Contents:
Part I.,
Part II.

А Н Е К Д О Т Ы ОБ АВТОРАХ И ХУДОЖНИКАХ.

ДЖОН ТИМБС. Лондон: DIPROSE & BATEMAN, ШЕФФИЛД-СТРИТ, Линкольнс-Инн-Филдс. ЛОНДОН: DIPROSE, BATEMAN AND CO., ПЕЧАТНИКИ, ЛИНКОЛЬНС-ИНН-ФИЛДС.

АНЕКДОТЫ О КНИГАХ И АВТОРАХ. Часть I.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Этот сборник анекдотов, иллюстративных очерков и памятных записей, относящихся к вечно свежей и интересной теме книг и авторов, не претендует на полноту и даже на то, чтобы содержать все избранные материалы подобного рода. Область, из которой можно черпать, настолько широка и плодородна, что любая коллекция, претендующая на это, намного превысила бы объем многих томов, не говоря уже об этой небольшой книге. Мы стремились предложить в приемлемой и удобной форме некоторые из наиболее примечательных или интересных литературных фактов и случаев, которые поразили одного человека за время его довольно обширного чтения; некоторые отрывки, которыми он восхищался; некоторые анекдоты и шутки, которые позабавили его и, возможно, позабавят других; некоторые воспоминания, над которыми ему было особенно приятно размышлять. Мы не претендуем на оригинальность большей части содержания этого тома. Тем не менее, сборник представлен с некоторой уверенностью в том, что он может оказаться таким же интересным, точным и пронизанным хорошим вкусом, каким мы старались его сделать.

КНИГИ И АВТОРЫ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ И ХАРАКТЕРНЫЕ ОЧЕРКИ.

ОБНАРУЖЕНИЕ РУКОПИСНОГО ДНЕВНИКА ДЖОНА ЭВЕЛИНА В УОТТОНЕ.

Рукописный дневник, или «Kalendarium», знаменитого Джона Эвелина лежал среди семейных бумаг в Уоттоне, графство Суррей, со времени его смерти в 1706 году, пока их редкий интерес и ценность не были обнаружены следующим необычным образом.

Библиотека в Уоттоне богата любопытными книгами с заметками, сделанными рукой Джона Эвелина, а также бумагами на различные темы и копиями писем философа, который, по-видимому, никогда не пользовался услугами переписчика. Упорядочение этих сокровищ много лет назад было поручено покойному мистеру Апкотту из Лондонского института, который составил полный каталог коллекции.

Однажды днем, когда леди Эвелин и ее спутница сидели в одной из прекрасных старинных комнат Уоттона, изготавливая перьевые боа, ее светлость в шутку заметила мистеру Апкотту: «Вы можете счесть эту работу с перьями странным способом времяпрепровождения: однако это мое хобби; и я смею сказать, что у вас, мистер Апкотт, тоже есть свое хобби». Библиотекарь ответил, что его любимым занятием является коллекционирование автографов выдающихся личностей. Леди Эвелин заметила, что, по всей вероятности, рукописи «Сильвы» Эвелина доставили бы мистеру Апкотту некоторое удовольствие. Его ответ нетрудно представить. Позвонили в колокольчик, и слуге было приказано принести бумаги из кладовой старого особняка; и из одной из принесенных корзин был извлечен рукописный дневник Джона Эвелина — один из самых совершенных образцов автобиографии во всей английской литературе.

Публикация дневника вместе с подборкой личных писем и частной переписки была поручена мистеру Уильяму Брэю, члену Общества антикваров; и последние листы рукописи с посвящением леди Эвелин фактически находились в руках печатника в час ее смерти. Работа вышла в свет в 1818 году; впоследствии под редакционным руководством мистера Апкотта был опубликован том «Различных бумаг» Эвелина.

Уоттон-хаус, хотя и расположен в углу двух долин, фактически находится на части холма Лейт-Хилл, подъем от которого очень пологий. «Дневник» Эвелина содержит набросок особняка пером и чернилами, каким он выглядел в 1653 году.

СЕМЬИ ЛИТЕРАТОРОВ.

Обозреватель «Quarterly Review», обсуждая возражение против законопроекта об авторском праве мистера сержанта Талфорда, выдвинутое сэром Эдвардом Сагденом, приводит любопытные сведения о потомстве литераторов. «Мы не собираемся, — пишет автор, — рассуждать о причинах этого факта; но факт остается фактом: люди, отличающиеся необычайной интеллектуальной силой любого рода, редко оставляют после себя более чем очень короткую линию потомства. Гениальные люди почти никогда этого не делали; люди с творческим гением, можно сказать, почти никогда. За единственным исключением благородного Суррея, мы не можем в данный момент указать представителя по мужской линии, даже в третьем поколении, ни одного английского поэта; и мы полагаем, что то же самое происходит во Франции. Кровь существ такого порядка редко можно проследить далеко, даже по женской линии. За исключением Суррея и Спенсера, мы не знаем ни одного великого английского автора сколько-нибудь отдаленной даты, от чьего тела происходил бы кто-либо из ныне живущих. До середины восемнадцатого века не было настоящего английского поэта; и мы полагаем, что нет ни одного великого автора какого-либо рода, кроме Кларендона и Шефтсбери, чья кровь течет в нас. Единственный сын Чосера умер бездетным; линия Шекспира пресеклась на единственной дочери его дочери. Никто из других драматургов той эпохи не оставил потомства; ни Рэли, ни Бэкон, ни Коули, ни Батлер. Внучка Мильтона была последней из его крови. Ньютон, Локк, Поуп, Свифт, Арбетнот, Юм, Гиббон, Купер, Грей, Уолпол, Кавендиш (и мы могли бы значительно расширить этот список) никогда не были женаты. Ни Болингброк, ни Аддисон, ни Уорбертон, ни Джонсон, ни Берк не передали свою кровь. Один из аргументов против бессрочного авторского права заключается в том, что это означало бы создание еще одного дворянства. Ни ревнивой аристократии, ни завистливому якобинству не стоит так тревожиться. Когда человеческий род порождает свой «яркий, совершенный цветок» в этом роде, он, по-видимому, обычно близок к своему концу».

КЛУБ СИНИХ ЧУЛОК.

К концу прошлого века у миссис Монтегю собиралось литературное общество, называемое «Клуб синих чулок», из-за того, что один из самых почитаемых его членов, мистер Бенджамин Стингфлит, всегда носил синие чулки. Это название вскоре стало общим именем для педантичных или нелепых литературных дам. Ханна Мор написала том в стихах под названием «Bas Bleu: или Разговор». Он основан на ошибке иностранца, который, услышав о «Клубе синих чулок», перевел это буквально как «Bas Bleu». Джонсон назвал эту поэму «великим произведением». Следующие двустишия цитировались и запомнились как лаконичные и острые:—

“In men this blunder still you find,

All think their little set mankind.”

“Small habits well pursued betimes,

May reach the dignity of crimes.”

ДОКТОР ДЖОНСОН И ХАННА МОР.

Когда Ханна Мор приехала в Лондон в 1773 или 1774 году, она была вхожа в дом Гаррика и была благосклонно принята Джонсоном, Рейнольдсом и Берком. Ее сестра так описала их первую встречу с Джонсоном:—

«Мы нанесли еще один визит мисс Рейнольдс; она послала пригласить доктора Перси («Сборник Перси», теперь вы его знаете), вполне бойкого современного человека, а не ржавого антиквария, как я ожидала: не успел он уйти, как самая любезная и обходительная из женщин, мисс Рейнольдс, приказала подать карету, чтобы отвезти нас прямо в дом доктора Джонсона: да, абиссинский Джонсон! Джонсон-лексикограф! Джонсон «Странника», «Праздника» и «Ирины»! Можете ли вы представить себе трепет наших сердец, когда мы приближались к его особняку? Разговор зашел о его новой работе, которая как раз готовилась к печати («Путешествие на Гебриды»), и о его старом друге Ричардсоне. Нас представили миссис Уильямс, слепой поэтессе, которая живет с ним. Она обаятельна в манерах, ее разговор оживлен и интересен. Мисс Рейнольдс рассказала доктору обо всех наших восторженных восклицаниях по дороге. Он покачал своей ученой головой, глядя на Ханну, и сказал, что она «глупенькая». Когда наш визит закончился, он попросил свою шляпу, так как шел дождь, чтобы проводить нас по очень длинному коридору до нашей кареты, и даже Расселас не смог бы вести себя более галантно. Я забыла упомянуть, что, не найдя Джонсона в его маленькой гостиной, когда мы вошли, Ханна села в его большое кресло, надеясь уловить хоть лучик его гения: когда он услышал об этом, он от души рассмеялся и сказал ей, что это кресло, в котором он никогда не сидит. Он сказал, что это напомнило ему о Босуэлле и о нем самом, когда они остановились на ночь, как им казалось, там, где странные сестры явились Макбету. Эта мысль так подействовала на их воображение, что совсем лишила их покоя. Однако на следующее утро к своему огорчению они узнали, что были обмануты и находились совсем в другой части страны».

ПРОЩАНИЕ МИСС МИТФОРД С ТРИ-МАЙЛ-КРОСС.

Когда мисс Митфорд покинула свой деревенский коттедж в Три-Майл-Кросс и переехала в Рединг (Белфорд-Реджис из ее романа), она написала следующую прекрасную картину его простых радостей:—

«Прощай же, моя любимая деревня! Длинная, извилистая улица, веселая и яркая в это солнечное, ветреное апрельское утро, полная всех атрибутов грязи и слякоти, мужчин, женщин, детей, коров, лошадей, фургонов, телег, свиней, собак, гусей и цыплят — занятой, веселый, суетливый мирок, прощай! Прощай, извилистая дорога в гору с ее облаками пыли, когда всадники и экипажи поднимаются на пологий холм, с ее дерновыми обочинами и живыми изгородями из первоцветов! Прощай, ветреная пустошь с ее островками коттеджей и садов; дубовыми аллеями, населенными грачами; прозрачными водами, окаймленными утесом, где бродят ягнята; площадкой для крикета, где дети уже задерживаются в предвкушении летних забав; ее красивой границей из полей и лесов и далекими фермами; и последним и лучшим из ее украшений — милым и приятным особняком, где жили соседи, друзья друзей; прощайте все вы! Вы легко обойдетесь без меня, но что я буду делать без вас, я не могу себе представить. Моя собственная дорогая деревня, прощай!»

«ХЬЮ СТрэП» СМОЛЛЕТТА.

В 1809 году на кладбище церкви Святого Мартина в полях было предано земле тело некоего Хью Хьюсона, скончавшегося в возрасте 85 лет. Он был прототипом Хью Стрэпа в романе Смоллетта «Родерик Рэндом». Более сорока лет он держал парикмахерскую в приходе Святого Мартина; стены были увешаны латинскими цитатами, и он часто указывал своим клиентам и знакомым на различные сцены в «Родерике Рэндоме», относящиеся к нему самому, которые имели своим источником не изобретательную фантазию Смоллетта, а правду и реальность. Встреча в парикмахерской в Ньюкасл-апон-Тайн, последующее недоразумение в гостинице, их совместное прибытие в Лондон и помощь, которую они получили от друга Стрэпа, — все это факты. Парикмахер оставил после себя аннотированный экземпляр «Родерика Рэндома», показывающий, чем мы обязаны гению автора и в какой степени события основаны на реальности.

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЛИНЗА.

Мистер Джон Рагсдейл из Ричмонда, графство Суррей, который был близким другом Коллинза, утверждает, что некоторые из его од были написаны во время визита в дом мистера Рагсдейла. Однако поэт был настолько низкого мнения о своих произведениях, что, показав их мистеру Рагсдейлу, он выхватывал их у него и бросал в огонь; и считается, что таким образом многие из лучших произведений Коллинза были уничтожены. Те из его од, которые были опубликованы за его собственный счет в 1746 году, не пользовались популярностью; и, разочарованный медленностью продаж, поэт сжег оставшиеся экземпляры собственными руками.

ПЕСНИ КАПИТАНА МОРРИСА.

Увы! бедный Моррис, — пишет один из современников, — мы хорошо его знали. Кто, однажды прочитав или услышав его песни, сможет забыть их богатые и изящные образы; плодотворную фантазию, трогательный сентимент и «оживляющую душу» мелодию, которые характеризуют каждую строку этих восхитительных лирических произведений? Мы также хорошо помним его «старый желтый жилет», его обходительные манеры и его джентльменское остроумие, спустя долгое время после того, как этот Нестор песни удалился, чтобы наслаждаться прелестями сельской жизни, вопреки мольбе его пикантных стихов:

“In town let me live, then, in town let me die;

For in truth I can’t relish the country, not I.

If one must have a villa in summer to dwell,

Oh! give me the sweet, shady side of Pall Mall.”

Капитан Моррис родился около середины прошлого века и пережил большинство представителей общества «bon vivant», которое он радовал своим гением и освещал своим блестящим юмором.

И все же многие читатели нынешнего поколения могут спросить: «Кто такой капитан Моррис?» Он родился в хорошей семье в знаменитом 1745 году и, по-видимому, унаследовал вкус к литературному творчеству; ибо его отец сочинил популярную песню «Китти Краудер».

Более полувека капитан Моррис вращался в высших кругах. Он был «солнцем стола» в Карлтон-хаусе, а также в Норфолк-хаусе; и, привязавшись политически, а также застольно к своим сотрапезникам, он сочинил знаменитые баллады «Билли слишком молод, чтобы управлять нами» и «Билли Питт и фермер», которые долго оставались в моде как блестящие сатиры на господствующую политику своего времени. Его юмористическое высмеивание тори, однако, было плохо вознаграждено вигами после их прихода к власти; по крайней мере, если верить прекрасной оде «Старый поэт-виг своему старому желтому жилету». Мы не знаем, чтобы это произведение было включено в какое-либо издание «Песен». Оно датировано «G. R., 1 августа 1815 года»; спустя шесть лет после этого мы видели его среди бумаг покойного Александра Стивенса.

«Песни» капитана Морриса были очень популярны. В 1830 году у нас был экземпляр 24-го издания; мы помним, что одна из песенок была «спета принцем Уэльским для одной леди» на мотив «Есть разница между нищим и королевой». Лучшее анакреонтическое стихотворение Морриса — это песня «Ad Poculum», за которую он получил золотой кубок Гармонического общества:

“Come thou soul-reviving cup!

Try thy healing art;

Stir the fancy’s visions up,

And warm my wasted heart.

Touch with freshening tints of bliss

Memory’s fading dream;

Give me, while thy lip I kiss,

The heaven that’s in thy stream.”

Капитан Моррис был лауреатом знаменитого клуба «Бифштекс» (сначала ограниченного двадцатью четырьмя членами, но увеличенного до двадцати пяти, чтобы принять принца Уэльского); этой «веселой системы» он был интеллектуальным центром. В 1831 году он попрощался с клубом в нескольких воодушевленных строфах, хотя и написанных в «возрасте, далеко выходящем за пределы человеческого удела». В 1835 году ему было позволено вновь посетить клуб, когда они преподнесли ему большую серебряную чашу с соответствующей надписью.

Не составило бы труда собрать жемчужины из лирики капитана. В «Апологии выпивохи», одной из его самых искрометных песен, встречается эта блестящая версия сравнения Аддисоном остроумцев с летучими рыбами:—

“My Muse, too, when her wings are dry,

No frolic flight will take;

But round a bowl she’ll dip and fly,

Like swallows round a lake.

Then, if the nymph will have her share

Before she’ll bless her swain,

Why that I think’s a reason fair

To fill my glass again.”

Много лет назад капитан Моррис удалился на виллу в Брокхеме, недалеко от подножия Бокс-Хилл в Суррее. Это поместье, как говорят, было подарено ему его старым другом, герцогом Норфолкским. Здесь капитан «пил чистые удовольствия сельской жизни» долгое время после того, как многие яркие светила его собственного времени погасли и стали почти забыты; даже «сладкая, тенистая сторона Пэлл-Мэлл» почти исчезла, а вместе с ней и тот княжеский дом, где он имел обыкновение блистать. Он скончался 11 июля 1835 года на девяносто третьем году жизни от внутреннего воспаления, длившегося всего четыре дня.

Моррис представлял собой редкое сочетание веселья и благоразумия, которое человеческое поведение редко предлагает нам для подражания. Он сохранил свою «gaieté de cœur» до самого конца; так что с равной правдой и духом он увещевал:

“When life charms my heart, must I kindly be told,

I’m too gay and too happy for one that’s so old.”

Капитан Моррис оставил свою автобиографию семье; но она не была опубликована.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЕДЫ.

Как бы невероятно это ни казалось, иногда весьма уверенно утверждают, что английские авторы и актеры, которые дают обеды, пользуются большим снисхождением у некоторых критиков, чем те, кто этого не делает. Но никогда не говорилось, что какой-либо критический журнал в Англии, имеющий хоть малейшие претензии на респектабельность, имел обыкновение заниматься вымогательством в стиле Роба Роя у писателей или по поводу статей любого рода. Тем не менее, из авторитетных источников утверждается, что многие французские критические журналы поддерживаются или поддерживались преимущественно из такого источника. Например, существует ходячий анекдот о том, что когда скончался знаменитый певец Нурри, редактор одного из музыкальных обозрений явился к его преемнику Дюпре и с обилием комплиментов и извинений намекнул ему, что Нурри неизменно выделял 2000 франков в год на обозрение. Дюпре, несколько опешив, выразил готовность выделить половину этой суммы. «Bien, monsieur, — сказал редактор, пожимая плечами, — mais, parole d’honneur, j’y perds mille francs».

ПОПУЛЯРНОСТЬ «ПОСМЕРТНЫХ ЗАПИСОК ПИКВИКСКОГО КЛУБА».

Мистер Дэви, сопровождавший полковника Чейни вверх по Евфрату, некоторое время находился на службе у Мехмета Али-паши. «Пиквик» случайно попал к Дэви, когда он был в Дамаске, и он прочитал часть его паше, который был так восхищен, что Дэви однажды был вызван среди ночи, чтобы закончить чтение главы, на которой он и паша были прерваны. Мистер Дэви в другой раз в Египте читал некоторые отрывки из этих бесподобных «Записок» слепому англичанину, который был в таком экстазе от услышанного, что воскликнул, что почти благодарен за то, что не видит, что находится в чужой стране; ибо, слушая, он чувствовал себя совершенно так, как будто снова был в Англии. — Леди Чаттертон.

РАЗОЧАРОВАНИЕ СВИФТА.

«Я помню, когда я был маленьким мальчиком, — пишет Свифт в письме к Болингброку, — я почувствовал большую рыбу на конце своей лески, которую вытащил почти на землю, но она сорвалась, и это разочарование мучает меня по сей день; и я верю, что это был прообраз всех моих будущих разочарований».

«Этот маленький случай, — пишет Персиваль, — возможно, дал первый неверный уклон уму, предрасположенному к таким впечатлениям; и, действуя с такой силой и постоянством, он, возможно, заложил основу последующей раздражительности, вспыльчивости, мизантропии и окончательного безумия декана».

ЛИ ХАНТ И ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ.

Следующая характерная история об этих двух «интеллектуальных гладиаторах» рассказана в книге «Новый дух века».

Ли Хант и Карлейль однажды присутствовали на небольшой вечеринке среди столь же известных людей. Случилось так, что разговор поддерживали эти двое, оба первоклассные собеседники, а остальные сидели, с удовольствием слушая. Ли Хант сказал что-то об островах Блаженных, или Эльдорадо, или Тысячелетнем царстве, и продолжал течь в своей яркой и обнадеживающей манере, когда Карлейль бросил тяжелый ствол дерева через приятный поток Ханта и запрудил его философскими сомнениями и возражениями при каждом интервале радостного прогресса оратора. Но неукротимый Хант никогда не прекращал своих переполняющих ожиданий, а сатурнический Карлейль — своих бесконечных возражений на эти конечные процветания. Слушатели смеялись и аплодировали по очереди; и теперь они честно противопоставили их друг другу как философа Надежды и Безнадежности. Спор продолжался со всем тем готовым остроумием и философией, той смесью приятности и глубины, тем обширным знанием книг и характеров, с их готовым применением в аргументации или иллюстрации, и тем совершенным спокойствием и добродушием, которые отличают каждого из этих людей. Противники были так хорошо подобраны, что было совершенно ясно, что спор никогда не закончится. Но ночь была уже далеко за полночь, и компания разошлась. Все они вышли наружу; и, оставив душную комнату, свечи и споры позади, внезапно оказались в присутствии самой блестящей звездной ночи. Все они посмотрели вверх. «Теперь, — подумал Хант, — Карлейлю конец! — у него не может быть ответа на это!» «Там!» — закричал Хант, — «посмотрите туда! посмотрите на эту славную гармонию, которая поет бесконечными голосами вечную песню надежды в душе человека». Карлейль посмотрел вверх. Все они молчали, чтобы услышать, что он скажет. Они начали думать, что он наконец замолчал — он был смертным человеком. Но из этой тишины вышли несколько слов, произнесенных низким голосом с сильным шотландским акцентом. И кто на земле мог предвидеть, что скажет этот голос? «Эх! это печальное зрелище!» — Хант сел на каменную ступеньку. Все они рассмеялись — затем выглядели очень задумчивыми. Измерило ли конечное себя бесконечностью, вместо того чтобы отдаться влиянию? Снова они рассмеялись — затем пожелали друг другу спокойной ночи и отправились домой медленным и серьезным шагом. Возможно, была и причина для печали. Тот блестящий небосвод, вероятно, содержал бесконечные миры, каждый из которых полон борющихся и страдающих существ — существ, которым суждено умереть, — ибо жизнь в звездах подразумевает, что эти яркие миры также должны быть полны могил; но вся эта жизнь, подобно нашей, не зная, откуда она пришла и куда идет, и блестящая Вселенная в своем великом Движении, возможно, не имеет более определенного знания о себе, ни о своем конечном предназначении, чем одна из страдающих песчинок, составляющих это маленькое пятнышко, которое мы наследуем.

СТИХОТВОРЕНИЯ КУПЕРА.

Джонсон, издатель на кладбище собора Святого Павла, получил авторское право на стихотворения Купера, что принесло ему большую прибыль, следующим образом: — Однажды вечером родственник Купера зашел к Джонсону с частью рукописных стихотворений, которые он предложил для публикации при условии, что Джонсон опубликует их на свой страх и риск и позволит автору получить несколько экземпляров, чтобы подарить их своим друзьям. Джонсон прочитал стихотворения, одобрил их и, соответственно, опубликовал. Вскоре после того, как они появились, едва ли нашелся рецензент, который не осыпал бы их самой грубой бранью и не приговорил бы их к лавочникам; и общественный вкус, будучи таким образом напуганным или введенным в заблуждение, эти очаровательные излияния долгое время стояли в углу магазина издателя как непродаваемая груда.

В конце концов, родственник Купера зашел к Джонсону с еще одной пачкой рукописей поэта, которые были предложены и приняты на тех же условиях, что и прежде. В этой новой коллекции была поэма «Задача». Не испугавшись судьбы предыдущей публикации, а будучи полностью уверенными в больших достоинствах стихотворений, они были опубликованы. Тон рецензентов изменился, и Купер был провозглашен первым поэтом века. Успех этой второй публикации привел в движение первую. Джонсон немедленно пожал плоды своего бесстрашного суждения; и стихотворения Купера обогатили издателя, когда поэт находился в бедственном положении. В октябре 1812 года авторское право на стихотворения Купера было выставлено на продажу среди лондонских книготорговцев тридцатью двумя долями. Двадцать долей были проданы по 212 фунтов стерлингов каждая. Работа, состоящая из двух томов в восьмерку, была удовлетворительно доказана на продаже как приносящая 834 фунта стерлингов чистой прибыли в год. У нее оставалось только два года авторского права; тем не менее, это же авторское право принесло сумму в 6764 фунта стерлингов.

ЛЮБОВЬ ХИРНА К ЭЛЮ.

Томас Уортон в своем «Описании Оксфорда» рассказывает, что в таверне «Уиттингтон и его кот» трудолюбивый антикварий Томас Хирн «однажды позволил себе перебрать спиртного. Но следует помнить, что этот случай был скорее обязан его любви к древности, чем к элю. Случилось так, что кухня, где сидели он и его спутник, была аккуратно вымощена овечьими копытцами, расположенными в различных отсеках. После одной трубки мистер Хирн, в соответствии со своей обычной серьезностью и трезвостью, встал, чтобы уйти; но его друг, который был склонен наслаждаться его компанией дольше, хитро заметил, что пол, на котором они тогда сидели, был не чем иным, как оригинальным римским мозаичным полом. Из уважения к классической земле и вспомнив, что римский мозаичный пол в Стансфилде, на который он только что опубликовал диссертацию, был посвящен Вакху, наш антикварий радостно согласился; восторженный порыв охватил его воображение; он опустился на колени и поцеловал священную землю, на которой через несколько часов, после нескольких кружек, в силу своего рода симпатического притяжения, он был вынужден провести часть вечера. Его друг, вероятно, был в том же состоянии; но двое печатников, случайно зашедших, проводили мистера Хирна, поддерживая его с обеих сторон, в Эдмунд-холл с большой помпой и торжественностью».

ОСТРОУМИЕ ШЕРИДАНА.

Остроумие Шеридана было необычайно блестящим и почти всегда успешным; оно, как и вся его речь, было чрезвычайно подготовлено, но искусно введено и удачно применено; и оно также было хорошо смешано с юмором, иногда переходящим в фарс. Насколько мало это было вдохновением момента, знали все, кто был знаком с его привычками; но убедительное доказательство этого было представлено мистеру Муру, когда он взялся писать его биографию; ибо мы находим там представленные миру с откровенностью, которая, должно быть, заставила бы их автора почти содрогнуться в могиле, секретные записные книжки этого знаменитого остроумца; и таким образом мы можем проследить шутки в зародыше, с помощью которых он так часто заставлял стены Сент-Стивенса содрогаться от веселья, вызванного счастливым появлением внезапного непреднамеренного излияния. — Лорд Брум.

Возьмем пример из этого автора, приводящего выдержки из записной книжки остроумца: — «Он использует свою фантазию в повествовании, а воспоминания приберегает для своего остроумия». Опять же, та же мысль расширена до: «Когда он шутит, вы аплодируете точности его памяти, и только когда он излагает факты, вы восхищаетесь полетом его воображения». Но мысль была слишком хороша, чтобы быть потраченной впустую на пустынный воздух записной книжки. Итак, она вышла за счет Келли, который, будучи композитором музыки, стал торговцем вином. «Вы будете, — сказал находчивый остроумец, — импортировать свою музыку и сочинять свое вино». И эта услуга, потребованная от старой идеи, не была сочтена достаточной; поэтому в Палате общин легкий и, по-видимому, непринужденный парентезис был заполнен ею за счет мистера Дандаса, «который обычно прибегает к своей памяти для шуток, а к своему воображению — для фактов».

«ИСТОРИЯ АНГЛИИ» СМОЛЛЕТТА.

Этот гениальный человек среди пишущих авторов, прежде чем начать свою «Историю Англии», написал графу Шелберну, тогда находившемуся в администрации вигов, предложив, если граф обеспечит его работе покровительство правительства, он приспособит свою политику к министерству; но если нет, то у него есть высокие обещания поддержки от другой партии. Лорд Шелберн, конечно, с презрением отнесся к предложенной поддержке писателя с такими приспособленческими принципами; и работа Смоллетта, соответственно, стала отличаться своим высоким ториизмом. История была опубликована в еженедельных выпусках по шесть пенсов, 20 000 экземпляров которых были немедленно проданы. Эта необычайная популярность была создана уловкой издателя. Утверждается, что он разослал пакет образцов публикации каждому приходскому клерку в Англии бесплатно, вложив полкроны в качестве комплимента, чтобы их раздали по церковным скамьям: поскольку это было сделано повсеместно, многие люди читали образцы вместо того, чтобы слушать проповедь, и результатом был всеобщий спрос на работу.

ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ ОБРЕТЕНА.

Копия Великой хартии вольностей, ныне находящаяся в Британском музее, была обнаружена сэром Робертом Коттоном у его портного, который как раз собирался разрезать драгоценный документ на «мерки» для своих клиентов. Сэр Роберт выкупил ценную диковинку по цене старого пергамента и таким образом восстановил то, что долгое время считалось безвозвратно утраченным.

ФОКС И ГИББОН.

Когда после кончины мистера Фокса в 1806 году его мебель была продана с аукциона, среди его книг оказался первый том «Истории упадка и разрушения Римской империи» его друга Гиббона: по титульному листу казалось, что он был подарен автором Фоксу, который на чистом листе написал этот анекдот об историке: — «Автор в Бруксе сказал, что для этой страны нет спасения, пока шесть голов главных лиц в администрации не будут положены на стол. Одиннадцать дней спустя этот же джентльмен принял место лорда торговли при тех же самых министрах и с тех пор действовал вместе с ними!» Такова была алчность участников торгов к самому пустяковому произведению гения Фокса, что благодаря добавлению этой маленькой записи книга была продана за три гинеи.

ГОРДОСТЬ ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Сэр Джошуа Рейнольдс часто рассказывал следующий характерный анекдот о Джонсоне: — Примерно во время их раннего знакомства они встретились однажды вечером у мисс Коттерелл, когда вошли герцогиня Аргайл и другая знатная дама. Джонсон, полагая, что мисс Коттерелл слишком поглощены ими и что он и его друг были проигнорированы как низкая компания, которой они несколько стыдились, рассердился и, решив шокировать их предполагаемую гордость, заставив великих посетителей вообразить, что они действительно низкого происхождения, Джонсон громко обратился к Рейнольдсу, сказав: «Как вы думаете, сколько мы с вами могли бы заработать за неделю, если бы работали так усердно, как только могли?» — как будто они были обычными механиками.

«КОРСАР» ЛОРДА БАЙРОНА.

Граф Дадли в своих «Письмах» (1814) говорит: — «Для меня «Корсар» Байрона кажется лучшим из всех его произведений. Скорость исполнения — это вовсе не оправдание для того, чтобы делать что-то плохо, но когда это сделано хорошо, удивление тем больше. Мне сказали, что он написал эту поэму за десять присестов — конечно, это заняло у него не более трех недель. Он самый необыкновенный человек, и все же есть Дж. Эллис, который не чувствует его достоинств. Его кредо в современной поэзии (я должен был сказать современной) — это Вальтер Скотт, весь Вальтер Скотт и ничего, кроме Вальтера Скотта. Я не могу выразить, как я ненавижу этот мелочный, фракционный дух в литературе — он так недостоин человека столь умного и столь образованного, каким, несомненно, является Эллис».

КНИГОТОРГОВЦЫ В МАЛЕНЬКОЙ БРИТАНИИ.

Маленькая Британия, в древности Бретон-стрит, от особняка герцога Бретонского на этом месте, в более современные времена стала «Патерностер-роу» книготорговцев; и газета 1664 года утверждает, что они опубликовали здесь в течение четырех лет 464 памфлета. Некий Чисвелл, проживавший здесь в 1711 году, был столичным книготорговцем, «Лонгманом» своего времени; и здесь жил Роулинсон («Том Фолио» из «Татлера», № 158), который набил четыре комнаты в Грейс-Инн так полно, что его кровать была перенесена в коридор. Джон Дэй, знаменитый ранний печатник, жил «над Олдерсгейтом».

ПРИМИРЕНИЕ ОТЦОВ ЦЕРКВИ.

Декан Глостера, принимая однажды у себя за обедом веселых богословов, среди прочих бесед они говорили о примирении Отцов Церкви по некоторым пунктам; он сказал им, что может показать им лучший способ в мире примирить их по всем пунктам разногласий; поэтому после обеда он отвел их в свой кабинет и показал им всех Отцов, классически упорядоченных, с квартой хереса между каждым из них.

ДОКТОР ПАРР И СЭР ДЖЕЙМС МАКИНТОШ.

Сэр Джеймс однажды попросил доктора Парра присоединиться к нему в поездке в его гиге. Лошадь начала упрямиться — «Тише, Джемми, — сказал доктор, — не раздражай его; всегда успокаивай свою лошадь, Джемми. Ты справишься лучше без меня. Высади меня, Джемми!» Но, оказавшись в безопасности на земле, — «Теперь, Джемми, — сказал доктор, — подстегни его. Никогда не позволяй лошади взять над тобой верх. Подстегни его, покори его, не жалей его. А теперь я оставлю тебя управлять им; я пойду пешком обратно».

ЮМОР СЭРА ДЖЕЙМСА МАКИНТОША.

