, по-видимому, погрузился в сон и, казалось, отдыхал спокойно.

Энгель также был удивительно самообладанным, и он последним лег на свое ложе — не потому, что его мысли занимало завтрашнее утро, а по другой причине, как станет ясно далее.

Во второй половине ночи, если бы кто-нибудь из них не спал, можно было бы отчетливо услышать ужасные приготовления к казни. За углом, в коридоре к северу от того, в котором находились их камеры, устанавливали виселицу, и, хотя звуки молотка были приглушены, эхо ясно говорило о характере работы, которой занимались плотники. Это был тот же эшафот, на котором три года назад итальянцы искупили смерть убитого соотечественника и на котором убийца Мулковски также понес наказание за свое гнусное преступление. Это было большое сооружение — достаточно большое, чтобы сбросить семерых человек, если бы первоначальный приговор суда был приведен в полное исполнение. К концу каждой веревки были прикреплены стовосьмидесятифунтовые грузы, чтобы обеспечить более тяжелое падение, и, таким образом, к рассвету ловушка смерти была готова для своих жертв.

Когда наступило утро, четверо анархистов встали рано, но каждый из них, казалось, хорошо отдохнул за ночь. Их поведение заметно не отличалось от других утр. После умывания они просмотрели утренние газеты, а затем позавтракали, принесенным из соседнего ресторана. Они ели довольно сытно, а затем каждый снова занялся написанием писем. Их послания были в основном адресованы их семьям и друзьям в городе, а некоторые — анархистам в других частях страны, и почти последние строки, которые они написали, были адресованы шерифу и коронеру и касались распоряжения их телами и личными вещами после смерти.

КАНУТ Р. МАТСОН. С фотографии.

В течение быстротечных утренних часов анархистов посетил преподобный мистер Болтон из Первой методистской епископальной церкви Чикаго, который пришел помочь в их духовной подготовке к смерти, но, хотя каждый принял его вежливо, все они отказались от его любезно предложенных услуг. У них не было веры в Евангелие, и они откровенно сказали священнику, что не нуждаются в его услугах. Они хотели умереть так же, как жили, не имея веры в Бога или человека как существа, возвышающегося над человечеством в целом. Некоторые из них даже вступили в дискуссию со священником, решительно опровергая каждый его довод, чтобы достучаться до их сердец; но разговор всегда заканчивался так же, как и начинался — категорическим отказом принять какое-либо духовное руководство или совет. Преподобный мистер Болтон был вынужден удалиться, не произведя никакого впечатления, и впоследствии мужчины относились ко всему этому самым безразличным и легкомысленным образом.

В то время как несчастные внутри, по-видимому, оставались невозмутимыми перед лицом своей неминуемой участи, снаружи тюрьмы царили волнение и возбуждение. Рано утром отряд полиции численностью в триста человек был направлен для поддержания порядка и недопущения в непосредственную близость к зданию всех лиц, не имеющих надлежащих документов или не имеющих должного поручительства. Через Мичиган-стрит и Иллинойс-стрит, на восточной стороне Кларк-стрит и на Дирборн-авеню на пересечении с двумя первыми улицами были натянуты прочные веревки, и внутри образовавшегося таким образом ограждения и у барьеров расхаживали отряды полицейских с блестящими штыками и винтовками Винчестера. Полицейские также находились в здании Уголовного суда и тюрьмы и на крыше, контролируя улицы внизу во всех направлениях. Таким образом, была создана самая полная система для отражения любой неожиданной атаки или любой насильственной враждебной демонстрации.

По мере приближения часа казни улицы за веревками заполнились людьми всех сословий и описаний, движимыми любопытством; но всех их заставляли двигаться полицейские, рассредоточенные вдоль дорог среди них, чтобы никакие группы не могли собраться и под влиянием момента спровоцировать ссору или бунт. Около десяти часов миссис Парсонс, одетая в траур и в сопровождении двух своих детей, подошла к веревкам и потребовала допуска, чтобы увидеть, как ее мужа «убивают по закону». Ей, конечно, деликатно отказали, и тогда она попыталась устроить сцену, но полиция оперативно вызвала патрульный фургон и отправила ее на станцию на Чикаго-авеню, где ее задержали до окончания казни. В течение первой половины дня тысячи людей проходили вблизи здания, но единственным удовлетворением, которое они получили за свои старания, был вид мрачных стен тюрьмы издалека. В целом толпа была удивительно организованной, хотя среди анархистов, которые искали близости к месту только для того, чтобы получить приказ «двигаться дальше», слышалось более или менее приглушенное ворчание. Они обычно искали утешения своим уязвленным чувствам в соседних салунах, где изрыгали страшные проклятия в адрес полиции, обещая отомстить со временем.

Внутри тюрьмы все было тихо, и, за исключением присутствия тех, кто пришел засвидетельствовать казнь, не было никаких особых признаков трагедии, которая должна была произойти. Чиновники тихо передвигались, делая предварительные приготовления, а несчастные анархисты курили, писали поспешные записки и время от времени болтали со своими сопровождающими.

В 11:30 шериф Мэтсон в сопровождении заместителей Хартке, Кливленда, Спирса и Питерса, тюремного врача Мойера и тюремщика Фольца вышел из тюремного управления и направился к камере, которую занимал Спайс. Железная решетчатая дверь была открыта, и Спайс вышел навстречу шерифу. Мистер Мэтсон сразу же приступил к чтению смертного приговора. Спайс слушал со скрещенными на груди руками, и не было никаких признаков нервозности или следов эмоций. Его чувства нельзя было угадать по его поведению. Лицевые мышцы оставались неподвижными, и никакой румянец не заливал обычную бледность щек, и бледность его лица не усилилась, когда были прочитаны последние страшные слова приговора. Шериф был заметно взволнован, и его голос временами дрожал. По окончании чтения Спайс лишь слегка склонил голову, а затем вышел в коридор в ответ на просьбу заместителей. Вокруг его груди был надет кожаный ремень шириной около полутора дюймов, чтобы привязать руки чуть выше локтей, а руки были скованы наручниками за спиной. Затем на него набросили белый муслиновый саван и слегка закрепили на шее и талии.

КАЗНЬ.

Пока эти детали выполнялись, шериф находился в камере Фишера, и была проведена та же программа подготовки. Анархист был закован в кандалы, связан и облачен в саван, и он наблюдал за каждой операцией с любопытным интересом, но без признаков смущения или слабости. Время от времени он слабо улыбался, и, казалось, его больше беспокоила трепетность заместителей, чем его собственная ситуация.

Тем временем смертный приговор был зачитан Энгелю, который вскоре был облачен в одеяния смерти. Он перенес все это стойко и казался даже менее обеспокоенным, чем его товарищи. Также полностью отсутствовало показное безразличие.

Парсонс последним вышел из своей камеры, и, стоя, принимая жуткую атрибутику, он старался не выказывать признаков страха. Он держался хорошо, хотя, очевидно, боролся со своими внутренними чувствами.

Торжественный марш к эшафоту начался с шерифа во главе. В восточном углу северного коридора стоял эшафот. Внизу и перед ним были скамьи для двухсот зрителей. Смертельная процессия двигалась медленно и размеренным шагом. По мере приближения к углу шаги стали отчетливо слышны собравшимся. Когда послышалось шарканье ног по железной лестнице, ведущей к первой галерее, которая была на одном уровне с виселицей, гул разговоров стих, и все взгляды были устремлены на место, откуда впервые должны были показаться анархисты. Прошло лишь мгновение, и затем Спайс, Фишер, Энгель и Парсонс, один за другим, появились в поле зрения, каждый с заместителем рядом. Достигнув своих мест на люке, они повернулись к зрителям. Спайс, как только увидел аудиторию, бросил на нее презрительный взгляд, и после этого его глаза, казалось, были устремлены на какой-то невидимый объект в коридоре над головами зрителей. Фишер лишь на мгновение посмотрел вниз на непокрытые головы, а затем его глаза блуждали в разных направлениях. Энгель казался самым безразличным из всех и обвел аудиторию холодным взглядом, как будто она состояла из друзей. Парсонс был превосходно напряжен, и его взгляд, после короткого взгляда на тех, кто был внизу, твердо устремился в сторону ярусов камер.

Как только те, кто был на платформе, заняли отведенные им позиции, нижние конечности четырех анархистов были связаны. Это было сделано очень быстро. Петли, свисающие над головой, были затем сняты с крюков, и Спайс первым получил веревку на шею. Петля была затянута немного туго, и, заметив беспокойство, которое она ему доставила, заместитель мгновенно немного ослабил ее. Спайс слабо улыбнулся в знак признательности за доброту и снова, казалось, был спокоен. Никакой дрожи не было заметно во время регулировки веревки. Другой заместитель затем поместил веревку на шею Фишера, который, чтобы облегчить ее правильную регулировку, слегка согнул свою высокую фигуру и принял ее с наклоненной головой, пока узел не оказался на своем месте под левым ухом. Энгель принял петлю так, как если бы это было украшение, которое дружеские руки собирались возложить ему на плечи, и несколько раз он поворачивал голову, чтобы обменяться словом или двумя с заместителем, сопровождая свои шепотом произнесенные слова улыбкой. Парсонс стоял невозмутимо, когда подошла его очередь, и казался совершенно безразличным к операции. Теперь были принесены свободные белые колпаки, и, как только они появились в поле зрения, Фишер и Энгель слегка повернули головы влево и на секунду заговорили со своими заместителями. Спайс первым, Фишер вторым, затем Энгель и Парсонс последним — таков был порядок, в котором надевались колпаки, и головы были едва закрыты, навсегда перекрыв дневной свет, как все поняли, что настал роковой момент. Во время всех предварительных приготовлений не было замечено ни расслабления нервов, ни выражения муки или отчаяния. Теперь напряжение тишины было болезненным. Но внезапно из уст Спайса вырвалось восклицание, которое поразило слушателей, как ударом.

«Вы можете задушить этот голос, — сказал он ясным, но приглушенным тоном, — но мое молчание будет страшнее слов».

Спайс едва успел произнести свои последние слова, когда Фишер закричал:

«Это самый счастливый момент в моей жизни. Hoch die Anarchie!»

Энгель немедленно подхватил это чувство и сильным голосом, с ярко выраженным немецким акцентом, закричал:

«Да здравствует анархия!»

Парсонс затем возвысил голос и твердым, размеренным тоном воскликнул: «О люди Америки!»

Затем, понизив голос до умоляющего тона:

«Мистер шериф, позвольте мне сказать несколько слов?»

Снова повысив голос, не дожидаясь ответа, и продолжая на одном дыхании, он сказал:

«О люди Америки, пусть будет услышан голос народа».

Последнее слово едва сорвалось с его губ, когда был дан сигнал неизвестному и скрытому человеку в караульной будке за платформой, веревка, удерживающая люк, была перерезана, и четыре тела устремились вниз в пространство. Интервалы между надеванием колпаков, высказываниями и падением были всего несколько мгновений, но это были мгновения, которые казались часами. В первое мгновение после падения все тела казались неподвижными, но сразу же одно за другим начали совершать резкие конвульсии, конечности сокращались, грудь вздымалась от спазмов, а руки судорожно тряслись. Прошло целых восемь минут, прежде чем последний стал обмякшим и безжизненным. Тела, однако, оставались висеть в течение двадцати шести минут, а затем их поместили в простые гробы, готовые к передаче родственникам. Жюри, выбранное шерифом для засвидетельствования смерти, как того требует закон, затем осмотрело останки и подписало обычные юридические свидетельства. В состав жюри входили доктор Фердинанд Хенротин, доктор Денслоу Льюис, доктор Г. А. Холл, доктор Гарри Браун, доктор Дж. Б. Эндрюс, доктор М. У. Томпсон, Джон Н. Хиллс, Уильям Б. Кип, экс-шериф Джон Хоффман, Эдвин Уинн, Джордж Ланц, Джордж М. Моултон, Джон Л. Вудворд и Х. Л. Андерсон.

Впоследствии было установлено, что ни у одного из анархистов не были сломаны шеи и что смерть в каждом случае наступила в результате удушения.

В течение полутора часов гробы были вывезены, тела Спайса, Парсонса и Фишера были приняты комитетом Центрального профсоюза, а тела Энгеля и Лингга — другом миссис Энгель. Тело Лингга покоилось в женском отделении тюрьмы. Незадолго до своей смерти изготовитель бомб выразил желание, чтобы его тело покоилось рядом с телом Энгеля и чтобы оно было передано на попечение семьи Энгеля, так как у него самого не было родственников в Америке.

ДЖОН А. РОШ. С фотографии.

Останки Спайса, Фишера и Парсонса были доставлены в похоронное бюро по адресу: Милуоки-авеню, 596, а останки Энгеля и Лингга — в аналогичное заведение по адресу: Милуоки-авеню, 186, и там после того, как тела были предварительно забальзамированы, были предоставлены дорогие и декоративные гробы. Впоследствии они были перевезены в дома их соответствующих родственников, и сразу же были начаты приготовления к грандиозной демонстрации на похоронах в следующее воскресенье.

Как только каждый гроб был доставлен родственникам, сотни анархистов стекались, чтобы увидеть останки. Другие тоже — мужчины, женщины и дети, движимые болезненным любопытством, — толпились, чтобы посмотреть на мертвых. Семьи почти постоянно плакали, и глубоки были стенания о судьбе их близких. Миссис Парсонс была в припадках горя, и ее пришлось почти насильно увести от гроба мужа. Ее проклятия в адрес полиции были громкими, и она решительно отказывалась от всякого утешения. В доме Спайса было много слез, и никто не был более глубоко тронут, чем мисс Ван Зандт. Скорбь миссис Энгель и ее дочери была более сдержанной, но, тем не менее, острой и мучительной. То же самое было и в доме Фишера.

Тем временем приготовления к похоронам продолжались, и комитет, отвечавший за них, решил, что они должны быть проведены с величайшей пышностью, церемониями и демонстрацией. Они хотели, чтобы по этому случаю красный флаг снова был развернут и развевался над телами тех, кого они считали мучениками. Полиция узнала об этом, и когда комитет обратился к мэру Рошу за получением необходимого разрешения на процессию, он твердо выступил против красного флага.

«Американский флаг, — сказал он, — достаточно хорош для нас, и он достаточно хорош для вас. Если этот флаг вас не устраивает, мне жаль. Никакой красный флаг никогда не займет его место, пока я являюсь мэром Чикаго».

Наступило воскресенье, 13 ноября, и каждая анархистская организация в городе вышла на похороны. Процессия, которая началась рано утром, сначала заехала к дому Спайса, Брайсон-стрит, 154, за гробом редактора, а затем направилась к дому миссис Парсонс на Милуоки-авеню, 785. После того как гроб Парсонса был помещен в катафалк, процессия достигла дома Фишера, а затем дома Энгеля, и когда все катафалки выстроились в ряд, вся похоронная процессия проследовала по Милуоки-авеню, затем к Лейк-стрит, а оттуда по Пятой авеню к депо Висконсинской центральной железной дороги. У каждого из домов казненных анархистов к кортежу присоединялись друзья и различные общества, членами которых были погибшие, и с этими пополнениями процессия, когда она наконец двинулась к месту назначения, насчитывала не менее шести тысяч человек. Катафалки были нагружены цветами, венками и другими цветочными дарами, и за каждым следовали экипажи с плакальщиками. Сразу за катафалком Спайса ехал экипаж с миссис и мисс Ван Зандт, матерью и дочерью, а также миссис Спайс, матерью, и мисс Гретхен, сестрой покойного. Вдоль всего маршрута тротуары были переполнены, и должно быть, более пятидесяти тысяч человек наблюдали за процессией, когда она проходила. Сотни людей собрались у домов до начала процессии, и когда они присоединились к толпам, уже находившимся на Милуоки-авеню, улицы стали почти непроходимыми. Полицейские были расставлены на различных углах улиц, и они давали участникам процессии достаточно места для беспрепятственного движения. Процессии не хватало музыки, было нанято несколько оркестров, и «Марсельеза» и «Энни Лори» были мелодиями, которые слышались чаще всего.