Сэр Джеймс Макинтош обладал большим чувством юмора; и, среди многих других примеров этого, он два или три часа держал обеденную компанию у себя дома в реве от смеха, играя на простодушии шотландского кузена, который принял преподобного Сиднея Смита за его галантного однофамильца, героя Акры.

СОЧИНЕНИЯ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Количество произведений Лопе де Веги было странно преувеличено некоторыми, но другими сведено примерно к одной шестой части обычного утверждения. При таком подсчете окажется, что некоторые из его современников были столь же плодовиты, как и он сам. Винсент Маринер, друг Лопе, оставил после себя 360 стоп бумаги, исписанных его собственными сочинениями, почерком настолько необычайно мелким и настолько необычайно плохим, что никто, кроме него самого, не мог его прочитать. Лорд Холланд дал факсимиле почерка Лопе, и хотя его нельзя сравнить с почерком драматурга поздних времен, одна из пьес которого, в оригинальной рукописи, как говорят, является достаточной ношей для носильщика, очевидно, что одна страница Маринера содержала бы столько же, сколько лист его друга, что, насколько это возможно, уравновесило бы общую сумму. Но по этому поводу можно применить эпиграмму Куорлза, написанную на более серьезную тему:

“In all our prayers the Almighty does regard

The judgment of the balance, not the yard;

He loves not words, but matter; ’tis his pleasure

To buy his wares by weight, not by measure.”

Что касается количества сочинений Лопе, то полное их издание не намного, если вообще, превысило бы сочинения Вольтера, который в труде сочинительства, ибо он не выпускал ничего в мир небрежно, должен был значительно превзойти Лопе. И труды этих людей кажутся незначительными по сравнению с трудами некоторых схоластов и Отцов Церкви.

ПОПУЛЯРНОСТЬ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Другие писатели той же эпохи, что и Лопе де Вега, получили более широкую известность. «Дон Кихот» при жизни своего плохо вознагражденного автора был натурализован в странах, где имя Лопе де Веги не было известно, а Дю Бартас был переведен на язык каждого читающего народа. Но ни один писатель никогда не пользовался такой долей популярности.

«Кардинал Барберини, — говорит лорд Холланд, — следовал за Лопе с почтением по улицам; король останавливался, чтобы поглазеть на такое чудо; люди толпились вокруг него, где бы он ни появлялся; ученые и любознательные стекались в Мадрид со всех концов Испании, чтобы увидеть этого феникса своей страны, этого монстра литературы; и даже итальянцы, в общем, не большие поклонники поэзии, которая не является их собственной, совершали паломничества из своей страны с единственной целью — побеседовать с Лопе. Настолько идея совершенства ассоциировалась с его именем, что в обычном разговоре оно стало означать все, что совершенно в своем роде; и «бриллиант Лопе», «день Лопе» или «женщина Лопе» стали модными и привычными способами выражения их хороших качеств».

Смерть Лопе вызвала всеобщее волнение при дворе и во всем королевстве. Многие министры, рыцари и прелаты присутствовали, когда он скончался; среди прочих — герцог Сеса, который был самым щедрым из его покровителей, которого он назначил своим душеприказчиком и который взял на себя расходы по его похоронам — способ, которым великие люди в той стране любили демонстрировать свое уважение к людям литературы. Это были публичные похороны, и они не проводились до третьего дня после его смерти, чтобы было время сделать их более пышными и обеспечить более почетное присутствие. Гранды и дворяне, которые были при дворе, были все приглашены в качестве скорбящих; была проведена новена, или служба девяти дней, за него, в которой участвовали музыканты королевской капеллы; после чего были заупокойные службы в течение трех последовательных дней, на которых три епископа служили в полном облачении; и каждый день проповедь на похоронах произносил один из самых знаменитых проповедников той эпохи. Такие почести были возданы памяти Лопе де Веги, одного из самых плодовитых и при жизни самого популярного из всех поэтов, древних или современных.

ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ СВИФТА.

Первая из этих дам, которую Свифт романтично окрестил Вариной, была мисс Джейн Уэринг, которой он писал страстные письма и которую, добившись ее расположения, бросил после семи лет ухаживаний. Следующим увлечением декана была известная мисс Эстер Джонсон, которую он причудливо называл Стеллой. Каким-то образом ему удалось добиться ее решительной привязанности к себе, хотя она была значительно моложе, красива собой, образованна и достойна. Он волочился за ней, питал ее надеждами на союз и в конце концов убедил ее покинуть Лондон и поселиться рядом с ним в Ирландии. Его поведение тогда было под стать остальной части его жизни: он никогда не видел ее наедине, никогда не спал под одной крышей с ней, но позволял подозревать ее характер и репутацию из-за их близости; он также не пытался устранить это браком до позднего периода своей жизни, когда, чтобы спасти ее от распада, он согласился на церемонию при условии, что она никогда не будет разглашена; что она будет жить как прежде; сохранит свое имя и т. д.; и эта свадьба, после того как на вышеизложенное было дано согласие, была совершена в саду! Но Свифт никогда не признавал ее до дня своей смерти. Во время всего этого обращения со своей Стеллой Свифт втерся в доверие к молодой леди из богатой и модной семьи в Лондоне, чье имя было Ванхомриг, и которую он называл Ванессой. Очень жаль, что бессердечный мучитель был так пылко и страстно любим, как это было в случае с последней леди. Эгоистичный, бессердечный, каким был Свифт, он, казалось, жил только тем, чтобы разочаровывать других. Такова была его холодность и жестокость по отношению к Ванессе, что можно сказать, что он стал причиной ее смерти.

«НАБЛЮДАТЕЛЬ» КОЛРИДЖА.

Колридж, среди своих многочисленных спекуляций, основал периодическое издание в прозе и стихах под названием «Наблюдатель» с девизом: «чтобы все могли знать истину, и чтобы истина могла сделать нас свободными». Он наблюдал напрасно! Неизлечимое отсутствие порядка и пунктуальности у Колриджа, а также его философские теории утомили и вызвали отвращение у его читателей, и работа была прекращена после девятого номера. О непродаваемом характере этой публикации он рассказывает забавную иллюстрацию. Случилось однажды утром, что он встал раньше обычного и заметил, как его служанка кладет чрезмерное количество бумаги в камин, чтобы разжечь огонь, и он мягко упрекнул ее за расточительность: «О, сэр, — ответила Нэнни, — почему, это же только «Наблюдатели»».

ПОДДЕЛКИ ШЕКСПИРА АЙРЛЕНДОМ.

Мистер Сэмюэл Айрленд, первоначально торговец шелком в Спиталфилдсе, был побужден своим вкусом к литературным древностям оставить торговлю ради этих занятий и опубликовал несколько путевых заметок. Одна из них состояла из экскурсии по реке Эйвон, во время которой он с пылким любопытством исследовал каждую местность, связанную с Шекспиром. Его сопровождал сын, юноша шестнадцати лет, который впитал часть шекспировской мании своего отца. Юноша, видя огромное значение, которое его родитель придавал каждой реликвии поэта, и рвение, с которым он искал любые его рукописные остатки, решил, что нетрудно будет порадовать отца некоторыми произведениями собственного сочинения на языке и в манере времен Шекспира. Эта идея владела его умом определенный период; и в 1793 году, будучи тогда на восемнадцатом году жизни, он представил некоторые рукописи, якобы написанные рукой Шекспира, которые, по его словам, были даны ему джентльменом, владевшим многими другими старыми бумагами. Молодой человек, будучи учеником солиситора в Канцелярском суде, легко сфабриковал в первом случае закладную от Шекспира Майклу Фрейзеру. Экстаз, выраженный его отцом, побудил его к фабрикации других документов, описанных как исходящие из того же источника. Ободренный успехом, он отважился на более высокие сочинения в прозе и стихах; и в конце концов объявил об обнаружении оригинальной драмы под названием «Вортигерн», которую он демонстрировал акт за актом, написанную в течение двух месяцев. Обеспечив себя бумагой того периода (это были форзацы старых книг) и чернилами, приготовленными переплетчиком, никто не заподозрил обмана. Отец, который был маньяком по таким предметам, придал такой блеск предполагаемому открытию, что внимание литературного мира и всей Англии было привлечено к нему; до такой степени, что сын, который анонсировал другие бумаги, нашел невозможным отступить и был подтолкнут к созданию серии, которую обещал.

Дом мистера Айрленда на Норфолк-стрит, Стрэнд, ежедневно был переполнен лицами самого высокого ранга, а также самыми знаменитыми литераторами. Рукописи, будучи в основном признанными подлинными, считались неоценимыми; и одно время ожидалось, что Парламент даст любую требуемую сумму за них. Некоторые самонадеянные любители литературы в конце концов подняли тревогу, которую подхватили некоторые газеты и публичные журналы; несмотря на что, мистер Шеридан согласился дать 600 фунтов стерлингов за разрешение поставить «Вортигерна» в театре Друри-Лейн. Столь переполненного зала едва ли когда-либо видели, как в вечер представления, и огромное количество людей не могло получить доступ. Предопределенные недовольные начали оппозицию с самого начала: некоторые плохо распределенные роли превратили серьезные сцены в посмешище, и между верующими и скептиками возник спор, который поставил под угрозу имущество. Пьеса была, соответственно, снята.

Юный автор оказался настолько окружен требованиями предоставить информацию, что счел необходимым сбежать из отцовского дома; а затем, чтобы положить конец невероятному брожению, которое вызвала его изобретательность, он опубликовал брошюру, в которой признался в полной фальсификации. Помимо «Вортигерна», юный Айрленд также создал пьесу «Генри II»; и, хотя в обеих работах присутствовали несоответствия, несовместимые с эпохой Шекспира, обе драмы содержат пассажи значительной красоты и оригинальности.

Однако признания сына не оградили отца от позора, и реакция общественного мнения отразилась на его состоянии и здоровье. Мистер Айрленд стал жертвой собственного рвения в подобных вопросах; а сын поначалу даже не предполагал столь печальных последствий. Таков был энтузиазм некоторых почитателей Шекспира (среди них доктора Парр и Уортон), что они падали на колени перед рукописями; и своим идолопоклонством заразили сотни других подобным восторгом. Юный автор был полон изумления и тревоги, которые на той стадии он уже не мог сдержать. Сэр Ричард Филлипс, знавший участников событий, так описал это дело в «Библиотеке анекдотов».

В каталоге библиотеки доктора Парра в Хаттоне («Bibliotheca Parriana») мы находим следующую попытку объяснения, сделанную доктором:

«Айрленда (Сэмюэла) “Великая и наглая подделка, именуемая” “Разные бумаги и юридические документы за подписью и печатью Уильяма Шекспира”, фолиант, 1796 г.

Мне почти стыдно включать эту никчемную и позорно мошенническую книгу. Говорят, она включает трагедию “Король Лир” и фрагмент “Гамлета”. Айрленд солгал, приписав мне слова, которые произнес Джозеф Уортон в то самое утро, когда я зашел к Айрленду и был склонен допустить возможность подлинности его бумаг. В последующем разговоре я сообщил ему о смене своего мнения. Но я счел недостойным спорить в печати с разоблаченным самозванцем. — С. П.»

Мистер Айрленд скончался около 1802 года. Его сын, Уильям Генри, пережил его надолго; но подделки навсегда погубили его литературную репутацию, и он умер в стесненных обстоятельствах около 1840 года. Утверждают, что пресловутые шекспировские рукописи видели в продаже на витрине ломбарда на Уордор-стрит в Сохо.

ХУЛ, ПЕРЕВОДЧИК ТАССО. ПРИЗРАК В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ.

Хул родился в наемном экипаже, который вез его мать в театр Друри-Лейн на представление трагедии «Тимант», написанной ее мужем. Хул скончался в 1839 году в весьма преклонном возрасте. В молодости он принадлежал к числу литераторов, украшавших прошлый век; и за несколько лет до смерти пережил большинство людей, посещавших конверсационе доктора Джонсона. По завещанию доктора мистеру Хулу было позволено взять из его библиотеки и имущества те книги и предметы обстановки, которые он сочтет нужным выбрать в качестве памяти об этой великой личности. Соответственно, он выбрал кресло, в котором обычно сидел доктор Джонсон, и письменный стол, на котором тот написал большую часть статей для «Рэмблера»; обоими этими предметами мистер Хул постоянно пользовался почти до самого дня своей смерти.

Хул был близорук. Он питал пристрастие к театру; и в юности часто «отхаживал свой час» в любительском театре в Линкольнс-Инн-Филдс. Однажды, исполняя роль призрака в «Гамлете», мистер Хул неосторожно отошел от люка, через который он появился из преисподней и через который должен был спуститься обратно. В этой дилемме он бродил вокруг, надеясь найти отверстие, заставляя зрителей недоумевать, почему он так долго остается на сцене после крика петуха. По губам призрака было видно, что он ведет беседу с кем-то за кулисами. Наконец он вышел из себя и, «увы, бедный призрак!», достаточно громко воскликнул: «Говорю же вам, я не могу его найти». Смех, который за этим последовал, можно себе представить. Призрак, будь он поумнее, просто ушел бы со сцены; но нет — он все больше раздражался, пока кто-то из присутствующих не поставил встревоженного духа на люк, после чего он с должной торжественностью спустился вниз под оглушительный хохот.

ТЩЕСЛАВИЕ ЛОРДА БАЙРОНА.

Во время пребывания лорда Байрона в Венеции из конторы «Визард и Ко» в Линкольнс-Инн был прислан клерк, чтобы получить подпись его светлости на юридическом документе. По прибытии клерк передал сообщение знатному поэту, который назначил встречу на следующее утро. Обе стороны были пунктуальны до минуты. Его светлость оделся с самой тщательной заботой; и при открытии двери его покоев стало очевидно, что он принял позу, которую считал эффектной. Его правая рука покоилась на спинке великолепной кушетки, а голова была слегка поддержана пальцами левой руки. Он слегка поклонился, когда посетитель приблизился к нему, и, казалось, был обеспокоен тем, чтобы его поза оставалась некоторое время нетронутой. После подписания документа знатный бард задал несколько вопросов о политике Англии в тоне законченного денди. Принесенное угощение дало посланцу возможность для более детального наблюдения. Волосы его светлости были завиты и разделены на пробор на лбу; воротник рубашки был откинут назад, так что не только горло, но и значительная часть груди была открыта взору, хотя и частично скрыта каким-то причудливым украшением, висевшим на шее. Его жилет был из дорогого бархата, а ноги укутаны в роскошный плед. Приходится сожалеть, что столь великий ум, как у Байрона, мог находить удовлетворение в вещах столь тривиальных и неважных, но еще больше — что он был склонен расстраиваться из-за воспоминаний о личных несовершенствах. Во время вышеупомянутой встречи клерк случайно бросил взгляд на хромую ногу его светлости, когда улыбка, игравшая на лице поэта, внезапно сменилась хмурым выражением. Весь его облик, казалось, пришел в расстройство; его тон напускной любезности стал жестким и властным; и он с раздражением, которое редко проявляют даже самые вспыльчивые люди, позвал слугу, чтобы тот открыл дверь.

ИЗВИНЕНИЕ ЛОРДА БАЙРОНА.

Никто не умел извиняться за нанесенное оскорбление с большим изяществом или деликатностью, чем лорд Байрон. В первом издании первой песни «Паломничества Чайльд-Гарольда» поэт в примечании упомянул два политических трактата — один майора Пэсли, а другой Гоулда Фрэнсиса Леки, эсквайра; и закончил свои замечания, приписав авторам «невежество с одной стороны и предвзятость с другой». Мистер Леки, почувствовавший себя оскорбленным суровостью и, как он полагал, несправедливостью этих замечаний, написал лорду Байрону, жалуясь на обиду. Его светлость не ответил на письмо немедленно; но примерно через три недели он навестил мистера Леки и попросил его принять элегантно переплетенный экземпляр нового издания поэмы, в котором оскорбительный пассаж был опущен.

ИЗЯЩНЫЕ ВЫКРУТАСЫ.

Лорд Брум в эссе, опубликованном давным-давно в «Эдинбургском обозрении», преподал хороший урок парламентским острословам. «Острослов, — говорит его светлость, — хотя и развлекает на мгновение, неизбежно часто дает повод для обиды серьезным и важным людям, которые не считают, что государственные дела следует обсуждать легкомысленно, и постоянно впадают в ошибку, полагая, что когда человек спорит наиболее убедительно, показывая грубую и нелепую абсурдность рассуждений своего противника, он шутит, а не спорит; в то время как аргумент на самом деле тем более точен и строг, чем больше он показывает противоположную картину как грубо нелепую — то есть, чем эффективнее становится остроумие. Но хотя все это совершенно верно, столь же несомненно, что подобные методы несут опасность при общении с обычными, простыми людьми».

«И не только остроумием грешит гений: цветы воображения, полеты ораторского искусства, великие пассажи больше восхищают критиков, чем нравятся достойным баронетам, которые затеняют крыльцо “Будлс” — в основном откликающимся на имена сэра Роберта и сэра Джона — и солидным торговцам, тем самым добропорядочным людям, которые текут по Стрэнду от Биржи к часовне Святого Стефана в пять часов, чтобы увидеть, как дела страны вершатся слугами Государя. Довольно долгий период наблюдений за этими составными частями парламентской аудитории порождает некоторое сомнение в том, не воспринимаются ли ими благородные пассажи (называемые “изящными выкрутасами”) как личное оскорбление».

Возьмем, к примеру, «такие изящные пассажи, которыми мистер Каннинг часто баловал себя и немногих своих слушателей; и которые, безусловно, казались воспринятыми как оскорбление целыми скамьями людей, привыкших вершить правосудие на сессиях. Эти достойные мужи, сановники империи, воспринимают такие полеты как вольности, допущенные по отношению к ним; и всегда говорят, когда другие вынуждают их хвалить: “Ну, ну, но это было не к месту; нам здесь нет дела до царя Приама или до языческого бога, такого как Эол; такие люди хороши в “Гомере” Поупа и “Вергилии” Драйдена; но, как я сказал сэру Роберту, который сидел рядом со мной, какое нам с вами дело до этих материй? Мне нравится хороший простой деловой человек, как молодой мистер Дженкинсон — человек пера и стола, как его отец до него — и который никогда не говорит, когда его не просят: позвольте мне сказать вам, мистер Каннинг говорит в два раза больше, чем нужно. Время коротко — в сутках всего двадцать четыре часа, знаете ли”».

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ МОРЯКИ.

Натаниэль Боудич, переводчик «Небесной механики» Лапласа, проявил вкус к математическим занятиям в очень раннем возрасте. В 1788 году, когда ему было всего пятнадцать лет, он фактически составил альманах на 1790 год, содержащий все обычные таблицы, расчеты затмений и других явлений, и даже привычные прогнозы погоды.

Боудич был воспитан морем и в своих ранних плаваниях обучал навигации простых матросов вокруг себя. Капитан Принс, с которым он часто плавал, рассказывает, что однажды суперкарго судна сказал ему: «Пойдемте, капитан, пройдем вперед и послушаем, о чем говорят матросы под прикрытием шлюпки». Они прошли вперед, и капитан был удивлен, обнаружив, что матросы вместо того, чтобы травить свои байки, усердно заняты книгой, грифельной доской и карандашом, обсуждая высокие материи тангенсов и секансов, высот, склонения и рефракции. Двое из них, в частности, очень рьяно спорили — один кричал другому: «Ну, Джек, что у тебя получилось?» «У меня получился синус», — был ответ. «Но это неверно, — сказал другой, — я говорю, что это косинус».

«МОНАХ» ЛЬЮИСА.

Этот роман при своем первом появлении привлек внимание всего литературного мира Англии и даже распространил имя своего автора на континент. Автор — «чудотворец Льюис» — был юношей моложе двадцати лет, когда написал «Монаха» за короткий срок в десять недель! Сэр Вальтер Скотт, вероятно, самый быстрый сочинитель художественной литературы в истории, едва ли превзошел это, даже в свои поздние годы, когда его легкость письма была наибольшей.

ЧТЕНИЯ ТОМСОНА.

Томсон, автор «Времен года», был очень неловким чтецом собственных произведений. Его покровитель, Доддингтон, однажды вырвал рукопись из его рук, будучи раздражен его странным произношением, сказав ему, что тот не понимает собственных стихов! Однако один джентльмен из Брентфорда рассказал покойному доктору Эвансу в 1824 году, что в том городе существовало предание о том, как Томсон часто посещал одну из тамошних гостиниц и читал свои стихи компании.

«НОЧЬ ОШИБОК» ГОЛДСМИТА.

Голдсмит во время первого представления этой комедии все время в сильном беспокойстве ходил по Сент-Джеймсскому парку. Наконец, когда он решил, что все должно было закончиться, он поспешил в театр, и по мере того, как он входил в артистическую уборную, его уши поразили шипение. С тревогой спросив у Колмана причину — «Пш-ш, пш-ш! — сказал Колман, — не бойся петард, когда мы два часа сидели на пороховой бочке». Комедия полностью победила — публика шипела только на последовавший фарс. Голдсмиту было нелегко поставить пьесу на сцене, как видно из следующего письма к Колману: «Умоляю вас, избавьте меня от того состояния неопределенности, в котором я пребываю долгое время. Какие бы возражения вы ни выдвинули или ни выдвинете к моей пьесе, я постараюсь их устранить, а не спорить о них. Привлекать новых судей, будь то к ее достоинствам или недостаткам, я никогда не соглашусь. В прошлом, когда моя другая пьеса была у мистера Гаррика, он предложил мне предстать перед судом мистера Уайтхеда, но я с негодованием отверг это предложение. Надеюсь, я не испытаю от вас столь же сурового обращения, как от него. У меня, как вы знаете, вскоре должна быть собрана крупная сумма денег; приняв мою пьесу, я могу легко удовлетворить своего кредитора таким образом; в любом случае, я должен искать какой-то определенности, чтобы быть готовым. Ради Бога, возьмите пьесу, и давайте извлечем из нее максимум пользы; и позвольте мне получить по крайней мере ту же меру, которую вы дали таким же плохим пьесам, как моя».

МОЛЧАНИЕ НЕ ВСЕГДА МУДРОСТЬ.

Колридж однажды обедал в компании с человеком, который слушал его и долгое время ничего не говорил; но он кивал головой, и Колридж счел его умным. Наконец, ближе к концу обеда на стол поставили яблочные клецки, и слушатель, едва увидев их, воскликнул: «Вот это для меня самое то!» Колридж добавляет: «Жаль, что Сперцгейм не мог осмотреть голову этого малого».

Колридж был очень ярок в разговоре и неизменно приковывал слушателей; однако пожилая леди оценила его талант очень низко, когда заявила, что у нее нет терпения к человеку, который хочет, чтобы все говорили только с ним.

ДОКТОР ЧАЛМЕРС В ЛОНДОНЕ.

Когда доктор Чалмерс впервые посетил Лондон, то влияние, которое он оказал на умы людей, было беспрецедентным. Это было время сильных политических чувств; но даже они остались без внимания, и все партии стекались слушать шотландского проповедника. Самые лучшие судьи не были готовы к тому, что они услышали. Каннинг и Уилберфорс пошли вместе и сели в скамью у двери. Старейшина, присутствовавший при этом, стоял один у скамьи. Чалмерс начал в своей обычной не многообещающей манере, изложив несколько почти самоочевидных положений, не самым изысканным языком и не самым впечатляющим голосом. «Если это все, — сказал Каннинг своему спутнику, — то ничего не выйдет». Чалмерс продолжал — шорох разговоров постепенно стих. Он погрузился в суть своего предмета; его слабость стала силой, его нерешительность превратилась в энергию; и, направив на него всю мощь своего ума, он излил поток самых точных и убедительных аргументов, блестящих всем изобилием воображения, которое охватывало всю природу для иллюстраций, и при этом управлял и применял каждую из них с той же безошибочной ловкостью, как если бы эта единственная иллюстрация была предметом изучения всей жизни. «Тартан побеждает нас, — сказал мистер Каннинг, — у нас в Англии нет такой проповеди».

РОМИЛЛИ И БРОУМ.

«История Средних веков» Халлама была последней книгой сколько-нибудь важного значения, прочитанной сэром Сэмюэлом Ромилли. Об этой превосходной работе он составил самое высокое мнение и рекомендовал ее немедленное прочтение лорду Бруму как контраст к его сухому «Письму о злоупотреблениях благотворительностью» в отношении всеобщего интереса к предмету. Тем не менее, сэр Сэмюэл недооценил «Письмо», ибо оно выдержало восемь изданий за один месяц.

ФИЗИОГНОМИКА ФРАНЦУЗСКИХ РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ.

Примечательно (говорит Бульвер в «Занони»), что большинство главных действующих лиц Французской революции были поразительно отвратительны на вид — от колоссального уродства Мирабо и Дантона или злодейской свирепости в лицах Давида и Симона до грязного убожества Марата и зловещей желчной низости черт Диктатора. Но Робеспьер, о котором говорили, что он похож на кота, и который также обладал кошачьей чистоплотностью, был чопорным и щеголеватым в одежде, выбритой гладкости и женственной белизне рук. Рене Дюма, рожденный от почтенных родителей и хорошо образованный, несмотря на свою свирепость, не был лишен определенной утонченности, которая, возможно, делала его более приемлемым для педантичного Робеспьера. Дюма был франтом по-своему: его парадным костюмом был кроваво-красный сюртук с тончайшими кружевами. Но Анрио был лакеем, вором, полицейским шпионом; он пил кровь мадам де Ламбаль и возвысился не благодаря каким-либо качествам, кроме своего хулиганства; а Фукье-Тенвиль, сын провинциального земледельца, а впоследствии клерк в полицейском бюро, был немногим менее низок в манерах и еще более отталкивающим в речи из-за некоторого омерзительного шутовства; быкоголовый, с черными гладкими волосами, с узким и мертвенно-бледным лбом и маленькими глазами, которые мерцали зловещей злобой; крепко и грубо сложенный, он выглядел тем, кем был — дерзким задирой беззаконной и безжалостной адвокатуры.

СМЕРТЬ СЭРА ЧАРЛЬЗА БЕЛЛА.

Этот выдающийся хирург внезапно скончался 29 апреля 1842 года в Хэллоу-Парке, недалеко от Вустера, по пути в Малверн. 28-го числа он был на зарисовках, особенно восхищаясь деревенской церковью и несколькими прекрасными деревьями рядом с ней; заметив, что хотел бы упокоиться там, когда его не станет. Всего через четыре дня после того, как было высказано это чувство, его бренные останки были соответственно преданы земле рядом с деревенскими могилами, которые привлекли его внимание и так недавно занимали его карандаш. В этом исполнении есть болезненное предостережение.

КЛАССИЧЕСКИЙ КАЛАМБУР.

Одному выдающемуся гурману предложили, какое замечательное блюдо можно было бы приготовить из одних плавников (плавников тюрбо). «Замечательно, — сказал он, — обедайте со мной завтра этим блюдом». «Принято». Поверите ли? Когда крышку сняли, святотатственный пес-амфитрион положил в блюдо «De finibus» Цицерона. «Вот работа, состоящая из одних плавников (finibus)», — сказал он.

ПОЭЗИЯ МОРЯ.

Кэмпбелл был большим любителем подводных видов. «Часто в детстве, — говорит поэт, — когда день был ясен, а море прозрачно, я часами сидел на горной скале, любуясь золотыми песками, изумрудными водорослями и серебряными ракушками на дне залива внизу, пока, мечтая о гротах нереид, я не променял бы свое удовольствие на удовольствие знатока, изучающего пейзаж Клода или Пуссена. Очаровательная природа! Твоя красота не только на небе и на земле, но и в водах под нашими ногами. Какая великолепная среда для зрения — прозрачное море! Разве оно не похоже на поэзию, которая украшает каждый предмет, который мы созерцаем?»

«ЛИТЕРАТУРА ПРЕСТУПНИКОВ».

Один из самых язвительных упреков извращенному литературному вкусу, явно направленный против литературы «Ньюгейтского календаря», появился в форме валентинки в № 31 журнала «Панч» в 1842 году.

Сама валентинка напоминает музу Черчилля; и не нужно указывать пальцем, чтобы понять, куда направлена ее уничтожающая сатира:

«ЛИТЕРАТУРНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН.

“Illustrious scribe! whose vivid genius strays

’Mid Drury’s stews to incubate her lays,

And in St. Giles’s slang conveys her tropes,

Wreathing the poet’s lines with hangmen’s ropes;

You who conceive ’tis poetry to teach

The sad bravado of a dying speech;

Or, when possessed with a sublimer mood,

Show “Jack o’Dandies” dancing upon blood!

Crush bones—bruise flesh, recount each festering sore—

Rake up the plague-pit, write—and write in gore!

Or, when inspired to humanize mankind,

Where doth your soaring soul its subjects find?

Not ’mid the scenes that simple Goldsmith sought,

And found a theme to elevate his thought;

But you, great scribe, more greedy of renown,

From Hounslow’s gibbet drag a hero down.

Imbue his mind with virtue; make him quote

Some moral truth before he cuts a throat.

Then wash his hands, and soaring o’er your craft—

Refresh the hero with a bloody draught:

And, fearing lest the world should miss the act,

With noble zeal italicize the fact.

Or would you picture woman meek and pure,

By love and virtue tutor’d to endure,

With cunning skill you take a felon’s trull,

Stuff her with sentiment, and scrunch her skull!

Oh! would your crashing, smashing, mashing pen were mine,

That I could “scorch your eyeballs” with my words,

“My Valentine.”

ОТКРОВЕНИЯ НА СМЕРТНОМ ОДРЕ.

Люди перед смертью видят и понимают загадки, скрытые от них прежде. Величайший поэт и один из самых благородных мыслителей прошлого века сказал на смертном одре: «Многие вещи, неясные мне прежде, теперь проясняются и становятся видимыми».

ЗАИКАЮЩЕЕСЯ ОСТРОУМИЕ.

Заикание, (говорит Колридж,) иногда является причиной каламбура. Кто-то в присутствии Лэма упоминал о бессердечии герцога Камберлендского, который запретил герцогине броситься в объятия сына, которого она не видела значительное время, и настаивал на том, чтобы она приняла его официально. «Как это было ужасно холодно (cold)», — сказал рассказчик. «Да, — сказал Лэм в своей заикающейся манере, — но вы знаете, он же герцог Ку-ку-ку-мберленд (Cu-cum-ber-land)».

ПРОИСХОЖДЕНИЕ БУТИЛИРОВАННОГО ЭЛЯ.

Александр Ньюэлл, декан собора Святого Павла и директор Вестминстерской школы в правление королевы Марии, был отличным рыболовом. Но Фуллер говорит, что пока Ньюэлл ловил рыбу, епископ Боннер ловил Ньюэлла и наверняка отправил бы его на бойню, если бы добрый лондонский купец не переправил его через моря. Ньюэлл рыбачил на берегах Темзы, когда получил первое предупреждение об опасности, которое было настолько неотложным, что он не осмелился вернуться в свой дом, чтобы сделать какие-либо приготовления к бегству. Как честный рыболов, он взял с собой провизию на день; и когда в первый год избавления Англии он вернулся в свою страну и в свои родные места, он вспомнил, что в день своего бегства оставил бутылку пива в надежном месте на берегу: он поискал ее там и «нашел ее не бутылкой, а пушкой — таков был звук при открытии оной; и это (говорит Фуллер) считается (случайность — мать изобретения в большей степени, чем усердие) оригиналом бутилированного эля в Англии».

ПЛОХОЕ — ЛУЧШЕЕ.

Каннинга однажды спросил английский священник, в чьем доме он гостил, как ему понравилась проповедь, которую он произнес тем утром. «Ну, это была короткая проповедь», — сказал Каннинг. «О да, — сказал проповедник, — вы знаете, я избегаю быть утомительным». «Ах, но, — ответил Каннинг, — вы были утомительны».

СМЕХОТВОРНАЯ ОЦЕНКА МИСТЕРА КАННИНГА.

Преподобный Сидней Смит сравнивает мистера Каннинга на посту с мухой в янтаре: «никто не заботится о мухе: единственный вопрос — какого черта она туда попала?» «И я, — продолжает Смит, — нападаю на него не из любви к славе, а из любви к пользе, как бургомистр охотится на крысу в голландской дамбе, из страха, что она затопит провинцию. Когда он шутит, он силен; когда он серьезен, он похож на Самсона в парике. Назвать его законодателем, мыслителем и руководителем дел великой нации кажется мне столь же абсурдным, как если бы бабочка учила пчел делать мед. То, что он был необычайным писателем легких стихов и обедающим гостем высочайшего блеска, я охотно признаю. После Джорджа Селвина и, возможно, Тикелла не было такого человека за последние полвека».

АВТОРСТВО «УЭВЕРЛИ».