Отсутствие красного знамени на улице было замечено, но, казалось бы, вопреки приказам мэра, два красных флага украшали гробы Энгеля и Лингга. Что было еще более значимым, так это тот факт, что ни одного флага Союза не несли в процессии. Только когда анархисты достигли Лейк-стрит, красно-бело-синий флаг был развернут на ветру, и это было сделано не анархистом, а Хауэллом Трогденом, ветераном гражданской войны. Это была эмблема небольшого размера и из дешевого материала, но он держал ее высоко над головой и гордо нес перед кортежем, вплоть до самого депо, к большому смущению и огорчению «красных». Когда кто-то из толпы, собравшейся вокруг него и подбадривавшей его в пути, выразил протест, он вызывающе воскликнул на простом, хотя, возможно, и не элегантном языке:

«Что, свернуть знамя нации, за которую я сражался? Ни за что! Можете быть уверены, я буду нести этот флаг, и я убью первого, кто попытается вырвать его у меня. Я пролью свою кровь, чтобы удержать его там».

И флаг остался там.

Прибыв в депо, различные организации сели в ожидавшие поезда, и вскоре после часа дня все отправились на кладбище Вальдхайм, расположенное примерно в девяти милях к западу от Чикаго. Был пасмурный, холодный день, но, тем не менее, огромное стечение людей последовало за останками к склепу, в котором они были временно помещены. Те, кто непосредственно руководил организацией похорон, были Фрэнк А. Стаубер, Х. Линнемейер, Джордж Шиллинг, Р. М. Берк, Джулиус Леон, Эдвин Геттге, Чарльз Ф. Сейб, Эрнст Лицман, Х. Ульхарн, Ф. Г. Билефельд, Уильям Урбан, доктор Эрнст Шмидт и Т. Дж. Морган, все члены Комитета обороны и Ассоциации амнистии.

После того как гробы были помещены в склеп, капитан У. П. Блэк занял позицию у входа и произнес надгробную речь. Завершая свое обращение, он сказал, говоря о дне, «когда воцарится праведность»:

«Мы с нетерпением ждем этого дня. Мы надеемся на него. Мы ждем его, и с такой надеждой в наших сердцах разве не можем мы применить суждение милосердия к любым ошибкам в политике или действиях, которые могли быть допущены кем-либо из тех, кто, признавая возвышенную и славную надежду в своих сердцах, устремился навстречу ей? Мы здесь сегодня днем не для того, чтобы плакать. Мы здесь не для того, чтобы скорбеть о наших мертвых. Мы здесь, чтобы отдать своим присутствием и своими словами дань нашей признательности и свидетельство нашей любви. Я любил этих людей. Я не знал их, пока не узнал их во время их тяжких страданий и мук. По мере того как проходили месяцы и я находил в жизнях тех, с кем беседовал, свидетельство их любви к людям, их терпения, кротости и мужества, мое сердце было пленено их делом. За это у меня нет оправданий. Если кто-то из вас чувствует, что подступают слезы, послушайте последние слова, сказанные одним из них, наших мертвых.

«Не приходите к моей могиле с вашим трауром, с вашими стенаниями и слезами, с вашими предчувствиями и страхами. Когда мои губы онемеют, не приходите так. Не приносите длинную вереницу экипажей; не приносите катафалк с развевающимися перьями, освещенный призрачной славой смерти; но с руками на моем сердце позвольте мне отдохнуть. Вы, кто остался на этом пустынном берегу, чтобы страдать в одиночестве, я глубоко сочувствую вам. Для меня больше нет трудностей, горечи, сердечной боли и раздоров, печали и скорби жизни, но слава божественного, которая принадлежит мне. Бедные создания, боящиеся тьмы, которые стонут при виде мук в нашей безмолвной ночи, идите к моей гробнице. Не звоните в торжественный колокол — мне хорошо».

«Говорили, что эти люди не знали религии. Я отвергаю это обвинение. Я знаю только одну религию — религию, которая стремится проявить себя через служение Богу — или высшему благу — через служение человечеству в его муках и часах отчаяния. И один из них, наших мертвых, находясь в самой тьме приближающейся смерти, сказал такими словами: «Моя религия такова: Жить правильно. Поступать правильно — значит жить правильно, а служение человечеству — это мое поклонение Богу».

«Я помню, что столетия назад было написано словами, которые никогда не исчезнут: «Делающий праведность праведен, подобно как Он праведен». Для человечества невозможно иное представление о том, что мы называем Богом, кроме представления, которое зажигает нашу жизнь в служении нашим ближним. Но я не должен задерживать вас. Нет необходимости умножать слова в таком присутствии, как это. Бывают времена, когда молчание страшнее слов; когда люди, движущиеся к высшему исходу жизни, могут сказать, стоя ногами на земле и протягивая руки в неизвестность, в возвышенном порыве энтузиазма: «Это самый счастливый момент в моей жизни» (последние слова Фишера), а затем в этот час могут радоваться за дело, которому они отдали свои жизни (как это сделал Энгель), и люди в этот час, забывая о себе, могут говорить о голосе народа (последние слова Парсонса), пока речь не умолкнет навсегда, какая нужда стоять рядом с такими людьми и умножать слова?

«Я говорю, что ошибка может быть вполне забыта в славе цели, которую мы осуждаем — возможно, из-за чрезмерной поспешности. Я говорю, что какой бы ни была их вина, эти люди, которых они любили и в чьем деле они умерли, могут вполне закрыть том, запечатать запись и отдать наши губы восхвалению их героических дел и их возвышенного самопожертвования».

Несколько недель спустя были приняты меры для окончательного погребения тел. Подходящий участок был куплен на деньги, собранные «Комитетом обороны», и, соответственно, в воскресенье, 18 декабря 1887 года, анархисты были приглашены в Вальдхайм, чтобы стать свидетелями последнего обряда над погибшими заговорщиками. Был холодный, пронизывающий день, и присутствовало всего около тысячи человек. Останки пяти анархистов были извлечены из склепа, гробы открыты, и тела осмотрены всеми желающими. Затем их поместили в одну могилу, и тяжелая надгробная плита была опущена и прочно сцементирована для их защиты. Ораторами по этому случаю были мистер Бьюкенен из Чикаго, Пол Гротткау из Милуоки и Альберт Куррлин из Сент-Луиса. О направленности речи Гротткау можно судить по следующему отрывку:

«Эти холодные комья глины были первыми подношениями, потребованными от нас, но они не будут последними. Наши господа верили, что с их помощью они смогут уничтожить идею и идеалы, которые они представляют. Они воображали, что пятикратная виселица навсегда задушит свободу. Как они преуспели, покажет будущее. Пусть они воздвигают свои виселицы, ставят их миллионами, и они никогда не уничтожат славные принципы. Ни все их револьверы, их арсеналы штыков и пулеметов Гатлинга, ни все их ощетинившиеся ряды пушек не могут победить нас. («Браво!» «Браво!») С этой земли слава наших мучеников и наших принципов разойдется по всему миру. Наши задушенные поставлены во главе колонны. Их имена навсегда будут самыми яркими на страницах истории. Партийная ненависть или междоусобная борьба не могут омрачить их лавры. Они были поборниками униженного и ограбленного человечества. Они долго и мужественно сражались за нас; они умерли, чтобы служить нам; и больше этого человек сделать не может. Нам остается только выполнить свой долг, как они выполнили свой. Нас должен двигать их дух. Все низменные личные желания должны покинуть нас. Мы должны продолжать нашу организацию. Мы должны быть непоколебимо верны принципам, которым они нас научили — великим принципам, которые освободят обездоленных и порабощенных пролетариев и изгонят всякую несправедливость с лица земли. Братья, они (указывая на пять гробов) выполнили свой долг; давайте выполним наш».

Куррлин завершил свое обращение следующим образом:

«Нас постоянно покупали, продавали и предавали у избирательных урн (Аплодисменты.) Эти герои и истинные люди хорошо обдумали глупость полагаться на избирательный бюллетень и с твердыми сердцами и звучными голосами указали путь мыслящим и храбрым.

«Их больше нет. Будет ли жертва этих благородных жизней плодотворной или нет? Будет, должна быть. Пусть этот страшный акт сплотит нас. Давайте будем более возвышенными, более твердыми, чем когда-либо. У вас есть ваша Голгофа. Позаботьтесь о том, чтобы у вас была ваша Пасха, и пусть она наступит скоро. Вы обязаны перед собой и своими семьями всегда чтить этих мертвых. Если в какое-то время вы почувствуете усталость души или разочарование, совершите паломничество к этому священному месту и получите новые силы для борьбы. Пусть тюрьма, даже виселица, будут бессильны опрокинуть вашу цель. Давайте бороться за правду, за справедливость, свободу и истинное братство, пока народы земли не станут нами и с нами, пока народы не возродятся, и чистые руки и чистые сердца не получат власть править». (Аплодисменты.)

После окончательного погребения мертвых, возможно, стоит поинтересоваться, продолжал ли кто-либо из них верить в анархию, когда увидел, что от своей участи не уйти. Тот, в чьей вере больше всего сомнений, — это Энгель.

Нередко бывает так, что люди, приговоренные к смерти — будь то через повешение или иным способом, — прилагают огромные усилия, чтобы умереть достойно, и, каковы бы ни были их истинные чувства, правда умирает вместе с ними. Редко кто раскрывает свои подлинные мысли от всего сердца. В данном случае Энгель был человеком, известным своей трезвостью и искренностью, который верил, что все сказанное им — правда и истина, и который свободно выражал свои взгляды перед всеми своими сторонниками. Он исповедовал те же взгляды перед публикой вплоть до момента своей смерти, и его последними словами были: «Да здравствует анархия!». И все же он чувствовал иначе. Общеизвестный факт, что люди, приговоренные к смерти, до последней секунды придерживаются позиции, что они правы в своих мнениях или доктринах, либо симулируют невиновность. Что касается Энгеля, то улики показали, что он часто посещал различные места по ночам, чтобы присутствовать на собраниях анархистов, и на многих из них выступал с речами. В некоторых случаях его сопровождала единственная дочь, смышленая девушка лет пятнадцати-шестнадцати, и она часто слышала от него то, чего не должна была слышать. Но девушка ничего не могла с этим поделать. Она была там и вынуждена была слушать. После этих собраний они вместе возвращались домой, и общество дочери всегда доставляло Энгелю огромное удовольствие. Она также была очень привязана к отцу и, естественно, все, что она слышала от него, считала истиной, питая к нему самое полное доверие. Энгель знал обо всем этом, и во многие ненастные ночи она отважно преодолевала непогоду, чтобы быть рядом с ним на собраниях, которые он считал своим долгом посещать. Она цеплялась за его руку, и сквозь снег и бурю они противостояли стихии. Когда наступила последняя ночь Энгеля на земле, он попросил шерифа и тюремщика позволить его любимой дочери остаться с ним на ночь, и, поскольку чиновники убедились, что в этом нет никакого злого умысла, просьба была удовлетворена. Это была ночь 10 ноября, и юная Мэри скрашивала отцу долгие часы. Казалось, Энгеля что-то тяготило, но он воздерживался от разговоров до самого момента ее ухода. Было очевидно, что Энгель глубоко заботился о ее благополучии, несмотря на свою показную невозмутимость. В теории он всегда выражал величайшее восхищение Луизой Мишель и при каждом удобном случае превозносил эту француженку за ее мужество в перенесении тюремного заключения и готовность пожертвовать жизнью ради анархии. Но он считал теорию и практику вещами отдельными и различными, и перед лицом смерти его мысли были заняты будущим его дорогого ребенка. Должна ли она принять анархию и пойти по его стопам, продолжая его дело там, где он остановился? Это волновало Энгеля, и он вскоре решил этот вопрос. Серьезным и искренним тоном, очень сильным голосом он сказал по-немецки:

«Mein liebes Kind, kümmere dich nicht um Anarchie. Du siehest wie es mir geht. Und vergesse diese Worte nicht so lange du lebst». (Перевод: «Милое дитя, не беспокойся об анархии. Ты видишь, в каком я положении. Не забывай эти слова, пока живешь».)

СУВЕНИР КИРЛАНА.

Я счастлив отметить это в заслугу Энгелю. Он осознавал, что некоторое время был неправ, и у него хватило мужества предостеречь дочь от принятия анархии. Он хотел, чтобы она сохранила доброе имя и выросла достойной женщиной.

Приведенные мною слова верны до буквы, именно так, как они были сказаны Энгелем своей дочери в указанное мною время, и как бы яростно анархисты ни отрицали это, истина останется истиной. Добавлю даже, что не сомневаюсь: товарищи Энгеля разделяли подобные чувства.

Другие обреченные анархисты, однако, держали свои мысли при себе, и, по-видимому, никому не удалось проникнуть в их истинные чувства. Спайс и Парсонс были подчеркнуто сдержанны, а Фишер имел суровый вид, который смягчался только в общении с близкими и доверенными друзьями. Небольшим исключением из этого правила стало его поведение по отношению к своему тюремному надзирателю Джону Б. Кирлану. Говоря о Фишере, Кирлан, который был заместителем в здании тюрьмы, рассказывает:

«В начале февраля 1887 года я был приставлен к Фишеру в качестве надзирателя. Когда я только заступил на дежурство, Фишер не особо стремился к моему обществу, но через неделю или около того мы подружились. Он попросил меня сыграть с ним в карты, и я часто присоединялся к его игре. Мы играли на воображаемое и невидимое пиво. Иногда проигрывал я, а иногда он. Тот, кто проигрывал, обычно требовал реванша, и на следующую ночь мы «отыгрывались», и так мы привыкли проводить вечера вместе вплоть до последних нескольких ночей перед 11 ноября. Фишер в это время находился в камере № 28, второй ряд. Он очень привязался ко мне и всегда был рад меня видеть. Он доверял мне больше, чем любому другому офицеру в здании, и я был с ним почти все утро 11 ноября. Когда было около одиннадцати часов того утра, он сказал:

«Ну, Джон, как насчет пива, которое ты мне должен?»

Я был так сильно удивлен, что не мог ему ответить. Затем Фишер обнял меня за шею и сказал:

«Дорогой Джон, мы должны расстаться».

В то же время он поцеловал меня в щеку. Это был тяжелый момент для меня, так как я очень привязался к нему. Пока я его знал, он никогда не сквернословил и не говорил ничего, что было бы недостойно джентльмена. Он спросил меня:

«Джон, ты будешь помнить меня?»

Я сказал: «Да, но я хотел бы иметь что-то на память о тебе».

Затем он вытащил из кармана карточку и написал на ней следующие слова:

«Свобода или смерть. Адольф Фишер, тюрьма округа Кук, 11 ноября 1887 года».

Эта карточка была передана мне за сорок пять минут до его смерти, и я уверен, что это были последние слова, которые он написал в своей жизни».

Факсимиле карточки приведено на другой странице.

В номере «Фрайхайт» от 16 марта напечатано то, что они называют литературным завещанием Лингга. В предисловии к статье говорится, что, находясь в тюрьме, изготовитель бомб вырезал красивую шкатулку, которую незадолго до смерти подарил Иоганну Мосту в качестве сувенира. В потайном отделении этой шкатулки находилась маленькая книжка, на страницах которой Лингг начертал свои мысли, и из которой извлечено следующее:

«Что такое анархия?

Достойное человека существование на протяжении всей жизни, гарантированное каждому посредством полной индивидуальной свободы, при этом все человеческие потребности удовлетворяются через равное участие в пользовании всеми продуктами общества.

Свободное общество (анархия) находит свои границы только в границах самой земли.

Цель анархии — обеспечить наибольшее возможное счастье для всех.

Эта цель достигается путем полного искоренения всякого господства.

Господство олицетворяют эксплуататоры (Ausbeuter) и тираны.

Искоренение их, учитывая источники их власти, лучше всего может быть достигнуто с помощью динамита.

После такого искоренения рабочие организуются в соответствии со своими склонностями для защиты и потребления.

Централизация — т. е. подчинение различных групп производства и потребления клике, состоящей из отдельных лиц, или даже большинству общества — нежелательна, поскольку таким образом будет установлено другое господство, и это сделает призрачной заявленную цель свободного общества — анархию».

При написании этой книги я стремился всегда быть справедливым и честным. Хотя я сделал все, что в моих силах, и использовал все способности, данные мне Богом, чтобы выследить и победить анархию, и хотя я верю сейчас, как и всегда верил, что люди, принявшие смерть от руки правосудия в тюрьме округа Кук, заслужили свою участь, я также верю, что есть те, кто не был повешен и, вероятно, никогда не будет, кто морально столь же виновен и заслуживает даже более суровой участи, чем та, что постигла людей, чьих жизней потребовал закон. Ибо эти трусы — эгоистичные, подлые заговорщики, которые сражаются из засады и ничем не рискуют, — не заслуживают даже сочувствия тех бедных глупцов, которых они ведут к гибели. Я твердо верю, что Энгель, Лингг и Фишер были, по крайней мере, искренни в своих убеждениях и честны в своей вере и своих высказываниях. Спайс, я думаю, был приведен к своей участи тщеславием и всепоглощающим желанием известности.