Миссис Мюррей Кит, почтенная шотландская леди, от которой сэр Вальтер Скотт почерпнул многие из традиционных историй и анекдотов, вошедших в его романы, однажды обвинила его в авторстве, что он, как обычно, решительно отрицал. «Что! — воскликнула старушка, — неужто ты думаешь, я не узнаю свою крупу в чужой похлебке?»

QUID PRO QUO.

Кэмпбелл рассказывает: «Тернер, художник, обладает острым умом. Однажды на обеде, где собрались несколько художников, любителей и литераторов, один поэт, желая пошутить, предложил тост за здоровье маляров и стекольщиков Великобритании. Тост был выпит; и Тернер, поблагодарив за него, предложил тост за здоровье британских оклейщиков обоев».

«АНАСТАСИЙ» ХОУПА.

Лорд Байрон в разговоре с графиней Блессингтон сказал, что горько плакал над многими страницами «Анастасия» по двум причинам: во-первых, что он сам его не написал; и во-вторых, что его написал Хоуп; ибо нужно было чрезмерно любить человека, чтобы простить ему написание такой книги; так как, сказал он, она превосходит все недавние произведения как остроумием и талантом, так и истинным пафосом. Лорд Байрон добавил, что отдал бы две свои самые одобренные поэмы за то, чтобы быть автором «Анастасия».

ОСТРОУМНАЯ РЕПАРТИ.

Уолпол рассказывает, что после казни восемнадцати преступников одна женщина продавала отчет о них, но назвала их девятнадцатью. Один джентльмен сказал ей: «Почему вы говорите девятнадцать? Ведь повесили только восемнадцать». Она ответила: «Сэр, я не знала, что вас помиловали».

«ЛАКОН» КОЛТОНА.

Эта замечательная книга была написана на конвертах писем и клочках бумаги такого рода, что были под рукой; большая часть — в доме на Принсес-стрит в Сохо. Жилье Колтона было скудно обставленной комнатой на втором этаже, и наш автор писал на грубом сосновом столе обрубком пера.

Хотя Колтон был бенефициарным священником, занимавшим викариатство Кью с Питершемом в Суррее, он был хорошо известным завсегдатаем игорных столов; и когда он внезапно исчез из своих обычных мест в Лондоне примерно во время убийства Уира в 1823 году, возникло сильное подозрение, что он был убит. Однако впоследствии выяснилось, что он скрылся, чтобы избежать кредиторов; и в 1828 году был назначен преемник на его приход. Затем он отправился жить в Америку, но впоследствии жил в Париже как профессиональный игрок; и говорят, что таким образом он заработал только за два года сумму в 25 000 фунтов стерлингов. Он пустил себе пулю в лоб во время визита к другу в Фонтенбло в 1832 году, будучи банкротом в здоровье, духе и состоянии.

ЭКЗЕМПЛЯР «КНИГИ МУЧЕНИКОВ» БАНЬЯНА.

Нет книги, кроме Библии, которую Баньян, как известно, изучал бы так внимательно, как «Деяния и памятники» Джона Фокса, мартиролога, одного из лучших людей; работа, составленная более поспешно, чем рассудительно, но бесценная той большей и гораздо более важной частью, которая и принесла ей популярное название «Книга мучеников». Собственный экземпляр этой работы, принадлежавший Баньяну, существует и, конечно, ценится так, как и подобает такой реликвии такого человека. Он был приобретен в 1780 году мистером Уонтнером из Минориса; от него он перешел к его дочери, миссис Парнелл с Ботолф-лейн; и впоследствии был приобретен по подписке для Генеральной библиотеки Бедфордшира.

Это издание «Деяний и памятников» датировано 1641 годом, 3 тома фолио, последнее из тех, что были набраны готическим шрифтом, и, вероятно, самое позднее, когда оно попало в руки Баньяна. В каждом томе он написал свое имя под титульным листом крупным и крепким печатным почерком. Под некоторыми гравюрами на дереве он вставил несколько рифмованных строк, которые, несомненно, являются его собственным сочинением; и которые, хотя и очень напоминают стихи, напечатанные под иллюстрациями к его собственному «Путешествию Пилигрима», когда та работа была впервые украшена гравюрами (стихи, достойные таких украшений), гораздо хуже даже самых худших из них. Действительно, невозможно было бы найти образцы более жалкого собачьего стиха.

Вот одно из четверостиший лудильщика, написанное на полях рядом с описанием смерти Гардинера:

“The blood, the blood that he did shed

Is falling one his one head;

And dredfull it is for to see

The beginers of his misere.”

Одна из подписей датирована 1662 годом; но стихи, несомненно, должны были быть написаны несколькими годами ранее, до публикации его первого трактата. Эти любопытные надписи, должно быть, были первыми попытками Баньяна в стихах: он, без сомнения, нашел достаточно трудностей в их «лужении», чтобы гордиться своей работой, когда она была закончена; иначе он не написал бы их в книге, которая была самым ценным из всех его товаров и имущества. В более поздние дни он, кажется, принял эту книгу за свое искусство поэзии. Его стихи несколько ниже уровня Стернхолда и Хопкинса. Но если он научился там писать плохие стихи, он полностью проникся духом ее лучших частей и принял этот дух в столь же решительное сердце, какое когда-либо билось в груди мученика.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ МЕСТА.

Ли Хант приятно говорит: «Я не могу пройти через Вестминстер, не думая о Мильтоне; или через Боро, не думая о Чосере и Шекспире; или через Грейс-Инн, не вспоминая Бэкона; или через Блумсбери-сквер, не вспоминая Стила и Акенсайда; так же, как я не могу предпочесть кирпич и раствор остроумию и поэзии, или не видеть в них красоты, превосходящей архитектуру в блеске воспоминаний. У меня однажды были обязанности, которые заставляли меня поздно возвращаться домой и сильно сказывались на моем здоровье и духе. Мой путь лежал через район, в котором жил Драйден, и хотя ничего не могло быть более обыденным, и я бывал утомлен до глубины души, я никогда не колебался сделать небольшой крюк, только чтобы пройти через Джерард-стрит и таким образом дать себе тень приятной мысли».

ВЕРОУЧЕНИЕ ЛОРДА БОЛИНГБРОКА.

Лорд Брум говорит: «Ужасный недуг, от которого Болингброк долго страдал и в конце концов угас — рак лица — он переносил с образцовой стойкостью, стойкостью, почерпнутой из природных ресурсов его энергичного ума и, к несчастью, не подкрепленной утешениями какой-либо религии; ибо, рано отбросив веру в откровение, он заменил ее темным и мрачным натурализмом, который даже отвергал те проблески надежды на будущее, которые были не чужды мудрейшим из язычников».

Лорд Честерфилд в одном из своих писем, опубликованном графом Стэнхоупом, говорит, что Болингброк лишь сомневался, а отнюдь не отвергал будущую жизнь.

ПРОПОВЕДЬ БАНЬЯНА.

Говорят, что Оуэн, богослов, очень восхищался проповедью Баньяна; и что на вопрос Карла II: «как такой ученый человек, как он, может сидеть и слушать странствующего лудильщика?», он ответил: «Да будет угодно Вашему Величеству, если бы я обладал способностями этого лудильщика к проповеди, я бы с радостью отказался от всей своей учености».

«ПОВСЕДНЕВНАЯ КНИГА» ХОУНА.

Эта популярная работа была начата ее автором после того, как он отказался от политической сатиры ради более мирного изучения древностей нашей страны. Издание выходило еженедельными листами и растянулось на два года, 1824 и 1825. Оно было очень успешным, еженедельные продажи составляли от 20 000 до 30 000 экземпляров.

В 1830 году мистер Саути отдал должное достоинствам этой работы, что приятно отметить; так как эти два писателя из-за своих противоположных политических взглядов не привыкли относиться к произведениям друг друга с каким-либо одобрением. Завершая свою «Жизнь Джона Баньяна», мистер Саути говорит:

«В одном из томов, собранных из разных источников, которые были присланы мне для этой цели, я замечаю имя Уильяма Хоуна и отмечаю его, чтобы воспользоваться возможностью порекомендовать его “Повседневную книгу” и “Настольную книгу” тем, кто интересуется сохранением наших национальных и местных обычаев. Этими любопытными публикациями их составитель оказал хорошую услугу в важной области литературы; и он может оказать еще большую, если получит поощрение, которого он вполне заслуживает».

СПАСЕНИЯ БАНЬЯНА.

Баньян имел несколько чудесных спасений в ранней жизни. Однажды он упал в морской залив, однажды из лодки в реку Уз, близ Бедфорда, и каждый раз его едва удавалось спасти от утопления. Однажды гадюка пересекла его путь. Он оглушил ее палкой, затем силой открыл ей рот палкой и вырвал пальцами язык, который он считал жалом; «этим поступком, — говорит он, — если бы Бог не был милостив ко мне, я мог бы по своей безрассудности покончить с собой». Если это действительно была гадюка, а не безобидный уж, его спасение от клыков было более примечательным, чем он сам осознавал. Обстоятельство, которое, вероятно, произвело на него более глубокое впечатление, произошло на восемнадцатом году его жизни, когда, будучи солдатом в армии Парламента, он был отобран для участия в осаде Лестера в 1645 году. Один из той же роты пожелал пойти вместо него; Баньян согласился поменяться с ним, и этот доброволец-заменитель, стоя однажды в карауле при осаде, был застрелен мушкетной пулей в голову. «Этот риск, — отмечает сэр Вальтер Скотт, — был несколько похож на спасение сэра Роджера де Коверли в сражении при Вустере, который был спасен от гибели в том бою тем, что отсутствовал на поле» — Саути.

СПОНТАННОЕ ШУТНИЧЕСТВО.

Больше шуток произносится непреднамеренно, чем по заранее обдуманному плану. Не бывает такого понятия, как «быть остроумным по заказу». Однажды вечером дама сказала мелкому острослову: «Ну же, мистер ——, расскажите нам живой анекдот»; и бедняга молчал весь оставшийся вечер.

«Окажите мне честь своим присутствием в среду вечером — вы такой лев», — сказала слабая хозяйка дома молодому литератору. «Благодарю вас, — ответил острослов, — но в тот вечер я занят тем, что буду глотать огонь у графини —— и стоять на голове у миссис ——».

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ДЖОНА ГИЛПИНА» КУПЕРА.

Случилось однажды днем, в те годы, когда образованная подруга Купера, леди Остин, была частью его маленького вечернего кружка, что она заметила, как он погружается во все большую подавленность; у нее было обыкновение в таких случаях пробовать все ресурсы своих живых сил для его немедленного облегчения. Она рассказала ему историю Джона Гилпина (которая хранилась в ее памяти с детства), чтобы рассеять мрак проходящего часа. Ее влияние на воображение Купера имело вид волшебства. На следующее утро он сообщил ей, что конвульсии смеха, вызванные воспоминаниями о ее рассказе, не давали ему спать большую часть ночи! и что он превратил ее в балладу. Так возникла приятная поэма о Джоне Гилпине. Предложению леди Остин мы также обязаны поэмой «Задача».

ТЯЖКАЯ СУДЬБА АВТОРОВ.

Сэр Э. Б. (ныне лорд) Литтон в мемуарах, которые он предпослал собранию сочинений Ламана Бланшара, рисует следующую трогательную картину положения этого автора после того, как он расстался с работой в популярной газете:

«Для автора нет ничего, кроме его пера, пока оно и жизнь не сотрутся до основания: и тогда, при удаче, возможно, на смертном одре он получает пенсию — и сравнивается, может быть, на несколько месяцев с доходом отставного дворецкого! И так, после внезапной потери места, в котором он растратил свой высший и более тонкий гений на всю ту черную работу, которую партия требует от своего защитника в прессе, Ламан Бланшар был снова выброшен в мир, чтобы выкручиваться, как мог, и существовать, как мог. Его практика в периодической печати была теперь значительной; его универсальность была крайней. Он был отмечен издателями и редакторами как полезный автор, и поэтому его средства к существованию были обеспечены. Из множества источников таким образом он ухитрялся, постоянной тратой интеллекта и сил, пополнять свой доход и вкрадываться, а не пробиваться, на свое место среди своих современных собратьев по перу. И без жалоб, с терпеливым усердием, он трудился дальше, казалось, все дальше и дальше от счастливого досуга, в котором “нечто, чтобы оправдать обещание, должно было быть завершено”. У него не было времени для глубокого чтения, для длинных работ, для зрелого развития концепций очаровательной фантазии. Он дал заложники судьбе. У него были жена и четверо детей, и никакого дохода, кроме того, который он зарабатывал от недели к неделе. Зерно должно было быть смолото, а колесо вращаться. Вся борьба, все труды, вся усталость мозга, нервов и головы, которые человек испытывает в своей карьере, незаметны даже для его друзей — почти для него самого; у него нет времени болеть, уставать; его дух не знает праздника; это все школьная работа. И поэтому, как правило, мы обнаруживаем у таких людей, что разрушение организма кажется внезапным и неожиданным. Причины болезни и распада были заложены давно; но они подавлены под живыми проявлениями вынужденного усердия и принудительного возбуждения».

ДЖЕЙМС СМИТ, ОДИН ИЗ АВТОРОВ «ОТВЕРГНУТЫХ АДРЕСОВ».

Автор в «Law Quarterly Magazine» говорит: — Насколько нам известно, «coup d’essai» Джеймса в литературе был мистификацией в виде серии писем редактору «Gentleman’s Magazine», в которых подробно описывались некоторые необычайные антикварные открытия и факты из естественной истории, которые достойный Сильванус Урбан вставил без малейшего подозрения. В 1803 году он стал постоянным автором еженедельных журналов «Pic-Nic» и «Cabinet» совместно с мистером Камберлендом, сэром Джеймсом Бландом Берджессом, мистером Горацио Смитом и другими. Главным поставщиком для этих публикаций был полковник Гревиль, которому лорд Байрон даровал не очень завидное бессмертие —

“Or hail at once the patron and the pile

Of vice and folly, Greville and Argyle.”

Один из любимых анекдотов Джеймса Смита относился к нему. Полковник попросил своего молодого союзника зайти к нему на квартиру и в ходе их первой встречи рассказал подробности самого любопытного обстоятельства в своей жизни. Он был взят в плен во время американской войны вместе с тремя другими офицерами того же ранга; однажды вечером их вызвали к Вашингтону, который объявил им, что поведение их правительства, приговорившего одного из его офицеров к смерти как мятежника, вынуждает его принять ответные меры; и что, к его большому сожалению, он вынужден потребовать от них немедленно бросить жребий, чтобы решить, кто из них будет повешен. Затем их выпроводили, и они вернулись в свои казармы. Четыре полоски бумаги были положены в шляпу, и самую короткую вытянул капитан Асгилл, который воскликнул: «Я знал, что так будет; я в жизни не выиграл даже партии в нарды». Как рассказывал Гревиль, его выбрали сидеть с капитаном Асгиллом под предлогом компании, но на самом деле, чтобы помешать ему сбежать и оставить честь среди оставшихся троих. «И что, — спросил Смит, — вы сказали, чтобы утешить его?» «Ну, я помню, как сказал ему, когда они оставили нас: “Черт возьми, старина, не бери в голову”; но можно сомневаться (добавил Смит), получил ли он много утешения от этого увещевания». Леди Асгилл убедила французского министра вмешаться, и капитану позволили сбежать.

И Джеймс, и Горацио Смит также были авторами «Monthly Mirror», тогда принадлежавшего мистеру Томасу Хиллу, джентльмену, которому посчастливилось жить в дружеских отношениях с тремя или четырьмя поколениями авторов; тем самым, короче говоря, с кем предмет этих мемуаров так игриво спорил: «Хилл, вы пользуетесь несправедливым преимуществом случая; запись о вашем рождении сгорела в великом лондонском пожаре, и вы теперь выдаете себя за моложе, чем есть на самом деле».

Слава Смитов, однако, ограничивалась узким кругом до публикации «Отвергнутых адресов», которые сразу же приобрели почти беспрецедентную известность.

Джеймс Смит имел обыкновение с большим удовольствием останавливаться на критике одного лестерширского священника: «Я не вижу, почему они (Адреса) должны были быть отвергнуты: я считаю некоторые из них очень хорошими». Это, добавил бы он, почти так же хорошо, как признание ирландского епископа, что в «Путешествиях Гулливера» были некоторые вещи, в которые он не мог поверить.

Хотя Джеймс никогда не был виновен в невоздержанности, он был мучеником подагры; и, независимо от трудностей, которые он испытывал при передвижении, он в значительной степени разделял чувство, высказанное его старым другом Джекиллом, который имел обыкновение говорить, что если бы его заставили жить в деревне, он бы вымостил подъездную дорогу перед своим домом, как улицы Лондона, и нанял бы наемный экипаж, чтобы ездить взад и вперед весь день напролет.

Он имел обыкновение с большим весельем рассказывать историю, показывающую всеобщее убеждение в его неприязни к сельской местности. Он сидел в библиотеке в загородном доме, когда джентльмен предложил спокойную прогулку по парку:—

«“Прогулку! Почему, разве вы не видите мой подагрический ботинок?”»

«“Да, я вижу это достаточно ясно, и я хотел бы, чтобы я тоже принес один, но они все сейчас вышли”».

«“Ну, и что с того?”»

«“Что с того? Почему, мой дорогой друг, вы же не хотите сказать, что у вас действительно подагра? Я думал, вы надели этот ботинок только для того, чтобы не показывать улучшения”».

Его холостяцкий статус засвидетельствован в альбоме его племянницы:

“Should I seek Hymen’s tie,

As a poet I die,

Ye Benedicts mourn my distresses:

For what little fame

Is annexed to my name,

Is derived from Rejected Addresses.”

Два следующих анекдота — одни из лучших его острот. Джентльмен с такими же именем и фамилией снял жилье в том же доме. Следствием этого стала вечная путаница с визитами и письмами. Почтальону не оставалось ничего иного, как делить письма поровну между ними обоими. «Это невыносимо, сэр, — сказал наш друг, — и вы должны съехать». «Почему я должен съезжать, а не вы?» «Потому что вы — Яков Второй, и должны отречься от престола».

Мистер Бентли предложил основать периодическое издание под названием «Смесь остроумца» (The Wit’s Miscellany). Смит возразил, что название обещает слишком много. Вскоре после этого издатель пришел сообщить ему, что воспользовался намеком и решил назвать его «Смесь Бентли» (Bentley’s Miscellany). «Не слишком ли это далеко в другую сторону?» — последовало замечание.

Ему часто приписывают один блестящий каламбур. Актер по фамилии Прист (Priest — «священник») играл в одном из главных театров. Кто-то заметил в клубе «Гаррик», что в партере много мужчин. «Вероятно, это клерки, принявшие сан Приста». Каламбур идеален, но его настоящий автор — мистер Пул, один из лучших каламбуристов, а также один из самых умных комедиографов и тончайших сатириков своего времени. Его также приписывали Чарльзу Лэму.

Раньше было принято в экстренных случаях, чтобы судьи заверяли аффидевиты у себя на дому. Отец Смита попросил его зайти для этой цели в судейскую канцелярию, но, поскольку он был приглашен на обед на Рассел-сквер, в соседний дом с домом судьи Холройда, он решил, что может избавить себя от неприятной необходимости уходить с вечеринки в восемь часов, уладив дело сразу: поэтому, за несколько минут до шести, он смело постучал в дом судьи и попросил принять его по неотложному делу. Судья обедал, но немедленно спустился, заверил аффидевит, а затем серьезно спросил, какая неотложная необходимость заставила нашего друга побеспокоить его в такой час. Как рассказывал сам Смит, он перебрал в уме все возможные варианты лжи, но, не найдя подходящего, выпалил правду:—

«— Дело в том, милорд, что я приглашен на обед в соседний дом — и — и...»

«— И, сэр, вы решили, что можете спасти свой обед, испортив мой?»

«— Именно так, милорд, но...»

«— Сэр, желаю вам доброго вечера».

Смит любил пошутить над своей собственной профессией; он всегда делал особый акцент на строке в своей песне о противоречивости имен:

“Mr. Makepeace was bred an attorney;”

и часто цитировал строки Голдсмита о Хики, соратнике Берка и других выдающихся современников:

“He cherished his friend, and he relished a bumper;

Yet one fault he had, and that was a thumper,

Then, what was his failing? come, tell it, and burn ye:

He was, could he help it? a special attorney.”

Следующий шутливый диалог в стихах произошел за обеденным столом между сэром Джорджем Боузом и им самим, с намеком на Крейвен-стрит, Стрэнд, где он проживал:—

“J. S.—‘At the top of my street the attorneys abound,

And down at the bottom the barges are found:

Fly, Honesty, fly to some safer retreat,

For there’s craft in the river, and craft in the street.’ ”

“Sir G. R.—‘Why should Honesty fly to some safer retreat,

From attorneys and barges, od rot ’em?

For the lawyers are just at the top of the street,

And the barges are just at the bottom.’ ”

АВТОРСКИЕ ГОНОРАРЫ СОВРЕМЕННИКОВ.

Покойный мистер Тегг, издатель из Чипсайда, привел следующий список вознаграждений, выплаченных выдающимся авторам его времени; считается, что он приложил немало усилий, чтобы проверить эти данные:

«Фрагменты истории» Чарльза Фокса, проданы лордом Холландом за 5000 гиней. «Фрагменты истории» сэра Джеймса Макинтоша — 500 фунтов. «История Англии» Лингарда — 4683 фунта. «Бонапарт» сэра Вальтера Скотта был продан вместе с печатными книгами за 18 000 фунтов; чистая прибыль от авторского права только на первых двух изданиях должна была составить 10 000 фунтов. «Жизнь Уилберфорса» его сыновьями — 4000 гиней. «Жизнь Байрона» Мура — 4000 фунтов. «Жизнь Шеридана» Мура — 2000 фунтов. «Жизнь Ханны Мор» — 2000 фунтов. «Жизнь Купера» Саути — 1000 фунтов. «Жизнь и времена Георга IV» леди К. Бери — 1000 фунтов. «Сочинения Байрона» — 20 000 фунтов. «Владыка островов», половина доли — 1500 фунтов. «Лалла-Рук» Мура — 3000 фунтов. «Отвергнутые адреса» Смита — 1000 фунтов. «Сочинения Крабба», переиздание мистером Мюрреем — 3000 фунтов. «Сочинения Вордсворта», переиздание мистером Моксоном — 1050 фунтов. «Риенци» Бульвера — 1600 фунтов. Романы Марриета — от 500 до 1500 фунтов каждый. «Фабричный мальчик» Троллопа — 1800 фунтов. Ханна Мор получала 30 000 фунтов в год за свои авторские права в последние годы жизни. «Домашняя кулинария» Ранделл — 2000 фунтов. «Николас Никльби» — 3000 фунтов. «Классическое путешествие» Юстаса — 2100 фунтов. Сэр Роберт Инглис получил для прекрасной и интересной вдовы епископа Хебера от продажи его дневника 5000 фунтов.

«ЭВЕЛИНА» МИСС БЕРНИ.

История о том, что «Эвелина» была напечатана, когда писательнице было всего семнадцать лет, оказалась чистым вымыслом, призванным привлечь к произведению внимание; в ней не больше правды, чем в оплаченной газетной рекламе. Год рождения мисс Берни долгое время был окутан намеренной неясностью, и таким образом обман продолжался до тех пор, пока в один прекрасный день не было установлено путем обращения к записи о рождении писательницы, что ей было двадцать шесть или двадцать семь лет, а не «девушка-подросток», когда она написала «Эвелину». История о том, что ее отец совершенно не знал, что произведение написано ею, и рекомендовал ей прочитать его как исключение из класса романов, также была существенно изменена. Говорят, что мисс Берни (тогда мадам д’Арбле) взяла персонажей для своего романа «Камилла» из семьи мистера Лока из Норбери-парка, который построил для генерала д’Арбле виллу, где была написана эта работа и которая по сей день называется «Камилла Лейси». Говорят, что за этот роман мадам д’Арбле выручила 3000 гиней.

ЭПИТАФИЯ ЧАРЛЬЗУ ЛЭМУ.

Лэм похоронен на кладбище Эдмонтона, и на камне высечены следующие строки в память о нем, написанные его другом, преподобным Г. Ф. Кэри, эрудированным переводчиком Данте и Пиндара:—

“Farewell, dear friend!—that smile, that harmless mirth,

No more shall gladden our domestic hearth;

That rising tear, with pain forbid to flow—

Better than words—no more assuage our woe.

That hand outstretch’d from small but well-earned store

Yield succour to the destitute no more.

Yet art thou not all lost: through many an age,

With sterling sense and humour, shall thy page

Win many an English bosom, pleased to see

That old and happier vein revived in thee.

This for our earth; and if with friends we share

Our joys in heaven, we hope to meet thee there.”

Лэм пережил своего самого раннего друга и школьного товарища Кольриджа всего на несколько месяцев. Однажды утром он показал другу траурное кольцо, которое оставил ему автор «Кристабели». «Бедняга!» — воскликнул Лэм. — «Я не переставал думать о нем с того дня, как впервые услышал о его смерти». Лэм умер через пять дней — 27 декабря 1834 года, на пятьдесят девятом году жизни.

«ДНЕВНИК ТОМА КРИНГЛА».

Автором этого весьма успешного произведения (первоначально опубликованного в журнале «Блэквудс мэгэзин») был некий мистер Мик Скотт, родившийся в Эдинбурге в 1789 году и получивший образование в Высшей школе. Несколько лет своей жизни он провел в Вест-Индии. В конце концов он женился, вернулся на родину и занялся там коммерческими спекуляциями, в перерывах между которыми и написал «Дневник». Несмотря на его популярность в Европе и Америке, автор до последнего сохранял инкогнито. Он пережил своего издателя на несколько лет, и только после смерти мистера Скотта сыновья мистера Блэквуда узнали его имя.

ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ ДРАМАТУРГИИ.

Королевский патент, ограничивавший исполнение регулярной драмы определенными театрами, по-видимому, не способствовал развитию этого вида литературы. Доктор Джонсон силой проложил путь пьесе Голдсмита «Ночь ошибок» на театральную сцену. Тобин умер, сожалея, что ему не удалось увидеть постановку «Медового месяца». Лилло поставил «Джорджа Барнвелла» (адмирально написанную пьесу) в нелицензированном театре после того, как она была отвергнута владельцами патентов. «Дуглас» остался на руках у Хоума. Филдинг был представлен как драматург в нелицензированном доме; а одна из популярных комедий миссис Инчболд два года лежала без внимания, пока по пустяковой случайности ей не удалось получить одобрение менеджера.

ПАМЯТЬ ФУЛЛЕРА.

О памяти доктора Томаса Фуллера рассказывают удивительные анекдоты. Так, утверждается, что однажды, проходя от Темпл-Бар до самого дальнего водопровода в Чипсайде, он взялся по возвращении назвать каждую вывеску в том порядке, в котором они стояли по обе стороны дороги, повторяя их в обратном или прямом порядке. Это должно было быть великим достижением, учитывая, что каждый дом тогда имел вывеску. Тем не менее, сам Фуллер осуждал подобные вещи как трюк, а не искусство. Он рассказывает, что один человек (который впоследствии написал об этом книгу) сказал ему в присутствии заслуживающих доверия людей, что он в Сидней-колледже обучил его (Фуллера) искусству памяти. Фуллер ответил, что это не так, ибо он не мог припомнить, чтобы когда-либо видел его раньше; «что, как я полагаю, — добавляет Фуллер, — было настоящим опровержением»; и мы тоже так думаем.

ОСТРОУМИЕ ЛОРДА ХЕРВИ.

Гораций Уолпол записал памятное высказывание лорда Херви о красивой вилле лорда Берлингтона в Чизвике, ныне принадлежащей герцогу Девонширскому, что она «слишком мала, чтобы в ней жить, и слишком велика, чтобы повесить на часы»; а леди Луиза Стюарт сохранила пример дендизма в еде, которому мог бы позавидовать даже Бо Браммелл: — «Когда за обедом его спросили, не хочет ли он говядины, он ответил: «Говядины? О, нет! Фу! Разве вы не знаете, что я никогда не ем говядину, ни конину, ни что-либо подобное?» — Человек, который говорил такие вещи, был успешным любовником самой красивой фрейлины принцессы Уэльской — человек, выставленный на вечное посмешище Поупом — вице-камергер, чьи прелести привлекли внимание дочери суверена, которому он служил; и пэр, чье остроумие было таково, что оно «очаровало очаровательную Мэри Монтегю».

АНАКРЕОНТИЧЕСКОЕ ПРИГЛАШЕНИЕ МУРА.

Следующее стихотворение, одно из последних произведений поэта Мура, адресованное маркизу Лэнсдауну, показывает, что, хотя к тому времени он приближался к семидесяти годам, он сохранил весь огонь и живость ранней юности. Оно полно тех удивительно метких аллюзий и удачных оборотов речи, в которых преуспел английский Анакреон. Оно дышит самим духом классического празднества. Такое приглашение на обед способно пробудить аппетит у любого любителя поэзии:—

“Some think we bards have nothing real—

That poets live among the stars, so

Their very dinners are ideal,—

(And heaven knows, too oft they are so:)

For instance, that we have, instead

Of vulgar chops and stews, and hashes,

First course,—a phœnix at the head,

Done in its own celestial ashes:

At foot, a cygnet, which kept singing

All the time its neck was wringing.

Side dishes, thus,—Minerva’s owl,

Or any such like learned fowl;

Doves, such as heaven’s poulterer gets

When Cupid shoots his mother’s pets.

Larks stew’d in morning’s roseate breath,

Or roasted by a sunbeam’s splendour;

And nightingales, be-rhymed to death—

Like young pigs whipp’d to make them tender.

Such fare may suit those bard’s who’re able

To banquet at Duke Humphrey’s table;

But as for me, who’ve long been taught

To eat and drink like other people,

And can put up with mutton, bought

Where Bromham rears its ancient steeple;

If Lansdowne will consent to share

My humble feast, though rude the fare,

Yet, seasoned by that salt he brings

From Attica’s salinest springs,

’Twill turn to dainties; while the cup,

Beneath his influence brightening up,

Like that of Baucis, touched by Jove,

Will sparkle fit for gods above!”

ПОЭТЫ В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ.

Коттл в своей «Жизни Кольриджа» рассказывает следующий забавный случай:—

«Я отвел лошадь в конюшню, когда возникла новая трудность. Я без труда снял сбрую; но после многих напряженных попыток я не смог снять хомут. В отчаянии я позвал на помощь, и помощь вскоре подоспела. Мистер Вордсворт применил свою изобретательность; но после нескольких безуспешных попыток он отказался от этой затеи как от чего-то совершенно невыполнимого. Мистер Кольридж теперь попробовал свои силы, но не проявил большего мастерства в уходе за лошадьми, чем его предшественники; ибо, скрутив шею бедной лошади почти до удушья и большой опасности для ее глаз, он оставил бесполезное занятие, заявив, что голова лошади, должно быть, выросла (подагра или водянка?), с тех пор как надели хомут; ибо он сказал: «это сущая невозможность для такой огромной os frontis (лобной кости) пройти через такой узкий хомут!» В этот самый момент подошла служанка и, поняв причину нашего замешательства, сказала: «Ой, хозяин, вы беретесь за дело не с той стороны. Вы должны сделать вот так», — и, перевернув хомут вверх дном, она сняла его в одно мгновение, к нашему великому унижению и изумлению, и каждый из нас вновь убедился, что в мире есть высоты знаний, которых мы еще не достигли».

ПРОДАЖА ЖУРНАЛОВ.

Сэр Джон Хокинс в своих «Мемуарах Джонсона» приписывает упадок литературы господству легкомысленных журналов в период между 1740 и 1760 годами. Он говорит, что они делают полузнаек тщеславными и придают поверхностный блеск знания вместо их сути.

Сэр Ричард Филлипс, более сорока лет бывший издателем, приводит следующие свидетельства о продаже журналов в его время:—

«Что касается меня, я знаю, что в 1790 году и за много лет до этого продавалось по 15 000 экземпляров в месяц пустяка под названием «Town and Country Magazine», а другого, «Ladies’ Magazine», — от 16 000 до 22 000. Такие обстоятельства, следовательно, были рассчитаны на то, чтобы вызвать замечания Хокинса. «Gentleman’s Magazine» в свои дни популярных выдержек никогда не поднимался выше 10 000; после того как он стал более определенно антикварным, его продажи упали и в течение многих лет держались на уровне 3000».