В своих расследованиях я, конечно, тщательно изучал биографии всех анархистов, арестованных по моему приказу, и скажу прямо: ни одного нечестного поступка в отношении прав собственности не было поставлено в вину никому из них. Лингг, в частности, был до крайности честен и добросовестен в своих отношениях с ближними. На следующий день после бойни на Хеймаркет он оказался без гроша и по этой причине поначалу отказывался принимать пищу, предложенную ему за столом Зелигера.

«Я не могу пользоваться тем, что принадлежит вам и вашей жене, — сказал он, — и тем, за что не могу заплатить. Вы так же бедны, как и я».

«Ты должен делиться с нами, пока у нас есть еда», — ответил Зелигер; но только после долгих уговоров Лингг согласился утолить свой голод.

Хотя показная храбрость перед лицом смерти на виселице ничего не значит — я видел, как трусливые подлецы встречали свою кончину, словно сценические герои, — я верю, что Лингг, Энгель и Фишер умерли бы спокойно и мужественно даже без стимуляторов, которые всегда дают осужденным перед роковым моментом и которые, конечно, были даны этим четырем людям, прежде чем их подвели к роковой ловушке, отправившей их в вечность. Лингг, в частности, на протяжении всего срока своего заключения, долгих месяцев суда и вплоть до самого дня, когда он так трагически ушел из жизни, проявлял последовательность и решимость, которые были бы героическими, если бы он не был марионеткой коварных людей, видевших в пылкости его темперамента и в непреодолимой силе его восторженной энергии средство для продвижения и осуществления гнусных заговоров, с которыми у них не хватало мужества открыто себя ассоциировать. Повторяю еще раз: есть те, кто до сих пор не повешен, кто даже сейчас красуется перед доверчивой публикой как апостолы рабочего дела и чья трусость удерживает их вне досягаемости закона, кто заслуживает большей доли общественного порицания. Некоторые из них, и другие подобные им, все еще действуют среди нас и среди всех сообществ, в которых революционеры видят шанс сделать пропаганду на разногласиях между работодателями и наемными работниками. Я надеюсь, что одним из результатов моей книги станет открытие глаз честным рабочим на тот факт, что те, кто проповедует насилие, и те, кто сеет смуту и усиливает недовольство, являются врагами честного труда.

ГЛАВА XXXVII.

Анархия сегодня — Фонд для семей осужденных — Собрано 10 000 долларов — Распоряжение деньгами — Фестиваль скорби — Посмертное письмо Парсонса — Памятник на Хеймаркет — Нынешняя сила недовольных — 7300 революционеров в Чикаго — Ядро отчаявшихся людей — Новая организация — Строительные общества и воскресные школы — Чему учат детей — Образование и богохульство — Тайная пропаганда — Бодендик и его приключения — «Мятежный бродяга» — Заговор с целью убийства Гриннелла, Гэри и Бонфилда — Арест заговорщиков Гронека, Чапека, Севича и Хлебоуна — Рассказ Хлебоуна — Гронек отправлен в тюрьму.

ВОПРОС, который естественно возникнет у читателя в это время: каково нынешнее состояние анархии в Чикаго? Стала ли ужасная участь осужденных заговорщиков спасительным уроком для остальных, или пропаганда все еще ведется?

К сожалению, на эти вопросы приходится отвечать образом, который не способствует успокоению общественных опасений.

После смерти и погребения казненных лидеров среди анархистов наступил период затишья. Они казались ошеломленными ударом, который был нанесен по ним, но впечатление вскоре рассеялось, и через короткое время они стали такими же неистовыми, как и прежде.

Их первой задачей было обеспечить семьи погибших, и для этой цели был быстро собран фонд в 10 000 долларов. Из этой суммы, как ни странно, 4000 долларов были вложены в четырехпроцентные облигации округа Кук. Эта сумма предназначалась в качестве резервного фонда для поддержки семей, а остальные деньги они выплачивают семьям еженедельными взносами. В день Нового года 1888 года каждой из семей было выдано по 202 доллара наличными, а миссис Парсонс, миссис Филден и миссис Энгель были предоставлены ссуды в размере 400 долларов каждой. Эти ссуды вычитаются небольшими суммами из еженедельных пособий этим женщинам. Позже в том же году были найдены средства, чтобы отправить миссис Парсонс в лекционное турне по Англии — авантюру, которая не увенчалась заметным успехом, если верить сообщениям, ибо английские недовольные выказали явное неодобрение динамитным призывам миссис Парсонс.

Деньги до сих пор собираются на памятник на кладбище Вальдхайм, который должен стать местом паломничества анархистов со всей страны. В связи с этим революционеры учредили «Фестиваль скорби», как они его любопытно называют, в годовщину казни.

На поминальных мероприятиях, состоявшихся на кладбище 11 ноября 1888 года, самым интересным эпизодом стало чтение следующего письма Альберта Р. Парсонса своим детям, которое по его указанию оставалось запечатанным в течение года. Оно гласило:

Тюремная камера № 7, тюрьма округа Кук, Чикаго, Иллинойс, 9 ноября 1887 г. — Моим дорогим, драгоценным маленьким детям, Альберту Р. Парсонсу-младшему и его сестре Лулу Эде Парсонс: Когда я пишу это слово, я ставлю пятно на ваших именах слезой. Мы больше никогда не встретимся. О, мои дети, как глубоко, нежно ваш папа любит вас. Мы проявляем свою любовь, живя ради наших любимых; мы также доказываем свою любовь, умирая, когда это необходимо, ради них. О моей жизни и причине моей неестественной и жестокой смерти вы узнаете от других. Ваш отец — добровольная жертва на алтаре свободы и счастья. Вам я оставляю наследие честного имени и исполненного долга. Берегите его, подражайте ему. Будьте верны себе, тогда вы не сможете быть фальшивыми по отношению к другим. Будьте трудолюбивы, трезвы и жизнерадостны. Ваша мать! Ах, она величайшая, благороднейшая из женщин. Любите, чтите и слушайтесь ее. Мои дети, мои драгоценные, я прошу вас читать это прощальное послание в каждую годовщину моей смерти в память о том, кто умирает не только ради вас, но и ради детей, которые еще не родились. Благословляю вас, мои дорогие. Прощайте.

Ваш отец, —————— Альберт Р. Парсонс.

Это было несколько разочаровывающее послание, ибо все анархисты ожидали сенсационного документа как результата столь театрального указания.

С другой стороны, жители Чикаго не сидели сложа руки. Памятник в память об убитых полицейских скоро украсит площадь Хеймаркет как вечный мемориал храбрым людям, павшим при исполнении служебных обязанностей, и как свидетельство благодарности города своим защитникам.

Пьедестал для полицейского памятника был завершен задолго до того, как фигура была готова к установке. Фундамент был заложен и закончен в декабре 1888 года. Стоимость пьедестала с перилами, опорами для освещения и всем остальным, готовым к установке фигуры, составила 5000 долларов. Контрактная цена пьедестала составляла 3500 долларов. Она была увеличена до 4000 долларов из-за незначительных изменений и дополнительных работ. Перила, электрические фонари и опоры, а также установка фигуры добавят еще 1000 долларов. Сама фигура доведет стоимость памятника до 10 000 долларов.

Пьедестал стоит на круглом основании из тесаного гранита диаметром шестнадцать футов девять дюймов, поднятом на две ступени над фундаментом. Основание из тесаного гранита с ионическими карнизами покоится в центре этого круглого подножия. Центральный куб, украшенный щитом, на котором изображен герб города, поддерживает блок с надписью, указывающей дату бунта и соответствующие чувства. Вокруг этих надписей вырезаны ветви и листья дуба, символизирующие силу. Благодаря изящной серии ионических карнизов пьедестал поднимается к основанию фигуры, высота от фундамента составляет семь футов шесть дюймов. Пьедестал продолговатый, вытянутый с севера на юг поперек круглого основания. Два гранитных выступа, отходящих от основания, соединяют с обеих сторон гранитное основание столбов, поддерживающих фонари.

Автором фигуры, которая венчает пьедестал и представляет полицейского в полной форме с вытянутой рукой, является Чарльз Ф. Батчелдер.

ПАМЯТНИК НА ХЕЙМАРКЕТ.

Все это факты, непосредственно связанные с судебным процессом и вытекающие из него. Теперь я перехожу к нынешнему статусу анархии. Власти осознали постоянную угрозу, которую существование этого заговора представляло для дела закона и порядка, и, следовательно, за недовольными ведется непрестанное наблюдение. Их собрания, их заговоры, их цели, их план организации и их система пропаганды нам известны почти так же хорошо, как им самим.

Сами социалисты оценивают свою численность в Чикаго в 75 000 мужчин, женщин и детей. Поскольку социализм является родителем анархии — они идентичны в своих конечных целях, различаясь лишь в тактике, — эти цифры значимы.

Число анархистов в Чикаго сегодня составляет около 7300 мужчин и женщин. Из них тридцать пять человек, как нам известно, являются отчаянными людьми, готовыми совершить убийство, поджог или любое другое преступление, чтобы отомстить офицерам и магистратам, которые были причастны к повешению их лидеров. Это самые опасные заговорщики в этой среде, и легко поверить, что за их передвижениями ведется довольно пристальное наблюдение. Следом за ними идет группа из примерно 275 человек, которые в душе являются динамитчиками и были бы готовы в любой момент броситься в бунт, если бы их не сдерживали более благоразумные советы других. Эти люди опасны. Рядом с ними находится группа из около 5000 анархистов, которые присоединились бы к бунту, если бы могли убедить себя или если бы их убедили в том, что есть хоть какой-то реальный шанс на успех; но они, как правило, осторожны и не собираются бросаться на виселицу, если могут этого избежать. Их стоит опасаться только во время больших общественных беспорядков. Я выделяю в еще одну категорию группу из 2000 «сочувствующих» — людей, на которых не могут положиться ни анархисты, ни общество. Это сомнительный класс, и их легко можно было бы склонить в ту или иную сторону решительной победой любой из сторон во время реальной борьбы.

Много женщин можно найти в каждой из этих категорий, начиная с самых отчаянных. В городе насчитывается около сорока так называемых «женщин-работниц», которые занимаются анархистской пропагандой, шесть из них — лекторы. Они приносят много вреда.

Нынешние планы «красных», как широко заявил один из открытых лидеров, предусматривают использование каждой силы в обществе — «силы образования, силы агитации и силы оружия; первая — сейчас и всегда; вторая — с большой осторожностью и рассудительностью; последняя — когда придет время для удара по свободе». «Красные» по всему миру извлекли урок из неудачи Спайса и его товарищей, и хотя их цели и чувства остались неизменными, их планы претерпели значительные изменения.

Была также разработана новая система организации. Сначала они встречались небольшими группами по пять-десять человек, опасаясь собираться в больших количествах в неспокойные времена после повешения. Предлагалось организовать районные клубы, но это было отвергнуто, потому что политики смешались бы с ними, чтобы получить их голоса, и тем самым разрушили бы секретность, которая им была нужна. Их требованием была какая-то организация, позволяющая многим людям встречаться вместе, не привлекая подозрений и не вызывая расследования со стороны полиции, и это им удалось сделать, создав Строительное общество. За ним последовало другое, и еще одно в разных частях города. Они взимают вступительный взнос в десять центов, принимаются только проверенные и гарантированные анархисты, и общества работают в полную силу, хотя я сомневаюсь, что они внесут большой вклад в материальное улучшение Чикаго. Анархисты — очень сварливый народ, они часто вступают в серьезные споры друг с другом, и поэтому одна сторона, чтобы отомстить, часто приходила ко мне с информацией на своего врага. Это было прекращено «Строительной ассоциацией», которая содержит комитеты для разрешения всех споров между членами.

Помимо большинства из тридцати двух организаций, входящих в Центральный профсоюз, «красные» в последнее время пропагандируют революционное дело через следующие общества:

1. Ассоциация защиты рабочих, состоящая в основном из мужчин, секретарем которой является Фред Бенттин. Эта же организация собирала деньги на защиту «красных», которых судили за заговор с целью убийства судей Гэри и Гриннелла, Бонфилда и других.

2. Общество помощи и облегчения «Пионер», состоящее в основном из женщин. Это учреждение возникло сразу после ареста анархистов в мае 1886 года.

3. Ассамблея № 1 имени А. Р. Парсонса. Это реорганизация приостановленной или исключенной Ассамблеи 1307, некогда известной как «Сыны свободы». Она всегда была рассадником анархии и сейчас состоит почти исключительно из анархистов. В ее состав входят такие революционные светила, как Оливер, Холмс, Снайдер, Браун, Глазго и другие подстрекатели. Снайдер и Браун были арестованы во время бойни на Хеймаркет и содержались под стражей месяцами.

4. The English branch of the Socialistic Labor party, Waverly Hall,
122 Randolph Street.

5. The German branch of the Socialistic Labor party, 54 West Lake
Street.

6. Социалистическое издательское общество, которое контролирует «Арбайтер-Цайтунг» на коммунистических началах и направляет весь излишек на дело социальной революции.

7. «Арбайтер-Бунд», или Конфедерация рабочих, недавно организованная по адресу Милуоки-авеню, 636. Это самая агрессивная публичная организация анархистов в Чикаго.

Именно «Арбайтер-Бунд» через своих адвокатов обратился к судье Тули совсем недавно за судебным запретом, чтобы ограничить полицию от вмешательства в собрания социалистов и анархистов. Хотя запрет технически не был предоставлен, решение было таким, что сделало полицию бессильной вмешиваться в их собрания. Мнение канцлера слишком длинное, чтобы печатать его здесь, но оно было основано на широком толковании конституционного положения, гарантирующего свободу слова. Я не юрист и не буду пытаться сказать, что ученый канцлер неверно понимает закон или Конституцию, но кажется, что должно быть какое-то положение, которое сделало бы небезопасным или невозможным для кровожадных революционеров проповедовать свою иностранную доктрину в открытый вызов уважаемому и законопослушному сообществу.

Наглость, проявленная анархистами, крайними социалистами и другими врагами общества в требовании защиты по закону, казалась бы смешной, если бы не была презренной. Эти агитаторы кричат «задушить закон», а затем жалуются, что их собрания разгоняются вопреки закону. На своих собраниях, в своих речах и другими способами они покрывают суды и судей позором, а затем обращаются в суды за запретительными приказами, запрещающими полиции вмешиваться в их собрания. С криками и визгами на иностранных языках они заявляют, что Конституция должна быть уничтожена, а затем жалуются, что им отказывают в свободе слова в нарушение Конституции. Ставя себя вне закона и требуя его уничтожения, они в то же время требуют его защиты.

Другими формами общественной организации являются «Schulgemeinde» Северо-Западной стороны и «Arbeiter Bildungs-Verein». Две последние, по-видимому, имеют своей особой целью создание и содержание «воскресных школ».

Обо всем этом будет сказано позже, но сначала я обращу внимание на тот факт, что названные организации — это лишь то, что лежит на поверхности. В основе всего этого лежит тайная организация, которая в Чикаго состоит из «невидимого комитета». Необходимо понимать, что движение к цели, к которой стремится Интернационал — социальной революции, — является местным, национальным и международным, и вполне вероятно, что комитет для Чикаго был назначен из штаб-квартиры Интернационала в Нью-Йорке по предложению того архизаговорщика и смутьяна Иоганна Моста. «Невидимый комитет», хотя и имеет полное руководство движением в Чикаго, считается неизвестным для массы ордена. Они работают индивидуально, а не как орган, и всегда тихо. Свою личность они хранят в строжайшем секрете. Только когда открытая революционная работа уже началась, они должны выйти на передний план. Тем временем открытые работники и агитаторы отчитываются перед отдельными «невидимыми» и действуют по их совету. Сами «невидимые» делают все возможное, чтобы практиковать умеренность в своих публичных высказываниях, чтобы отвести подозрения. Старая централизованная организация, как считают «красные», привела к обнаружению и осуждению их лидеров после провала заговора на Хеймаркет, и именно это сделало новый план не только желательным, но и необходимым. Децентрализация теперь является руководящим принципом.

Публичные агитаторы — это такие люди, как Куррлин, Холмс, Морган, Миколанда, Гротткау, Мостлер, Бергман, Г. Смит, Пох, Миттаг, Ментцер и другие. Они открыто объявляют себя анархистами и агитаторами. Они, конечно, хорошо известны полиции, и поэтому они следят за тем, чтобы не вступать с нами в контакт. Однако они только вербуют новобранцев. Тайные агитаторы изредка посещают публичные собрания, но очень редко говорят. Никто их не замечает, и это то, что им нужно. Они редко являются членами какого-либо «Verein» и заводят знакомства на улице, в магазинах или салунах, но всегда с величайшей осторожностью, пока не завоюют доверие. Они встречаются в частных домах группами по три-четыре человека, агитируя везде, где могут добиться успеха. Когда их обвиняют в том, что они анархисты, они отрицают это, а чтобы отвести подозрения, некоторые из них даже регулярно ходят в церковь. Среди них есть фанатики, которые сделали бы почти все, чтобы достичь своих целей. Я знаю очень многих из этого класса, и я бы не поверил, если бы не знал по собственному опыту, что они анархисты чистейшей воды. Это самые безобидные на вид люди в Чикаго.

Открытое и публичное движение все еще продолжается под прикрытием рабочего дела. План кампании, насколько это касается общественных ассоциаций и собраний, заключается в том, чтобы учить анархии; создавать в умах социалистических приверженцев ненависть ко всем законам и ко всей религии, и внушать дух мести за казнь Спайса и его товарищей. Их учения осуществляются речами, более или менее подстрекательскими.

Самым мощным фактором зла в Чикаго сегодня, как и прежде, является «Арбайтер-Цайтунг». Когда эта газета была впервые основана, она тайно доставлялась через переулки и к черным ходам. Сейчас ее тираж составляет 7000 экземпляров ежедневно. Было время, когда ежедневные тирады оскорблений, разбрасываемые этим листком, воспринимались с безразличием англоязычной прессой этого города. Это было во время посева «теоретической» и «практической» анархии в Чикаго. Тогда ужасный смысл всего этого ускользал от основной массы населения. Говорили — и это высказывание выставлялось перед угрюмыми ордами, пока оно не подействовало как красная тряпка на разъяренного быка, — что все эти разговоры закончатся там, где начались — разговорами. Газета сейчас более читабельна и интересна, чем когда-либо. Ее нынешний редакционный состав более способный и лучше понимает, как при случае донести свою мысль, не выражая ее столь многими прямыми словами. Он включает не только некоторых старых авторов — людей вроде Пауля Гротткау и Альберта Куррлина, — но теперь во главе его стоит человек, обладающий бесконечно большей хитростью и способностями, чем когда-либо отличался Август Спайс.

Редактор Йенс Кристенсен, уроженец бывшей датской провинции Шлезвиг, — красивый молодой немец, и внешне очень похож на своего предшественника. Он в совершенстве владеет не только немецким, но и английским, французским и всеми скандинавскими языками, является научно подготовленным человеком и имеет в своем распоряжении арсенал фактов, аргументов и выводов, которые можно выстроить в защиту его софистических доводов.

Кристенсен одно время был социалистическим кандидатом в немецкий Рейхстаг и сейчас находится в постоянной и доверительной переписке с ведущими европейскими пророками разрушения. Хотя он в Америке менее года, он внушил своим ученикам за это короткое время степень доверия, которой Спайс никогда не обладал. У него нет легкой манеры Спайса в общении с толпой, и он во всех отношениях лучший, более логичный и более убедительный писатель, чем оратор; но он, несмотря на это, лучший публичный оратор, который есть у разрушителей этого города в своих рядах сегодня. Он более обходителен, чем страстен в своей речи — сдержан и уверен в себе, и никогда не теряется в ответе. Он фанатик в деле, которое принял, и он, вероятно, единственный социалист в Чикаго, который может дать научное обоснование каждой догме, которую провозглашает, и доказательство каждому слову, которое произносит.

С момента прибытия Кристенсена сюда он ведет газетную войну с Иоганном Мостом. Он атаковал Моста, обвиняя его в том, что он вредит делу революции своим плохим суждением и радикальными планами динамита и другими методами применения физической силы. Мост наносил ответные удары в своей характерной манере, и это принесло Кристенсену значительную известность. Более того, он писатель с большими организаторскими способностями. Он человек твердых убеждений, очевидного мужества, но довольно дипломатичен и не собирается следовать за своими «товарищами» на виселицу из-за какой-либо оговорки или ошибки пера, если может этого избежать. Кристенсен — социалист, а не анархист, говорит он, и все же он с большой откровенностью заявляет, что социалисты и анархисты почти одно и то же, что касается искомого результата, единственные существенные различия заключаются в тактике, используемой для достижения намеченной цели.

Такой человек, легко заметить, однажды встав на ложный путь, является гораздо более опасным врагом, чем горячий, довольно эгоистичный, открыто амбициозный Спайс. И он показывает свою силу ни в чем ином, как в своей манере управлять признанным органом всех разрушителей. С момента его прихода этот дневной листок снова запустил брожение социальной агитации, пока движение, по правде говоря, сегодня в действительности более грозное, чем было три года назад, ибо теперь оно направляется осторожным, сдержанным человеком, который взвешивает каждый шаг, прежде чем советовать его, и который во всем рассматривает вопрос целесообразности в первую очередь.

Газета, которой он руководит, является ежедневным доказательством его мастерства и его способности причинять вред. Она распространяет старую доктрину разрушения и социального переворота, но делает это гораздо более коварным, более осторожным и, вероятно, более эффективным образом. Существует общая политика, установленная и никогда не нарушаемая. Каждая строка, которая попадает в читательские колонки «Арбайтер-Цайтунг», должна служить цели. Эта цель — преподать урок, послужить еще одной крупицей отвращения к существующему положению вещей, сделать читателя более уставшим от общества сегодняшнего дня. Каждая новость гнется к этой цели — искажается, фальсифицируется или преувеличивается — чтобы «указать на мораль или украсить рассказ». Если рабочий был обманут в своей зарплате, например, своим работодателем, делается общий вывод относительно всех работодателей. Если богатый вор избегает более или менее заслуженного наказания, снова используется острое лезвие сарказма и сетования на тщетность попыток регенерировать этот мир любыми, кроме «радикальных» средств. Каждое проявление подлости, фактически, со стороны состоятельных или высокопоставленных людей, каждый неверный шаг, каждая ошибка, каждый неразумный закон и каждое неразумное применение мудрого — все эти вещи и многое другое схватываются и заставляются служить цели этого лично гладкого и любезного Мефистофеля, и подаются его невежественным читателям, поперченные, посоленные и приправленные соусом чили, чтобы сделать их удобоваримыми.

Таким образом, газета действует на ту огромную массу наполовину или полностью недовольных, на всех тех, кто, по своей или не по своей вине, не так хорошо устроен, как мог бы быть, на все те тысячи, которые сочувствовали или до сих пор сочувствуют ужасной судьбе восьми анархистов, арестованных после бойни на Хеймаркет, как постоянный раздражитель, искажающий все для их ментального взора и держащий их вечно в раздражительном настроении и в своего рода самодельном чистилище, которое отравляет даже их часы отдыха и развлечений. Что этот род эффекта не может накапливаться в умах многих тысяч мужчин, женщин и детей, не производя в конечном итоге чего-то осязаемого, взрыва, самоочевидно и не нуждается в подчеркивании. Если бы пространство позволило, я хотел бы привести здесь выдержки, чтобы показать, насколько коварен и тонок яд, который ежедневно вливается в умы этих читателей.

Мистер Куррлин, экс-редактор «Арбайтер-Цайтунг», известен как странствующий миссионер анархии. Он занят пропагандой революционных идей. Его стиль ораторства и общее направление его чувств можно почерпнуть из цитат, приведенных ранее в этой книге.

Джордж Шиллинг решительно возражал бы против того, чтобы его называли анархистом. Но он признает, что является социалистом. Когда его недавно спросили, ожидает ли он еще одного всплеска в результате существующих революционных сил, он сказал:

«Я ожидаю чего-то подобного к концу нынешнего столетия — скажем, через десять лет. Общество сейчас дремлет, как река, замерзшая зимой, но однажды ночью произойдет мощный треск во льду, и под согревающим влиянием эволюционных сил произойдет мощный переворот. Несомненно, до этого времени будет пара шквалов, но великое событие, по моему суждению, не произойдет намного раньше. Будет много мужчин и женщин, которые не смогут видеть дальше шквала, и они будут думать, что время пришло. Это произойдет не как результат заговора анархистов, а как заговор всех эволюционных сил общества».

Миссис Люси Парсонс все еще активный проповедник этого дела. Она просто неудержима и стала неприятна более мирным и консервативным социалистам. Обычному слушателю ее речи показались бы смешными, если бы не тот факт, что потеря мужа в результате смерти на виселице естественно вызывает сочувствие, даже к фанатику.

«Ни тюремные решетки, ни эшафот никогда не помешают мне говорить правду», — воскликнула она на воскресном дневном собрании социалистов в Уэверли-холле несколько месяцев назад. «Избирательный бюллетень бесполезен как средство, и изменение нынешнего положения наемного раба никогда не будет достигнуто мирным путем. Сила — единственное средство, и сила, безусловно, будет использована».

Это собрание было созвано, чтобы выслушать доклад профессора Чарльза Орчардсона о «Спасении от бедности». Оратор, осуждая подстрекательские аргументы и призывы к силовым мерам со стороны тех, кто был известен как анархисты, сказал, что анархия никогда не улучшит состояние общества. Он посвятил себя в основном частной собственности на землю и утверждал, что больше мошенничеств было совершено под этим именем, чем под любым другим. Огонь и убийство были единственным правом и титулом первоначальных владельцев земли, и никакое первоначальное ограбление не может быть превращено в праведную сделку. Владелец земли был владельцем жителей. Земля в Чикаго, первоначально стоившая 1 доллар за акр, теперь, в некоторых местах, стоит, возможно, 1 000 000 долларов за акр. Люди создали эту стоимость, но землевладелец пожинает выгоду от прогресса, который создали люди. Земельный спекулянт был не чем иным, как земельным расхитителем и держал людей в своей власти. Тремя бедами общества сегодня, сказал оратор, были частное предпринимательство, конкурентная система и частная собственность на землю. Первым средством, которое нужно применить, было образование людей. Другим средством было принятие теорий единого налога Генри Джорджа и установление австралийского метода тайного голосования, чтобы наемный работник мог бесстрашно опустить свой бюллетень без страха увольнения от своего работодателя. Этот метод также отменил бы покупку и продажу голосов. Затем люди должны быть избраны, чтобы представлять народ в законодательных залах и сопротивляться посягательствам капиталистов и монополистов. Частная собственность на землю должна быть отменена, и капиталисты должны быть принуждены прекратить работу по увеличению бедности путем сокращения производства труда человека.

Во время дискуссии, последовавшей за чтением доклада профессора Орчардсона, звонкий голос миссис Парсонс был услышан в задней части зала. Она пришла поздно, и немногие знали о ее присутствии, но ее встретили громкими аплодисментами, когда она быстро и вызывающе пробиралась к передней части платформы. Она сказала:

«Я не слышала начала этой лекции сегодня, но я слышала ее вчера вечером по адресу Милуоки-авеню, 599. Я слышала, что он имел сказать об анархистах, и я хочу сказать ему и всем остальным, что пора дать анархистам отдых. Разве их недостаточно мертво? Вам нужно лезть в их могилы и помогать детективам в их работе по выкапыванию их памяти для оскорблений и поношений? Прошлой ночью профессора спросили, какое средство он предложил бы, если бы люди, избранные в законодательный орган, предали свое доверие и продали своих бедных избирателей, и он тогда сказал, что его средством было бы организовать тайные общества и убить людей, которые оказались неверны своим довериям. Ему не нужно отрицать это, ибо у меня есть свидетели здесь, чтобы доказать, что он сказал это. И теперь сегодня он бросает свои камни в анархию. Анархия, как я ее понимаю, — одна из самых красивых теорий, и я не согласна с оратором, когда он выступает за убийство. Я считаю человеческую жизнь слишком священной и не верю в убийство людей, которые продаются. Прежде чем они говорят об анархии, пусть они определят ее. Это философия, которую они не понимают или не хотят понимать...

«Люди говорят о революции, как будто это ужасная вещь. Каждый присутствующий — революционер, потому что он беден. Каждый человек, который живет в доходном доме и хочет обеспечить лучший дом, — революционер, потому что благотворное изменение означает революцию в самой его жизни. Я знаю, что должна быть осторожна в том, что говорю в наши дни, но я утверждаю, что любые и все средства оправданы, чтобы избавиться от нынешней системы наемного рабства. (Громкие аплодисменты.) Любые средства, говорю я. Если избирательный бюллетень достигнет этой цели, примите его; но если нет, давайте примем более мощные средства. (Аплодисменты.)

«Оратор выступал в пользу австралийских законов, но я знаю, что там существует то же состояние общества, что и здесь, и законы не дают никакого средства. Кто-нибудь предполагает, что капиталисты — ваши хозяева — когда-либо позволят вам мирно забрать у них их земли, пока они могут призвать на помощь дубинку полицейского или пулемет Гатлинга? Избирательная урна бесполезна для реформирования бед общества, и нет ни одного государственного социалиста, который верил бы, что реформа может быть достигнута мирно. Они все признают это, но они утверждают, что это не политика — говорить так. Я не боюсь говорить то, во что верю, ведет ли это меня к тюремным решеткам или эшафоту. Капиталисты никогда не отказывались ни от чего, пока их не принуждали, и они не сделают этого сейчас, если у них не будет перемены сердца или чего-то в этом роде. Но продолжайте голосовать. Голосуйте за то, что вы хотите, но не забывайте, что Билль о правах дает каждому человеку право хранить и носить оружие, и когда вы хотите голосовать, возьмите свой маленький мушкет с собой на избирательные участки, и тогда ваш голос будет засчитан — не раньше. Возьмите бюллетень; но сначала вложите идею, сильную руку и решимость позади, а затем купите себе хорошие винтовки Винчестера. Тогда вы будете готовы сражаться за свои права. Люди, которые вооружены, обязаны быть свободными, и вы все сегодня наемные рабы, потому что вы не вооружены».

Здесь аплодисменты были почти оглушительными. Миссис Парсонс сделала паузу и оглядела комнату.

«Мне все равно, — сказала она, — есть ли здесь полицейские или детективы, или хотят ли газеты выйти с сенсационными заголовками обо мне. Продолжайте голосовать, и через десять лет вы окажетесь там, где я сейчас. Вы не продвинетесь дальше, и тогда вам придется прийти к революции силы, которую я проповедую сейчас».

Ее голос прозвучал сильно и ясно, и когда она закончила, казалось очевидным из громких аплодисментов, которые последовали, что большинство присутствующих были в полном согласии с ее чувствами.

Профессор Орчардсон затем ответил своему критику. Он утверждал, что миссис Парсонс начала с изображения анархии как одного из самых прекрасных и красивых состояний, которые можно вообразить, но прежде чем она закончила, она выступила за убийство, силу, карабины и каждую насильственную меру, которую можно вообразить. Она утверждала, что анархия не означает войну, и в то же время призывала, что все средства оправданы для ее обеспечения. «Человек, который берется философствовать по этому вопросу, — сказал он, — вскоре становится зараженным этой ужасной теорией анархизма».

В комнате было слышно несколько шипений.

«Я вижу, что у меня здесь нет сочувствия, — продолжил он, — и я здесь заявляю, что если я буду жив, я никогда больше не буду выступать там, где анархисты допущены и им разрешено говорить».

Здесь со всех сторон послышалась буря шипения и громкие крики «Позор», и на мгновение показалось, что неприятности неизбежны. Председателю, однако, удалось восстановить порядок, и оратор собирался продолжить свои замечания, когда его прервала миссис Парсонс.

«Разве вы не выступали за убийство в своей лекции прошлой ночью?» — спросила она.

«Я не выступал. Я просто сказал, что если человечество опустилось так низко, что люди продают себя, должны быть сформированы тайные общества с целью возмездия людям, которые предали свое доверие».

«Вы говорили об убийстве, — крикнула миссис Парсонс, — и я могу это доказать».

«Я никогда не проповедовал и никогда не буду проповедовать порочные, ужасные и кровожадные идеи анархистов, из-за которых так трудно обсуждать социалистический вопрос перед народом, — заключил профессор с явным отвращением, — и я вновь повторяю, что никогда больше не приду на собрание, где пропагандируются подобные идеи».