«Самые пустяковые вещи, и только они, движут массой умов, составляющих публику. Продажи «Town and Country Magazine» были созданы вымышленной статьей под названием «Bon-Ton», в которой приводились мнимые любовные похождения двух персонажей, воображаемых как реальные, с двумя фальшивыми портретами. Идея была задумана и более двадцати лет исполнялась графом Карраччоли; но после его смерти, около 1792 года, статья потеряла свой дух, и в течение семи лет журнал был закрыт. «Ladies’ Magazine» аналогичным образом поддерживался любовными историями и своей низкой ценой в шесть пенсов, что до 1790 года было обычной ценой журналов».

Сейчас дела приняли оборот, неожиданный для тех времен. Цена большинства журналов, правда, все еще выше шести пенсов — обычно шиллинг, и по этой цене «Cornhill» в некоторые месяцы достигал тиража в 120 000 экземпляров; но тираж «Good Words» по цене шесть пенсов достиг 180 000 и, как мы полагаем, продолжает оставаться выше 100 000.

МИССИС САУТИ.

И кто же такая миссис Саути? — кто, как не та, кто была так долго известна и так любима как Кэролайн Боулз; превращенная галантностью лауреата и изяществом священника в свое супружеское имя. Саути еще 21 февраля 1829 года предварял свою самую любовную поэму «Все ради любви» нежным обращением, которое сейчас, возможно, стоит перепечатать:—

“TO CAROLINE BOWLES.

“Could I look forward to a distant day,

With hope of building some elaborate lay,

Then would I wait till worthier strains of mine,

Might have inscribed thy name, O Caroline!

For I would, while my voice is heard on earth,

Bear witness to thy genius and thy worth.

But we have been both taught to feel with fear,

How frail the tenure of existence here;

What unforeseen calamities prevent,

Alas! how oft, the best resolved intent;

And, therefore, this poor volume I address

To thee, dear friend, and sister poetess!

“Keswick, Feb. 21, 1829. “Robert Southey.”

Лауреат получил свое желание; ибо по долгу службы он был обязан сказать, что более достойные строки, чем его собственные, носили имя Кэролайн, соединенное с его собственным — и, более того, она была чем-то большим, чем дорогой подругой и поэтессой-сестрой.

«Лауреат, — замечает автор в «Fraser’s Magazine», — удачливый человек; его королева снабжает его бочками (намек на звание лауреата), а его леди — чашами (Bowls): пусть же его чаша удачи будет переполнена».

ПРЕДАННОСТЬ НАУКЕ.

М. Агассис, знаменитый палеонтолог, как известно, отказался от занятий, которые могли бы приносить ему значительный доход, и все ради науки. Доктор Бакленд знал его, когда он был занят этой трудной карьерой, с доходом всего в 100 фунтов: и из них он платил пятьдесят фунтов художникам за рисунки, тридцать фунтов за книги, а сам жил на оставшиеся двадцать фунтов в год! Так он поднял себя до высокого европейского ранга; и в своем жилище, au troisième (на третьем этаже), был компаньоном и другом принцев, послов и людей самого высокого ранга и таланта из каждой страны.

НЕВЫГОДНОЕ ИСПРАВЛЕНИЕ.

Лорду Норту не стоило поздравлять себя, когда он рискнул прервать Берка. В дебатах по какому-то экономическому вопросу Берк допустил ошибку в количестве — «Magnum vectĭgal est parsimonia». «Vectīgal», — сказал министр в слышный полушепот. «Благодарю благородного лорда за его исправление, — возобновил оратор, — поскольку это дает мне возможность повторить бесценную пословицу — «Magnum vectīgal est parsimonia». (Бережливость — великий доход.)

ПОКРОВИТЕЛЬСТВО ЛИТЕРАТУРЕ.

Когда Виктор Гюго претендовал на почести Французской академии и зашел к М. Ройе-Коллару, чтобы попросить его голос, стойкий ветеран заявил о полном незнании его имени. «Я автор «Собора Парижской Богоматери», «Последнего дня приговоренного к смерти», «Бюг-Жаргаля», «Марион Делорм» и т. д.». «Я никогда не слышал ни об одном из них», — сказал Коллар. «Окажете ли вы мне честь принять экземпляр моих работ?» — сказал Виктор Гюго. «Я никогда не читаю новых книг», — последовал резкий ответ.

ПАРИКИ ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Парики доктора Джонсона были в целом очень поношенными, а их передние части были сожжены из-за близости свечи, которая была необходима из-за его близорукости при чтении. В Стритэме у дворецкого мистера Трейла всегда был наготове парик; и когда Джонсон проходил из гостиной, когда объявляли обед, слуга снимал обычный парик и заменял его на более новый; и эта нелепая церемония совершалась каждый день. — Крокер.

«ПИССАРРО» ШЕРИДАНА.

Мистер Питт имел обыкновение очень приятно рассказывать забавный анекдот о полной потере памяти у некой миссис Ллойд, дамы, или номинальной экономки Кенсингтонского дворца. «Находясь в компании, — говорил он, — с мистером Шериданом, не узнав его, пока обсуждался «Писсарро», она сказала ему: «И вот этот прекрасный «Писсарро» напечатан?» «Да, я слышал», — сказал Шерри. «И вы когда-нибудь в жизни читали такую чушь?» — воскликнула она. «Ну, я полагаю, это достаточно плохо, — сказал Шерри, — но, по крайней мере, мадам, вы должны признать, что это очень лояльно». «Ах! — воскликнула она, качая головой. — Лояльно? Вы не знаете его автора так хорошо, как я».

ДОКТОР ДЖОНСОН В ЛОНДОНЕ.

Ниже перечислены различные места проживания доктора Джонсона в Лондоне и его окрестностях:—

1.Exeter-street, off Catherine-street, Strand. (1737.)
2.Greenwich. (1737.)
3.Woodstock-street, near Hanover-square. (1737.)
4.Castle-court, Cavendish-square; No. 6. (1738.)
5.Boswell-court.
6.Strand.
7.Strand, again.
8.Bow-street.
9.Holborn.
10.Fetter-lane.
11.Holborn again; at the Golden Anchor, Holborn Bars. (1748.)
12.Gough-square. (1748.)
13.Staple Inn. (1758.)
14.Gray’s Inn.
15.Inner Temple-lane, No. 1. (1760.)
16.Johnson’s-court, Fleet-street, No. 5. (1765.)
17.Bolt-court, Fleet-street, No. 8. (1776.)

КОРОЛЕВСКОЕ ДОСТОИНСТВО ГЕНИЯ.

Гиббон, говоря о своей собственной генеалогии, ссылается на тот факт, что Филдинг принадлежит к той же семье, что и граф Денби, который, наряду с императорской семьей Австрии, происходит от знаменитого Рудольфа Габсбургского. «В то время как одна ветвь, — говорит он, — довольствовалась тем, что была шерифами Лестершира и мировыми судьями, другие были императорами Германии и королями Испании; но великолепный роман «Том Джонс» будут читать с удовольствием, когда дворец Эскориал будет в руинах, а императорский орел Австрии будет валяться в пыли».

«ТОМ ДЖОНС» ФИЛДИНГА.

Филдинг, закончив рукопись «Тома Джонса» и будучи в то время в стесненных обстоятельствах, отнес ее второсортному издателю с намерением продать ее за то, что можно было выручить в тот момент. Он оставил ее у торговца и зашел к нему на следующий день за решением. Книготорговец колебался и попросил еще один день на размышление; и при расставании Филдинг предложил ему рукопись за 25 фунтов.

По дороге домой Филдинг встретил поэта Томсона, которому рассказал о переговорах по продаже рукописи; тогда Томсон, зная о высоких достоинствах произведения, умолял его отказаться от сделки и предложил найти лучшего покупателя.

На следующее утро Филдинг поспешил на встречу с таким же опасением, что книготорговец будет настаивать на своей сделке, как чувствовал накануне, что он вовсе откажется от нее. К великой радости автора, невежественный торговец литературой отказался и вернул рукопись Филдингу. Затем он с легким сердцем отправился к своему другу Томсону; и романист и поэт отправились к Эндрю Миллару, великому издателю того времени. Миллар, как это было принято у него с произведениями легкого чтения, передал рукопись своей жене, которая, прочитав ее, посоветовала ему ни в коем случае не упустить ее из рук.

Миллар пригласил двух друзей встретиться с ним в кофейне на Стрэнде, где после обеда книготорговец с большой осторожностью предложил Филдингу 200 фунтов за рукопись. Романист был поражен величиной предложения. «Тогда, мой добрый сэр, — сказал Филдинг, придя в себя от неожиданного удара удачи, — дайте мне вашу руку — книга ваша. И, официант, — продолжал он, — принесите пару бутылок вашего лучшего портвейна».

До своей смерти Миллар выручил восемнадцать тысяч фунтов на «Томе Джонсе», из которых он щедро делал Филдингу различные подарки на сумму 2000 фунтов; и он закончил свою жизнь, завещав солидное наследство каждому из сыновей Филдинга.

ВОЛЬТЕР И ФЕРНЕ.

Работа смотрителя очень прибыльна в загородном доме Вольтера в Ферне, недалеко от Женевы. Женевский житель, отличный счетовод, как и все его соотечественники, много лет назад оценил следующим образом годовую прибыль, получаемую вышеупомянутым чиновником от своей должности:—

 Francs.
8000 busts of Voltaire, made with earth of Ferney, at a franc a-piece8,000
1200 autograph letters, at 20 francs24,000
500 walking canes of Voltaire, at 50 francs each25,000
300 veritable wigs of Voltaire, at 100 francs30,000
In all87,000

ЧИСТЫЕ РУКИ.

Лорд Брум во время своей неутомимой предвыборной кампании в Йоркшире, в ходе которой он часто выступал на десяти или дюжине собраний в день, счел нужным обратиться к избирателям Лидса сразу по прибытии, после ночного путешествия, не дожидаясь совершения своих обычных омовений. «Эти руки чисты!» — воскликнул он в заключение своей диатрибы против коррупции; но они оказались очень грязными, и это практическое противоречие вызвало дружный смех.

УМЕРЕННАЯ ЛЕСТЬ.

Джаспер Мейн говорит о мастере Картрайте, авторе сносных комедий и стихов, напечатанных в 1651 году:—

“Yes, thou to Nature hadst joined art and skill;

In thee, Ben Jonson still held Shakspeare’s quill.”

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ДЖЕЙМСА СМИТА.

«Один из авторов «Отвергнутых адресов» пишет другу: [2] —

«Позвольте мне просветить вас относительно общего распределения моего времени. Я завтракаю в девять, с умом, не потревоженным делами; затем я пишу вам или какому-нибудь редактору, а потом читаю до трех часов. Затем я иду в Юнион-клуб, читаю журналы, слушаю, как лорда Джона Рассела обожествляют или демонизируют (это слово — неплохой неологизм), делаю то же самое с сэром Робертом Пилем или герцогом Веллингтоном; а затем присоединяюсь к кружку собеседников у камина до шести часов, состоящему из юристов, купцов, членов парламента и джентльменов без определенных занятий. Мы тогда и там обсуждаем трехпроцентные консоли (некоторые из нас предпочитают голландские двух-с-половиной-процентные) и размышляем о вероятном росте, форме и стоимости Новой биржи. Если леди Харрингтон проезжает мимо нашего окна в своем ландо, мы сравниваем ее экипаж с экипажем алжирского посла; а когда случается обсуждать политику, по очереди подшучиваем над вигами, радикалами и консерваторами, но никогда всерьез — такие темы имеют тенденцию вызывать озлобленность. В шесть часов комната начинает пустеть; поэтому я перехожу в столовую и, серьезно просматривая меню, восклицаю официанту: «Баранья нога и яблочный пирог». Покончив с этими яствами, с сопровождающими жидкостями и водой, я поднимаюсь наверх в библиотеку, беру книгу и занимаю свое место в кресле, и читаю до девяти. Затем прошу чашку кофе и печенье, возобновляя чтение до одиннадцати; после чего возвращаюсь домой спать. Если у меня здесь есть книга, которая особенно привлекает мое внимание, я ставлю лампу на столик у кровати и читаю в постели до двенадцати. Опасности возгорания нет, моя лампа вполне безопасна, а шторы из морена. Так «заканчивается эта странная полная событий история» и т. д.»

ФРАНЦУЗСКО-АНГЛИЙСКАЯ ИГРА СЛОВ.

Знаменитая миссис Тикнесс взялась составить письмо, каждое слово которого должно было быть французским, однако ни один француз не смог бы его прочитать; в то время как неграмотный англичанин или англичанка расшифровали бы его с легкостью. Вот образец изобретательности этой дамы:—

«Pre, dire sistre, comme and se us, and pass the de here if yeux canne, and chat tu my dame, and dine here; and yeux mai go to the faire if yeux plaise; yeux mai have fiche, muttin, porc, buter, foule, hair, fruit, pigeon, olives, sallette, forure diner, and excellent te, cafe, port vin, an liqueurs; and tell ure bette and poll to comme; and Ile go tu the faire and visite the Baron. But if yeux dont comme tu us, Ile go to ure house and se oncle, and se houe he does; for mi dame se he bean ill; but deux comme; mi dire yeux canne ly here yeux nos; if yeux love musique, yeux mai have the harp, lutte, or viol heere. Adieu, mi dire sistre».

РЕЛИКВИИ АЙЗЕКА УОЛТОНА.

Прекрасные строки Флатмана к Уолтону (говорит мистер Джесси), начинающиеся с—

“Happy old man, whose worth all mankind knows

Except himself,”

всегда поражали нас тем, что передают истинную картину характера Уолтона и того уважения, которым он пользовался после появления его «Рыболова».

Последний потомок мужского пола нашего «честного отца», преподобный доктор Герберт Хоуз, умер в 1839 году. Он очень щедро завещал прекрасную картину Уолтона работы Хаусмена Национальной галерее; и любопытно, что, показывая, какое уважение в наши дни оказывается всему, что связано с Уолтоном, лорд поместья, в котором проживал доктор Хоуз, предъявил права на этот портрет как на наследственную пошлину, хотя и безуспешно. Доктор Хоуз также завещал большую часть своей библиотеки декану и капитулу Солсбери; а его душеприказчик и друг подарил знаменитый молитвенник, принадлежавший Уолтону, мистеру Пикерингу, издателю. Часы, принадлежавшие родственнику Уолтона, превосходному епископу Кену, были подарены его любезному биографу, преподобному У. Лайлу Боулзу.

Уолтон умер в доме своего зятя, доктора Хокинса, в Винчестере. Он был похоронен в Винчестерском соборе, в южном приделе, называемом часовней приора Силкстеда. Большая черная мраморная плита установлена над его останками; и, говоря поэтическим языком мистера Боулза, «утреннее солнце падает прямо на нее, напоминая созерцательному человеку о тех утрах, когда он в течение стольких лет вставал и уходил со своей удочкой на берега соседнего ручья».

ХВАЛА ЭЛЮ.

Доктор Стилл, хотя и был епископом Бата и Уэллса, по-видимому, не был большим любителем воды; ибо так он поет:—

“A stoup of ale, then, cannot fail,

To cheer both heart and soul;

It hath a charm, and without harm

Can make a lame man whole.

For he who thinks, and water drinks,

Is never worth a dump:

Then fill your cup, and drink it up,

May he be made a pump.”

ОПАСНЫЕ ГЛУПЦЫ.

Сидней Смит пишет: — Если уж людям суждено быть глупцами, лучше пусть они будут глупцами в малых делах, чем в великих; тупость, приправленная дерзостью, — это ливрея, которая становится только хуже от отделки; и самое ужасное из всего — это великодушный дурак.

ПОМПЕЙСКАЯ ГОСТИНАЯ БУЛЬВЕРА.

В 1841 году автор «Пелхэма» жил на Чарльз-стрит, Беркли-сквер, в небольшом доме, который он обставил по своему вкусу; и странное смешение классического и баронского стилей представляли некоторые комнаты. Одна из гостиных, мы помним, была в елизаветинском стиле, с имитацией дубового потолка, усеянного подвесками; и эта комната открывалась в другое помещение, факсимиле комнаты, которую Бульвер посетил в Помпеях, с вазами, канделябрами и другой соответствующей мебелью.

Джеймс Смит оставил несколько заметок о своем визите сюда: «Наш хозяин, — говорит он, — зажег ароматическую пастилку, смоделированную по образцу Везувия. Как только конус горы начал пылать, я обнаружил себя жителем обреченного города; и, как Плиний Старший, обратился к Бульверу, моему предполагаемому племяннику: — «Наша судьба свершилась, племянник! Подай мне вон тот том! Я умру как студент в своем призвании. Ты же поспеши укрыться на борту флота в Мизене. Вон то облако горячего пепла упрекает твое долгое промедление. Не беспокойся обо мне; я буду жить в истории. Автор «Пелхэма» спасет мое имя от забвения». Плиний Младший отвесил мне низкий поклон и т. д.». Мы сильно подозреваем Джеймса в том, что он подшучивал над «нашим хозяином». Он отметил, кстати, что в комнате были бюсты Гебы, Лауры, Петрарки, Данте и других достойных людей; Лаура была похожа на нашу королеву.

ПРОПОВЕДИ СТЕРНА.

Проповеди Стерна в целом очень короткие, что послужило поводом для следующей шутки в библиотеке Булла в Бате: — Лакей был послан своей госпожой купить одну из проповедей Смолриджа, когда по ошибке он попросил маленькую религиозную проповедь. Поскольку книготорговец был озадачен, как ответить на его просьбу, присутствовавший джентльмен предложил: «Дайте ему одну из проповедей Стерна».

Было замечено, что если бы Стерн никогда не написал ни строчки больше, чем его описание печального коттеджа к концу его пятой проповеди, мы могли бы с радостью предаться благочестивой надежде, что ангел-записчик, которого он однажды призвал, изгладил бы многие из его несовершенств.

«ТОМ ХИЛЛ».

За несколько дней до конца 1840 года Лондон потерял одного из своих самых избранных духов, а человечество — одного из своих самых добросердечных сыновей со смертью Томаса Хилла, эсквайра — «Тома Хилла», как его называли все, кто любил и знал его. Его жизнь подтвердила одну почтенную пословицу и опровергла другую; он родился в мае 1760 года и, следовательно, был на 81-м году жизни и «стар, как холмы»; прожив долгую и веселую жизнь. Первоначально он был торговцем сухими товарами; но около 1810 года, понеся тяжелую потерю от спекуляции индиго, он удалился на остатки своего имущества в комнаты в Адельфи, где и умер; его врач заметил ему: «Я больше ничего не могу для вас сделать — я сделал все, что мог. Я не могу вылечить старость».

Хилл, будучи в бизнесе в неграмотном Куинхайте, находил время для накопления прекрасной коллекции книг, в основном старой поэзии, которая впоследствии, когда его постигло несчастье, была оценена в 6000 фунтов. Хилл был также Меценатом: он покровительствовал двум бездомным поэтам, Блумфилду и Кирку Уайту. «Фермерский мальчик» первого был прочитан и оценен им в рукописи и был рекомендован издателю. Хилл также основал «The Monthly Mirror», для которого Кирк Уайт был автором. Хилл был Халлом из «Гилберта Герни» Хука. Ему случалось знать все, что происходило во всех кругах; и он был на всех «частных просмотрах» выставок. Настолько особенно он был обласкан, что шутник записал, что, когда его спросили, видел ли он новую комету, он ответил: — «Пустяки! Пустяки! Я присутствовал на частном просмотре».

Хилл оставил после себя собрание литературных редкостей, на продажу которых с аукциона ушла целая неделя. Среди них была чаша Гаррика, сделанная из тутового дерева, посаженного Шекспиром в своем саду в Нью-Плейс, Стратфорд-на-Эйвоне; это принесло сорок гиней. Маленькая ваза и пьедестал, вырезанные из того же тутового дерева и подаренные Гаррику, были проданы вместе с цветным рисунком за десять гиней. А кусок дерева, срезанный со знаменитой ивы, посаженной Поупом на своей вилле в Туикенеме, принес одну гинею.

НОС ТИКО БРАГЕ.

Сэр Дэвид Брюстер рассказывает, что в 1566 году с Тико Браге в Виттенберге произошел несчастный случай, который едва не лишил его жизни. 10 декабря у Тико произошла ссора с благородным соотечественником Мандерупиусом Расбергиусом, и они расстались врагами. 27-го числа того же месяца они встретились снова; и, возобновив ссору, они договорились уладить разногласия на мечах. Они встретились в семь часов вечера 29-го числа и сражались в полной темноте. В этом слепом бою Мандерупиус отсек всю переднюю часть носа Тико, и для астрономии было счастьем, что его более ценные органы были защищены таким верным аванпостом. Ссора, которая, как говорят, возникла из-за разницы во мнениях относительно их математических достижений, закончилась здесь; и Тико исправил свою потерю, приклеив к лицу нос из золота и серебра, который, как говорят, был хорошей имитацией оригинала. Таким образом, Тико был, действительно, «мучеником науки».

ДЕРЕВЯННАЯ НОГА ФУТА.

Джордж Колман-младший отмечает: — «Нет ни одного Шекспира или Росция в истории, который, подобно Футу, поддерживал бы театр в течение ряда лет своей собственной игрой в своих собственных пьесах; и в течение десяти лет из этого времени — на деревянной ноге! Эту опору для его тела я однажды видел стоящей у его кровати, уже одетой в красивый шелковый чулок, с начищенным башмаком и золотой пряжкой, ожидающей, когда владелец встанет: она имела какой-то трагикомический вид, и я оставляю заядлым шутникам изобретательность каламбурить о Футе (ноге) в постели и ноге вне ее. Протез конечности, так украшенный, хотя и смешон, является слишком сильным напоминанием об ампутации, чтобы быть очень смешным. Его неодетая опора была обычной деревянной палкой, которая была немало вредна для ухоженной площадки для отдыха. Я помню, как следовал за ним после ливня по аккуратно укатанной террасе, в которой он выбивал глубокую круглую дыру при каждом втором шаге, который делал, пока не казалось, что садовник был там со своим колышком, готовясь, вопреки всей садовой практике, посадить длинный ряд капусты на гравийной дорожке».

СОПЕРНИЧЕСТВО В ПАМЯТИ.

Мистер Гиффорд мистеру Хэзлитту.

«То, что мы читаем из-под вашего пера, мы больше не помним».

Мистер Хэзлитт мистеру Гиффорду.

«То, что мы читаем из-под вашего пера, мы помним заранее».

КТО НАПИСАЛ «ПИСЬМА ЮНИУСА»?

Этот вопрос до сих пор не получил удовлетворительного ответа. В 1812 году доктор Мейсон Гуд в эссе, которое он написал по этому вопросу, пересмотрел всех лиц, которых тогда подозревали в написании этих знаменитых писем. Это Чарльз Ллойд и Джон Робертс, первоначально клерки казначейства; Сэмюэл Дайер, ученый человек и друг Берка и Джонсона; Уильям Джерард Гамильтон, известный как «Гамильтон одной речи»; мистер Берк; доктор Батлер, покойный епископ Херефорда; преподобный Филип Розенхаген; генерал-майор Ли, который перешел на сторону американцев и принял активное участие в их борьбе с метрополией; Джон Уилкс; Хью Маколей Бойд; Джон Даннинг, лорд Эшбертон; Генри Флад; и лорд Джордж Сэквилл.

С этой даты, в 1813 году, Джон Рош опубликовал «Исследование», в котором убедил себя, что автором был Берк. В том же году появилось три других публикации о Юниусе: это были «Попытка» преподобного Дж. Б. Блейкуэя проследить их до Джона Хорна Тука; затем «Факты» Томаса Гирдлстоуна, доктора медицины, чтобы доказать, что автором был генерал Ли; и, в-третьих, работа, представленная миссис Оливией Уилмот Серрес в следующих уверенных выражениях: — «Жизнь автора «Писем Юниуса» — преподобного Дж. Уилмота, доктора богословия, члена Тринити-колледжа, Оксфорд»; и, как большинство смелых попыток, эта работа привлекла некоторое внимание и обсуждение.

В 1815 году письма приписывались Ричарду Гловеру, поэту «Леонида»; и эта невероятная идея была дополнена другой, приписывающей авторство писем герцогу Портленду в 1816 году. В том же году появились «Аргументы и факты», чтобы показать, что Джон Луи де Лольм, автор знаменитого «Эссе о конституции Англии», был автором этих анонимных посланий. В 1816 году также появилась книга мистера Джона Тейлора «Юниус идентифицирован», отстаивающая претензии сэра Филипа Фрэнсиса настолько успешно, что вопрос в целом считался решенным. Мнение мистера Тейлора поддерживал Эдвард Дюбуа, эсквайр, ранее доверенный друг и личный секретарь сэра Филипа, который, наряду с леди Фрэнсис, постоянно придерживался убеждения, что его покойный покровитель был идентичен Юниусу.

В 1817 году Джордж Чалмерс, член Общества антикваров, отстаивал претензии Хью Маколея Бойда на авторство Юниуса. В 1825 году мистер Джордж Ковентри с большим мастерством утверждал, что Юниусом был лорд Джордж Сэквилл; и два писателя в Америке приняли эту теорию.

Так весь вопрос был открыт заново; и в 1828 году мистер Э. Х. Баркер из Тетфорда опроверг претензии лорда Джорджа Сэквилла и сэра Филипа Фрэнсиса и отстаивал претензии Чарльза Ллойда, личного секретаря достопочтенного Джорджа Гренвилла. [3]

В 1841 году мистер Н. У. Саймонс из Британского музея опроверг предположение, что сэр Филип Фрэнсис был прямо или косвенно причастен к написанию; и в том же году появился обзор спора М. Жака, в котором он пришел к выводу, что лорд Джордж Сэквилл сочинил письма, а сэр Филип Фрэнсис был его переписчиком, таким образом объединив теорию мистера Тейлора с теорией мистера Ковентри.

Вопрос был пересмотрен и возрожден в томе, опубликованном мистером Бриттоном, членом Общества антикваров, в июне 1848 года под названием «Авторство писем Юниуса прояснено»; в котором с большой осторожностью отстаивается мнение, что письма были, в определенной степени, совместными произведениями подполковника Исаака Барре, члена парламента, лорда Шелберна (впоследствии маркиза Лэнсдауна) и Даннинга, лорда Эшбертона. Из этих трех лиц покойный сэр Фрэнсис Бэринг поручил сэру Джошуа Рейнольдсу в 1784-5 годах написать портреты на одной картине, что рассматривается как доказательство совместного авторства.

Всего за неделю до своей смерти, в 1804 году, к маркизу Лэнсдауну лично обратился сэр Ричард Филлипс по поводу Юниуса. В разговоре маркиз сказал: «Нет, нет, я не равен Юниусу; я не мог быть автором; но основания для секретности теперь настолько устранены смертью (Даннинг и Барре в то время были мертвы) и изменением обстоятельств, что нет необходимости, чтобы автор Юниуса оставался неизвестным гораздо дольше. Мир любопытствует о нем, и я мог бы сделать очень интересную публикацию на эту тему. Я знал Юниуса и знаю все о написании и создании этих писем». Маркиз добавил: «Если я проживу лето, чего, однако, не ожидаю, я обещаю вам очень интересный памфлет о Юниусе. Я поставлю под ним свое имя; я решу этот вопрос навсегда». Смерть маркиза, однако, наступила через неделю. В письме в «Monthly Magazine» в июле 1813 года сын маркиза Лэнсдауна говорит: — «Не исключено, что мой отец мог быть знаком с этим фактом; но, возможно, он был связан обязательством секретности, так как никогда не сообщал мне ничего по этому вопросу».

Лорд Мэхон (ныне граф Стэнхоуп) подробно и скрупулезно входит в своей «Истории» в защиту претензий сэра Филипа Фрэнсиса, основывая свою приверженность на близком сходстве почерка, установленном тщательным сравнением факсимиле; сходстве стиля речей сэра Филипа в парламенте со стилем Юниуса — язвительным, емким, полным антитез и инвектив; нежности и горечи, проявляемых Юниусом по отношению к лицам, к которым сэр Филип относился хорошо или плохо; соответствии дат писем датам определенных передвижений сэра Филипа; и доказательствах близкого знакомства Юниуса с Военным министерством, где сэр Филип занимал должность. По-видимому, общепризнано, что доказательства на стороне сэра Филипа Фрэнсиса; но всегда найдутся приверженцы других имен — как О’Коннелл, в следующем отрывке, Берка:—

«Я твердо убежден, — сказал О’Коннелл, — что автором «Писем Юниуса» был Эдмунд Берк. Есть много соображений, которые заставляют меня придерживаться этого мнения. Берк был единственным человеком, который занимал в мире то положение, которое должен был занимать автор «Юниуса», если бы он участвовал в общественной жизни; и все «Письма Юниуса» свидетельствуют о таком близком знакомстве с пружинами политического механизма, каким никто не мог обладать, не будучи активно вовлеченным в политику. Далее, Берк любил химические сравнения; а химические сравнения часто встречаются у Юниуса. Далее, Берк был ирландцем; а Юниус, говоря о правительстве Ирландии, дважды называет его «Замком» — это привычная фраза среди ирландских политиков, но англичанин в те времена никогда бы ее не использовал. Далее, у Берка была такая особенность в письме: он часто писал много слов, не отрывая пера от бумаги. Та же самая особенность существовала в рукописях Юниуса, хотя они были написаны измененным почерком. Далее, можно сказать, что стиль не принадлежит Берку. В ответ я бы сказал, что Берк владел многими стилями. Его работа о естественном обществе, написанная в подражание лорду Болингброку, по стилю так же отличается от его работы о Французской революции, как обе они отличаются от «Писем Юниуса». Далее, Юниус говорит о безумии короля как о божественном посещении; Берк сказал то же самое в Палате общин. Далее, если бы кто-либо из других людей, которым с какой-то долей вероятности приписывают «Письма», был действительно автором, у такого автора не было бы причин отрекаться от книги или оставаться инкогнито. Любой из них, кроме Берка, заявил бы о своем авторстве и славе — и гордой славе. Но у Берка была очень веская причина оставаться инкогнито. Заявив о «Юниусе», он заявил бы о собственном осуждении и позоре, ибо Берк умер пенсионером. Берк, более того, был единственным пенсионером, обладавшим тем выдающимся талантом, который проявился в сочинениях Юниуса. Теперь, когда я сопоставляю все эти соображения, и особенно когда я размышляю о том, что существует веская причина для молчания Берка относительно своего авторства, я признаюсь, что думаю, будто получил косвенное доказательство самого сильного характера, что автором был Берк».

ЛИТЕРАТУРНЫЕ КОФЕЙНИ ПРОШЛОГО ВЕКА.

Тремя из самых знаменитых мест сбора литераторов прошлого века была кофейня «Уиллс» (Will’s Coffee-house), № 23, на северной стороне Грейт-Рассел-стрит, в Ковент-Гардене, в конце Боу-стрит. Это было излюбленное место Драйдена, у которого здесь был свой собственный стул: зимой у камина, летом на балконе; компания собиралась на втором этаже и там курила; а молодых щеголей и остроумцев иногда удостаивали щепоткой табака из табакерки Драйдена. «Уиллс» был прибежищем людей гениальных до 1710 года: впоследствии его занял парфюмер.

«Томс» (Tom’s), № 17, Грейт-Рассел-стрит, с 1764 по 1768 год насчитывал около 700 подписчиков по гинее с человека и имел свои карточные, разговорные и кофейные залы, где собирались доктор Джонсон, Гаррик, Мерфи, Голдсмит, сэр Джошуа Рейнольдс, Фут и другие талантливые люди: столы и книги клуба еще несколько лет назад хранились в этом доме, второй этаж которого тогда занимал мистер Уэбстер, медальер.

«Баттонс» (Button’s), «напротив» «Томса», был приемным пунктом для материалов в «Гардиан» (The Guardian), в ящик с головой льва, отверстие для которого до сих пор остается в стене, отмечая это место. Баттон был слугой леди Уорик, на которой женился Аддисон; и этот дом посещали Поуп, Стил, Свифт, Арбетнот и Аддисон. Львиная голова для почтового ящика, «лучшая голова в Англии», была установлена в подражание знаменитому льву в Венеции: ее перенесли из «Баттонс» в «Голову Шекспира» (Shakspeare’s Head) под аркадой в Ковент-Гардене, а в 1751 году поместили в «Бедфорд» по соседству. Эта львиная голова сейчас бережно хранится как реликвия семьей Бедфорд.

ЛОРД БАЙРОН И «ОБОЗРЕНИЕ МОЕЙ БАБУШКИ».

В конце первой песни «Дон Жуана» его благородный автор, желая расположить читателя к морали своей поэмы, говорит:—

“The public approbation I expect,

And beg they’ll take my word about the moral,

Which I with their amusement will connect,

As children cutting teeth receive a coral;

Meantime, they’ll doubtless please to recollect

My epical pretensions to the laurel;

For fear some prudish reader should grow skittish,

I’ve bribed my Grandmother’s Review—the British.