Когда оратор занял свое место, его тепло приветствовали многие присутствующие, однако из задней части зала, где миссис Парсонс сидела в окружении своих друзей, раздался громкий ропот несогласия.

Наиболее заметной чертой пропаганды Интернационала в Чикаго сегодня является движение воскресных школ. В настоящее время успешно и стабильно работают четыре такие школы, а еще несколько находятся на стадии формирования.

АНАРХИСТСКАЯ «ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА». Обучение неверию и беззаконию.

Первая была открыта весной 1888 года в Лейк-Вью «Социалистическим гимнастическим обществом» (Turn-Verein). Вторая начала работу в августе 1888 года в Джефферсоне, организованная гимнастическим обществом «Фортшритт». Третья была открыта в сентябре в «Талия-холле» «Рабочим просветительским обществом» (Arbeiter Bildungs-Verein) Северо-Западного района, а четвертая — на Клайборн-авеню, 58, «Рабочим просветительским обществом» Северного района. Школу в Лейк-Вью посещают около 190 детей; в школе общества «Фортшритт» насчитывается от сорока до пятидесяти учеников; школу Северо-Западного района в воскресенье, 9 декабря 1888 года, посетили 230 детей, и этому обществу придется арендовать другой зал, так как нынешний недостаточно велик, чтобы вместить всех желающих. Школу Северного района в тот же день посетили около 100 детей. Все школы находятся под контролем организации, созданной 9 декабря 1888 года в зале «Аврора Тёрн». Главная миссия этой школы — организация других подобных учреждений. Легко заметить, что созданные школы процветают, поскольку число учеников растет день ото дня. Школы имеют социалистическое и анархистское происхождение. Ничего, связанного с динамитом или бомбами, там не преподают. Во всех школах используется немецкий язык, а учебная программа охватывает все обычные предметы, но в основе всего лежит дух презрения к закону и религии. Детям внушают, что религия — это не что иное, как обман; что не существует ни Бога, ни дьявола, ни рая, ни ада, и что христианство — это лишь система, принятая капиталистами для управления рабочим классом и его подавления. После этого их должны обучать духу революции. В целом, главный упор делается на агитацию за социализм и анархию.

Чтобы показать дух анархистских воскресных школ, я прилагаю следующий призыв о рождественских подарках из «Арбайтер-Цайтунг» от 7 декабря 1888 года. Мне кажется, что здесь почти нечего добавить, разве что указать, что Клайборн-авеню, 58 — это низкопробный кабак, и именно в том самом помещении, где сейчас находится школа, анархисты, которые должны были выполнить план Энгеля 4 мая 1886 года, хранили свои запасы динамита и бомб:

Рождественские подарки для учеников воскресной школы Северного района.

«Рабочее просветительское общество» Северного района провело собрание 3 декабря и приняло следующее решение: в день Рождества по адресу Клайборн-авеню, 58, состоится вручение рождественских подарков и лотерея для детей воскресной школы. Приглашаются все, кто заинтересован в том, чтобы отнять у духовенства власть над нашими малышами, и кто поможет нам воспитать наших детей полезными людьми — также родители, их друзья и деловые люди, готовые внести небольшую сумму денег на благо этого благородного дела. Оставляйте свои пожертвования на подарки или на украшение рождественской елки для дорогих малышей до субботы, 22 декабря, у комитета по адресу Клайборн-авеню, 58».

Квитанции о получении подарков будут опубликованы в «Арбайтер-Цайтунг».

Рабочее просветительское общество.

Доктор Э. Г. Клейнольдт, проживающий на Седжвик-стрит, 591, является одним из главных учителей. Он с энтузиазмом внушает невинным детям, что Бога и загробной жизни не существует. Он говорит своим маленьким подопечным, что священники и проповедники — мошенники, и в этом городе есть отцы, которые по воскресеньям приводят своих детей в заднюю комнату пивной, чтобы те слушали подобные доктрины из уст пьяницы.

В субботу вечером, 1 декабря 1888 года, в зале Йондорфа проходили танцы. Офицер Лорч из моего подразделения зашел посмотреть, что это за собрание. Войдя в зал, он увидел Клейнольдта, который очень оживленно беседовал с тремя молодыми людьми. Офицер подошел достаточно близко, чтобы услышать, что Клейнольдт говорит о динамите, и в конце концов услышал, как тот объясняет молодым людям, как делать бомбы, описывая процесс так же, как это делал Энгель. Он также предложил, что если его слушатели сделают бомбы и подложат их под «полицейских», то это заставит «ищеек» подпрыгнуть. Офицер подошел к Клейнольдту и сказал:

«Это не анархистское собрание. Прекратите свои разговоры, или я вас выведу».

Клейнольдт отпустил несколько оскорбительных замечаний, и офицер взял его за шиворот и вытолкал из зала. На ту ночь это было последнее, что от него слышали, но молодые люди, с которыми он разговаривал, не были анархистами. Один из троих последовал за ним на тротуар и там встретил друга, которому рассказал, что советовал Клейнольдт. Пришедший, который случайно нес большую индейку, сам был немного под хмельком, но достаточно трезв, чтобы противостоять анархии. Он последовал за Клейнольдтом, ударил его индейкой, сбил с ног и разбил ему очки, по-видимому, с целью продемонстрировать достойному педагогу, что не все люди, которые пьют много пива, обязательно являются анархистами.

Некоторое время назад у этого человека, Клейнольдта, взял интервью репортер чикагской «Геральд». В то время как другие анархистские педагоги неохотно делятся своими планами и действиями, Клейнольдт говорил охотно, и то, что он сказал, кажется мне достаточно интересным, чтобы повторить это здесь.

«Мы не преподаем социализм или анархизм в наших воскресных школах, и газеты поступают с нами несправедливо, когда говорят обратное, — сказал доктор Клейнольдт. — Цель наших воскресных школ — оградить детей от влияния иезуитов, которые преподают Библию, религиозные песни и церковные догматы — предметы, которые очень неприятны нам, социалистам. Я был одним из главных инициаторов проекта по организации школ, работающих по воскресеньям по всему городу, которые будут открыты для детей всех родителей, выступающих против пагубного влияния церковного обучения. Хотя, возможно, верно, что большинство присутствующих — это дети социалистов и анархистов, это отнюдь не ограничивается ими, ибо в одной школе на Клайборн-авеню, 58, как и в других, вы найдете тех, чьи отцы не разделяют наших передовых идей в социологии».

«Чему же вы учите в этих школах?» — спросил репортер.

«Наш курс включает чтение, письмо, естествознание, географию, литературу, всеобщую историю и мораль — столько этики, сколько способны воспринять молодые умы».

«И вы не преподаете принципы анархии?» — поинтересовался репортер.

«Ни в коем случае. Мы ничего не говорим о бомбах, динамите, свержении королевств, искоренении нашей нынешней социальной системы или чем-то подобном. Какой в этом был бы смысл? Если бы вы имели правильное представление о принципах анархии и социализма, вы бы легко поняли, что эти вопросы слишком серьезны для детского восприятия. А позже... ну, это уже другое дело».

«И все же, доктор, ваши учителя глубоко пропитаны этими настроениями, и было бы вполне естественно, если бы вы, будучи честны в своих убеждениях, желали, чтобы эти молодые люди выросли в вашей особой вере».

«Это другое дело, — ответил доктор Клейнольдт, пристально глядя на репортера через свои очки. — Куда согнешь прутик, туда и дерево наклонится. Мы честны в том, что исповедуем, иначе зачем нам вообще что-то исповедовать, если мы не получаем ничего, кроме позора, по крайней мере в настоящем? Будучи честными и веря, что наше учение лучшее для человечества, мы были бы странными существами, если бы не стремились к тому, чтобы наши дети выросли в нашей вере. Я сказал и повторяю: мы не преподаем анархистские или социалистические принципы ученикам в наших воскресных школах».

Репортер зачитал доктору абзац из одной чикагской ежедневной газеты о том, что в школе, расположенной в задней части пивной братьев Рашау на углу Линкольн-авеню и Халстед-стрит, накануне учитель рассуждал о смерти Спайса и Парсонса, заявляя, что они были убиты капиталистами и что они — мученики.

«Об этом я ничего не знаю. Все, что я знаю, это то, что таков не замысел наших школ. Подобные разговоры не ведутся в нашей школе в задней части пивной на Клайборн-авеню, 58. Мы используем те же книги, что и в дневных школах, и то, чему мы учим, — это то, что я вам уже сказал, — только это и ничего больше».

«Но поскольку ваши учителя придерживаются этих своеобразных взглядов, а дети обладают пытливым умом — они любят задавать вопросы, — есть ли что-то, что мешает учителям излагать свои взгляды, даже если они не вступают в споры, чтобы доказать обоснованность своей позиции?»

«Я повторяю еще раз: наши школы посещают много детей, чьи родители не являются анархистами или социалистами. Те, кто ими являются, слышат эти мнения у себя дома. Те, кто не являются, их не слышат».

«Верно; но в каждом классе, несомненно, есть те, кто слышал дома учения анархии или социализма; они могут задавать вопросы. Есть ли что-то, что мешает учителям отвечать им таким образом, чтобы внушить эту веру остальным?»

«Это возможно, признаю. Но я снова говорю: в нашей школе это не так. Действительно, большинство детей слишком малы, чтобы знать что-либо о таких вещах. Вы скажете, что время это исправит. Я добавлю, что наша главная цель — образование молодежи. Мы преподаем исключительно на немецком языке, потому что английский дети изучают в государственных школах. Они все посещают последние, потому что для нас является основным принципом то, что только образование может сделать людей свободными. В дополнение к названным предметам мы преподаем музыку и пение, а по воскресеньям во второй половине дня на Клайборн-авеню, 58, проводим занятия, на которых учителя из Рабочего просветительского общества — художественной организации — обучают их рисованию».

ФРАНК ХЛЕБОУН. С фотографии.

Доктор — невысокий, коренастый, мягкий в обращении человек, обладающий тихим голосом, и ему, по-видимому, около тридцати пяти лет. Он говорил осторожно и без возбуждения.

«Позвольте мне сказать вам больше, — сказал он после короткой паузы, — мы не преподаем ничего из того, что называется религией, потому что мы в это не верим. Мы преподаем мораль, обязанности, которые мы имеем перед нашими ближними, великие принципы добра и зла. Мы хотим, чтобы дети выросли социалистами, чтобы они могли стать достойными преемниками своих родителей; но мы не считаем, что воскресная школа, которую мы организовали, — это подходящее место для внушения таких доктрин».

«Потому что ваши ученики слишком малы?» — спросил репортер.

«Да, и потому что, как я уже сказал, родители некоторых детей не разделяют наших взглядов, и мы стремимся привлечь в наши ряды как можно больше людей, тем самым спасая как можно больше детей от пагубного влияния церкви».

«Вы говорите, что преподаете музыку и песни. Включают ли они духовную музыку?»

«Наша музыка и песни строго светские; мы не имеем ничего общего с тем, что связано с церквями».

ФРАНК КАПЕК. С фотографии, сделанной полицией.

Доктор Клейнольдт может быть прав в своем утверждении, что школа на Клайборн-авеню, 58, не преподает анархию, однако тем не менее верно, что по крайней мере двое из увлеченных учителей этой школы рассуждали о «мученичестве» Спайса, Парсонса, Фишера и Энгеля, заявляя, что они погибли за славное дело и что те чиновники, которые способствовали их аресту, и те, кто принимал участие в суде и казни, виновны в гнуснейших преступлениях. В одной из школ учитель даже дошел до того, что назвал Спасителя ленивым бездельником из Назарета. Однако не потребуется очень внимательного чтения «между строк» интервью с доктором Клейнольдтом, чтобы понять, что, каков бы ни был мотив тех, кто начал это движение, конечный результат будет таким же, как если бы открытой и выраженной целью было распространение тех взглядов, которые сейчас повсеместно считаются среди цивилизованных наций подрывающими основы любого правительства. Школы организованы с целью посеять в умах невинных детей семена атеизма, недовольства и беззакония.

Движение воскресных школ — лишь одна из черт общего плана революционеров. Социалисты боятся церкви так же сильно, как и ненавидят ее, и в последнее время у них были особые причины, с их точки зрения, и для того, и для другого. Как католические, так и протестантские церкви, расположенные в немецких, богемских и польских районах, недавно расширили свои возможности для работы с молодежью своих национальностей, и сотни детей были собраны в христианские школы по воскресеньям, тем самым на короткое время в этот день забирая их с убогих улиц, по которым они бродят без присмотра, и приобщая к христианскому влиянию. Даже десятки детей родителей-социалистов прошли через этот опыт. Великая цель Интернационала сейчас, как и всегда, — увеличить свою численность. Для этого они считают необходимым создавать светские воскресные школы, где будут преподаваться принципы социализма и где детей будут приучать презирать законы, хотя они, возможно, и будут им подчиняться.

Здесь остается лишь добавить, что все социалистические школы, работающие сейчас в Чикаго, проводятся либо в задних комнатах, либо в подвалах пивных.

Судья Тули в своем решении по ходатайству о судебном запрете заявил, что «существуют христианские анархисты». Однако я рискну утверждать, что ученый юрист никогда не видел ни одного представителя этого класса. Я знаю, что я не видел, и никогда не ожидаю увидеть. Христианство и анархия — полные противоположности. Хотя, конечно, возможно, что человек, исповедующий религию Христа, может быть ослеплен правдоподобными проповедями анархистов, все же галлюцинация была бы лишь временной. Религия и анархия, как я их понимаю и видел, не сочетаются и никогда не будут сочетаться.

Заговорщика Гронека на суде спросили, верит ли он в Бога.

«Я никогда его не видел», — был ответ.

Поскреби анархиста — и найдешь неверующего или дурака. Разумный человек не может примирить насильственные доктрины анархии с какой-либо формой христианства.

Чарльз Л. Бодендик, двадцати пяти лет, ростом 5 футов 4 дюйма, весом 150 фунтов, был арестован офицером Хэнли за ограбление судьи Уайта 18 марта 1886 года и был заключен под стражу в Уголовный суд с залогом в 1500 долларов. Он был судим и приговорен к одному году заключения в тюрьме Джолиет. Во время суда было доказано, что он был убежденным анархистом. «Арбайтер-Цайтунг» тогда назвала его «чудаком» и заявила, что он сумасшедший. Однако до ареста он сделал своим домом офис «Арбайтер-Цайтунг», и в то время его считали ценным человеком. Бедняга слонялся там, читая их вводящую в заблуждение макулатуру, пока не стал нищим и бродягой. Следующими шагами были грабеж и тюрьма.

ЧАРЛЬЗ Л. БОДЕНДИК. С фотографии, сделанной полицией.

После освобождения из тюрьмы Бодендик вернулся в город и, скитаясь с места на место, в конце концов снова взялся за старое, живя на подножном корму и анархии. Он стал еще более отчаянным, чем до ареста. Он хотел изготовить что-то посильнее динамита. Дайер Д. Лам дал ему карточку, и он зашел в Публичную библиотеку за «Техно-химической книгой рецептов», K 4314. На странице 30 этой книги Бодендик узнал то, что знал о составе взрывчатых веществ. Он признался, что хотел использовать серу, селитру и соду. Он также приобрел другие книги по взрывчатым веществам и, наконец, купил некоторое количество материалов и отправился в свою комнату для экспериментов. Но прежде чем он успел многому научиться, его арестовали. Бодендика держали в Центральном участке в «пыточной камере» в течение двух недель. Сначала он держался вызывающе, но в конце концов передал инспектору, что хочет с ним поговорить. Его привели в кабинет, и после того, как он предоставил массу информации и пообещал немедленно покинуть город, его отпустили. Анархисты утверждают, что он никогда не «стучал».

Этот Бодендик был странным гением. Вот verbatim et literatim стихотворение, в котором он мелодично выразил свои чувства несколько лет назад:

РЕБЕЛЛ-ВАГАБОНД.

Я живу и возьму право, требовать от мира изобилия; чтобы сделать это, я готов сражаться с миром и всеми его темницами.

«Ты бездельник», — говорят «высшие десять», — «тебе следует отправиться в тюрьму». Но кто эти привилегированные, чтобы бездельничать? Отбросив долю тружеников?

Я тяжело трудился некоторое время назад, с раннего утра до поздней ночи. То, что я не стою сейчас миллионов, — это действительно очень плохо.

Видите ли, щедрый трудящийся человек никогда не выбивается вперед; в то время как негодяй всегда может грабить людей, лишая их жизни и имущества.

7/10 того, что я произвел, вы забрали в свои владения, в то время как трудящуюся часть вы низвели до преступлений и деградации.

Не только это, нет, подобно вампирам, вы сосите кровь людей, и вместе с костями вы забираете шкуру. Но всему приходит конец.

В то время я был совершенно невежественен в том, кто был моим настоящим врагом. То, что я стал для вас мучением, — это лишь результат, который вы чувствуете.

Я буду работать за жизнь и свободу, за таких воров, как вы, — нет. Мужество, которое осталось во мне, делает меня Ребелл-Вагабондом.

Однако самым серьезным недавним проявлением духа бунта и беспорядков является попытка людей Гронека и Капека совершить покушение на судей Гэри и Гриннелла и инспектора Бонфилда.

В июле 1888 года судья Гриннелл послал за мной и сказал, что один богемский гражданин сообщил ему о готовящемся заговоре с целью убийства его самого, Гэри и Бонфилда, и что он считает, что в этой информации есть доля правды. По-видимому, было три богемских анархиста — Джон Гронек, Франк Капек и Франк Хлебоун, — которые решили отомстить за «мученичество», как они его называли, анархистских лидеров. Хлебоун никогда не разделял взглядов остальных, и когда дело начало принимать очень серьезный оборот, он пошел к богемскому другу и доверил ему план. Этот джентльмен немедленно уведомил судью Гриннелла. Среди деталей был тот факт, что трое мужчин осматривали дом судьи 4 июля с целью взорвать его, если представится удобный случай, и судья вспомнил, что видел трех подозрительных мужчин, слонявшихся по Олдин-сквер в тот день. Они смотрели на него так странно, что привлекли его внимание. Этот факт заставил его придать большое значение истории, которую ему рассказали. Судья хотел, чтобы я вел расследование, но все подозреваемые жили в округе инспектора Бонфилда, и я настоял на том, чтобы расследование проводил он, конечно, пообещав сотрудничать так искренне, как смогу. После этого у Бонфилда, судьи и меня состоялось совещание, на котором мы рассмотрели все обстоятельства. У нас были довольно хорошо собраны все факты по делу. Утром 17 июля Бонфилд был готов нанести удар, и аресты были произведены. Накануне вечером были выписаны ордера на этих троих мужчин, и в 4 часа утра Бонфилд провез лейтенанта Эллиота мимо дома Гронека на Фаррелл-стрит, 2952, чтобы тот мог его узнать. Офицеры Роуэн, Миллер, Нордрум, Мурта, Стикс и Мейчовски помогали при арестах.

Описывая то, что последовало, инспектор Бонфилд сказал:

«У нас были основания полагать, что Гронек, который занимал только две задние комнаты в двухэтажном деревянном доме, имел динамит, револьвер и внушительного вида кинжал, который, как нам сказали, был отравлен. Нам также дали понять, что Гронек — безрассудный парень типа Лингга и окажет отчаянное сопротивление, и по этой причине, чтобы не подвергать опасности жизни наших людей, мы сочли благоразумным, вместо того чтобы входить в дом, застать его врасплох, когда он выйдет рано утром. Сбоку дома есть крытая лестница, ведущая с земли в комнаты Гронека, и около семи часов мы увидели, как наш человек спускается по ней, и он был немедленно арестован офицерами Нордрумом и еще одним или двумя другими. Оставив одного или двух человек следить за домом, мы отвезли заключенного, который казался совершенно безразличным и, возможно, удивленным, к ближайшему полицейскому посту, вызвали фургон и отправили его в участок на Диринг-стрит, откуда позже его перевезли в Центральный участок».

«Затем мы обыскали дом и в своего рода чулане нашли небольшое количество динамита в оригинальных упаковках "Этна № 2". В спальне мы убедились, что наша информация верна, ибо под подушкой, на которой Гронек незадолго до этого спал, мы нашли кинжал зловещего вида в кожаных ножнах и револьвер. В дополнение к ним мы также нашли в комнатах несколько бомб, некоторые из которых были пустыми, а некоторые заряженными. Бомбы сделаны из чугунных труб, заглушенных с обоих концов. Труба была изготовлена для какой-то другой цели и приспособлена для этого использования, а бомбы были четыре или пять дюймов в длину и около полутора дюймов в диаметре».

Франк Капек был арестован у себя дома на Западной Двадцатой улице, 498, в то же время, что и Франк Хлебоун, которого нашли на Зайон-плейс. Дом Капека не обыскивали, так как было известно, что он избавился от динамита, который там хранил.

Аресты вызвали величайшее волнение в городе, как только стало широко известно, в чем заключается обвинение.

В правдивости этого не могло быть сомнений. Гронек был отчаянным парнем, вполне готовым и желающим совершить любое насилие. Он был восторженным анархистом и большим поклонником «мучеников», как он их называл, и у него был целый арсенал взрывчатки и оружия.

История Хлебоуна была необычной. Он был портным, приехавшим из Богемии в Чикаго в 1882 году. Он встретил Гронека вскоре после бунта на Хеймаркет, и они завязали знакомство. Вместе с Франком Капеком они обсуждали анархию и суд над лидерами, и все шло хорошо, пока они ограничивались теорией и пивом.

Хлебоун был одним из тех слабохарактерных людей, которые любят играть в заговор, но вскоре обнаружил, что связался с отчаянными и опасными людьми и что шансы были целиком на стороне того, что его собственная шея заплатит за работу его товарищей. Это встревожило его, и он, по-видимому, попытался отстраниться от них. Но они не позволили ему этого. Некоторое время он одалживал им деньги и пытался ладить с ними, но они сделали его жизнь невыносимой. В октябре 1887 года он хотел посетить старую страну и пожелал получить гражданские документы перед отъездом. Отношения между ними показывают, что Гронек и Капек не помогали ему получить гражданство, пока он формально не согласился на заговор с целью убийства Гриннелла, Гэри и Бонфилда. Они также потребовали от него 25 долларов, и он заплатил их. Он вернулся из Европы в декабре, и они тут же снова набросились на него. Бедняга не знал, куда деться, и в конце концов сделал самое мудрое, чистосердечно признавшись во всем заговоре.

Суд над несостоявшимися убийцами состоялся в ноябрьскую сессию, но заключенные добились разделения дел, и судили только Гронека, а суд над Капеком был отложен до следующей сессии. На свидетельской трибуне Хлебоун подробно рассказал историю заговора, и очень суровый перекрестный допрос не смог поколебать его показания. Он показал, как Гронек хладнокровно и преднамеренно планировал убийство трех человек; как он предоставил динамит, сделанный в виде жестяных бомб, и другими способами, и как он достал отравленный кинжал, а также пистолет. Капек, казалось, соглашался с тем, что делали другие, но Гронек был несомненным лидером. Среди прочего Гронек сказал им, что встречал инспектора Бонфилда и имел верный шанс убить его, но у него не было с собой оружия, и он не смог этого сделать. Гронек был очень зол из-за своей неудачи. Хлебоун описал визит троих мужчин — его самого, Гронека и Капека — к дому судьи Гриннелла на Олдин-сквер и разведку, которую они провели.

Динамит был у всех участников, и однажды человек по имени Янаушек пытался заставить Хлебоуна дать ему ордер на Миколанду, одного из открытых лидеров, на получение некоторого количества этого материала. Однако этого сделано не было.

Гронек в своих собственных показаниях упорно отрицал какое-либо намерение убить кого-либо из угрожаемых джентльменов, но под умелым перекрестным допросом мистера Эллиота он не смог убедить присяжных в том, что его владение бомбами, которые, как он утверждал, были оставлены у него дома человеком по имени Карефит, было невинным. На самом деле, доказательства против него были слишком сильными, и они подтверждались во многих местах даже его собственными признаниями, и присяжные признали его виновным. Он был приговорен к двенадцати годам тюремного заключения.

ПОРТРЕТ И ОПИСАНИЕ ДЖОНА ГРОНЕКА — I. Демонстрация нового метода регистрации преступников для идентификации.

За судом внимательно следила широкая общественность, а также анархисты, и среди тех из «красного братства», кто получил доступ в зал суда, было много любопытных персонажей. Некоторые из них были зарисованы знакомым мне художником, и три его эскиза приведены на странице 678. Это правдивые изображения людей, которые еще не позировали нашему фотографу для галереи мошенников, но их связи дают основания опасаться, что однажды их фотографии будут сделаны за счет налогоплательщиков.

ПОРТРЕТ И ОПИСАНИЕ ДЖОНА ГРОНЕКА — II. Демонстрация нового метода регистрации преступников для идентификации.

Здесь показаны портреты Гронека, сделанные полицейским фотографом, и слегка уменьшенное факсимиле бланка, который сейчас используется Департаментом полиции для идентификации преступников. Раньше в коллекциях галерей мошенников, как правило, можно было найти только фотографии в анфас. Новый метод — огромное улучшение, и читатель заметит по деталям бланка, что он предоставляет все необходимые данные для идеальной и безошибочной идентификации.

Дело против Гронека вел судья Лонгенекер, прокурор штата, и мистер Эллиот, и за ним с самым пристальным вниманием следили жители Чикаго, поскольку оно в безошибочных красках показало, до какой степени отчаяния могут довести себя анархистские заговорщики в этом городе.

Будем надеяться, что этот урок окажется полезным.

ГЛАВА XXXVIII.

Движение в Европе — Текущие планы «красных» — Строгие меры, принятые различными европейскими правительствами — Бебель и Либкнехт — Празднование в Лондоне — Изгои Уайтчепела — «Кровь, кровь, кровь!» — Взгляды Верещагина — Оплоты общества — Состояние анархии в Нью-Йорке, Филадельфии, Питтсбурге, Цинциннати, Сент-Луисе и других американских городах — Новая эра революционной деятельности — Борьба не на жизнь, а на смерть — Готовы ли мы?

Что касается текущих планов и движений «красных» в Европе, то, конечно, получить адекватное представление здесь почти невозможно. Однако известно, что французское, немецкое, английское и бельгийское правительства лишь недавно приняли самые строгие меры, результатом которых, несомненно, станет приток весьма нежелательных иммигрантов к нашим гостеприимным берегам.

Несмотря на меры, принятые французским правительством, сообщается, что довольно вероятно, что Революционный конгресс соберется в Париже, хотя есть давление с целью отложить дату сессии до октября. Многое, вероятно, будет зависеть от хода предполагаемой встречи немецких, швейцарских и австрийских социалистов в Цюрихе предстоящим летом.

При всех их разговорах о всеобщем братстве и великом объединении пролетариата каждой нации против тирании, расовая ненависть очень сильна среди социалистов Европы. Французский коммунист скорее перережет горло немецкому социалисту, чем будет трудиться вместе с ним ради свержения общего угнетателя.

Говорят, что социальная конференция, которая вскоре соберется в Гааге, попросит немецких лидеров сделать решительный шаг по аннулированию встречи в Цюрихе, чтобы придать Парижскому конгрессу большее значение и избежать возможного оскорбления действиями, которые могут быть предприняты там. Хорошо известно, что Бебель, Либкнехт и их ближайшие последователи не питают особой любви к динамитной фракции парижских коммунистов, но есть много швейцарцев, южных немцев и русских, которые заняты неблагодарной и кажущейся безнадежной задачей примирения национальных разногласий, и эти люди имеют немалое влияние на своих товарищей благодаря своему интеллекту, доказанной смелости и жертвам, которые они принесли ради общего дела. Благодаря их неустанному труду большая часть рядовых немецкой армии была привлечена к социалистическому движению, и они не теряют надежды развеять французское отвращение к сотрудничеству с людьми своих идей из-за Рейна.

Лондонское празднование годовщины Парижской коммуны в ночь на 18 марта 1889 года состояло из небольшой толпы пьяных, пропитанных пивом, хвастливых, убогих, неопрятных, опустившихся изгоев из Уайтчепела, которые визжали и дрались в небольшом зале своего района под присмотром одного-единственного полицейского.

«Лучше не входите, сэр», — сказал полицейский корреспонденту, который подошел к дверям небольшого зала по адресу Коммонвелт-роуд, 87. — «Опасности нет, но там очень неприятно».

Воздух был почти невыносим из-за дыма десятков грязных трубок и тысячи других причин. Около двухсот человек, четверть из которых составляли захмелевшие, отекшие женщины из Уайтчепела, находились в зале с низким потолком, в то время как длинноволосый поляк выкрикивал речь с трибуны. Он проклинал и ругался с неистовым богохульством, призывая своих слушателей вооружиться и проложить путь к свободе через кровь. Всякий раз, когда он произносил слово «кровь», сбившаяся с толку и слезливая толпа издавала оглушительный вопль: «Кровь, кровь, кровь!». У всех женщин и большинства мужчин были испачканные красные флаги и носовые платки, которыми они размахивали в воздухе, хором выкрикивая: «Кровь!». Затем они погружались обратно в пьяное безразличие, пока слово «кровь» не произносилось снова.

Две женщины и мужчина, по словам корреспондента, лежали в бесчувственном оцепенении, а толпа топталась по ним. Лохмотья одной женщины едва прикрывали её тело. Неграмотный англичанин оттолкнул поляка и начал разглагольствовать перед людьми с трибуны. Это была самая бесстыдная, грубая и непристойная речь, какую только можно вообразить. В разгар этого одна женщина ударила другую осколком пивного стакана, и обе дамы начали драться, как кошки. Лица были в порезах и крови. Никто не обращал на это ни малейшего внимания, кроме полицейского, который безучастно наблюдал за происходящим. Вскоре одна из женщин выбежала из зала, рыдая, с лицом, залитым кровью. Другая женщина бросилась за ней, но мужчина сделал знак полицейскому, и её остановили. Затем сосед дернул корреспондента за рукав:

«Не дайте этой отвратительной сцене обмануть вас», — коротко сказал он. — «Это не значит, что социализм в Лондоне мертв. Это значит, что он стал умнее. Они перестали кричать на публике и начали действовать подпольно. То, что произошло сегодня вечером, доказывает это».

Следующий отрывок, написанный Василием Верещагиным, выдающимся русским художником, чьи реалистичные изображения батальных сцен вызывали огромный резонанс везде, где бы они ни выставлялись, и который также является весьма способным писателем, покажет, как ситуация в Европе в отношении социализма, анархии и нигилизма представляется одному внимательному и проницательному наблюдателю:

«Нельзя отрицать тот факт, что все остальные вопросы нашего времени меркнут перед вопросом о социализме, который надвигается на нас, угрожающе, как огромная грозовая туча.

Массы, которые веками жили в ожидании, находясь на грани голодной смерти, больше не желают ждать. Их прежние надежды на будущее отброшены; их аппетиты разыгрались, и они требуют возмещения долгов, что теперь означает раздел всех богатств, а чтобы этот раздел был более долговечным, они требуют, чтобы таланты и способности были уравнены по одному стандарту, чтобы все труженики прогресса и комфорта получали одинаковую плату. Они стремятся перестроить общество на новых началах и, в случае противодействия их целям, угрожают приложить факел ко всем памятникам, относящимся к порядку, который, по их мнению, уже изжил себя; они угрожают взорвать общественные здания, церкви, картинные галереи, библиотеки и музеи — настоящая религия отчаяния!...

Мой друг, покойный генерал Скобелев, однажды спросил меня: «Как вы понимаете движение социалистов и анархистов?». Он признался, что сам совершенно не понимает, к чему они стремятся. «Чего они хотят? К чему они стремятся?»

«Прежде всего», — ответил я, — «эти люди выступают против войн между народами; кроме того, их понимание искусства весьма ограничено, не исключая и живописи. Таким образом, если они когда-нибудь придут к власти, вы со своими стратегическими комбинациями и я со своими картинами будем немедленно отстранены от дел. Вы понимаете это?»

«Да, я понимаю это», — ответил Скобелев, — «и с этого момента я полон решимости бороться с ними».

Нельзя ошибиться в том факте, что, как я уже говорил, обществу серьезно угрожает огромная масса людей, насчитывающая сотни миллионов. Это те люди, которые поколениями, на протяжении целых столетий, находились на грани голодной смерти, плохо одетые, живущие в грязных и нездоровых кварталах; нищие и такие люди, у которых почти нет собственности или нет её вовсе. Что ж, кто виноват в их бедности — разве не они сами виноваты в ней?