I sent it in a letter to the editor,

Who thank’d me duly by return of post—

I’m for a handsome article his creditor;

Yet if my gentle muse he please to roast,

And break a promise after having made it her,

Denying the receipt of what it cost,

And smear his page with gall instead of honey,

All I can say is—that he had the money.”

Canto I. st. ccix. ccx.

Так вот, «Британское обозрение» было неким чопорным и серьезным высокоцерковным журналом, редактор которого воспринял намек поэта на подкуп как серьезное обвинение; и, соответственно, в следующем номере после публикации «Дон Жуана» появилось послесловие, в котором получение какой-либо взятки решительно отрицалось, а сама мысль о таком попустительстве полностью отвергалась; редактор добавил, что он будет продолжать руководствоваться собственным суждением о достоинствах лорда Байрона, как он это делал до сих пор во всех случаях! Однако эта история была слишком нелепой, чтобы ее можно было сразу полностью оставить; и до тех пор, пока существовало это ханжеское издание, оно носило прозвище «Обозрение моей бабушки».

Кстати, с этой поэмой связан еще один розыгрыш. Однажды старый джентльмен серьезно спросил у продавца эстампов портрет «адмирала Ноя» — чтобы проиллюстрировать «Дон Жуана»!

СПОСОБ УОЛПОЛА ПОКОРИТЬ ИХ.

Сэр Роберт Уолпол в одном из своих писем так описывает отношения искусного министра с покладистым парламентом — описание, можно сказать, которое с течением времени приобрело достоинство полной неприменимости к нынешнему положению вещей: «Мой дорогой друг, едва ли найдется член парламента, чей кошелек я не знал бы до шестипенсовика и чью душу я почти не мог бы купить, предложив цену. Причина, по которой прежние министры были обмануты в этом деле, очевидна — они никогда не учитывали характер людей, с которыми имели дело. Я знал министра, настолько слабого, что он предлагал алчному старому негодяю звезду и подвязку, а молодого плута, который не ценил денег, пытался подкупить доходной должностью. Я придерживаюсь методов, противоположных как полюса, и поэтому мое управление имело иной эффект». «Патриоты», — говорит Уолпол в другом месте, — «растут как грибы. Я мог бы вырастить пятьдесят из них в течение двадцати четырех часов. Я выращивал многих из них за одну ночь. Стоит только отказать в удовлетворении необоснованного или дерзкого требования, как тут же появляется патриот».

КРИТИКА ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Джонсон решал литературные вопросы как юрист, а не как законодатель. Он никогда не исследовал основы, если вопрос уже был решен. Весь его кодекс критики покоился на чистом допущении, для которого он иногда приводил прецедент или авторитет, но редко утруждал себя приведением причины, вытекающей из природы вещей. Он судил обо всех произведениях воображения по стандарту, установленному среди его собственных современников. Хотя он признавал, что Гомер был более великим человеком, чем Вергилий, он, по-видимому, считал «Энеиду» более великой поэмой, чем «Илиаду». Действительно, он вполне мог так думать, ибо предпочитал «Илиаду» Поупа «Илиаде» Гомера. Он заявил, что после перевода Тассо, сделанного Хулом, перевод Фэрфакса вряд ли будет переиздан. Он не видел никаких достоинств в наших прекрасных старых английских балладах и всегда с самым вызывающим презрением отзывался о любви доктора Перси к ним.

Из всех великих оригинальных произведений, появившихся в его время, лишь романы Ричардсона вызывали его восхищение. Он видел мало или вовсе не видел достоинств в «Томе Джонсе», в «Путешествиях Гулливера» или в «Тристраме Шенди». «Замку праздности» Томсона он уделил лишь строку холодной похвалы — похвалы гораздо более холодной, чем та, которую он расточал «Сотворению мира» этого чудовищного зануды, сэра Ричарда Блэкмора. Грей был, на его языке, бесплодным негодяем. Черчилль был тупицей. Презрение, которое он испытывал к Макферсону, было, действительно, справедливым; но оно было, мы подозреваем, справедливым лишь случайно. Он превосходно критиковал эпитафии Поупа. Но его наблюдения над пьесами Шекспира и поэмами Мильтона кажутся нам такими же жалкими, как если бы они были написаны самим Раймером, которого мы считаем худшим критиком из всех когда-либо живших.

ДОМ ГИББОНА В ЛОЗАННЕ.

Дом Гиббона, в котором он завершил свой «Упадок и разрушение», находится в нижней части города Лозанны, за церковью Святого Франциска и справа от дороги, ведущей вниз к Уши. И дом, и сад сильно изменились. Стена отеля «Гиббон» занимает место его летнего домика, а аллея берсо была разрушена, чтобы освободить место для сада отеля; но терраса, выходящая на озеро, и несколько акаций сохранились.

Запись Гиббона о завершении его великого труда весьма впечатляет. «Именно в день, или, вернее, в ночь 27 июня 1787 года, между одиннадцатью и двенадцатью часами, я написал последнюю строку последней страницы в летнем домике в моем саду. Отложив перо, я сделал несколько прогулок по берсо, или крытой аллее из акаций, откуда открывается вид на местность, озеро и горы. Воздух был умеренным, небо безмятежным, серебряный диск луны отражался в волнах, и вся природа безмолвствовала».

В маленькой гостинице в Морже, примерно в двух милях от Лозанны, лорд Байрон написал «Шильонского узника» за короткий срок в два дня, в течение которых он был задержан здесь плохой погодой в июне 1816 года: «добавив тем самым еще одну бессмертную ассоциацию к уже увековеченным местам озера».

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «БОЗА». (ДИККЕНС.)

Попутчик мистера Диккенса на пароходе «Британия» при переходе через Атлантику спросил автора о происхождении его псевдонима «Боз». Мистер Диккенс ответил, что у него был младший брат, который так сильно напоминал Мозеса в «Векфилдском священнике», что он привык называть его тоже Мозесом; но младшая девочка, которая тогда еще не могла четко выговаривать слова, имела привычку называть его Бози или Боз. Это простое обстоятельство заставило его взять это имя в первой статье, которую он рискнул предложить публике, и поэтому он сохранил это имя, так как первая попытка была одобрена.

«ЖИЗНЬ ДЖОНСОНА» БОСУЭЛЛА.

Сэр Джон Малкольм однажды спросил Уоррена Гастингса, который был современником и спутником доктора Джонсона и Босуэлла, какова его истинная оценка «Жизни Джонсона» Босуэлла? «Сэр, — ответил Гастингс, — это самая грязная книга в моей библиотеке»; затем, продолжая, он добавил: «Я знал Босуэлла близко; и я хорошо помню, когда его книга впервые появилась, Босуэлл был так полон ею, что не мог ни думать, ни говорить ни о чем другом; до такой степени, что, встретив лорда Терлоу, спешившего по Парламент-стрит в Палату лордов, где ожидались важные дебаты, на которые он уже опаздывал, Босуэлл имел дерзость остановить его и обратиться с вопросом: «Вы читали мою книгу?». «Да, — ответил лорд Терлоу с одним из своих самых крепких проклятий, — каждое слово; я не мог иначе».

ПОКРОВИТЕЛЬСТВО АВТОРАМ.

В царствование Вильгельма III, Анны и Георга I даже такие люди, как Конгрив и Аддисон, едва ли могли бы жить как джентльмены только за счет продажи своих сочинений. Но нехватка естественного спроса на литературу в конце XVII и начале XVIII века была более чем восполнена искусственным поощрением — обширной системой субсидий и премий. Пожалуй, не было времени, когда вознаграждения за литературные заслуги были столь блестящими — когда люди, умевшие хорошо писать, находили столь легкий доступ в самое выдающееся общество и к высшим государственным почестям. Главы обеих великих партий, на которые делилось королевство, покровительствовали литературе с соревновательной щедростью.

Конгрив, едва достигнув совершеннолетия, был вознагражден за свою первую комедию должностями, которые обеспечили ему независимость на всю жизнь. Роу был не только поэтом-лауреатом, но и землемером таможни в порту Лондона, клерком совета принца Уэльского и секретарем по представлениям лорда-канцлера. Хьюз был секретарем комиссаров по делам мира. Амброуз Филлипс был судьей суда прерогатив в Ирландии. Локк был комиссаром по апелляциям и членом Совета по торговле. Ньютон был смотрителем Монетного двора. Степни и Прайор были заняты в посольствах высокого достоинства и важности. Гей, начавший жизнь учеником шелкового торговца, в двадцать пять лет стал секретарем миссии. Именно поэме на смерть Карла II и «Городской и деревенской мыши» Монтегю был обязан своим введением в общественную жизнь, своим графским титулом, подвязкой и должностью аудитора казначейства. Свифт, если бы не непреодолимое предубеждение королевы, стал бы епископом. Оксфорд с белым жезлом в руке прошел сквозь толпу своих просителей, чтобы приветствовать Парнелла, когда этот изобретательный писатель покинул вигов. Стил был комиссаром по гербовым сборам и членом парламента. Артур Мэйнваринг был комиссаром таможни и аудитором казенных счетов. Тикелл был секретарем лордов-судей Ирландии. Аддисон был государственным секретарем.

Но вскоре после восшествия на престол Ганноверской династии произошли перемены. Верховная власть перешла к человеку, который мало заботился о поэзии или красноречии. Уолпол мало внимания уделял книгам и испытывал мало уважения к авторам. Одна из грубых шуток его друга, сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, была ему гораздо приятнее, чем «Времена года» Томсона или «Памела» Ричардсона.

ИЗУЧЕНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА.

Когда Браммелл был вынужден из-за нехватки денег, долгов и всего прочего удалиться во Францию, он не знал французского; и, получив грамматику для занятий, его друг Скроуп Дэвис был спрошен, какого прогресса достиг Браммелл во французском. Он ответил, что Браммелл был остановлен, подобно Бонапарту в России, «Элементами».

«Я вставил этот каламбур в «Беппо», (говорит лорд Байрон), что является честным обменом и не грабежом, ибо Скроуп сделал себе состояние на нескольких обедах, (как он сам признавался), повторяя время от времени, как свои собственные, некоторые из шутовских выходок, с которыми я сталкивал его по утрам».

КЛУБНАЯ КОМНАТА ДЖОНСОНА.

В статье в «Эдинбургском обозрении» мы находим эту кабинетную картину: — Клубная комната перед нами, и стол, на котором стоит омлет для Ньюджента и лимоны для Джонсона. Там собрались те головы, которые вечно живут на полотнах Рейнольдса. Там очки Берка и высокая худая фигура Лэнгтона; придворная усмешка Боклерка и сияющая улыбка Гаррика; Гиббон, постукивающий по своей табакерке, и сэр Джошуа с трубой в ухе. На переднем плане — та странная фигура, которая так же знакома нам, как фигуры тех, среди которых мы выросли, — гигантское тело, огромное массивное лицо, изборожденное шрамами от болезни; коричневый сюртук, черные шерстяные чулки, серый парик с опаленной челкой; грязные руки, ногти, обкусанные и обрезанные до мяса. Мы видим глаза и нос, движущиеся в конвульсивных подергиваниях; мы видим, как тяжелая фигура перекатывается; мы слышим, как она пыхтит; а затем следует: «Ну, сэр!», «Что же тогда, сэр?», «Нет, сэр!» и «Вы не видите пути к решению вопроса, сэр!».

ТРУДОЛЮБИЕ ДОКТОРА ЧАЛМЕРСА.

В октябре 1841 года доктор Чалмерс начал две серии библейских сочинений, которые он продолжал с неизменной регулярностью до дня своей кончины, 31 мая 1847 года. Куда бы он ни направлялся, чем бы он ни был занят, каждый будний день он читал несколько стихов, обдумывал их, писал о них — формируя то, что он называл «Horæ Biblicæ Quotidianæ» («Ежедневные библейские часы»): каждый день субботний имел свои две главы, одну из Ветхого, другую из Нового Завета, с двумя записанными потоками медитативной преданности, к которым чтение их соответственно давало повод — формируя то, что он называл «Horæ Biblicæ Sabbaticæ» («Субботние библейские часы»). Когда он был вдали от дома или когда рукописных книг, в которые они обычно вставлялись, не было рядом, он писал стенографией, тщательно внося то, что было таким образом написано, в большие тома позже. Ни следа спешки или крайнего давления извне, которому он так часто подвергался, не проявляется в почерке этих томов. В них пропущено лишь несколько слов — почти ничего не стерто. Эта исключительная правильность была общей характеристикой его сочинений. Его лекции по Посланию к Римлянам были написаны currente calamo (на бегу), в Глазго, в самый поспешный и перегруженный период его жизни. И когда много лет спустя они были отданы для переписки в печать, в них едва ли можно было найти пятно, или исправление, или поправку, и они были напечатаны точно так, как были первоначально написаны.

При подготовке «Horæ Biblicæ Quotidianæ» Чалмерс имел под рукой для использования и справок «Конкорданцию», «Иллюстрированную Библию», «Синопсис Пула», «Комментарии Генри» и «Исследования Палестины Робинсона». Они составляли то, что он называл своей «Библейской библиотекой». «Там, — сказал он другу, указывая, как он говорил, на вышеупомянутые тома, лежавшие вместе на его библиотечном столе, с томом «Quotidianæ», в котором он только что писал, лежавшим открытым рядом с ними, — там книги, которыми я пользуюсь, — все, что есть библейского, там. Я не имею дела ни с чем другим в своем библейском изучении». К изучению этих немногих томов он на протяжении всего времени себя ограничивал.

Все рукописи были приобретены после смерти доктора Чалмерса за большую сумму денег мистером Томасом Констеблем из Эдинбурга, печатником ее Величества; и были в свое время переданы публике, которая приняла их весьма благосклонно.

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ СОВРЕМЕННИКОВ ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Осенью 1831 года в Чесли, Сомерсетшир, скончался преподобный доктор Шоу в возрасте восьмидесяти трех лет: говорят, что он был последним выжившим другом доктора Джонсона.

16 января того же года скончался мистер Ричард Кларк, камергер лондонского Сити, на девяносто втором году жизни. В возрасте пятнадцати лет он был представлен сэром Джоном Хокинсом Джонсону, чьей дружбой он наслаждался до последнего года жизни доктора. Он посещал вечерние приемы Джонсона в таверне «Митра» на Флит-стрит, где среди других литературных деятелей встречал доктора Перси, доктора Голдсмита и доктора Хоксворта. В восемь часов подавался сытный ужин; компания редко расходилась до позднего часа; и мистер Кларк вспоминал, что однажды рано утром он вместе с другим участником вечеринки сопровождал доктора до его дома, где миссис Уильямс, тогда уже слепая, приготовила для них чай. Когда мистер Кларк был шерифом, он пригласил Джонсона на «Обед судей» в Олд-Бейли; судьями были Блэкстон и Эйр. Мистер Кларк часто навещал доктора и встречался с ним на званых обедах; и в последний раз он наслаждался его обществом в клубе «Эссекс-Хед», членом которого по приглашению доктора стал Кларк.

ОБЕД ИЗ УЛИТОК.

Философы-химики доктор Блэк и доктор Хаттон были близкими друзьями, хотя в их внешности и манерах было нечто крайне противоположное. Доктор Блэк говорил с английским произношением и с пунктуальной точностью выражения, как по существу, так и по форме. Геолог доктор Хаттон был полной противоположностью: его разговор велся широкими фразами, выраженными с широким шотландским акцентом, что часто усиливало юмор того, что он говорил.

Случилось так, что два доктора вели беседу о глупости воздержания от употребления в пищу наземных моллюсков, в то время как морские считались деликатесами. Почему бы не есть улиток? Они, как известно, питательны и полезны, а в некоторых случаях даже целебны. Древние эпикурейцы восхваляли их как богатейшие деликатесы, и итальянцы до сих пор ценят их. Короче говоря, было решено, что гастрономический эксперимент должен быть проведен за счет улиток. Улиток добыли, некоторое время держали на диете, а затем потушили на благо двух философов, которые либо не пригласили гостей на свой пир, либо не нашли никого, кто бы предвкушал pièce de résistance (главное блюдо). Огромное блюдо с улитками было поставлено перед ними: все же философы — всего лишь люди, в конце концов; и желудки обоих докторов начали восставать против эксперимента. Тем не менее, если они и смотрели с отвращением на улиток, они сохраняли благоговение друг перед другом, так что каждый, считая симптомы внутреннего бунта присущими только себе, начал с бесконечным усилием проглатывать в очень малых количествах кушанье, которое внутренне ненавидел.

Доктор Блэк, наконец, сдался, но в очень деликатной манере, как бы желая прощупать мнение своего сотрапезника. «Доктор, — сказал он в своей точной и тихой манере, — доктор, не находите ли вы, что они отдают немного — совсем немного — зеленью?» «Черт возьми, зеленью! Черт возьми, зеленью! Действительно — убери их, убери их!» — прокричал доктор Хаттон, вскакивая из-за стола и давая полный выход своим чувствам отвращения. Так закончились все надежды на введение улиток в современную кухню; и таким образом философия не может вылечить тошноту больше, чем честь может вправить сломанную конечность. — Сэр Вальтер Скотт.

ВООБРАЖЕНИЕ КАРРАНА.

«Карран! — (говорит лорд Байрон), — Карран — человек, который поразил меня больше всего. Такое воображение! — ничего подобного я никогда не слышал. Его опубликованная жизнь — его опубликованные речи не дают вам никакого представления о человеке — никакого вовсе. Он был машиной воображения, как кто-то сказал, что Прайор был машиной эпиграмм». По другому случаю Байрон сказал: «Богатства ирландского воображения Каррана были неисчерпаемы. Я слышал, как этот человек говорил больше поэзии, чем я когда-либо видел написанной, — хотя я видел его редко и лишь изредка. Я видел, как его представляли мадам де Сталь у Макинтоша — это было великое слияние Роны и Соны; они оба были такими чертовски уродливыми, что я не мог не удивляться, как лучшие умы Франции и Ирландии могли занять соответственно такие резиденции».

КОУЛИ В ЧЕРТСИ.

Поэт Коули скончался в Порч-Хаусе, Чертси, 21 июля 1667 года. Сохранилось любопытное письмо о его положении, когда он переехал сюда из Барн-Элмса. Оно адресовано доктору Спрату, датировано Чертси, 21 мая 1665 года, и гласит:—

«В первую же ночь, как я приехал сюда, я простудился так сильно, с истечением слизи, что десять дней не выходил из своей комнаты. И, кроме того, получил такой ушиб ребер при падении, что до сих пор не могу пошевелиться или повернуться в постели. Такова моя личная удача здесь для начала. И к тому же я не могу получить денег со своих арендаторов, и мои луга каждую ночь объедает скот, запущенный моими соседями. Что это значит или к чему может привести со временем, Бог весть! Если это зловеще, то может закончиться только виселицей». — «Я надеюсь оправиться от своего ушиба в течение пяти или шести дней (хотя еще неясно, оправлюсь ли я когда-нибудь) настолько, чтобы снова ходить. И тогда, мне кажется, вы, я и декан могли бы очень повеселиться на холме Святой Анны. Вы могли бы очень удобно приехать сюда через Хэмптон-Таун, остановившись там на одну ночь. Я пишу это в боли и больше ничего не могу сказать. — Verbum sapienti (Слово мудрому)».

Спрат утверждает, что последняя болезнь Коули была вызвана тем, что он простудился, слишком долго пробыв среди своих рабочих на лугах; но в «Анекдотах» Спенса мы узнаем (со слов Поупа), что «его смерть была вызвана простым несчастным случаем, пока его большой друг, декан Спрат, был у него в гостях в Чертси. Они вместе ходили навестить соседа Коули, который (по обычаю тех времен) оказал им слишком радушный прием. Они не отправились в обратный путь, пока не стало слишком поздно; и выпили так много, что пролежали в полях всю ночь. Это вызвало у Коули лихорадку, которая свела его в могилу. В приходе до сих пор говорят о пьяном декане».

МИЛЫЙ КОМПЛИМЕНТ.

Хотя доктор Джонсон испытывал (или делал вид, что испытывает) глубокое и неоправданное презрение к актерам, ему удавалось вести себя по отношению к миссис Сиддонс с большой вежливостью; и однажды, когда она зашла навестить его в Болт-Корт, а его слуга Фрэнк не смог немедленно предоставить ей стул, доктор сказал: «Видите, мадам, что куда бы вы ни пошли, нигде нет свободных мест».

ТОМАС ДЭЙ И ЕГО ЖЕНА-МОДЕЛЬ.

Дэй, автор «Сэндфорда и Мертона», был эксцентричным, но добродушным человеком; он удалился в деревню, «чтобы исключить себя», как он говорил, «из суеты, порока и обманчивого характера человека», но, по-видимому, был странным образом отвергнут женщинами. Примерно в возрасте двадцати одного года, после того как его предложение было отвергнуто молодой леди, которой он оказывал знаки внимания, мистер Дэй сформировал необычный проект — воспитать жену для себя. Это основывалось на идее Руссо, что «все подлинное достоинство человеческого рода извращается обществом; и что детей следует воспитывать вдали от мира, чтобы их умы оставались незапятнанными и невежественными в отношении его пороков, предрассудков и искусственных манер».

Дэй приступил к осуществлению своего проекта, выбрав двух девочек из учреждения в Шрусбери, связанного с Воспитательным домом; до этого он заключил письменное обязательство, гарантированное другом, мистером Бикнеллом, что в течение двенадцати месяцев он уступит одну из них респектабельной хозяйке в качестве ученицы с платой в сто фунтов; а после ее замужества или начала собственного дела он даст ей дополнительную сумму в четыреста фунтов; и он далее обязался, что будет действовать честно по отношению к той, которую оставит, чтобы жениться на ней в надлежащем возрасте; или, если он изменит свое мнение, он предоставит ей достойное содержание, пока она не выйдет замуж, а затем даст ей пятьсот фунтов в качестве приданого.

Объектам спекуляции Дэя было по двенадцать лет. У одной из них, которую он назвал Лукрецией, был светлый цвет лица, светлые волосы и глаза; другая была брюнеткой с каштановыми локонами, которую называли Сабриной. Он увез этих девочек во Францию без каких-либо английских слуг, чтобы они не получили никаких знаний, кроме тех, что он им передаст. Как и следовало ожидать, они доставили ему массу неудобств и огорчений, усиленных в немалой степени тем, что они заразились оспой; от этого, однако, они оправились без какого-либо ущерба для своей внешности. Схема закончилась полным разочарованием проектировщика. Лукреция, которую он уволил первой, была отдана в ученицы к модистке; и впоследствии она стала женой торговца полотном в Лондоне. Сабрина, после того как Дэй отказался от своих попыток сделать ее таким образцом совершенства, как он требовал, что включало в себя неукротимое мужество, а также трудное искусство хранить секреты, была помещена в школу-интернат в Саттон-Колдфилде, в Уорикшире, где ее очень ценили; и, как ни странно, в конце концов вышла замуж за мистера Бикнелла.

После того как Дэй отказался от этой схемы как невыполнимой, он стал ухаживать за двумя сестрами по очереди; однако в обоих случаях получил отказ. В конце концов, он женился в Бате на леди, которая сделала «большое состояние средством осуществления самой широкой щедрости».

ВАШИНГТОН ИРВИНГ И УИЛКИ В АЛЬГАМБРЕ.

Джеффри Крейон (Ирвинг) и Уилки, художник, были попутчиками на континенте около 1827 года. В своих странствиях по некоторым старым городам Испании они не раз поражались сценам и происшествиям, которые напоминали им отрывки из «Тысячи и одной ночи». Художник убеждал мистера Ирвинга написать что-нибудь, что проиллюстрировало бы эти особенности, «что-нибудь в стиле Гаруна-аль-Рашида», что имело бы много той арабской пряности, которая пронизывает все в Испании. Автор принялся за работу con amore (с любовью) и создал два добротных тома арабесковых очерков и сказок, основанных на народных преданиях. Его кабинетом была Альгамбра, и губернатор дворца дал Ирвингу и Уилки разрешение занять там пустующие апартаменты. Уилки вскоре был отозван по долгу службы; но Вашингтон Ирвинг оставался в течение нескольких месяцев, очарованный старым заколдованным зданием. «Сколько легенд, — говорит он, — и преданий, правдивых и сказочных, — сколько песен и романсов, испанских и арабских, о любви, войне и рыцарстве, связано с этим романтическим зданием».

БОЛИНГБРОК В БАТТЕРСИ.

Когда покойный сэр Ричард Филлипс совершал свою «Утреннюю прогулку от Лондона до Кью» в 1816 году, он обнаружил, что часть семейного особняка, в котором родился лорд Болингброк, была превращена в мельницу и винокурню, хотя небольшая дубовая гостиная была бережно сохранена. В этой комнате, как говорят, Поуп написал свой «Опыт о человеке»; и во времена Болингброка особняк был местом сбора, надеждой и местом наслаждения Свифта, Арбетнота, Томсона, Маллета и всех современных гениев Англии. Дубовую комнату всегда называли «гостиной Поупа», будучи, по всей вероятности, комнатой, которую обычно занимал этот великий поэт во время своих визитов к своему другу Болингброку.

Расспрашивая о старинном жителе Баттерси, сэр Ричард Филлипс был представлен миссис Гиллиард, приятной и умной женщине, которая сказала ему, что хорошо помнит лорда Болингброка; что он каждый день выезжал в своей карете и имел черную повязку на щеке с большой бородавкой над бровями. Она была тогда еще девочкой, но ее учили смотреть на него с почтением как на великого человека. Поскольку, однако, он мало тратил в этом месте и мало раздавал, его не очень жаловали жители Баттерси. Сэр Ричард упомянул ей имена нескольких современников Болингброка; но она не вспомнила никого, кроме Маллета, которого, по ее словам, она часто видела гуляющим по деревне, когда он гостил в доме Болингброка.

РЕЛИКВИИ МИЛЬТОНА.

Мильтон родился в «Распростертом орле» (Spread Eagle) на Бред-стрит, Чипсайд, 9 декабря 1608 года; и был похоронен в ноябре 1674 года в церкви Святого Джайлса, Крипплгейт, в первом случае даже без камня, чтобы отметить место его упокоения; но в 1793 году бюст и мемориальная доска были установлены в его память по общественной подписке.

Мильтон, до того как поселился в Джуин-гарденс, Олдерсгейт, как полагают, переехал и «держал школу» в большом доме на западной стороне Олдерсгейт-стрит, где собирался Литературно-научный институт лондонского Сити до перестройки их помещений в 1839 году.

Лондонские резиденции Мильтона все, за одним исключением, исчезли и не могут быть опознаны; это в Петти-Франс, в Вестминстере, где поэт жил с 1651 по 1659 год. Нижняя часть дома — лавка галантерейщика; гостиная наверху выходит в Сент-Джеймсский парк. Здесь была написана часть «Потерянного рая». Дом принадлежал Джереми Бентаму, который распорядился поместить на его фасаде доску с надписью: «Посвящено Мильтону, принцу поэтов».

В той же стеклянной витрине с автографом Шекспира в Британском музее находится печатная копия элегий на смерть мистера Эдварда Кинга, героя «Лисидаса», с некоторыми исправлениями текста почерком Мильтона. В рамке под стеклом в библиотеке поэта мистера Роджерса висит письменное соглашение между Мильтоном и его издателем Симмонсом об авторском праве на его «Потерянный рай». — Записная книжка 1848 года.

СОЗДАНИЕ ГАЗЕТЫ «ТАЙМС».

Доктор Дибдин в своих «Воспоминаниях» рассказывает: — «Сэр Джон Стоддарт женился на сестре лорда Монкриффа, от которой у него хорошее потомство; но до женитьбы он был тем человеком, который поднял газету «Таймс» до ее признанной степени отличия и превосходства над любым другим современным журналом. Заметьте, любезный читатель, я говорю о газете «Таймс» во время знаменательного и ужасающего кризиса вторжения Бонапарта в Испанию и уничтожения Москвы. Мой друг сражался своим пером, как Веллингтон сражался своим мечом: но ни десятой доли вознаграждения, которое было справедливо отмерено герою Ватерлоо, не досталось редактору «Таймс». Конечно, я говорю о вознаграждении по степени, а не по виду. Последовал мир. Любопытство публики утихло, и, когда все великие и волнующие события улеглись, стали думать, что писатель с менее выдающимся талантом (конечно, не нынешний редактор) и, следовательно, доступный за меньшую плату, ответит текущим целям дня; и уход доктора Стоддарта (ибо он был в это время гражданским лицом, особенно замеченным и обласканным лордом Стоуэллом) из старой «Таймс» и основание им газеты «Нью Таймс» последовали как следствие. Но последняя, по разным причинам, имела лишь недолгое существование. Сэр Джон Стоддарт был адвокатом его Величества, или генеральным прокурором, на Мальте, прежде чем он удалился туда во второй раз, чтобы занять должность судьи».

РЕЛИКВИИ ТАВЕРНЫ «ГОЛОВА КАБАНА», ИСТЧИП.

Портал «Головы кабана» был первоначально украшен резными дубовыми фигурами Фальстафа и принца Генри; и в 1834 году первая фигура находилась во владении медника из Грейт-Истчипа, чьи предки жили в лавке, которую он тогда занимал, со времен великого пожара. Последний грандиозный шекспировский обед состоялся в «Голове кабана» около 1784 года. Голова кабана с серебряными клыками, которая была подвешена в какой-то комнате в доме, возможно, «Полумесяц» или «Гранат» (см. «Генрих IV», акт II, сцена 3), во время великого пожара упала вместе с руинами домов, почти не пострадав, и была перевезена на Уайтчепел-Маунт, где была опознана и найдена около тридцати лет назад.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ЭДИНБУРГСКОГО ОБОЗРЕНИЯ».

«Эдинбургское обозрение» было впервые опубликовано в 1802 году. План был предложен Сиднеем Смитом на собрании литераторов на четвертом или пятом этаже в Баклю-плейс, Эдинбург, тогдашнем возвышенном жилище Джеффри. Девизом, с юмором предложенным для нового обозрения его автором, был: «Tenui musam meditamur avena» — т. е. «Мы культивируем литературу на овсянке»; но поскольку это было слишком близко к истине, чтобы быть публично признанным, более серьезное изречение «Judex damnatur cum nocens absolvitur» («Судья осуждается, когда виновный оправдывается») было принято из Публия Сира, которого, как утверждает Сидней Смит, «никто из нас, я уверен, никогда не читал ни одной строки!». Лорд Байрон в своем пятом издании «Английских бардов и шотландских обозревателей» называет обозревателей «овсяной фалангой».

УМНЫЕ ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ.

Как бы великие таланты ни вызывали восхищение мира, они, как правило, не лучшим образом приспосабливают человека к выполнению социальных обязанностей. Свифт отмечает, что «люди с большими способностями часто неудачливы в ведении общественных дел, потому что они склонны сходить с общего пути из-за быстроты своего воображения. Это я однажды сказал лорду Болингброку и просил его заметить, что клерк в его офисе использовал своего рода нож из слоновой кости с тупым лезвием, чтобы разделить лист бумаги, который всегда разрезал его ровно, требуя лишь твердой руки; тогда как если бы он сделал это острым перочинным ножом, острота заставляла бы его часто сходить со сгиба и уродовать бумагу».

ПЕРВЫЙ ЖУРНАЛ.

«Джентльменский журнал» (Gentleman’s Magazine) необъяснимым образом считается самым ранним периодическим изданием такого рода; в то время как, на самом деле, ему предшествовал почти сорок лет «Джентльменский журнал» (Gentleman’s Journal) Мотте, работа, гораздо более похожая на наши современные журналы, и из которой Сильванус Урбан позаимствовал часть своего названия и часть своего девиза; в то время как на первой странице первого номера самого «Джентльменского журнала» заявлено, что он содержит «больше, чем любая книга такого рода и цены».

МИССИС ТРИММЕР.

Эта изобретательная женщина была дочерью Джошуа и Сары Кирби и родилась в Ипсвиче 6 января 1741 года. Кирби преподавал Георгу III, когда тот был принцем Уэльским, перспективу и архитектуру. Он также был президентом Общества художников Великобритании, из которого выросла Королевская академия художеств. Последним желанием Гейнсборо было быть похороненным рядом со своим старым другом Кирби, и их могилы примыкают друг к другу на церковном кладбище в Кью.

Миссис Триммер, будучи девочкой, постоянно читала «Потерянный рай» Мильтона; и это обстоятельство так понравилось доктору Джонсону, что он пригласил ее к себе и подарил ей экземпляр своего «Рэмблера». Она также неоднократно встречалась с сэром Джошуа Рейнольдсом, доктором Грегори, Шарпом, Хогартом и Гейнсборо, со всеми из которых ее отец был в дружеских отношениях. Миссис Триммер выступала за религиозное образование против широких взглядов Джозефа Ланкастера. Именно по ее убеждению доктор Белл вышел на поле и проложил путь к созданию Национального общества. Миссис Триммер скончалась на семидесятом году жизни в 1810 году. Она сидела за своим столом, читая письмо, когда ее голова опустилась на грудь, и она «уснула»; и так нежно было это унесение, что она казалась некоторое время в освежающем сне, который ее семья не хотела прерывать.

«ВОЖЕНИЕ МЕДВЕДЯ» БОСУЭЛЛОМ.

Это было во время визита в здание парламента, когда мистер Генри Эрскин (брат лорда Бьюкена и лорда Эрскина), будучи представленным доктору Джонсону мистером Босуэллом и сделав поклон, сунул шиллинг в руку Босуэлла, прошептав, что это за осмотр его медведя. — Сэр Вальтер Скотт.

ЛОРД ЭЛИБАНК И ДОКТОР ДЖОНСОН

Лорд Элибанк сделал удачный ответ на определение Джонсоном овса как пищи лошадей в Англии и людей в Шотландии. «Да, — сказал он, — а где еще вы увидите таких лошадей и таких людей?». — Сэр Вальтер Скотт.

РЕЛИКВИИ ДОКТОРА ДЖОНСОНА В ЛИЧФИЛДЕ.

Дом, в котором родился доктор Джонсон в Личфилде — где его отец, как известно, держал небольшую книжную лавку и где он частично получил образование, — стоял на западной стороне рыночной площади. В центре рыночной площади находится колоссальная статуя Джонсона, сидящего на квадратном пьедестале: она работы Лукаса и была выполнена за счет преподобного канцлера Лоу в 1838 году. Рядом с пешеходной дорожкой, ведущей от Дэм-стрит к Стоу, раньше стояла большая ива, как говорят, посаженная Джонсоном. Она была повалена ветром в 1829 году; но один из ее побегов был сохранен и посажен на том же месте: в 1848 году это было большое дерево, известное в городе как «Ива Джонсона».

Мистер Ломакс, который много лет держал книжный магазин «Голова Джонсона» на Берд-стрит в Личфилде, владел несколькими предметами, которые раньше принадлежали Джонсону и которые передавались по ясной и бесспорной собственности. Среди них его собственная «Книга общих молитв», в которой карандашом написаны четыре латинские строки, напечатанные в издании молитв доктора Страхана. Есть также книга для причастия с именем жены Джонсона, написанным его собственной рукой; автограф письма доктора мисс Портер; две чайные ложки, табличка из слоновой кости и стол для завтрака; атлас Висшера, пронумерованный доктором, и рукописный указатель; «Жизнь Гаррика» Дэвиса, подаренная Джонсону издателем; трость; и «Словарь языческой мифологии» с рукописными исправлениями доктора. Обручальное кольцо его жены, позже переделанное в траурное кольцо, и массивный стул, на котором он обычно сидел, также находились во владении мистера Ломакса.

Среди немногих людей, живших в 1848 году, которые когда-либо видели доктора Джонсона, был мистер Дайотт из Личфилда: это было семьдесят четыре года назад, или в 1774 году, когда доктор и Босуэлл во время своего путешествия в Уэльс остановились в Ашборне и там посетили отца мистера Дайотта, который тогда проживал в Ашборн-холле.

КОЛРИДЖ — СОЛДАТ.

Покинув Кембридж, Колридж отправился в Лондон, где вскоре, почувствовав себя одиноким и обездоленным, завербовался солдатом в 15-й полк легких драгун Эллиота. «По прибытии в расположение полка, — рассказывает его друг и биограф мистер Гилман, — генерал округа проводил смотр новобранцев и, пристально и по-военному оглядев Колриджа, спросил: “Как ваша фамилия, сэр?” “Комбербах!” (имя, которое он себе взял). “Зачем вы сюда пришли, сэр?” — спросил он, словно сомневаясь, есть ли у того здесь какое-то дело. “Сэр, — ответил Колридж, — за тем же, зачем и большинство других людей — чтобы стать солдатом”. “Думаете, — спросил генерал, — вы сможете проткнуть француза насквозь?” “Не знаю, — ответил Колридж, — я никогда не пробовал; но я позволю французу проткнуть себя насквозь, прежде чем побегу”. “Сойдет”, — сказал генерал, и Колриджа зачислили в строй».

Поэт оказался никудышным драгуном и так и не продвинулся дальше учебного взвода. Однако он писал письма за всех своих товарищей, а те ухаживали за его лошадью и снаряжением. После четырех месяцев службы (с декабря 1793 по апрель 1794 года) история и обстоятельства жизни Колриджа стали известны. Он написал под седлом на стене конюшни латинскую фразу (Eheu! quam infortunii miserrimum est fuisse felicem! — «Увы! Как же горестно в несчастье вспоминать о былом счастье!»), что привело к расследованию со стороны капитана его роты, который питал к классике больше уважения, чем прапорщик Нортертон в «Томе Джонсе». В результате Колридж был уволен со службы и возвращен семье и друзьям.

ДЕТСТВО КОББЕТА.

Пожалуй, в объемном творчестве Коббета нет ничего более цельного, чем следующая картина его детских впечатлений и воспоминаний: ее справедливо сравнивают с самыми простыми и трогательными отрывками из «Памелы» Ричардсона:

«После того как я жил в сотне ярдов от Вестминстер-холла, аббатства и моста, глядя из собственного окна на Сент-Джеймсский парк, все остальные здания и места кажутся убогими и незначительными. Сегодня я ходил посмотреть на дом, в котором жил раньше. Какой же он маленький! Так бывает всегда: слова “большой” и “маленький” мы носим в своем сознании, забывая о реальных размерах. Идея, в том виде, в каком она была воспринята, сохраняется во время нашего отсутствия. Когда я вернулся в Англию в 1800 году, после шестнадцати лет отсутствия в сельской местности, деревья, живые изгороди, даже парки и леса казались такими маленькими! Меня рассмешило, что крошечные ручьи, через которые я мог перепрыгнуть, называют реками! Темза была всего лишь “ручьем”! Но когда примерно через месяц после прибытия в Лондон я отправился в Фарнем, место моего рождения, каково же было мое удивление! Все стало таким до смешного маленьким! Мне пришлось пересечь в почтовой карете длинную и унылую пустошь Бэгшот. Затем, в конце ее, подняться на холм под названием Хангри-Хилл; и я знал, что с этого холма я буду смотреть вниз на прекрасную и плодородную долину Фарнема. Мое сердце трепетало от нетерпения, смешанного с неким страхом, при мысли увидеть все места моего детства; ведь я уже знал о смерти отца и матери. Недалеко от города есть холм под названием Круксбери-Хилл, который возвышается над равниной в форме конуса и засажен шотландскими соснами. Здесь я обычно разорял гнезда ворон и сорок, забирая яйца и птенцов. Этот холм был знаменитым ориентиром в округе. Он служил превосходной степенью высоты. “Высотой с Круксбери-Хилл” означало у нас предельную степень высоты. Поэтому первым делом мои глаза искали этот холм. Я не мог поверить своим глазам! Буквально на мгновение мне показалось, что знаменитый холм исчез, а на его месте осталась лишь маленькая кучка земли; ведь я видел в Нью-Брансуике одинокую скалу или холм из цельного камня, в десять раз больше и в четыре-пять раз выше! Почтовый кучер, спускаясь с холма по неплохой дороге, за несколько минут домчал меня до гостиницы “Буш”, из сада которой я мог видеть тот самый огромный песчаный холм, где начал свои садовые работы. Какая мелочь! Но тут в мой разум хлынули воспоминания: мой милый маленький садик, моя маленькая синяя блуза, мои маленькие ботинки на гвоздях, мои прелестные голуби, которых я кормил с рук, последние добрые слова и слезы моей кроткой, нежной и любящей матери. Я поспешил обратно в комнату. Если бы я посмотрел еще хоть мгновение, я бы упал. Когда я стал размышлять, какая перемена! Какие сцены я прошел! Как изменилось мое положение! Еще вчера я обедал у государственного секретаря в компании мистера Питта, и мне прислуживали люди в ярких ливреях! У меня не было никого, кто помог бы мне в этом мире. Никаких учителей. Никого, кто защитил бы меня от последствий дурного поведения и посоветовал бы вести себя хорошо. Я почувствовал гордость. Различия в ранге, происхождении и богатстве — все это стало ничем в моих глазах; и с того момента (менее чем через месяц после моего прибытия в Англию) я решил никогда не склоняться перед ними».

Некоторое время Коббет работал чернорабочим в кухонных садах Королевских садов в Кью. Король Георг III часто посещал сады, чтобы поинтересоваться фруктами и овощами; и однажды он увидел там Коббета, тогда еще мальчишку, который с несколькими пенсами в кармане и «Сказкой бочки» Свифта в руках был настолько очарован чудесами королевских садов, что попросился туда на работу. Король, заметив нескладного мальчишку с чулками, подвязанными на ногах алыми подвязками, расспросил о нем и особо распорядился, чтобы его оставили на службе.

КОЛРИДЖ — ПРОПОВЕДНИК-УНИТАРИЙ.

Во время своего пребывания в Нетер-Стоуни Колридж служил проповедником-унитарием в Тонтоне, а затем в Шрусбери. Мистер Хэзлитт описал, как он прошел десять миль зимним днем, чтобы послушать проповедь Колриджа. «Когда я пришел туда, — говорит он, — орган играл 100-й псалом, а когда он закончил, мистер Колридж поднялся и объявил свой текст: “Он снова удалился на гору один”. Когда он произносил текст, его голос поднялся, словно поток богатого дистиллированного аромата; когда он дошел до двух последних слов, которые произнес громко, глубоко и отчетливо, мне, тогда еще молодому, показалось, что звуки эхом отозвались со дна человеческого сердца и что эта молитва могла в торжественной тишине проплыть через всю вселенную. Мне пришла на ум мысль о святом Иоанне, взывающем в пустыне, чьи чресла были препоясаны и чьей пищей были саранча и дикий мед. Затем проповедник пустился в свою тему, подобно орлу, играющему с ветром. Проповедь была о мире и войне — о Церкви и Государстве; не об их союзе, а об их разделении; о духе мира и духе христианства; не как об одном и том же, а как о противоположных друг другу. Он говорил о тех, кто начертал крест Христов на знаменах, капающих человеческой кровью! Он совершил поэтический и пасторальный экскурс и, чтобы показать пагубные последствия войны, провел поразительный контраст между простым мальчиком-пастушком, погоняющим свою упряжку в поле или сидящим под боярышником, играющим на дудочке для своего стада, словно он никогда не состарится, и тем же бедным деревенским парнем, завербованным, похищенным, приведенным в город, напоенным в кабаке, превращенным в жалкого барабанщика, с волосами, стоящими дыбом от пудры и помады, длинной косой за спиной и разодетым в мишуру профессии крови».

“ ‘Such were the notes our once-loved poet sung;’

«...и, что касается меня, я не мог бы быть более восхищен, если бы услышал музыку сфер».

БЕСЧУВСТВЕННОСТЬ ФОНТЕНЕЛЯ.

Фонтенель, который прожил почти целый век, не дожив до него всего месяц, очень редко смеялся или плакал и даже хвастался своей бесчувственностью. Однажды некий аббат-гурман неожиданно пришел к нему обедать. Аббат любил спаржу, приготовленную с маслом; Фонтенель тоже имел большой вкус к этому овощу, но предпочитал его с маслом. Фонтенель сказал, что ради такого друга нет жертвы, на которую он не пошел бы; и что тот получит половину блюда спаржи, которую он заказал для себя, и, более того, эта половина будет приготовлена с маслом. Пока они беседовали, бедный аббат упал в апоплексическом ударе; после чего Фонтенель мгновенно сбежал вниз по лестнице и с жаром закричал своему повару: «Всю с маслом! Всю с маслом, как вначале!»

ТРУДЫ И ЗАБОТЫ АВТОРСТВА.

Писательское ремесло отнюдь не так легко в исполнении, как обычно воображают тысячи тех, кто стремится им овладеть. Почти все наши произведения, будь то знания или фантазия, были продуктом больших интеллектуальных усилий и изучения; или, как лучше выразился поэт —

“the well-ripened fruits of wise decay.”

Поуп ничего не публиковал, пока рукопись не полежит у него год или два, и даже тогда его корректуры были полны исправлений; и однажды Додсли, его издатель, счел лучшим перенабрать все заново, чем вносить необходимые правки. Голдсмит считал четыре строки в день хорошей работой и семь лет «выбивал» чистое золото из «Покинутой деревни». Юм писал свою «Историю Англии» на диване, но до самой смерти спокойно исправлял каждое издание. Робертсон имел обыкновение записывать свои предложения на маленьких клочках бумаги; и, округлив и отполировав их до своего удовлетворения, он вносил их в книгу, которая, в свою очередь, подвергалась значительной переработке. Берк перед тем, как представить свои основные труды издателю, печатал их два или три раза в частной типографии. Акенсайд и Грей были неутомимыми корректорами, работавшими над каждой строкой; таким же был и наш многословный и более изобретательный поэт Томсон. При сравнении первого и последнего изданий «Времен года» едва ли найдется страница, которая не свидетельствовала бы о его вкусе и трудолюбии. Джонсон считает, что стихи потеряли много своей пикантности при таком суровом режиме, но они значительно улучшились в плане фантазии и изящества; эпизод с Музидорой, «торжественно нелепая сцена купания», как называет ее Кэмпбелл, был почти полностью переписан. Джонсон и Гиббон были наименее трудолюбивы при подготовке своих рукописей к печати. Гиббон отправил первую и единственную рукопись своего грандиозного труда («Упадок и разрушение») своему печатнику; а высокопарные предложения Джонсона были написаны почти без усилий. Оба, однако, жили и вращались, так сказать, в мире литературы, думая или заботясь почти только о нем — один в самом сердце шумного Лондона, который он нежно любил, а другой в своем тихом уединении в Лозанне. Драйден писал поспешно, чтобы обеспечить себя на день; но его «Авессалом и Ахитофел» и прекрасные образы «Лани и пантеры», должно быть, вынашивались с родительской заботой. Сен-Пьер переписывал своего «Поля и Виргинию» девять раз, чтобы сделать его более совершенным. Руссо был настоящим щеголем в этих делах: любовные послания в своей новой «Элоизе» он писал на прекрасной бумаге с позолоченным обрезом, а сложив, адресовав и запечатав их, открывал и читал в уединенных лесах Кларанса со смешанным энтузиазмом автора и любовника. Шеридан долго и тревожно выискивал яркие мысли, как доказывает рукопись его «Школы злословия» на различных стадиях. Бернс сочинял на открытом воздухе, чем солнечнее, тем лучше; но он усердно трудился, с почти безошибочным вкусом и суждением, над исправлением.

Лорд Байрон был быстрым сочинителем, но обильно пользовался «ножом для обрезки». Вернув один из своих корректурных листов из Италии, он выразил нерешительность по поводу одного слова, которое хотел заменить другим, и попросил мистера Мюррея передать его мистеру Гиффорду, тогдашнему редактору «Квортерли Ревью». Сэр Вальтер Скотт проявил свою любовь к литературному труду, взявшись за переработку всех «Уэверли» — внушительный груз из пятидесяти или шестидесяти томов. Работы Вордсворта, Саути, Колриджа и Мура, а также случайные изменения в их различных изданиях отмечают их любовь к совершенствованию. Саути был, действительно, неутомим в своем роде — истинный автор старой школы. Яркие мысли Кэмпбелла, которые сверкают, как отполированные копья, были созданы с почти равной тщательностью; он был Поупом наших современных авторов. Аллан Каннингем исправлял мало, но его имитации старинной лирики — это совершенные центоны шотландского чувства и поэзии. Любящее, трудолюбивое внимание Теннисона к своим стихам и частые изменения — не всегда улучшения, — которые появляются в последующих изданиях его работ, знакомы всем его почитателям.

ДЖО МИЛЛЕР ПРИ ДВОРЕ.

Джо Миллер (Моттли) был таким любимцем при дворе, что Каролина, королева Георга II, приказала дать спектакль в его пользу; королева распространила множество билетов на одном из своих приемов, и большинство из них было оплачено золотом.

БЕЗУМИЕ КОЛЛИНЗА.

Много было сказано о состоянии безумия, до которого в конечном итоге дошел автор «Оды страстям»; или, скорее, как удачно описывает это доктор Джонсон, «подавленность ума, которая сковывает способности, не разрушая их, и оставляет разуму знание о правильном, без силы следовать ему». То, что Джонсон далее сказал на эту печальную тему, показывает, пожалуй, больше естественности и чувства, чем все, что он когда-либо писал; и все же примечательно, что среди причин, к которым приписывали недуг поэта, он никогда не намекает на самую волнующую из всех. Он рассказывает нам, как Коллинз «любил фей, гениев, великанов и чудовищ»; как он «наслаждался блужданием по извилистым путям волшебства, созерцанием великолепия золотых дворцов, отдыхом у водопадов Елисейских садов». Но никогда он, кажется, не воображал, насколько естественно было для ума такого темперамента дать Еву Раю своего Творения. Джонсон, по правде говоря, хотя, как он нам сообщает, он завоевал доверие Коллинза, был не совсем тем человеком, в чьи уши влюбленный выбрал бы излить свои секреты. Дело было в том, что Коллинз был сильно привязан к молодой леди, которая не ответила на его страсть; и, по-видимому, нет сомнений, что именно последовавшее разочарование, терзавшее его ум, стало причиной большей части той отрешенности души, которая ознаменовала конец его карьеры. Объект его страсти родился за день до него; и на это обстоятельство в один из своих более светлых моментов он сделал очень удачный намек. Когда друг заметил неудачливому влюбленному, что его случай тяжел, Коллинз ответил: «Это действительно так; ибо я пришел в мир на день позже ярмарки».

ЭПИГРАММА МУРА НА ЭББОТТА.

Мистер спикер Эбботт, пренебрежительно отозвавшись о некоторых стихах Мура, поэт в ответ написал следующую язвительную эпиграмму:

“They say he has no heart; but I deny it;

He has a heart—and gets his speeches by it.”

НЕГРЫ НА РОДИНЕ.

Когда лорд Байрон был в парламенте, однажды вечером в Палату лордов была представлена петиция, излагающая бедственное положение ирландского крестьянства и призывающая к его исправлению, но она была встречена очень холодно. «Ах! — сказал лорд Байрон, — какое несчастье для ирландцев, что они не родились черными! Тогда у них было бы полно друзей в обеих Палатах» — имея в виду большой интерес, который в то время проявляли некоторые филантропически настроенные члены к положению и будущему негров в наших вест-индских колониях.

ПОДБОРКА ШУТОК ДЖЕРРОЛДА.

В клубе, членом которого был Джерролд, ярый якобит и такой же ярый сторонник дела Оранжистов шумно спорили, мешая менее возбудимым собеседникам. Наконец якобит, жилистый шотландец, тяжело ударил кулаком по столу и рявкнул на своего противника: «Я скажу вам, что это такое, сэр, я плюю на вашего короля Вильгельма!» Сторонник принца Оранского встал и рявкнул в ответ якобиту: «А я, сэр, плюю на вашего Якова II!» Джерролд, который молча слушал этот шум, позвонил в колокольчик и крикнул: «Официант, две плевательницы!»

На вечеринке Джерролд смотрел на танцующих и, увидев очень высокого джентльмена, танцующего вальс с удивительно маленькой леди, сказал стоявшему рядом другу: «Гм! Вон миля танцует с верстовым столбом!»

Одна пожилая леди имела привычку разговаривать с Джерролдом в мрачной, удручающей манере, показывая ему только печальную сторону жизни. «Черт возьми, — сказал Джерролд однажды после долгой и мрачной беседы, — она не позволила бы признать, что у луны есть светлая сторона».

Джерролд сказал пылкому молодому человеку, который горел желанием увидеть себя в печати: «Послушайся моего совета, молодой человек: не снимай ставни, пока в окнах не появится что-нибудь стоящее».

Когда Джерролд однажды обсуждал с мистером Селби спорный вопрос об адаптации драматических произведений с французского, тот настаивал на том, чтобы некоторые из его персонажей считались строго оригинальными творениями. «Вы помните мою баронессу в “Не задавай вопросов”?» — спросил мистер Селби. «Да, конечно; не думаю, что я когда-либо видел хоть одну вашу пьесу, не поразившись вашей бесплодности», — последовал ответ. — Сборник шуток Марка Лемона.

ТЩЕСЛАВНЫЕ ТРЕВОГИ ДЕННИСА.

Джон Деннис, драматург, был чрезвычайно высокого и восторженного мнения о своей трагедии «Утвержденная свобода». Он воображал, что в ней есть несколько выпадов против французской нации, настолько суровых, что их никогда не простят; и что, как следствие, Людовик XIV никогда не заключит мир с Англией, если автор не будет принесен в жертву национальному негодованию. Соответственно, когда планировался конгресс для переговоров о Утрехтском мире, перепуганный Деннис обратился к герцогу Мальборо, который ранее был его покровителем, чтобы умолять Его Светлость о заступничестве перед полномочными представителями, чтобы они не соглашались на его выдачу Франции в качестве одного из условий договора. Герцог серьезно сказал драматургу, что сожалеет о невозможности оказать эту услугу, так как не имеет влияния на тогдашнее министерство; но добавил, что считает положение Денниса не совсем безнадежным, ибо, сказал Его Светлость: «Я не позаботился о том, чтобы добиться своего исключения из статей мира, и все же не могу не думать, что нанес французам почти такой же ущерб, как и сам мистер Деннис». В другой раз, когда Деннис гостил в доме джентльмена на побережье Сассекса и гулял по пляжу, он увидел судно, которое, как ему показалось, плыло к нему. Самоуверенная робость Денниса увидела в этом инциденте повод для величайшей тревоги за себя и недоверия к своему другу. Полагая, что его предали, он поспешил в Лондон, даже не попрощавшись со своим хозяином, которого считал причастным к заговору с целью выдачи его в качестве пленника на французское судно, присланное специально, чтобы его похитить.

СДЕЛКА С СОВЕСТЬЮ.

Композитор Люлли, когда однажды его сочли смертельно больным, вызвал исповедника, который, найдя состояние пациента критическим, а его ум очень встревоженным, сказал ему, что он может получить отпущение грехов только одним способом — сжегши все, что у него есть из еще не опубликованной оперы. Уговоры друзей были напрасны; Люлли сжег музыку, и исповедник ушел довольный. Композитор, однако, выздоровел и рассказал одному из своих посетителей, дворянину, который был его покровителем, о жертве, которую он принес требованиям исповедника. «И вот, — воскликнул дворянин, — вы сожгли свою оперу и действительно такой болван, что верите в абсурдные выдумки монаха!» «Постой, мой друг, постой, — ответил Люлли, — позволь мне шепнуть тебе на ухо: я очень хорошо знал, что делаю — у меня есть еще одна копия».

СЕЙЛ, ПЕРЕВОДЧИК КОРАНА.

Ученый Сейл, который первым дал миру подлинную версию Корана, провел свои исследования в жизни, полной нужды. Этот великий востоковед, когда отрывался от своих книг, чтобы выйти в свет, слишком часто нуждался в смене белья; и он часто бродил по улицам в поисках сострадательного друга, который мог бы обеспечить его дневным пропитанием.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЛОВЛЕЙСА.

Сэр Ричард Ловлейс, который в 1649 году опубликовал элегантный сборник любовных и других стихотворений под названием «Лукаста», был любезным и образованным джентльменом: люди его времени (времени гражданских войн) уважали его за моральные качества и литературные способности; прекрасный пол почти боготворил его за элегантность фигуры и сладость манер. Будучи ярым роялистом, он был назначен жителями Кента представить Палате общин их петицию о восстановлении Карла и установлении правительства. Петиция вызвала недовольство, и податель был заключен в Гейт-хаус в Вестминстере, где он написал свою изящную маленькую песню «Ограниченная верность», начинающуюся так:

“When love, with unconfined wings,

Hovers within my gates,

And my divine Althea brings

To whisper at my grates;

When I lie tangled in her hair,

And fettered in her eye;

The birds that wanton in the air

Know no such liberty.”

Но «умер без обеда утонченный Ловлейс». Он получил свободу после нескольких месяцев заключения. К тому времени, однако, он растратил все свои поместья, отчасти снабжая короля людьми и деньгами, отчасти помогая талантливым людям любого рода, которых находил в беде. Очень скоро он сам оказался в величайшем бедствии и впал в глубокую меланхолию, которая привела к чахотке и сделала его таким же бедным телом, как и кошельком, пока он даже не стал объектом общей благотворительности. Человек, который в дни своей галантности носил парчу, теперь был наг или лишь наполовину прикрыт грязными лохмотьями; тот, кто привносил блеск во дворцы, теперь съеживался в темных и грязных переулках; тот, кто общался с принцами, пировал на деликатесах, был покровителем нуждающихся, восхищением мудрых и храбрых, любимцем целомудренных и прекрасных — теперь был вынужден ютиться с нищими, с радостью делить их грубые объедки и с благодарностью принимать их дважды поданную милостыню —

“To hovel him with swine and rogues forlorn,

In short and musty straw.”

Измученный страданиями, он наконец скончался в 1658 году в убогом и жалком жилище в Ганпаудер-аллее, недалеко от Шоу-лейн, и был похоронен в западной части церкви Сент-Брайд, Флит-стрит. Таков отчет о последних днях Ловлейса, приведенный Вудом в его «Афинах» и подтвержденный Обри в его «Жизнях выдающихся людей»; но недавний редактор и биограф (сын Хэзлитта) объявляет, хотя и не доказывает, что этот отчет сильно преувеличен.

ОПЛАТА НАТУРОЙ.

Императрица России Екатерина, послав в подарок Вольтеру маленькую шкатулку из слоновой кости, сделанную ее собственными руками, побудила поэта попросить свою племянницу обучить его искусству вязания чулок; и он действительно наполовину закончил пару из белого шелка, когда совершенно устал. Однако, какими бы незаконченными ни были чулки, он отправил их Ее Величеству, сопроводив очаровательно галантным поэтическим посланием, в котором сказал ей, что: «Поскольку она подарила ему произведение мужской работы, сделанное женщиной, он счел своим долгом просить ее принять взамен произведение женской работы из рук мужчины». — Когда Констанция Филлипс была в состоянии нужды, она открыла небольшую лавку недалеко от Вестминстер-холла и продавала книги, некоторые из которых были написаны ею самой. В это время аптекарь, который однажды лечил ее, когда она была больна, пришел к ней и потребовал оплаты своего счета. Она сослалась на свою бедность; но он продолжал настаивать и приводил в качестве причины своей настойчивости то, что спас ей жизнь. «Вы спасли, — сказала Констанция, — вы действительно сделали это: я признаю это; и взамен вот моя жизнь» — протягивая ему в то же время два тома своих «Мемуаров» и умоляя, чтобы он теперь взял ее жизнь в счет своего требования.

РАСЧЕТ ПРИБЫЛЕЙ И УБЫТКОВ ЧАТТЕРТОНА.

Чаттертон, удивительный мальчик, написал политическое эссе для «Норт Бритон», журнала Уилкса; но, хотя оно было принято, эссе не было напечатано из-за смерти лорд-мэра, покровителя Чаттертона. Юный патриот так подсчитал результаты подавления своего эссе, которое начиналось с блестящего пассажа о «духовном народе, освобождающем себя от невыносимого рабства»:

«Потеряно из-за смерти лорд-мэра в этом эссе, £1 11 6. Получено за элегии, £2 2 0. То же за эссе, 3 3 0. ———— 5 5 0. ———— Рад, что он умер на £3 13 6».

УПРЕК ЛОККА КАРТОЧНЫМ ИГРОКАМ-ЛОРДАМ.

Локк, блестящий автор «Опыта о человеческом разумении», был однажды представлен лордом Шефтсбери герцогу Бекингему и лорду Галифаксу. Но трое вельмож, вместо того чтобы вступить в разговор на литературные темы с философом, очень скоро сели за карты. Локк некоторое время наблюдал, а затем достал свой карманный блокнот и начал писать в нем с большим вниманием. Один из игроков через некоторое время заметил это и спросил, что он пишет. «Милорд, — ответил Локк, — я стараюсь, насколько это возможно, извлечь пользу из своего нынешнего положения; ибо, ожидая с нетерпением чести находиться в компании величайших гениев века, я подумал, что не могу сделать ничего лучше, чем записать ваш разговор; и, действительно, я записал суть того, что вы говорили в течение последнего часа или двух». Трое вельмож, полностью осознав силу упрека, немедленно оставили карты и вступили в разговор, более рациональный и более подобающий их репутации людей гениальных.

ГАЙДН И КАПИТАН КОРАБЛЯ.

Когда бессмертный композитор Гайдн был с визитом в Англии в 1794 году, дверь его комнаты однажды утром открыл капитан судна Ост-Индской компании, который сказал: «Вы мистер Гайдн?» «Да». «Можете ли вы сделать мне “Марш”, чтобы оживить мою команду? Вы получите тридцать гиней; но я должен получить его сегодня, так как завтра я отплываю в Калькутту». Гайдн согласился, моряк покинул его, композитор открыл пианино, и через несколько минут марш был написан. Он, однако, проявил деликатность, редкую среди музыкальных перелетных птиц и хищников, которые прилетают кормиться на громоздком богатстве Англии. Полагая, что получение суммы в тридцать гиней за столь незначительный труд было бы своего рода грабежом, он вернулся домой рано вечером и сочинил еще два марша, чтобы дать щедрому морскому капитану выбор или заставить его взять все три. Рано утром покупатель вернулся. «Где мой марш?» «Вот он». «Попробуйте его на пианино». Гайдн сыграл его. Капитан отсчитал тридцать гиней на пианино, взял марш и спустился вниз. Гайдн побежал за ним, крича: «Я сделал еще два марша, оба лучше; поднимитесь и послушайте их, и сделайте свой выбор». «Я доволен тем, который у меня есть», — ответил капитан, не останавливаясь. «Я подарю их вам», — кричал композитор. Капитан только побежал вниз еще быстрее и оставил Гайдна на лестнице. Гайдн, противопоставив упрямство упрямству, решил преодолеть это странное самоотречение. Он сразу же отправился на Биржу, узнал название корабля, свернул свои марши в рулон и отправил их с вежливой запиской капитану на борт. Он был удивлен, получив вскоре свой конверт нераспечатанным от капитана, который догадался, что это Гайдн; и композитор разорвал весь пакет на куски на месте. Рассказчик этого инцидента добавляет замечание, что «хотя анекдот не отличается особой возвышенностью, он выражает своеобразие характера; и, конечно, ни композитора, ни капитана нельзя было легко отнести к числу обычных или вульгарных людей».

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА ГАЙДНА В ОКСФОРДЕ.

Во время своего пребывания в Англии Гайдн был удостоен диплома доктора музыки Оксфордского университета — отличие, не полученное даже Генделем, и, говорят, присужденное лишь четырем лицам за четыре предшествующих столетия. Принято присылать какой-то образец сочинения в обмен на степень; и Гайдн, с легкостью совершенного мастерства, прислал обратно страницу музыки, столь искусно составленную, что как бы ее ни читали — сверху вниз или с боков — она демонстрировала совершенную мелодию и аккомпанемент.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ОПЕРЫ НИЩИХ».

Именно Свифт первым подсказал Гею идею «Оперы нищих», заметив, какая странная, милая вещь могла бы получиться из ньюгейтской пасторали! «Гей, — говорит Поуп, — некоторое время был склонен попробовать сделать что-то подобное; но потом подумал, что лучше было бы написать комедию по тому же плану. Это и послужило причиной появления “Оперы нищих”. Он начал ее; и когда впервые упомянул об этом Свифту, доктору проект не очень понравился. По мере того как он работал над ней, он показывал то, что писал, нам обоим; и мы время от времени давали исправления или пару слов совета, но это было полностью его собственное сочинение. Когда она была закончена, никто из нас не думал, что она будет иметь успех. Мы показали ее Конгриву, который, прочитав ее, сказал: “Она либо будет иметь огромный успех, либо будет проклято провалена”. Мы все при первом знакомстве с ней были в большой неуверенности относительно исхода, пока нас не очень обнадежило то, что мы услышали, как герцог Аргайл, сидевший в соседней ложе, сказал: “Она пойдет — я вижу это в их глазах”. Это было задолго до окончания первого акта, и поэтому вскоре принесло нам облегчение; ибо герцог (помимо собственного хорошего вкуса) обладает таким же особым чутьем, как и любой из ныне живущих, в определении вкуса публики. Он был совершенно прав в этом, как обычно; доброжелательность аудитории проявлялась все сильнее и сильнее с каждым актом и закончилась бурей аплодисментов».