Нет, было бы несправедливо возлагать всю вину на них; скорее всего, общество в целом больше виновато в их положении, чем они сами.

Есть ли какой-нибудь выход из этой ситуации?

Конечно, есть. Христос, наш Великий Учитель, давно указал путь, которым богатые и могущественные могли бы исправить положение, не доводя дело до революционного исхода, без всякого потрясения существующего общественного порядка, если бы они только всерьез позаботились о несчастных; это, безусловно, обеспечило бы им спокойное пользование большей частью их состояния. Но сейчас мало надежды на мирное решение вопроса; несомненно, имущие классы предпочтут оставаться христианами только по названию; они будут надеяться, что паллиативных мер будет достаточно, чтобы исправить ситуацию; или же, полагая, что опасность еще далека, они не будут склонны многим жертвовать; в то время как нищие — хотя раньше они были готовы на компромисс — вскоре могут оказаться не желающими довольствоваться предложенными им грошами.

Чего же они хотят тогда?

Ничего меньшего, чем уравнивание богатств в грядущем обществе; они требуют материального, а также морального уравнивания всех прав, профессий, всех способностей и талантов; как мы уже сказали, они стремятся подорвать все основы существующего государственного устройства, и, вводя новый порядок вещей, они претендуют на то, чтобы открыть реальную эру свободы, равенства и братства, вместо теней этих высоких понятий, существующих сейчас....

Я не намерен вдаваться в обсуждение этого вопроса; я не претендую на то, чтобы указывать, сколько справедливости или несправедливости, сколько здравого или нездравого смысла в этих требованиях; я лишь констатирую факт, что существует глубокая пропасть между прежними криками о хлебе и четко сформулированными требованиями настоящего времени. Очевидно, что аппетит масс вырос за последние столетия, и счет, который они намерены предъявить к оплате, будет немалым.

Кто должен будет оплатить этот счет?

Общество, безусловно.

Будет ли это сделано добровольно?

Очевидно, нет.

Следовательно, будут осложнения, распри, гражданские войны.

Конечно, будут серьезные осложнения; они уже отбрасывают свои тени в виде беспорядков социалистического характера, которые возникают то тут, то там. В Америке, скорее всего, эти беспорядки менее значительны и менее остры, но в Европе, например, во Франции и Бельгии, такие беспорядки принимают весьма угрожающий характер.

Кто, скорее всего, выйдет победителем в этой борьбе?

Если только Наполеон I не ошибался в своем утверждении, что победа всегда остается за «большими батальонами», победят «регуляторы». Их число будет очень велико; всякий, кто знает человеческую природу, поймет, что все те, кому нечего терять, в решающий момент присоединятся к требованиям тех, у кого ничего нет...

Принято считать, что опасность еще не так близка; но, насколько я мог судить, неизбежность опасности варьируется в разных странах. Франция, например — эта многострадальная страна, которая вечно экспериментирует над собой, будь то в социальных или научных вопросах, или в политике, — ближе всего к кризису; затем следуют Бельгия и другие страны.

Очень возможно, что даже нынешнее поколение станет свидетелем чего-то серьезного в этом отношении. Что касается грядущих поколений, то нет сомнений, что они будут присутствовать при полной перестройке социальной структуры во всех странах.

Требования социалистов и, в особенности, анархистов, а также спровоцированные ими беспорядки обычно производят большое впечатление на общество. Но как только беспорядки подавляются, общество снова впадает в свою обычную беспечность, и никто не задумывается о том, что частота этих болезненных симптомов, повторяющихся с таким упорством, сама по себе является признаком болезни.

Дальновидные люди начинают понимать, что паллиативные меры больше не приносят пользы; что смена правительств и правителей больше не поможет; и что не остается ничего другого, как ожидать развития событий, зависящего от позиции противоборствующих сторон — энергичной решимости имущих классов не уступать и решимости пролетариев сохранять мужество и упорство...

Единственное утешение, остающееся у богатых, заключается в том, что у «регуляторов» еще не было времени организовать свои силы для успешной борьбы с обществом. Это верно до некоторой степени. Но хотя они делают это медленно, «регуляторы» постоянно совершенствуют свою организацию; однако, с другой стороны, можем ли мы сказать, что общество организовано достаточно хорошо, чтобы не бояться нападения?

Кто являются признанными и официальными защитниками общества?

Армия и церковь.

Солдат, в этом нет сомнений, — хорошая опора; он представляет собой надежную защиту; единственная проблема с ним в том, что сам солдат начинает уставать от своей неблагодарной роли. Вполне вероятно, что еще много лет солдат будет с легким сердцем стрелять в тех, кого называют его «врагами»; но недалек тот день, когда он откажется стрелять в свой собственный народ.

Кто такой хороший солдат? Только тот, кому можно указать на его отца, мать или брата в толпе, сказав: «Это враги общества, убей их» — и кто подчинится.

Могу заметить здесь, мимоходом, что мне довелось упомянуть об этой идее в разговоре с известным французским писателем и мыслителем Александром Дюма-сыном, и с каким успехом? Признавая справедливость опасений, он не предложил ничего утешительного, кроме слов: «О да, солдат еще будет стрелять!»

Другой защитник общества, священник, пострадал меньше, чем солдат, и, следовательно, он не так устал от своей задачи; но, с другой стороны, люди начинают уставать от него, его словам уделяется меньше внимания, и возникает сомнение в истинности всего, что он проповедует.

Было время, когда можно было говорить людям, что на небесах есть только одно солнце, как и в стране есть только один Богом поставленный король. Как звезды первой, второй, третьей и четвертой величины группируются вокруг солнца, так могущественные, богатые, бедные и несчастные окружают короля на земле. И поскольку все это казалось правдоподобным, люди верили, что такой порядок вещей правилен. Все принималось, все шло гладко; однако в наши дни ничего подобного выдвинуть нельзя; никто не будет готов в это поверить...

Очевидно, ситуация принимает серьезный оборот. Предположим, наступит день, когда священники полностью потеряют влияние на людей, когда солдаты опустят дула своих ружей — где тогда общество будет искать опору? Неужели у него больше нет надежной защиты?

Конечно, у него есть такая защита, и это не что иное, как таланты и их представители в науке, литературе и искусстве во всех его проявлениях.

Искусство должно и будет защищать общество. Его влияние менее заметно и ощутимо, но оно очень велико; можно даже сказать, что его влияние на умы, сердца и действия людей огромно, непревзойденно, не имеет себе равных. Искусство должно и будет защищать общество с тем большей заботой и серьезностью, поскольку его служители знают, что «регуляторы» не расположены предоставлять им то почетное, уважаемое положение, которое они занимают сейчас, — поскольку, по их мнению, хорошая пара сапог полезнее, чем хорошая картина, роман или статуя. Эти люди заявляют, что талант — это роскошь; что талант аристократичен и что, следовательно, талант должен быть сброшен со своего пьедестала до общего уровня — принцип, с которым мы никогда не согласимся.

Не будем обманывать себя. Появятся новые таланты, которые постепенно приспособятся к новым условиям, если таковые возобладают, и их работы, возможно, даже выиграют от этого, но мы не согласимся с принципом всеобщего разрушения и перестройки, когда они не имеют иного основания, кроме известного тезиса: «Давайте разрушим все и расчистим площадку; а что касается перестройки — об этом мы подумаем позже». Мы будем защищать и отстаивать улучшение существующего порядка вещей с помощью мирных и постепенных мер.

Таков взгляд Верещагина. Он, безусловно, оригинален и, по крайней мере, дает пищу для серьезных размышлений вдумчивому человеку, даже если с его выводами не соглашаются.

Совсем недавно огромный резонанс вызвало обнаружение фабрики динамитных бомб в Цюрихе, тайно управляемой студентами, и раскрытие на её основе нигилистического заговора против царя, имевшего обширные разветвления по всей России. Официальные и придворные круги в Санкт-Петербурге были охвачены паникой при этой новости, а общественные газеты, как обычно, получили строгий запрет публиковать информацию, комментировать или говорить хоть слово на эту тему. Тем временем полиция вела расследование во всех направлениях, и было произведено большое количество арестов.

Идя по следам заговора, они обнаружили на одной из улиц столицы важнейшие доказательства его разветвлений в Санкт-Петербурге. Говорили, что этот заговор был более грозным, чем любой из предыдущих. И опасность не уменьшилась после сделанных открытий. Арестованы были лишь второстепенные лица, и они сохраняли непоколебимую верность своим лидерам, отказываясь разглашать даже то немногое, что им было позволено знать.

По всему миру апостолы беспорядка, грабежа и анархии сегодня продвигают свою работу по разрушению и проповедуют свое евангелие катастрофы всем народам с более яростной энергией и более организованной пропагандой, чем когда-либо прежде. Люди, которые воображают, что энергия революционеров ослабла или что их решимость разрушить все существующие системы стала менее ожесточенной, обманывают себя. Заговор против общества так же решителен, как и всегда, и в каждой нации дух бунта гальванизируется в новую и более опасную жизнь.

В Чикаго признаки времени настолько очевидны, что их может прочесть каждый. Скрывающиеся заговорщики, которые еще несколько месяцев назад встречались тайно и в страхе, в отдаленных подвалах и тщательно охраняемых залах, теперь ищут публичности. Их собрания рекламируются и открыты — любой желающий может присутствовать — и они явно чувствуют уверенность и безопасность, которые были неизвестны до этого 1889 года от рождества Христова. Если это чувство процветает здесь, в Чикаго, где был нанесен самый тяжелый удар по анархии, то как должно быть в других американских городах, например, в Нью-Йорке, где у «красных» есть грозная и растущая организация, или в Филадельфии, Питтсбурге или Цинциннати? Очевидно, что наступила новая эра «революционной активности», и возникает вопрос, были ли приняты или готовятся ли надлежащие средства для отражения предполагаемой атаки.

В Европе заметно то же брожение. В Англии заговор все еще по большей части скрыт, ибо английский пролетариат, как анархисты любят называть сырой материал анархии, медлителен и его трудно расшевелить. Но пропаганда идет полным ходом, и время от времени слышны раскаты подземной работы, которые следует воспринимать как сигналы опасности, коими они и являются. В Лондоне есть все факторы для создания самой опасной толпы, которую только может произвести мир. Там тысячи и тысячи полуголодных, отчаявшихся людей, которым абсолютно нечего терять, кроме жизней, которые они сами считают почти бесполезными, и перед ними постоянное искушение богатством, столь огромным и столь вызывающим, и богатым классом, часто столь жестоко несправедливым, что не стоит удивляться, когда Ист-Энд Лондона вцепится в горло Вест-Энду. В Англии, однако, никто, кажется, не верит, что может произойти нечто вроде рабского бунта — это могло бы случиться среди французов, немцев или русских, но никогда на острове Джона Буля, — и заговорщики, надежно укрытые воображаемой безопасностью народа, могут по своему желанию подрывать ткань английского общества.

Во Франции Коммуна сильнее, чем когда-либо, и Красный террор может появиться с каждым поворотом колеса фортуны в политике. Франция не отрицает опасность, но практически бессильна предотвратить её из-за общей деморализации, последовавшей за успехом Буланже. Конечно, это может быть лишь дикий и кровавый бунт, за которым последует дикое и кровавое возмездие со стороны нации, напуганной до такой степени, что она откажется от свободы и вернется в объятия сильного правительства, ибо во Франции вопросы решены, и страна приняла решение.

В Испании и Италии, и особенно в малых государствах — Швейцарии, Бельгии и скандинавских странах — социалисты активны, в то время как в Германии и России близится кризис. Таким образом, во всем мире очевидно, что анархия действует с лихорадочной целью, никогда ранее не проявлявшейся, и правительствам угрожает опасность, перед которой иностранная война — ничто. Ничто, кроме выкорчевывания самых основ и фундамента нашей цивилизации, не удовлетворит этих врагов порядка. Их борьба — не на жизнь, а на смерть. Они не будут ни просить, ни давать пощады. Это война до победного конца — компромисс или перемирие бесполезны и глупы.

Готовы ли мы, или хотя бы готовимся ли мы к удару?

Пусть никто не ошибается ни в цели, ни в преданности этих фанатиков, ни в их растущей силе. Это методичный, а не случайный заговор. Брожение в России контролируется теми же головами и теми же руками, что и деятельность в Чикаго. За этим бунтом стоит хладнокровная, расчетливая цель, манипулирующая каждой его частью по всему миру ради общей и разрушительной цели. Произойдет ли следующее проявление Красного террора там, где его последователи доведены до отчаяния деспотическими мерами, как в стране царя, или в нашей собственной стране, где им позволено проповедовать его кровавые доктрины в рамках широкого толкования американского конституционного права на свободу слова, покажет только время.

Но поверьте мне, анархия — это не тот враг, которого общество может презирать.

ПРИЛОЖЕНИЕ А.

МЕСТА встреч анархистских групп в Чикаго до 4 мая 1886 года были следующими:

Саут-Сайд, субботние вечера, Вентворт-авеню, 2883. Юго-Западная сторона, № 1, субботние вечера, Саут-Холстед-стрит, 691. Юго-Западная сторона, № 3, субботние вечера, Труп-стрит, 611. «Форвертс», субботние вечера, Блу-Айленд-авеню, 204. Джефферсон, субботние вечера, на Милуоки-авеню, 1800 или рядом с ним. Таун-оф-Лейк, № 1, субботние вечера, Стейт-стрит, 514. Таун-оф-Лейк, № 2, каждое второе воскресенье вечером, в Томас-холле, угол Пятьдесят восьмой улицы и Лафлин-стрит. Бриджпорт, воскресенье после обеда, 2 часа, Саут-Холстед-стрит, 2513.

Роты «Лер унд Вер Ферайн» встречались следующим образом:

Первая группа — вторник и пятница вечером, в Мюллер-холле, угол Седжвик-стрит и Норт-авеню; также по адресу Клайборн-авеню, 58, воскресенье утром, для обучения стрельбе и винтовочной практике.

Вторая группа — среда вечером и два еженедельных собрания вместе с группой Нортвест-Сайд, в 8 часов, по адресу Милуоки-авеню, 636.

Третья группа — среда вечером в Тернер-холле на Западной Двенадцатой улице.

Клайборн-авеню, 58, было местом общих собраний. Всем было направлено общее приглашение приходить туда по воскресеньям для практики в стрельбе.

Список имен анархистов и социалистов, найденный в записях у секретарей Зелигера и Лингга по адресу Седжвик-стрит, 442:

Вильгельм Гессе. Мориц Нефф. Вильгельм Ланге. Бальтазар Рау. Альберт Бониен. Майкл Шваб. Г. Харменинг. Вильгельм Медов. А. Ховештадт. Оскар Нибе. Франц Хоффман. Ч. Шарлевиц. Г. Кауне. Г. Титгенс. Теодор Поллинг. Луи Хенслинг. Э. Бушнер. Генри Боннефуа. Джордж Менг. В. Л. Розенберг. Карл Вихман. Ч. Маунер. Кр. Мауэр. Джон Недовласид, псевдоним Поль. А. Хиршбергер. Эдвард Шнаубельт. Джон Альтерр. Вильгельм Буффлебен. Карл Милби. Кр. Рамм. Макс Митлахер. Пауль Гротткау. Джозеф Бах. Альберт Горнс. Юлиус Штегеман. Отто Хабицрайтер. Вильгельм Хельшер. Вильгельм Людвиг. Г. Першке. А. Рор. Вильгельм Урбан. Эрнст Альтенхофер. Г. Фассхауэр. Абрахам Херманн. Майкл Херманн. Лоренц Херманн. Петер Хубер. Джон Нойбауэр. Рудольф Кобич. Юлиус Хабицрайтер. Фриц Фишер. Альбин Миттлахер. Фриц Ройтер. Карл Тойбер. Рудольф Ольф. Теодор Ремане. Э. Брассхольц. Джозеф Кнохельман. А. Пикар. Артур Фрицше. Франц Домес. Джон Б. Лотц. Джон Вольлебен. Густав Мёллер. Г. Ульрих. Вильгельм Нойманн. Г. Каллина. Август Столлидорф. В. Сендерсон. Джордж Розенцвейг. Роберт В. Эбилл. С. Хайденблут. Вильгельм Лютцгерат. Р. Лаутербах. Эрнст Фишер. Карл Шредер. Отто Фойгт. Генрих Менге. Джон Нойнкирхен. Вильгельм Кауне. Крис Аммер. Карл Лейкерт. Г. Бёльчер. Г. Фогельзенгер. Б. Лебер. Джозеф Маттиус. Джон Холм. Вильгельм Вальтек. Карл Пудер. Н. Виллес. Вильгельм Линден. Джордж Менге. Луи Краутхан. Вильгельм Шлейтер. Пауль Ридель. Фриц Хюбнер. Луи Либль. Рудольф Эффингер. Вильгельм Линднер. Конрад Майер. Август Баер. Вильгельм Ригер. Ханс Рейндель. Рудольф Шнаубельт. Вильгельм Хайнце. Антон Шмидт. Фриц Шмидт. Альберт Вильке. Густав Шрот. Карл Майер. Джордж Энгелетт. Г. Маркманн. Г. Альберт. Ч. Блендов. Август Нойхаус. Кр. Хазе. Г. К. Эден. Г. Томзер. Клаус Бёге. Фредерик Бёкер. Г. Кирвитт. Г. Леман. Ник Шрёгель. Макс Биле. Эндрю Декер. Иоганн Масс. Херманн Клуг. Г. Хонзель. Эдвард Кёльбле. Адольф Грешнер. Гюнтер Бок. Фриц Бок. К. Бок. Фриц Линден. Лео Вириг. Ник Келлер. Авг. Вассилоф. Линарц. Фр. Ратке. Берендт. Генри Шмидт. Франц Хайн. Час. Мейер. Отто Батке. Луи Питерс. Вм. Зелигер. Кристоф Янсен. Час. Шолл. Б. Хоршке. Киндер. Роберт Мёнх. Латинкер. Леопольд Миллер. Э. Тролсон. Отто Блонк. Людвиг Зитцбергер. Альберт Зоммер. Альберт Дилке. Альфред Бартельс. Август Ашер. Генри Слветера. Херманн Пабст. Джон Рихлих. Эрнст Дж. Ничке. Фриц Робер. В. Каллиниус. Э. Хоффман. В. Матуспирвиц. Карл Пундт. Э. Рудольф. Франц Штар. Херманн Вег. Г. Юдкнехт. Кристоф Драверт. Юлиус Блексмит. Карл Рик. Карл Лейкерт. Густав Штольце. Эдвард Хейс. Вильгельм Вальдек. Людвиг Линц. Август Павел. Г. Хильдеманн. Эрнст Альтенхофер. Джон Клейнстен. Херманн Хогес. Вильгельм Альб. Г. Маркманн. Г. Альберт. Блендов. Г. К. Эден. Джон Маас. Херманн Клуг. Г. Ханзель. Ф. Тизен. Генри Абельман. Джозеф Недер. Лео Вириг. Ник Келлер. Макс Холлок. Джордж Биндер. Вм. Люнеберг. Антон Бессер. Франц Шпрингер. О. Дейхман. Джозеф Шрамм. Карл Крогер. Франц Турбан. Джордж Биндер. Джон Керр. Венцель Кинцилл. Эрнст Ниендорф. Теодор Блумбах. Г. Цвирляйн. Август Метшке. К. Кумберг. Чарльз Ловитт. Г. Кауни. Г. Матге. Людвиг Лютцебергер. Фредерик Шмике. Кристоф Вегеманн. Кэрол Фишхаммер. Э. Андауэр. Бернард Лабор. Август Литч. Пауль Полке. Франц Шуманн. Франц Херманн. Франц Бол. Кристоф Кильгерс. Макс Холлок.

Общее количество членов — 232.

Имена социалистов, проживающих в разных частях города:

Фриц Кадерли. Алоис Прейсс. Антон Боннер. Густав Зербе. Карл Вайденхаммер. Бертольд Бауэр. Ник Гёбель. Франц Франк. Джордж Х. Карст. Фриц Витт. Август Зиманн. Рудольф Спур. Эрнст Бланк. Август Краузе. Вильгельм Хельм. Франц Крюгер. Фредерик Люббе. Якоб Бек. Херманн Вехманн. Херманн Бёзе. Б. Громалл. Фред Весслинг. Франц Шипс. Майкл Михельс. Джон Таллманн. Густав Хоппер. Карл Чуаст. Ник Мюллер. Франц Шлопп. Филипп Глейзер. Джон Вёрле. Луи Бёхльке. Альберт Кох. Джон Восс. Фред Хайден. Франц Хайденч. Карл Майкл. Джордж Блёхер. Фред Наффс. Роберт Вегенер. Макс Миллер. Франк Видеркер. Генрих Фолькманн. Фридрих Варговски. Густав Брессманн. Херманн Джокс. Петер Дитрих. Джон Фромм. Фредерик Ханне. Карл Норвотны. Генрих Симон. Август Ригер. Генри Лебьерри. Кристоф Эрбман. Рудольф Арндт. Джон Селлманн. Вильгельм Рефельдт. Эмиль Кайзер. Карл Свансен. Луи Янсен. Якоб Лизер. Карл Биллхардт. Иоганн Греффлат. Фриц Питерс. Альберт Биттелкау. Лео Энгельманн. Кристоф Фейдлер. Петер Бухер. Джордж Ланге. Август Литтле. Херманн Претч. Альберт Форк. Вильгельм Хоманн. Херманн Тейле. Карл Генрих. Фридрих Ратман. Карл Вильд. Вильгельм Ветендорф. Карл Гербеч. Фридрих Ассмуссен. Луи Грип. Генрих Цейсс. Карл Мунд. Джордж Шмидт. Август Бухвальд. Петер Вебер. Кристоф Юнгкнехт. Иоганн Флейшманн. Август Бернацки. Юлиус Кошницки. Бернард Калле. Ричард Вагнер. Кристоф Шуманн. Джордж Станге. Иоганн Зигфрид. Франк Элерт. Генрих Беккер. Иоганн Питерс. Херманн Юнке. Юлиус Бек. Луи Тис. Джон Вебер. Роберт Латтманн. Майк Хартманн. Генрих Пресслер. Отто Бартелл. Мартин Лаусгрес. Генрих Кёлер. Фриц Гединг. Петер Фернеетен. Луи Шредер. Генрих Раух. Джон Мангельс. Херманн Томброу. Джон Кёлер. Вильгельм Крамп. Херманн Гнадке. Петер Паулс. Адольф Рудеманн. Луи Шалк. Рудольф Фиро. Джозеф Кайзер. Франк Оллринг. Генрих Блок. Карл Бек. Джон Урек. Густав Рошке. Эд. Петерсон. М. Грант. Август Хоффман. Густав Керстарм. Дж. Каспер. Филипп Вихманн. Джон Бернье. Август Шнедорт.

Общее количество — 139.

Имена социалистических женщин Норт-Сайда, 1886 год:

Миссис Бэк. Миссис В. Ланге. Миссис Маттиус. Миссис Рем. Миссис Иоганна Шредер. Миссис Антони Ховерштадт. Миссис Розенцвейг. Миссис Фишер. Миссис Вильгельмина Менге. Миссис Г. Хабицрайтер. Миссис Элизабет Ройтер. Мари Шнаубельт. Миссис Лейн. Миссис Херманн. Миссис Поль. Миссис Нойхаус. Ида Шнаубельт. Иоганна Шнаубельт. Миссис Шваб. Миссис Миллер. Миссис Хубер.

Общее количество — 21.

ИЛЛЮСТРАЦИИ.

* * —— *

Portrait of the Author,
Frontispiece

The French Revolution—The Feast of Reason,
16

Storming the Bastile,
18

Karl Marx,
19

Michael Bakounine,
20

Pierre Joseph Proudhon,
21

Louise Michel,
24

Ferdinand Lassalle,
25

Excavated Dynamite Mine in Moscow,
33

“It is Too Soon to Thank God.”—The Assassination of Czar Alexander II.,
35

The Czar’s Carriage after the Explosion,
36

Diagram of Elnikoff’s Bomb,
36

The Nihilists in the Dock,
38

Execution of the Nihilist Conspirators,
39

The Book Bomb,
40

Scenes from the Riots at Pittsburg, 1877,
51

The Great Strike in Baltimore—The Militia Fighting their Way through the
Streets,
57

The Labor Troubles of 1877—Riots at the Halsted Street Viaduct, Chicago,
63

Dr. Carl Eduard Nobiling,
67

Max Hoedel,
67

Banners of the Social Revolution—I.,
69

Carter H. Harrison,
70

The Black Flag,
75

The Office of the Arbeiter-Zeitung,
76

An Anarchist Procession,
78

The Board of Trade,
80

Banners of the Social Revolution—II.,
85

A Group of Anarchists,
87

Banners of the Social Revolution—III.,
91

The Red Banner of the Carpenters’ Union,
93

Dr. Nobiling’s Attempt to Assassinate the Emperor of Germany,
95

August Reinsdorf,
96

Johann Most,
100

Banners of the Social Revolution—IV.,
109

Interior View of Neff’s Hall,
111

A Strike—The Walking Delegate Sowing the Seed of Discontent,
114

Greif’s Hall,
115

A Round-up,
118

Specimen Rioters—Hynek Djenek and Anton Seveski,
120

——John Pototski and Frank Novak,
121

——Vaclav Djenek and Anton Stimak,
122

——Ignatz Urban and Joseph Sugar,
123

Charging the Mob at McCormick’s,
126

Officer Casey’s Peril,
127

Franz Mikolanda, a Polish Conspirator,
128

Fac-simile of the Famous “Revenge” Circular,
130

The Call for the Haymarket Meeting—Fac-simile I.,
132

—— Fac-simile II.,
135

Neff’s Hall, Exterior View,
136

The Haymarket Meeting—“In the Name of the People I Command You to
Disperse,”
140

The Haymarket Riot—The Explosion and the Conflict,
142

Inspector John Bonfield,
143

Captain William Ward,
144

Lieut. (now Chief) G. W. Hubbard,
145

Sergt. (now Capt.) J. E. Fitzpatrick,
146

Lieut. James P. Stanton,
147

Lieut. Bowler,
147

The Desplaines Street Station,
151

The Haymarket Martyrs,
154

Adolph Fischer,
157

The Fischer Family,
158

Fischer’s Belt and Poisoned Daggers,
159

August Spies,
160

Miss Nina Van Zandt,
162

Chris Spies,
163

Miss Gretchen Spies,
164

Michael Schwab,
165

Albert R. Parsons,
166

Mrs. Lucy Parsons,
167

Oscar W. Neebe,
168

Rudolph Schnaubelt, the Bomb-Thrower,
170

Balthasar Rau,
173

Lingg’s Candlestick,
177

Round Iron Bomb,
180

Samuel Fielden,
181

Detective James Bonfield,
184

Officer Henry Palmer,
185

Officer (now Lieut.) Baer,
186

Detective Hermann Schuettler,
189

Detective Michael Hoffman,
189

Detective Michael Whalen,
189

Detective Charles Rehm,
189

Detective John Stift,
189

Detective Jacob Loewenstein,
189

Edmund Furthmann,
191

The East Chicago Avenue Station,
193

A Back-Yard Interview,
195

A Friendly Communication,
197

The Notorious Florus’ Hall,
203

The Shadowed Detectives,
204

The “Red” Sisterhood,
207

Turning the Tables,
209

Underground Auditors,
211

Betrayed by Beauty,
214

Thalia Hall,
218

Underground Conspirators,
220

Officer Nordrum,
221

The Scared Amateur Anarchist,
223

Watching a Suspect,
225

Julius Oppenheimer’s Double,
231

Mr. and Mrs. William Seliger,
236

A Noble Woman’s Influence-A Kiss that Prevented Bloodshed,
239

John Thielen,
248

Louis Lingg, the Bomb-maker,
257

Lingg’s Trunk,
258

Coils of Fuse Found in Lingg’s Trunk,
259

Composition Bomb Found in Lingg’s Room,
261

Cast-Iron and Large Gas-pipe Bombs,
262

Gas-pipe Bombs Found in Lingg’s Room,
263

Gas-pipe Bombs without Fuse,
264

Unfinished Gas-pipe Bombs Found in Lingg’s Dinner-box,
265

Lingg’s Revolver,
267

A Desperate Struggle—Louis Lingg’s Arrest,
269

Iron Bolt Found in Lingg’s Trunk,
271

Lingg’s Sweetheart,
274

Ladle used by Lingg in Casting, with Can of English Dynamite,
276

Muntzenberg Peddling Books and Bombs,
281

George Engel,
284

Miss Mary Engel,
285

Gottfried Waller,
287

Underground Rifle Practice—A Meeting of the Lehr und Wehr Verein,
289

Numbered Plates from L. u. W. V. Rifles,
290

“Liberty Hall,”
295

Otto Lehman,
298

Gustav Lehman,
303

Zepf’s Hall,
306

Timmerhof Hall,
309

Herman Muntzenberg,
313

A Hasty Toilet,
325

A Dangerous Storing-Place,
327

An Obstreperous Prisoner,
329

The Conspiracy Meeting—Waller Reading Engel’s “Plan,”
336

The “Czar” Bomb,
343

Anarchist Ammunition—I.,
348

1. Incendiary Bomb, with powder flask detached.
2. Gas-Pipe Bombs, without cap or fuse, but loaded with dynamite. Found in Lingg’s Room.
3. Bombs used in Evidence, after analysis by chemists.
4. Gas-pipe Bombs, with fuse and caps, secreted by Julius Oppenheimer under a dancing-platform.

A Group of the Lehr und Wehr Verein,
352

The Wife-Beater’s Trial,
362

An Incendiary Can,
365

Henry Spies,
368

The Larrabee Street Station,
371

The Hinman Street Station,
374

Neebe’s Sword and Belt,
377

Anarchist Ammunition—II.,
381

1. Round Iron Bombs, cast whole, and designed for use with percussion caps, to explode on falling.
2. Sheet-iron Molds, used by Lingg in the construction of infernal machines.
3, 4. Sectional Views of the “Czar” Bomb.

Hon Joseph E. Gary,
384

Portraits of the Jury,
386

Portraits of the Jury,
387

Hon. Julius S. Grinnell,
391

The Great Trial—Scene in the Court-room,
410

Spies’ Manuscript of the Famous “Ruhe” Signal—Fac-simile,
421

“Y—Come Monday Evening”—Fac-simile,
422

Reduced Fac-simile of Heading of the Fackel,
423

Plan of the Seliger Residence,
425

Dynamite Packages,
436

1. Package left at Judge Tree’s House.
2. Package left at C., B. & Q. Railroad offices.

Socialistic Bombs—Diagrams from Daily News of January 14, 1886,
437

Chart of Street Warfare,
438

Interior Plan of Greif’s Hall,
440

Interior Plan of Neff’s Hall,
443

Adolph Lieske,
449

Parsons’ Handwriting,
451

A Picnic of the “Reds” at Sheffield,
453

1. Experimenting with Dynamite.
2. Getting Inspiration.
3. Engel on the Stump.
4. “Hoch die Anarchie!”
5. Mrs. Parsons Addressing the Crowd.
6. Children Peddling Most’s Literature.
7. A Family Feast.

Engel’s Blast Furnace,
469

Moses Salomon,
479

Spies Addressing the Strikers at McCormick’s,
511

Francis W. Walker,
526

Sigismund Zeisler,
536

George C. Ingham,
542

William A. Foster,
546

Capt. William P. Black,
554

Lingg’s Suicide Bombs,
595

E. F. L. Gauss,
607

Henry Severin,
607

Judge Benjamin D. Magruder,
609

Jailor Folz,
629

Benjamin P. Price,
632

Lingg’s Terrible Death,
633

1. Lighting the Deadly Bomb.
2. The Explosion.
3. The Deputy Entering Lingg’s Cell.
4. The Dying Bomb-Maker in the Hands of the Surgeons.

Lingg’s Last Request,
635

John C. Klein,
636

The Chicago Water-works,
641

Sheriff Canute R. Matson,
643

The Execution,
645

John A. Roche,
648

Kierlan’s Souvenir,
653

The Haymarket Monument,
659

An Anarchist “Sunday-school”—Teaching Unbelief and Lawlessness,
669

Frank Chleboun,
673

Frank Capek,
673

Charles L. Bodendick,
675

Anarchist Sympathizers—Court-room Sketches,
678

Anarchist Sympathizers—Court-room Sketches,
678

Anarchist Sympathizers—Court-room Sketches,
678

Hronek’s Portrait and Description—I. Showing New Police Method of Identifying
Criminals,
679

Hronek’s Portrait and Description—II.,
680