ДВА ШЕРИДАНА.

Шеридан однажды появился в паре новых сапог; они привлекли внимание некоторых его друзей: «А ну-ка угадайте, — сказал он, — как я обзавелся этими сапогами?» Было высказано много вероятных догадок, но тщетно. «Нет, — сказал Шеридан, — нет, вы не угадали и никогда не угадаете. Я купил их и заплатил за них!» Шеридан очень хотел, чтобы его сын Том женился на молодой леди с большим состоянием, но знал, что мисс Калландер завоевала сердце его сына. Шеридан, однажды распространяясь о глупости своего сына, наконец взорвался: «Том, если ты женишься на Кэролайн Калландер, я лишу тебя наследства в один шиллинг!» Том, злобно глядя на отца, сказал: «Тогда, сэр, вам придется его одолжить». Однажды вечером на большой вечеринке разговор зашел о пособиях молодых людей в колледже. Том сетовал на неразумную скупость многих родителей в этом отношении. «Я уверен, Том, — сказал его отец, — тебе не на что жаловаться; я всегда давал тебе 800 фунтов в год». «Да, отец, признаю, вы их выделяли; но ведь — они никогда не были выплачены!»

УБИЙСТВО — НЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

Во время путешествия, которое мадемуазель Скюдери, французская Сапфо, совершила вместе со своим не менее знаменитым братом, с ними произошел любопытный случай в гостинице на большом расстоянии от Парижа. Их разговор однажды вечером случайно зашел о романе, который они тогда совместно сочиняли, герою которого они дали имя принца Мазара. «Что нам делать с принцем Мазара?» — спросила мадемуазель Скюдери у своего брата. «Не лучше ли, чтобы он пал от яда, чем от кинжала?» «Еще не время, — ответил брат, — для этого дела; когда будет нужно, мы сможем прикончить его как угодно; но сейчас мы еще не совсем закончили с ним». Два купца в соседней комнате, подслушав этот разговор, решили, что они составили заговор для убийства какого-то принца, чье настоящее имя они скрыли под именем Мазара. Полные этого важного открытия, они сообщили о своих подозрениях хозяину и хозяйке; и было решено сообщить о случившемся в полицию. Полицейские чиновники, стремясь показать свое усердие и активность, немедленно арестовали путешественников и под сильным конвоем доставили их в Париж. Не без труда и расходов они добились там освобождения и разрешения в будущем иметь неограниченное право и власть над всеми принцами и персонажами в царстве романтики.

ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ К КРИТИКЕ.

Хоксворт и Стиллингфлит умерли от критики; Тассо был доведен ею до безумия; Ньютон, спокойный Ньютон, удерживался в жизни только благодаря снисходительности друга, который удержал критику его хронологии по той единственной причине, что был убежден: если она будет опубликована при его жизни, это положит ему конец; и всем известно влияние на чувствительную натуру Китса нападок на его «Эндимиона». Тассо обладал обширным и плодовитым воображением, сопровождавшимся чрезмерно ипохондрическим темпераментом. Сочинение его великой эпопеи «Освобожденный Иерусалим», дав простор самым смелым полетам и призвав в действие энергии его возвышенного и восторженного гения — в то же время с равным пылом побуждая его питать надежды на немедленную и широкую славу, — заложило, вероятнее всего, основу его последующего расстройства. Его восприимчивость и нежность чувств были велики; и когда его возвышенная работа встретила неожиданное сопротивление и была даже встречена с презрением и насмешкой, стойкость поэта не выдержала острого чувства разочарования. Он дважды пытался угодить своим невежественным и злобным критикам, переписывая свою поэму; и во время спешки, мучений и раздражения, сопровождавших эти усилия, энергия великого ума была полностью исчерпана, и через два года после публикации «Иерусалима» несчастный автор стал объектом жалости и ужаса. Ньютон, со всей своей философией, был настолько чувствителен к критическим замечаниям, что Уистон говорит нам, что он потерял его расположение, которым пользовался двадцать лет, противореча ему в старости; ибо «никто не был более пугливого нрава».

БАТЛЕР И БЕКИНГЕМ.

О Батлере, авторе «Гудибраса» — который доктор Джонсон называет «одним из тех произведений, которыми нация может по праву гордиться», — известно лишь то, что его гения было недостаточно, чтобы спасти его от слишком частого спутника — бедности; он жил в безвестности и умер в нужде. Уичерли часто представлял герцогу Бекингему, как Батлер заслужил признание королевской семьи, написав свой неподражаемый «Гудибрас», и что это позор для Двора, что человек его лояльности и гения должен оставаться в безвестности и страдать от нужды, которую он испытывал. Герцог, таким образом прижатый к стене, пообещал рекомендовать Батлера Его Величеству; и Уичерли, в надежде удержать Его Светлость от отступления от своего слова, убедил его назначить день, когда он мог бы представить скромного и несчастного поэта его новому покровителю. Местом встречи был выбран «Робак». Батлер и его друг явились точно в срок; герцог присоединился к ним, когда, к несчастью, дверь комнаты была открыта, и Его Светлость заметил, как один из его знакомых проходит мимо с двумя дамами; после чего он немедленно оставил свою встречу, и с того времени до дня своей смерти бедный Батлер никогда не получал ни малейшей выгоды от его обещания.

КЛУБ «РУСАЛКА».

Знаменитый клуб в «Русалке», как справедливо заметил Гиффорд, «объединял больше таланта и гения, возможно, чем когда-либо встречалось вместе до или после». Учреждение возникло благодаря сэру Вальтеру Рэли; и сюда в течение многих лет регулярно приходил Бен Джонсон вместе с Шекспиром, Бомонтом, Флетчером, Селденом, Коттоном, Кэрью, Мартином, Донном и многими другими, чьи имена даже в этот отдаленный период вызывают смешанное чувство почтения и уважения. Здесь, в полном потоке и доверии дружбы, происходили живые и интересные «битвы остроумия» между Шекспиром и Джонсоном; и сюда, в вероятном намеке на некоторые из них, Бомонт с любовью позволяет своим мыслям блуждать в своем письме к Джонсону из деревни:

“What things have we seen

Done at the Mermaid? heard words that have been

So nimble, and so full of subtle flame,

As if that every one from whom they came,

Had meant to put his whole wit in a jest.”

Что касается выражения «битвы остроумия», мы должны обратиться к Фуллеру, который в своих «Достойных людях», описывая характер Барда Эйвона, говорит: «Много было битв остроумия между Шекспиром и Беном Джонсоном. Я вижу их как испанский большой галеон и английский военный корабль. Мастер Джонсон, подобно первому, был построен гораздо выше в учености, солиден, но медлителен в своих выступлениях; Шекспир, подобно последнему, меньше по объему, но легче в плавании, мог поворачиваться со всеми приливами, лавировать и использовать все ветры благодаря быстроте своего остроумия и изобретательности». С каким восторгом последующие поколения склонились бы над любыми хорошо подтвержденными примерами этих «битв остроумия»! Но, к сожалению, ничего, на что мы могли бы положиться, до нас не дошло.

ПАМЯТЬ ПОРСОНА.

Профессор Порсон, великий грецист, будучи мальчиком в Итоне, проявлял самые поразительные способности памяти. Однажды, идя на урок, он был остановлен мальчиком из того же класса: «Порсон, что у тебя там?» «Гораций». «Дай посмотреть». Порсон передал книгу своему товарищу; тот, притворившись, что возвращает ее, ловко подменил ее другой, с которой Порсон и продолжил. Будучи вызванным учителем, он очень правильно прочитал и перевел десятую оду первой книги. Заметив, что класс смеется, учитель сказал: «Порсон, мне кажется, вы читаете с одной стороны страницы, в то время как я смотрю на другую; скажите, чье издание у вас?» Порсон замялся. «Дай-ка я посмотрю», — добавил учитель; который к своему великому удивлению обнаружил, что это английский Овидий. Порсону было приказано продолжать; что он и сделал, легко, правильно и быстро, до конца оды. Гораздо более примечательные подвиги памяти, чем этот, однако, были записаны о зрелости Порсона.

УХАЖИВАНИЯ УИЧЕРЛИ.

Уичерли, находясь в Танбридже для поправки здоровья после возвращения из поездки на Континент, расходы на которую покрыл король, гулял однажды со своим другом, мистером Фэрбердом из Грейс-Инн. Как раз когда они подошли к книжной лавке, графиня Дрогеда, молодая, богатая, знатная и прекрасная вдова, подошла к книготорговцу и спросила «Честного человека» — известную комедию Уичерли. «Мадам, — сказал мистер Фэрберд, — раз уж вы за “Честного человека”, то вот он для вас», — подталкивая Уичерли к ней. «Да, — сказал Уичерли, — эта леди может вынести честность; ибо она кажется мне настолько совершенной, что то, что было бы комплиментом, сказанным другим, было бы честным обращением, сказанным ей». «Нет, право, сэр, — сказала графиня; — я не без своих недостатков, как и остальная часть моего пола; и все же я люблю честность и никогда не люблю ее больше, чем когда она говорит мне о них». «Тогда, мадам, — сказал Фэрберд, — вы и “Честный человек”, кажется, созданы Небом друг для друга». Короче говоря, Уичерли гулял с графиней, проводил ее до дома, навещал ее ежедневно, пока она была в Танбридже, а затем, когда она уехала в Лондон; где через некоторое время между ними был заключен брак. Брак не был счастливым.

ПОПОЙКА У БУАЛО.

Буало, знаменитый французский комедиограф, обычно проводил лето на своей вилле в Отёе, которая приятно расположена у входа в Булонский лес. Здесь он любил собирать под своей крышей самых выдающихся гениев века; особенно Шапеля, Расина, Мольера и Лафонтена. Расин-младший приводит следующий рассказ о забавном обстоятельстве, которое произошло за ужином в Отёе с этими гостями. «За этим ужином, — говорит он, — на котором не было моего отца, мудрый Буало был не более хозяином себе, чем любой из его гостей. После того как вино привело их к самому серьезному морализированию, они согласились, что жизнь — это лишь состояние нищеты; что величайшее счастье состоит в том, чтобы родиться, а следующее величайшее — в ранней смерти; и они все как один приняли героическое решение без потери времени броситься в реку. Она была недалеко, и они действительно отправились туда. Мольер, однако, заметил, что такое благородное действие не должно быть погребено в безвестности ночи, а достойно того, чтобы быть совершенным перед лицом дня. Это наблюдение вызвало паузу; один посмотрел на другого и сказал: “Он прав”. “Господа, — сказал Шапель, — нам лучше подождать до утра, чтобы броситься в реку, а тем временем вернуться и допить наше вино”»; но реку больше не посещали.

ЛЕНЬ ТОМСОНА.

Автор «Времен года» и «Замка лени» отдал дань уважения в последней замечательной поэме главной страсти или привычке своей собственной легкой натуры. Томсон был настолько чрезмерно ленив, что, как записано, его видели стоящим у персикового дерева, обе руки в карманах, поедающим плоды прямо с дерева. В другой раз, когда его нашли в постели в очень поздний час дня и спросили, почему он не встает, его ответом было: «Право, человек, я не вижу причин для подъема!»

УЧЕНАЯ БАРЫШНЯ.

Фрейлейн Доротея Шлёцер, ганноверская дама, была признана достойной высших академических почестей Геттингенского университета, и на юбилее 1787 года, когда ей было всего семнадцать лет, ей была присвоена степень доктора философии. Будучи дочерью профессора философии этого университета, она с самых ранних лет обнаружила необычайный талант к наукам. Еще до того, как ей исполнилось три года, ее обучили нижненемецкому языку, который был для нее почти чужим. До шести лет она выучила французский и немецкий, а затем начала изучать геометрию; и после десяти уроков она уже могла отвечать на весьма сложные вопросы. Вскоре с поразительной быстротой были освоены английский, итальянский, шведский и голландский языки; а к четырнадцати годам она знала латынь и греческий и стала хорошим знатоком классической литературы. Помимо знания языков, она ознакомилась почти со всеми отраслями изящной словесности, а также со многими науками, особенно с математикой. Она также достигла больших успехов в минералогии; и во время шестинедельного пребывания в Гарцском лесу она посещала глубочайшие шахты, будучи одетой в обычную одежду рабочего, и изучала весь процесс работы. Поскольку ее удивительные таланты стали предметом всеобщих разговоров, великий востоковед Михаэлис предложил ее кандидатуру как подходящую для получения академических почестей. Философский факультет, деканом которого был ее отец, был сочтен наиболее подходящим; и был назначен день для ее экзамена в присутствии всех профессоров. Ее представил сам Михаэлис, и, как даму, ее удостоили почетного места. Сначала ей предложили несколько вопросов по математике, на все из которых она ответила удовлетворительно. После этого она сделала вольный перевод тридцать седьмой оды первой книги Горация и объяснила ее. Затем ее экзаменовали по различным отраслям искусства и науки, где она продемонстрировала глубокое знание предметов. Экзамен длился два с половиной часа; и в конце ей единогласно была присвоена степень доктора философии, и по просьбе профессоров фрейлейн Михаэлис увенчала ее лавровым венком.

БОЛЬНОЙ УКОЛ ДЛЯ ПОУПА.

Однажды вечером Поуп был в кофейне Баттона, где он вместе с группой литераторов корпел над латинской рукописью, в которой они наткнулись на отрывок, который никто из них не мог понять. Молодой офицер, услышавший их обсуждение, попросил позволить ему взглянуть на этот отрывок. «О, — саркастически сказал Поуп, — разумеется; пусть молодой джентльмен взглянет на него». После чего офицер взял рукопись и, немного подумав, сказал, что для того, чтобы сделать все понятным, не хватает лишь вопросительного знака: что, собственно, и было правдой. «А скажите-ка, сударь, — с насмешкой произнес Поуп, — что такое вопросительный знак?» — «Вопросительный знак, — ответил молодой человек с видом крайнего презрения, — это маленькая кривая штучка, которая задает вопросы».

ДРАЙДЕН ПОЛУЧАЕТ ТРЮКОВ.

«Драйден, — пишет Ли Хант, — неразрывно связан с окрестностями Ковент-Гардена. Он председательствовал в кресле на Рассел-стрит (в кофейне «Уиллс»); его пьесы шли в театре в другом конце улицы; он жил на Джеррард-стрит, что неподалеку; и, увы, какой антиклимакс! — он был избит наемными громилами на Роуз-стрит, ныне называемой Роуз-аллея. Это насилие, совершенное над священными плечами поэта, было делом рук лорда Рочестера и возникло из-за ошибки, не делающей чести этому несостоявшемуся великому человеку и подлому распутнику». Драйден, по-видимому, приобрел репутацию автора «Очерка о сатире», в котором лорд Рочестер был сурово раскритикован и который, на самом деле, был написан лордом Малгрейвом, впоследствии герцогом Бекингемширом. Рочестер замышлял против невинного Драйдена низкую и трусливую месть и так хладнокровно выразил свое намерение в одном из своих писем: «Вы пишете мне, что я не в фаворе у некоего поэта, которым я восхищался из-за несоразмерности его самого и его достоинств. Он — диковинка, к которой я не могу не питать привязанности, как к свинье, умеющей играть на скрипке, или поющей сове. Если он набросится на меня с тупым оружием, которое является его лучшим инструментом в остроумии, я прощу его, если хотите, и оставлю ответ Черному Уиллу с дубинкой». «В исполнение этого позорного решения, — говорит сэр Вальтер Скотт, — в ночь на 18 декабря 1679 года Драйден был подкараулен наемными бандитами и жестоко избит, когда проходил по Роуз-стрит в Ковент-Гардене, возвращаясь из кофейни «Уиллс» в свой дом на Джеррард-стрит. Награда в пятьдесят фунтов, предложенная в «Лондон Газетт» и других газетах за обнаружение виновников этого насилия, оказалась тщетной. Горожане, однако, не сомневались, что именно Рочестер был нанимателем громил; общественное подозрение связывало с ним и герцогиню Портсмутскую, в равной степени причастную к мнимому оскорблению, за которое таким образом отомстили... Безусловно, следует признать, что человек, застигнутый в темноте и избитый бандитами, не теряет чести от такого несчастья. Но если бы Драйден получил ту же взбучку от руки самого Рочестера, не ответив на нее, его побои не могли бы чаще ставиться ему в упрек; это, несомненно, признак скудости тем для сатиры в его жизни и характере, раз случай, который мог произойти с величайшим героем, когда-либо жившим, был использован как повод для упрека в его адрес».

РОДЖЕРС И «ЮНИУС».

Леди Холланд попросила Сэмюэла Роджерса спросить сэра Филипа Фрэнсиса, является ли он автором «Писем Юниуса». Поэт, встретив сэра Филипа, подошел к щекотливой теме так: «Позволите ли вы, сэр Филип, — будет ли ваша любезность столь велика, чтобы позволить мне задать вам один вопрос?» — «На свой страх и риск, сэр!» — последовал резкий и сухой ответ рыцаря. Запуганный бард отступил к своим друзьям, которые с нетерпением спрашивали его об успехе его попытки. «Я не знаю, — сказал Роджерс, — является ли он Юниусом; но если это так, то он, безусловно, Юниус Брут».

ВОЛОСЫ АЛЬФЬЕРИ.

Альфьери, величайший поэт, которого породила современная Италия, находил удовольствие в эксцентричностях, не всегда самого приятного свойства. Однажды вечером в доме принцессы Кариньян он стоял, погруженный в свое обычное молчание, прислонившись к буфету, украшенному богатым чайным сервизом из фарфора, когда от резкого движения его длинных распущенных локонов одна из чашек упала. Хозяйка дома рискнула заметить ему, что он испортил сервиз и лучше бы разбил их все. Не успела она это сказать, как Альфьери, не ответив и не изменившись в лице, смахнул весь сервиз на пол. Его волосам суждено было послужить причиной еще одной его эксцентричности. Однажды ночью он отправился один в театр в Турине; и там, небрежно свесив голову назад через край ложи, он привлек внимание дамы в соседнем кресле по другую сторону перегородки, которая и раньше пыталась привлечь его внимание. Она разразилась бурными и повторяющимися похвалами его каштановым локонам, которые ниспадали прямо к ее руке. Альфьери, однако, не проронил ни слова и оставался в том же положении, пока не покинул театр. На следующее утро дама получила сверток, содержимое которого оказалось теми самыми локонами, которыми она так восхищалась и которые эксцентричный поэт отрезал у самых корней. К подарку не прилагалось никакой записки; но нельзя было сказать яснее: «Если вам нравятся волосы, вот они; но, ради всего святого, оставьте меня в покое!»

ТЯЖЕЛАЯ СУДЬБА СМОЛЛЕТА.

Смоллет, пожалуй, один из самых популярных профессиональных авторов, когда-либо бравшихся за перо, представляет собой печальный пример недостаточности даже самого большого литературного признания в те времена, когда он писал, для обеспечения тех земных благ, от которых так сильно зависит счастье жизни. «Если бы кто-то из тех, — говорит он, — кто любил называть себя моими друзьями, взял на себя труд заслужить это звание и искренне сказал мне, чего ожидать на поприще писателя, когда я впервые причислил себя к этому почтенному братству, я бы, по всей вероятности, избавил себя от невероятного труда и огорчений, которые испытал с тех пор». «Я сыт по горло и похвалами, и порицаниями, — пишет он в другое время, — и молю Бога, чтобы обстоятельства позволили мне предать мое перо забвению». Когда он изнурил себя на службе обществу или книготорговцам, на последнем этапе жизни от всех его скудных вознаграждений едва ли осталось достаточно, чтобы перевезти его в дешевую страну с целебным воздухом на Континенте. Постепенно умирая на чужбине, забытый публикой, которая им восхищалась, не получая никаких средств от книготорговцев, которые извлекали огромные прибыли из его работ, Смоллет выплеснул свои уязвленные чувства в образе Брамбла в «Хамфри Клинке»: его горячая щедрость, но не его гений, казалось, улетучивались вместе с его дыханием. А когда он умер и его вдова на чужбине воздвигала скромный памятник над его прахом, ее любовь и благочестие лишь сделали малое еще меньшим; и она погибла в одиночестве, не имея никого, кто мог бы ей помочь. «Действительно, — говорит Д’Израэли, — у публики есть чувство благодарности к любимому автору; но грозное свидетельство этих чувств, в силу своей постепенности, должно проявиться за гробом! Они посещают колонну, освященную его именем, — и его черты больше всего любимы, больше всего почитаемы в бюсте!»

УПРЕК ДЖЕРРОЛДА ГРУБОМУ НЕЗНАКОМЦУ.

Дуглас Джерролд и несколько друзей обедали однажды в таверне в отдельном кабинете; но после обеда хозяин, под предлогом того, что в доме идет ремонт, попросил разрешения, чтобы незнакомец мог съесть отбивную в этом помещении за отдельным столиком. Компания дала требуемое разрешение; и незнакомец, человек заурядной наружности, был введен, молча съел свою отбивную, а затем уснул — храпя так громко и нестройно, что разговор с трудом можно было продолжать. Кто-то из присутствующих пошумел; и незнакомец, вскочив со сна, крикнул Джерролду: «Я знаю вас, мистер Джерролд, я знаю вас; но вы не будете делать из меня посмешище!» — «Тогда не приносите сюда свою свиную голову!» — последовал мгновенный ответ острослова.

СТРАННЫЙ ПОДАРОК ШЕНСТОУНУ.

Рассказывают, что один эдинбургский знакомый в 1761 году прислал Шенстоуну в качестве небольшого стимула для их дружбы «небольшой запас лучшего нюхательного табака из Престон-Панс, как обжаренного, так и необжаренного, в четырех бутылках; с одной бутылкой горского снишона и четырьмя бутылками боннелса. Пожалуйста, дайте мне знать, какой сорт вам больше по душе, чтобы я мог вовремя прислать вам свежую партию».

УОЛЛЕР, ПОЭТ-ПРИДВОРНЫЙ.

Уоллер написал прекрасный панегирик Кромвелю, когда тот принял звание Лорда-протектора. После реставрации Карла Уоллер написал еще один в его честь и лично преподнес его королю. После того как Его Величество прочитал поэму, он сказал Уоллеру, что тот написал лучшую о Кромвеле. «Ваше Величество, — сказал Уоллер, как истинный придворный, — мы, поэты, всегда более счастливы в вымысле, чем в правде».

АНЕКДОТЫ О КНИГАХ И АВТОРАХ. Часть II.

Составитель «Анекдотов о юристах, врачах и священниках». — «Изобретения, открытия» и т. д. — «Стандартная книга шуток». — «Железнодорожная книга веселья». — «Новая книга веселья для путешественников». — «Современный Джо Миллер». — «Лучшие изречения лучших авторов». — «Правила жизни». — «Максимы для повседневной жизни» и «Искусство беседы».

ПРИМЕЧАНИЕ.

Пожалуй, нет такой заметной области человеческих усилий и интересов — не исключая саму литературу, — которая предоставляла бы столь восхитительные и обильные материалы для анекдотов и иллюстраций, как искусство и художники. Поскольку мастерские выдающихся живописцев или скульпторов являются излюбленным местом отдыха для людей со вкусом и досугом, то для тех, кому такое удовольствие недоступно, или в отношении тех властителей кисти и резца, которые почивают от своих трудов, существует особое удовлетворение в том, чтобы мысленно оказаться в контакте с творцами бессмертных вещей красоты и силы. Художники, кроме того, были и остаются во многих случаях людьми культуры и остроумия, утонченного вкуса и мощного интеллекта — людьми, примечательными совсем не только своими работами на холсте или в мраморе. Их произведения, более того, обладают тем, что мы почти можем назвать личной историей и жизненной силой: каждое из них уникально и полно характера, подобно человеческим существам; и их странствия и превратности судьбы порой представляют даже больший интерес, чем странствия их авторов, чья жизнь, к тому же, лишь мгновение по сравнению с их жизнью. Эта подборка фактов и анекдотов, относящихся к искусству и художникам, по-видимому, не требует для своего содержания настойчивых рекомендаций к благосклонности читателя; и она представлена с уверенной надеждой, что в ней не будет недостатка ни в разнообразии, ни в интересе.

ИСКУССТВО И ХУДОЖНИКИ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ И ХАРАКТЕРНЫЕ ОЧЕРКИ.

ТИЦИАН И КАРЛ V.

В 1547 году по приглашению Карла V Тициан присоединился к императорскому двору. Император, будучи уже в преклонных годах, позировал ему в третий раз. Во время сеанса Тициан случайно уронил один из своих карандашей; император поднял его; и когда художник выразил, насколько он недостоин такой чести, Карл ответил, что Тициан «достоин того, чтобы ему прислуживал Цезарь». — (См. фронтиспис.) — После отречения Карла V Тициан нашел столь же великого покровителя в лице его сына Филиппа II; и когда в 1554 году живописец пожаловался Филиппу на нерегулярность, с которой ему выплачивалась пенсия в 400 крон, пожалованная ему императором, король написал приказ о выплате губернатору Милана, закончив его следующими словами: «Вы знаете, как я заинтересован в этом приказе, поскольку он касается Тициана; исполните его, поэтому, таким образом, чтобы у меня не было повода повторять его».

Герцог Феррарский был настолько привязан к Тициану, что часто приглашал его сопровождать его на барже из Венеции в Феррару. В последнем городе он познакомился с Ариосто. Но перечислить всех покровителей и друзей Тициана значило бы назвать почти всех людей той эпохи, обладающих положением, талантом и возвышенным характером.

ДЕТСТВО БЕНДЖАМИНА ВЕСТА.

Бенджамин Вест, сын Джона Веста и Сары Пирсон, родился в Спрингфилде, штат Пенсильвания, 10 октября 1733 года. Его мать, по-видимому, отправилась послушать проповедь некоего Эдварда Пекковера о греховности Старого Света и безупречности Нового: напуганная и потрясенная искренним красноречием энтузиаста, она закричала, была доставлена домой и в состоянии волнения и ужаса благополучно родила будущего президента Королевской академии художеств. Когда проповеднику рассказали об этом, он возрадовался: «Запомните этого ребенка, — сказал он, — ибо он пришел в мир необычным образом и непременно станет удивительным человеком». Ребенок рос, и в семь лет начал исполнять предсказание проповедника.

Маленького Веста однажды посадили качать колыбель ребенка его сестры, и он был настолько поражен красотой спящего младенца, что нарисовал его черты красными и черными чернилами. «Клянусь, — воскликнула его изумленная сестра, — он сделал портрет малыша!» Затем его заметила группа диких индейцев, которым понравились наброски птиц и цветов, сделанные Бенджамином, и они научили его готовить красную и желтую краски, которыми они раскрашивали свое оружие; к ним его мать добавила индиго, и так он получил три основных цвета. Также рассказывается, что художественная карьера Веста началась с подарка в виде коробки красок, которую ему, примерно в девятилетнем возрасте, преподнес пенсильванский купец, чье внимание привлекли некоторые из набросков мальчика, сделанных пером и чернилами.

ВРЕМЯ ГВИДО.

Гвидо, когда находился в затруднительном положении из-за своего пристрастия к азартным играм и расточительности, как сообщает Мальвазия, его хорошо осведомленный биограф, продавал свое время за оговоренную сумму в час определенным торговцам, один из которых ставил художнику столь жесткие условия, что стоял рядом с ним с часами в руках, пока тот работал. Так было создано множество голов и полуфигур, которые, хотя и были исполнены с мастерской легкостью, мало что могли предложить, кроме этого. Мальвазия сообщает, что такие работы иногда начинались и заканчивались за три часа и даже меньше.

ХАРАКТЕР ГЕЙНСБОРО.

Вскоре после смерти Гейнсборо сэр Джошуа Рейнольдс, тогдашний президент Королевской академии, выступил с речью перед студентами, темой которой был «характер Гейнсборо». В ней он упоминает метод работы Гейнсборо — его привычку делать «царапины». «Все эти странные царапины и метки, — отмечает он, — которые при внимательном рассмотрении так заметны на картинах Гейнсборо и которые даже опытным художникам кажутся скорее результатом случайности, чем замысла, — этот хаос, этот нескладный и бесформенный вид — благодаря своего рода магии на определенном расстоянии обретают форму, и все части, кажется, встают на свои места; так что мы едва ли можем отказать себе в признании полного эффекта усердия под видом изящной и поспешной небрежности».

ПОЛЬЗА СОПЕРНИЧЕСТВА.

Джорджоне в некоторых своих портретах до сих пор непревзойден. Дю Френуа замечает о нем, что он удивительно хорошо одевал свои фигуры; и можно с полным правом сказать, что, если бы не он, Тициан никогда не достиг бы того совершенства, которое стало следствием соперничества и ревности, царивших между ними.

БАКХЕЙЗЕН.

Любимыми темами Бакхейзена были кораблекрушения и штормовые моря, которые он часто зарисовывал с натуры в открытой лодке, подвергая себя и лодочников великой опасности. Он сделал много конструктивных чертежей кораблей для царя Петра Великого, который брал уроки у художника и часто посещал его мастерскую. Среди прочих своих занятий Бакхейзен также давал уроки письма, в которых внедрил новый и одобренный метод. Он был человеком веселой эксцентричности. За несколько дней до смерти он заказал несколько бутылок отборного вина, на каждой из которых поставил свою печать. Затем на его похороны были приглашены определенное количество его друзей, каждому из которых он завещал золотую монету, прося их потратить ее весело и выпить вино с такой же сердечностью, с какой он передал его им.

ДЖОРДЖ МОРЛАНД.

Джордж Морланд, знаменитый живописец сельской и низменной жизни — великий, но распутный гений, — когда покинул отчий дом, имел в качестве учителя ирландца на Друри-лейн, который держал его постоянно за мольбертом, никогда не отходя от его локтя. Еду ему приносил мальчик из лавки; его обед обычно состоял из говядины на шесть пенсов из кулинарии и пинты пива. Если он просил пять шиллингов, его надсмотрщик ворчал: «Думаешь, я сделан из денег?» — и давал ему полкроны. Морланд написал для этого человека столько картин, что ими можно было заполнить комнату, за вход в которую взималась плата в полкроны. От этого рабства его освободило приглашение в Маргит от состоятельной дамы писать портреты в сезон; он ускользнул со своего чердака и начал прибыльную работу. Зимой он вернулся в Лондон. Он настолько поднялся в репутации, что гравюры с его картин имели поразительный успех. Вскоре спрос на все, что выходило из-под его руки, стал таким, что, хотя ему часто плохо платили, он мог зарабатывать от семидесяти до ста гиней в неделю. Но никто не мог быть более беспечным в отношении денег; и он почти никогда не знал, что значит не нуждаться. Он постоянно выдавал векселя, и когда наступал срок их оплаты, у него редко были наличные, чтобы их погасить. Известно, что для продления векселя на 20 фунтов на две недели он отдавал картину, которая тут же в его присутствии продавалась за 10 фунтов. Его мольберт всегда был окружен соратниками самого низкого пошиба — торговцами лошадьми, жокеями, сапожниками и т. д. У него в комнате был установлен деревянный барьер с поднимающейся перекладиной, чтобы пропускать тех, с кем у него были дела или кто пользовался его особой благосклонностью. Можно было сказать, что он находится в академии среди моделей. Он заставлял одного позировать для руки, другого для головы, позы или фигуры, в зависимости от того, насколько их внешность или характер ему подходили. Так он написал некоторые из своих лучших картин, пока его низкие компаньоны пировали вокруг него джином и копченой сельдью.

Морланд, действительно, ни в студии, ни за ее пределами не упускал возможности, которую мог обратить себе на профессиональную пользу. Природа была великим источником, из которого он черпал все свои образы. Он боялся стать маньеристом. С другими художниками он никогда не поддерживал никаких отношений, у него не было никаких гравюр; и он часто заявлял, что не перешел бы через улицу, чтобы увидеть самое прекрасное собрание картин, которое когда-либо выставлялось. Однажды, правда, его уговорили пойти посмотреть коллекцию лорда Бьюта; но, пройдя через одну комнату, он отказался смотреть дальше, заявив, что не хочет созерцать работы другого человека, чтобы самому не стать подражателем.

После смерти отца Морланду посоветовали претендовать на спящий титул баронета, который был пожалован одному из его прямых предков Карлом II. Обнаружив, однако, что с титулом не связано никаких доходов, он отказался от этого отличия, сказав, что «простой Джордж Морланд всегда может продать свои картины, и в том, чтобы быть хорошим художником, больше чести, чем в том, чтобы быть титулованным джентльменом; что он снес бы тщеславие титула, если бы к нему прилагался доход; но при нынешнем положении дел он не будет носить никаких глупостей своих предков». Он умер в 1804 году, находясь в заключении из-за своего пристрастия к спиртному.

БЕСКОРЫСТИЕ АНГЛИЙСКИХ ХУДОЖНИКОВ.

В истории живописи нет примеров такого благородного бескорыстия, какое всегда проявляли английские исторические живописцы. Хогарт и другие украшали Воспитательный дом бесплатно; Рейнольдс и Вест предлагали украсить собор Святого Павла бесплатно, и все же им отказали! Барри расписал Адельфи без вознаграждения; но, как прекрасно говорит Берк, «храм чести должен быть расположен на возвышенности. Если он открыт благодаря добродетели, пусть также помнят, что добродетель никогда не испытывается иначе, как через трудности и борьбу». — Лекции Хейдона.

ДВОЙНОЙ ПОДБОРОДОК.

Один из прекраснейших примеров сохранения красоты, даже в зрелости, дан в образе Ниобы, матери.

«В ранней молодости, на вечеринке, — говорит Хейдон, — я восхищался и следовал весь вечер за матерью и ее дочерьми, отличавшимися своей красотой. Мать не выглядела старой, и все же выглядела матерью. Присматриваясь и сравнивая мать и дочерей, я обнаружил, что у матери был небольшой двойной подбородок, который выделял ее, не умаляя ее красоты. Вернувшись в свою студию, я сразу же подошел к Ниобе-матери и обнаружил эту самую отметину у нее, которую никогда раньше не замечал под ее подбородком».

СОЧУВСТВИЕ И РАСЧЕТ.

Когда сэр Ричард Филлипс в своей книге «Утренняя прогулка от Лондона до Кью» посетил церковь на Кью-Грин, он остановился у могилы Гейнсборо и сказал помощнику могильщика: «Ах, друг, это священное место — здесь лежит один из любимых сынов Британии, чей гений помог возвысить ее среди народов земли». — «Возможно, так оно и было, — сказал человек, — но мы ничего не знаем о людях, похороненных здесь, кроме того, что нужно следить за их памятниками, если семья платит; и, возможно, сэр, вы принадлежите к этой семье; если так, я скажу вам, сколько причитается». — «Да, поистине, друг, — сказал сэр Ричард, — я из той великой семьи, которая обязана сохранять памятник Гейнсборо; но если вы принимаете меня за одного из его родственников, вы ошибаетесь». — «Возможно, сэр, вы можете быть из семьи, но не были включены в завещание; следовательно, не обязаны». Сэр Ричард не мог не посмотреть с презрением на этого парня; но, поскольку место требовало лучших чувств, дал ему немного денег и так избавился от него.

«СОВРЕМЕННЫЕ ХУДОЖНИКИ» РАСКИНА.

В записной книжке 1848 года мы читаем о первой работе Раскина: — Одной из самых необычных и восхитительных книг дня являются «Современные художники» «выпускника Оксфорда», в которой автор признает и оправдывает свою прямую оппозицию общему мнению, ставя Тернера и других современных пейзажистов выше художников семнадцатого века — Клода, Гаспара Пуссена, Сальватора Розы, Каналетто, Хоббемы и др.

Тем не менее, с этой замечательной книгой странно обошлись в так называемом литературном мире. Крупные журналы почти или совсем не обратили на нее внимания; а те периодические издания, которые считаются представляющими литературу изобразительного искусства и следящими за ее прогрессом и интересами, почти без исключения отнеслись к ней с самой явной несправедливостью и самым постыдным осмеянием. И все же, вопреки всему этому пренебрежению и дурному обращению, работа нашла путь к умам и сердцам людей. Это лучше всего доказывается тем, что первый том дошел до третьего издания, чем любым самым тщательным покровительством прессы.

Автор в «Норт Бритиш Ревью», красноречиво негодуя по поводу такого приема работы несомненно высокого гения критиками, заметил: — «Национальное отношение в данном случае является хорошим показателем национального ума и чувств; поэтому неудивительно, что такие произведения, как эссе Чарльза Лэма о гении Хогарта и о бесплодии творческой способности в произведениях современного искусства, работы Хэзлитта об искусстве, работы сэра Чарльза Белла и его брата Джона, редко встречаются, не пользуются большим вниманием и мало понятны, когда появляются, в стране, где Хогарт большинством считался карикатуристом, столь же грубым, сколь и умным, — где «Наложение ареста на имущество» Уилки не могло найти покупателя, потому что это был неприятный сюжет, — где по сей день Тернер лучше известен как непонятный и неправдивый, чем как более правдивый, более вдумливый, чем любой живописец неодушевленной природы, древний или современный, — где Маклис считается достойным иллюстрировать Шекспира и воплощать Макбета и Гамлета как обладающий родственным гением, — и где лишь немногим молодым, уверенным в себе, неизвестным шотландским художникам (студентам Королевской шотландской академии) было суждено приобрести три картины Этти: «Юдифь», «Битва» и «Львиноподобные люди Моава» по цене, которая, хотя и была рискованной для них самих, была в равной степени позорной для публики, которая их проигнорировала, и неадекватной заслугам их одаренного создателя».

«СОЛОМЕННАЯ ШЛЯПКА» РУБЕНСА.

Эта изысканная картина была жемчужиной прекрасной коллекции сэра Роберта Пиля. Ее прозрачность и блеск не имеют себе равных: это почти сама жизнь. Она была куплена сэром Р. Пилем за 3500 гиней.

Название «Соломенная шляпка» (Chapeau de Paille), примененное к этой картине, по-видимому, является неверным. Портрет выполнен в том, что странно называют испанской шляпой. Почему в этой стране стало модным называть каждую шляпу с полями и перьями испанской, трудно сказать; поскольку в период, когда такие шляпы носили (примерно во времена правления Карла I в Англии), они были не более характерны для Испании, чем для других европейских стран. Сам Рубенс носил шляпу такого описания; и рассказывается, что его возлюбленная, надев его шляпу на свою голову, побудила его заимствовать из этого обстоятельства знаменитую картину, о которой идет речь. Что касается ошибки в названии, то предполагалось, что «Span’sh hut», будучи несколько похожим по звучанию на «Span hut» (фламандское название соломенной шляпы), впервые привело к нелепому названию «Chapeau de Paille». Теперь, «Span hut», фламандское название этой работы, означает не соломенную шляпу, а широкополую шляпу; и далее, всякий, кому посчастливилось увидеть картину, должен знать, что женщина там изображена не в соломенной (paille) шляпе, а в черной шляпе. Французское название «Chapeau de Paille» поэтому, и мы думаем, обоснованно, считается лишь искажением «Chapeau de Poil» (ворс или бобр), его настоящего обозначения.

БЫСТРОЕ СРЕДСТВО.

Опи писал старого модного щеголя. Всякий раз, когда тот думал, что художник касается рта, он кривил его самым нелепым образом. Опи, который был прямолинейным человеком, очень спокойно сказал: «Сэр, если вы хотите, чтобы рот был опущен, я сделаю это с удовольствием».

ПРОСТОТА УИЛКИ.

Никогда, рассказывает Хейдон, не было ничего более необычного, чем скромность и простота Уилки в период создания им «Деревенских политиков». Джексон сказал мне, что ему стоило величайшего труда убедить его отправить эту знаменитую картину на выставку; и я помню его (Уилки) ошеломленное изумление от колоссального энтузиазма людей на выставке, когда она туда попала в мае 1806 года. В воскресенье после частного показа и обеда газета «Ньюс» написала: «У молодого шотландца по имени Уилки есть замечательная работа». Я немедленно отправился в путь, захватил Джексона, и мы помчались к Уилки. Я застал его в его гостиной на Нортон-стрит за завтраком. «Уилки, — сказал я, — твое имя в газете». — «Неужели, правда?» — сказал он, глядя с восторгом. Затем я прочитал хвалебную статью во весь голос; и Джексон, я и он в экстазе взялись за руки и затанцевали вокруг стола.

МОГИЛА ЛОУРЕНСА.

Сэр Томас Лоуренс, присутствуя на похоронах мистера Доу, члена Королевской академии, в склепе собора Святого Павла, был замечен в том, что задумчиво оглядывался вокруг, словно созерцая это место как то, куда его самого когда-нибудь принесут; и когда служба закончилась, было замечено, что он остановился посмотреть на надпись на камне, который покрывает тело его предшественника, Веста. Через три месяца после этого случая склепы были вновь открыты, чтобы принять останки Лоуренса.

«ЭТО НИКОГДА НЕ СРАБОТАЕТ».

«О, как я ненавижу это выражение!» — сказал бедный Хейдон в своих знаменитых лекциях. «Когда Веллингтон сказал, что сломает чары непобедимости Наполеона, каким был ответ? Это никогда не сработает! Когда Колумб утверждал, что существует другое полушарие, каким был ответ? Это никогда не сработает! И когда Галилей предложил доказать, что Земля вращается вокруг Солнца, Святая инквизиция сказала: Это никогда не сработает! «Это никогда не сработает» всегда было излюбленным боевым кличем тех, во все времена и во всех странах, кто всегда смотрит на все планы по улучшению человечества как на косвенные отражения узости их собственных мелких представлений».

УПУЩЕННЫЙ ШАНС НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕИ.

Георг IV (будучи регентом) предложил соединить Карлтон-хаус на Пэлл-Мэлл с Мальборо-хаус и Сент-Джеймсским дворцом галереей портретов суверенов и других исторических личностей Англии; но, к сожалению, возобладала спекуляция мистера Нэша о том, чтобы засыпать Карлтон-хаус и сады и покрыть Сент-Джеймсский парк террасами; и этот великолепный проект исторической галереи был заброшен; хотя корона Англии обладает материалами для исторической коллекции, которая была бы бесконечно лучше, чем в Версале.

ПОРТРЕТ ЛОРДА ХИТФИЛДА РАБОТЫ РЕЙНОЛЬДСА.

«Из всех замыслов, как и исполнений портретов, — говорит доктор Дибдин, — портрет лорда Хитфилда работы Рейнольдса, несомненно, является одним из самых прекрасных и характерных. Ветеран держит ключ, слегка поднятый в правой руке, который он собирается вложить в левую. Это ключ от неприступной крепости Гибралтар; и он, кажется, говорит: «Попробуйте отнять его у меня на свой страх и риск!» Кнеллер и даже Ван Дейк превратили бы этот ключ в жезл. Каким суровым духом непоколебимой отваги и честности был прославленный Эллиот! Его страна не знает более храброго воина его класса, чем он!»

ЭЛГИНСКИЕ МРАМОРЫ.

«Чем примечательны эти мраморы?» — спросил почтенный джентльмен в Британском музее одного из служителей, внимательно осмотревшись в Элгинском зале. «Ну, сэр, — сказал человек с достоинством, — потому что они так похожи на жизнь». — «Похожи на жизнь!» — повторил джентльмен с величайшим презрением. — «Ну и что с того?» — и ушел.

ГЕНРИ ГОВАРД, ЧЛЕН КОРОЛЕВСКОЙ АКАДЕМИИ.

Мистер Говард, известный секретарь и профессор живописи Королевской академии, скончался 5 октября 1847 года на семьдесят восьмом году жизни. Он родился в 1770 году; и был в Риме в 1794 году, когда в возрасте двадцати четырех лет отправил свою первую работу «Смерть Каина» на выставку Королевской академии. В 1807 году он написал «Младенца Вакха, принесенного Меркурием нимфам Нисы»; и осенью того же года был избран членом Королевской академии. Из его коллег-академиков в 1848 году выжили только двое из сорока — сэр Мартин Арчер Ши и мистер Дж. М. У. Тернер. Другие, однако, избранные после него, умерли раньше него — Калкотт и Уильям Дэниелл, например; Уилки, Доу, Реберн, Хилтон, Коллинз, Джексон, Чантри, Констебл и Ньютон. Его дипломной картиной при избрании были «Четыре ангела, освобожденные от реки Евфрат». В течение пятидесяти трех лет, с 1794 по 1847 год, мистер Говард ни разу не пропустил отправку работ на выставку Королевской академии. Было бы трудно, пожалуй, найти другой пример такого усердия; однако куда делись его картины — ибо у него было мало или совсем не было так называемых покровителей — сказать трудно. Бэнкс и Флаксман, два великих скульптора, обратили внимание на ранние усилия Говарда, оказывали ему дружескую поддержку во всем, что он делал, и, говорят, предлагали новые темы для его кисти. Тем не менее, его картины были очень популярны; они классически холодны; поэтому его место в истории искусства вряд ли будет высоким или долговечным.

ОРИГИНАЛЫ «МОДНОГО БРАКА» ХОГАРТА.

В 1841 году господа Смит, выдающиеся торговцы гравюрами с Лайл-стрит, имели счастье обнаружить в сельской местности дубликат картин «Модный брак» Хогарта, которые, по-видимому, ускользнули от исследований всех авторов, писавших о его работах. Это, очевидно, законченные эскизы, с которых он впоследствии написал картины, находящиеся сейчас в Национальной галерее, которые более тщательно проработаны. Фоны этих картин сильно приглушены, что придает большую значимость фигурам. Они стали собственностью Г. Р. Уиллетта, эсквайра, из Мерли-хауса, Дорсетшир, который добавил их к своей уже богатой коллекции работ Хогарта.

Эти картины «Модного брака» написаны в чрезвычайно свободной и эскизной манере и считаются, скорее всего, написанными в то же время, что и четыре картины «Выборов», находящиеся сейчас в музее Соуна, исполнение которых они очень напоминают. Существует значительное количество различий между ними и картинами Национальной галереи; и такие различия проливают много света на техническое исполнение художника, которое является несколько спорным. «Хотя в некоторых отношениях они написаны довольно эскизно, — говорит критик, — они не написаны слабо; и если их нельзя назвать высоко законченными, эти произведения достойны того, чтобы считаться кабинетными картинами. Чтобы быть правильно понятыми (используя удачное выражение Чарльза Лэма), «картины Хогарта нужно читать, а не только смотреть на них».

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ИСКУССТВУ.

Первым великим живописцем в технике энкаустики, о работах которого дошли до нас пространные описания, был Полигнот. Он написал свой знаменитый «Триумф Мильтиада и победителей при Марафоне» по общественному желанию; и таково было восхищение, которое он вызывал, что афиняне предложили вознаградить художника всем, чего бы он ни пожелал. Полигнот благородно отказался просить о чем-либо; после чего Амфиктионовый совет провозгласил, что он должен содержаться за государственный счет, куда бы он ни отправился. Такова была дань уважения целого народа! Что же тогда сказать о чувствах узколобого прелата, который заявил, что изготовитель булавок — более ценный член общества, чем Рафаэль!

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ «ЯЙЦА КОЛУМБА».

Брунеллески был первооткрывателем способа возведения куполов, который был утрачен со времен римлян. Вазари рассказывает о нем похожий анекдот, что и о Колумбе; хотя этот, несомненно, имеет преимущество быть первым, так как произошел до рождения Колумба. Брунеллески умер в 1446 году; Колумб родился в 1442 году.

Совет самых ученых людей того времени из разных частей света был созван, чтобы проконсультироваться и показать планы возведения купола, подобного куполу Пантеона в Риме. Брунеллески отказался показать свою модель, так как она была основана на самых простых принципах, но предложил, чтобы архитектором стал тот, кто сможет поставить яйцо вертикально на мраморное основание. Иностранцы и художники согласились на это, но, потерпев неудачу в своих попытках, попросили Брунеллески сделать это самому; после чего он взял яйцо и легким ударом разбил конец и поставил его на плиту. Ученые мужи единогласно запротестовали, что любой другой мог сделать то же самое; на что архитектор с улыбкой ответил, что если бы они видели его модель, они могли бы так же легко узнать, как построить купол.

Работа затем перешла к нему, но из-за отсутствия доверия среди рабочих и горожан они объявили, что задача слишком велика для одного человека; и договорились, что Лоренцо Гиберти, художник с большой репутацией в то время, должен быть со-архитектором вместе с ним. Гнев и унижение Брунеллески были так велики, когда он услышал это решение, что он уничтожил в течение получаса модели и проекты, которые стоили ему лет труда, и покинул бы Флоренцию, если бы не уговоры Донателло. Почти излишне добавлять, что купол был завершен с полным успехом Брунеллески; поскольку собор Святого Петра в Риме и наш собственный собор Святого Павла были сформированы по модели его купола во Флоренции.

Кстати, некоторые мудрецы того времени предлагали, чтобы центральная колонна поддерживала купол; другие — чтобы огромная насыпь земли (с разбросанными в ней монетами) была поднята в форме купола, а кирпичная или каменная стена построена поверх нее. Когда все будет закончено, должен быть издан указ, позволяющий людям забрать себе деньги, которые они могут найти в мусоре; насыпь таким образом была бы легко удалена, а купол остался бы чистым!

СОПЕРНИК РАФАЭЛЯ.

Когда Рафаэль пользовался в Риме репутацией могущественнейшего из ныне живущих мастеров графического искусства, болонцы предпочитали своего соотечественника Франсиско Франчиа, который долго жил среди них и был выдающимся талантом. Два художника никогда не встречались, и никто из них не видел работ другого. Но между ними существовала дружеская переписка. Желание Франчиа увидеть некоторые работы Рафаэля, о котором он постоянно слышал все больше и больше похвал, было огромным; но преклонный возраст удерживал его от того, чтобы подвергнуть себя усталости и опасностям путешествия в Рим. Наконец произошло обстоятельство, которое дало ему без этих хлопот возможность увидеть то, что он так долго желал. Рафаэль, написав картину Святой Цецилии, предназначенную для размещения в часовне в Болонье, написал Франчиа, прося его проследить за тем, чтобы ее установили, и даже исправить любые недостатки, которые он мог бы в ней заметить. Как только Франчиа вынул картину из футляра и поставил ее в надлежащий свет для осмотра, он был поражен восхищением и удивлением и почувствовал с болью, насколько он уступает Рафаэлю. Картина была, действительно, одной из лучших, когда-либо вышедших из-под кисти Рафаэля; но это было лишь тем большей причиной для скорби несчастного Франчиа. Он помог, как его просили, поместить ее на место, для которого она предназначалась; но никогда после этого у него не было счастливого часа. В один момент он увидел все, что когда-либо делал, все, чем когда-то так восхищались, полностью брошенным в тень. Он был слишком стар, чтобы питать надежду новыми усилиями догнать совершенство Рафаэля или хотя бы приблизиться к нему. Пораженный в самое сердце горем и отчаянием, он слег в постель, с которой больше не вставал. Он был безутешен, и через несколько дней, став жертвой возвышенной меланхолии, он скончался на шестьдесят восьмом году жизни.

ШЕДЕВР ТЕРНЕРА.

«Я считаю, — пишет «Оксфордский выпускник» — Рескин — в своих «Современных художниках», — что самое величественное море, которое когда-либо писал Тернер, и, если так, то, безусловно, самое величественное из когда-либо написанных человеком, — это море на картине «Корабль работорговцев», главной картине Академии на выставке 1840 года. Это закат над Атлантикой после затяжного шторма; но шторм частично утих, и разорванные, струящиеся дождевые облака движутся алыми полосами, чтобы затеряться в глубине ночи. Вся поверхность моря, охваченная картиной, разделена на два гребня огромной зыби — не высокой и не локальной, а низкого, широкого вздымания всего океана, подобно тому, как поднимается грудь при глубоком вздохе после мучений шторма. Между этими двумя гребнями огонь заката падает вдоль ложбины моря, окрашивая ее в пугающий, но славный свет — интенсивное и зловещее великолепие, которое горит, как золото, и омывает, как кровь. Вдоль этого огненного пути и долины вздымающиеся волны, на которые безрассудно разделена океанская зыбь, поднимаются темными, неопределенными, фантастическими формами, каждая из которых отбрасывает позади себя слабый и призрачный след вдоль освещенной пены. Они поднимаются не повсюду, а по три или четыре вместе, в диких группах, порывисто и яростно, как того требует или позволяет скрытая сила зыби; оставляя между собой коварные пространства ровной и кружащейся воды, то освещенной зеленым, подобным лампе огнем, то отражающей золото заходящего солнца, то устрашающе окрашенной сверху неразличимыми образами горящих облаков, которые падают на них хлопьями багрянца и алого цвета и придают безрассудным волнам дополнительное движение их собственного огненного полета. Пурпурные и синие, зловещие тени полых бурунов отбрасываются на ночной туман, который собирается холодный и низкий, надвигаясь, подобно тени смерти, на виновный корабль, пока тот борется среди молний моря; его тонкие мачты начертаны на небе линиями крови, опоясанные осуждением в том страшном цвете, который знаменует небо ужасом и смешивает свой пылающий поток с солнечным светом; и, простершись далеко вдоль пустынного вздымания погребальных волн, окрашивает в кроваво-красный цвет бесчисленное море».

СИЛЬНЫЙ ЭФФЕКТ.

Когда Фюсли отправился с Хейдоном смотреть мраморы Элгина, заметив плоскость живота Тесея, возникшую из-за того, что внутренности естественным образом опали, он воскликнул: «Клянусь Богом, турки отпилили ему живот!» Его глаз был совершенно испорчен.

РЕЙНОЛЬДС И ГАЙДН.

Во время пребывания Гайдна, знаменитого композитора, в Англии один из королевских принцев заказал сэру Джошуа Рейнольдсу его портрет. Гайдн пришел к художнику и начал позировать, но вскоре утомился. Сэр Джошуа, с присущей ему заботой о своей репутации, не хотел писать человека столь выдающегося гения с глупым выражением лица, а потому перенес сеанс на другой день. Поскольку при следующей попытке повторились та же усталость и отсутствие выразительности, сэр Джошуа сообщил об этом принцу, который придумал следующую хитрость. Он прислал в дом художника хорошенькую немецкую девушку, состоявшую на службе у королевы. Гайдн в третий раз занял свое место, и как только беседа начала угасать, поднялся занавес, и прелестная немка обратилась к нему на родном языке с самым изысканным комплиментом. Гайдн, восхищенный, засыпал очаровательницу вопросами, его лицо вновь обрело живость, и сэр Джошуа быстро и успешно запечатлел его черты.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО ХЕЙДОНА С МРАМОРАМИ ЭЛГИНА.

«При входе моем среди этих божественных вещей, — говорит Хейдон, — впервые с Уилки в 1808 году, в Парк-лейн, первое, что я увидел, было запястье правой руки и предплечье одной из Мойр, опирающееся на бедро; это Мойра с правой стороны другой, которая, будучи изуродованной и разрушенной, доказала, что великий скульптор сохранил форму лучевой и локтевой костей, как это всегда видно в прекрасной натуре, мужской и женской».

Я сразу почувствовал, еще не успев повернуть глаз, что здесь соединились натура и идеальная красота, к которым я стремился в искусстве, но никогда не находил! Я сразу увидел, что нахожусь среди произведений, подобных которым никогда прежде не встречал в искусстве; и что великий автор заслуживает того энтузиазма, который питали к нему древние: Сократ, Платон, Аристотель, Ювенал, Цицерон, Валерий Максим, Плутарх и Марциал.

Если таковы были мои убеждения при виде этого полуразрушенного, но бессмертного запястья, то какими, по-вашему, они были, когда я повернулся к Тесею, голове лошади, сражающейся метопе, фризу и груди Юпитера?

О, если бы я мог сохранить такие ощущения и за гробом! Я сразу предвидел могучую революцию в мировом искусстве навсегда! Я увидел, что союз натуры и идеала доведен до совершенства в высоком искусстве, что до этого периода объявлялось способнейшими критиками невозможным! Я всем сердцем, всей душой и всем своим существом благодарил Бога за то, что я был готов постичь их благодаря занятиям анатомией. Я поклонился Бессмертному Духу, который все еще витал рядом с ними. Я сразу предсказал их огромное влияние на мировое искусство, и мне улыбались в ответ за мой мальчишеский энтузиазм!

То, что я утверждал относительно их будущего влияния и огромного превосходства, Канова подтвердил восемь лет спустя. Когда Гамильтон (автор «Egyptiaca») представил меня ему, я спросил Канову, что он о них думает; и он мгновенно ответил с блеском итальянского огня: «Ils renverseront le systême des autres antiques» (Они опрокинут систему других антиков). Мистер Гамильтон ответил: «Я всегда говорил это, но кто мне верил? И каков был результат принципов, которые я изложил? Что ж, многие пожимали мне руку, чтобы поддержать меня в моих немощах, и многие улыбались мне в лицо из жалости к моему заблуждению. «Вы молодой человек, — часто говорили мне, — и ваш энтузиазм вполне уместен».

«Увидев их сам, — говорит Хейдон, — я повел посмотреть их Фюсли; и, будучи человеком быстрой чувствительности, он был застигнут врасплох. Никогда не забуду его бескомпромиссного энтузиазма; он расхаживал взад и вперед, громогласно восклицая: «Греки были богами! — греки были богами!» Вернувшись домой, он хотел было смягчить свой энтузиазм, но я всегда напоминал ему о его первых впечатлениях и никогда не давал ему ускользнуть».

ХУДОЖНИКИ В ОБЩЕСТВЕ.

Джеймс Смит говорит: «Я не жалую художников. Генерал Фиппс часто приглашал их к своему столу. Однажды он спросил меня, нравится ли мне встречаться с ними. Я ответил: «Нет; я ничего не смыслю в их деле, а они ничего не смыслят вне его».

АНАХРОНИЗМЫ В ЖИВОПИСИ.

Их можно найти в работах всех эпох. Так, у нас есть «Исцеление больных» Веррио, где присутствующие изображены в париках; Авраам, собирающийся застрелить Исаака из пистолета; королева-мать, кардиналы и Меркурий на картине Рубенса; «Бархатный Брюссель»; эфиопский царь в стихаре, сапогах и со шпорами; «Дева с младенцем» Белена, слушающие скрипку; «Обручение Христа со святой Екатериной Сиенской» с царем Давидом, играющим на арфе; ангел в юбке с оборками на картине Альбрехта Дюрера, изгоняющий Адама и Еву из рая; Симеон на «Обрезании» Чиголи с «очками на носу»; Дева Мария, наливающая себе кофе из чеканного кофейника; «Ревекка у колодца» Н. Пуссена с греческой архитектурой на заднем плане; бенедиктинский отец и швейцарские гвардейцы на картине Паоло Веронезе; красные омары в море, слушающие проповедь святого Антония Падуанского; святой Иероним с часами рядом; и «Потоп» Пуссена с лодками. В наше время Вест, президент Королевской академии художеств, изобразил Париса в римском, а не во фригийском костюме; а Уилки нарисовал устриц на картине «Ветераны Челси, читающие газету о битве при Ватерлоо» — в июне!

ПОДВИЖНЫЕ УШИ.

Мистер Джон Белл говорит, что, возможно, один из десяти тысяч человек умеет шевелить ушами. Знаменитый мистер Мери, читая лекции, имел обыкновение забавлять своих учеников, говоря, что в одном он точно принадлежит к племени длинноухих; после чего он очень быстро двигал ушами вперед и назад. Альбинус, знаменитый анатом, обладал той же способностью, которая осуществляется маленькими, невидимыми мышцами. Мистер Хейдон однажды попробовал это в живописи, с большим эффектом. На своей картине «Макбет», написанной для сэра Джорджа Бомонта, когда тан слушал в ужасе перед совершением убийства, художник рискнул подать уши вперед, как у испуганного животного, чтобы дать представление о попытке уловить ближайший звук. Это было очень эффектно и удивительным образом усилило ужас сцены, без того, чтобы зрители осознавали причину.

РАССЕЛ, ХУДОЖНИК-ПАСТЕЛИСТ.

Этот изобретательный член Королевской академии был уроженцем Гилфорда и старшим сыном мистера Джона Рассела, книготорговца из этого города. В ранней юности он проявил сильную склонность к рисованию и был отдан в обучение к мистеру Фрэнсису Коутсу, академику большого таланта, после кончины которого «он пользовался репутацией первого художника в пастельной живописи, в которой особенно преуспел в изображении женской красоты». В 1789 году Рассел был избран членом Королевской академии, а вскоре после этого назначен пастелистом короля, принца Уэльского и герцога Йоркского. Несмотря на эту постоянную череду профессиональных занятий, он уделял значительное внимание астрономическим изысканиям; и его «Селенография», или Модель Луны, которая занимала весь его досуг с 1785 по 1797 год, представляет собой замечательный пример его изобретательности и упорства. Ко времени своей кончины он закончил два других рисунка, которые завершили его план и представляют собой детальный вид Луны в состоянии полной освещенности. Мистер Рассел скончался в Халле в 1806 году.

ОШИБОЧНАЯ АНАЛОГИЯ УИЛКИ.

При рождении сына у одного из друзей (впоследствии популярного романиста) сэра Дэвида Уилки попросили стать одним из крестных отцов ребенка. Сэр Дэвид, чьи познания в человеческой природе распространялись на все, кроме природы младенцев, очевидно, освежал в памяти свои детские воспоминания о котятах и щенках; ибо, внимательно вглядевшись в глаза ребенка, когда его подняли для осмотра, он с серьезным изумлением и удовлетворением воскликнул отцу: «Он видит!»

СМЕРТЬ ГЕЙНСБОРО.

Убедившись, что прогрессирование его смертельной болезни (рака) не оставляет надежд на жизнь, Гейнсборо пожелал быть похороненным на церковном кладбище Кью и чтобы на его надгробии было высечено только его имя. Он послал за сэром Джошуа Рейнольдсом и примирился с ним; затем, воскликнув: «Мы все идем на небо, и Ван Дейк в нашей компании», он немедленно скончался на шестьдесят первом году жизни. Шеридан и сэр Джошуа проводили его до могилы.

ФАНАТИЗМ — РАЗРУШИТЕЛЬ ИСКУССТВА.

Любопытно размышлять о том, что ошибочные взгляды на религию во все времена были главной причиной гибели искусства. Это был не Аларих или Теодорих, а эдикт Гонория, который приказал ранним христианам уничтожать такие изображения, если таковые оставались.

Флаксман говорит: «Приказы об уничтожении священной живописи и скульптуры не позволяли художнику возвысить свой ум до созерцания или исполнения какого-либо возвышенного замысла, так как он боялся тюрьмы или костра, и низводили его до самой черной работы в своей профессии. Это необычайное препятствие для нашего национального искусства возникло в то время, которое предлагало самую существенную и необычайную помощь для его прогресса». Флаксман продолжает отмечать, что «гражданские войны завершили то, что начал фанатизм; и английское искусство было настолько полностью искоренено, что для общественных или частных начинаний всегда нанимали иностранных художников».

В правление Елизаветы вошло в моду выходить на улицу и разбивать картины; и в «Государственных процессах» есть любопытное дело Генри Шерфилда, эсквайра, рекордера Солсбери, который спрятался в церкви и длинной пикой разбил окно: пока он это делал, за ним наблюдали через дверь и видели, как он соскользнул вниз, головой вперед, где долго лежал, стоная, и была послана лошадь, чтобы отвезти его домой: он был оштрафован на 500 фунтов и заключен в тюрьму Флит; а генеральный прокурор Короны в 1632 году сказал, что были люди, он искренне верил, которые сбили бы херувимов с ковчега. Судя по допрошенным свидетелям, для Шерфилда это было явно делом религиозной совести, так как он жаловался, что его скамья находится напротив окна и что изображение Бога в человеческом облике мешает ему молиться.

Королева Елизавета была самым ожесточенным гонителем: она приказала побелить все стены, а все подсвечники и картины полностью уничтожить, чтобы не осталось от них никакой памяти.

Во времена Карла I в журналах Палаты общин от 23 июля 1645 года значится: «Приказано сжечь все картины, имеющие второе лицо Троицы». Уолпол рассказывает, что некоему Блесси платили по полкроны в день за то, чтобы он разбил расписное стеклянное окно в церкви Кройдона. Сохранился журнал парламентского инспектора, вполне подходяще названного Даузинг, назначенного для уничтожения суеверных картин и украшений церквей и т. д.; и по подсчетам, он и его агенты уничтожили около 4660 картин с 9 июня 1643 года по 4 октября 1644 года, причем явно не все они были стеклянными, поскольку, когда они были стеклянными, он указывает это.

Результатом этого постоянного преследования, говорит Хейдон, стала гибель «высокого искусства»; ибо у народа не было достаточно вкуса, чтобы испытывать к нему симпатию независимо от религии, и каждый, кто занимался им впоследствии, не имея частного состояния и не получая поддержки в виде пенсии, подобно Весту, неизбежно разорялся.

Исторические живописцы, оставшись без работы, начали жаловаться. Во времена Эдуарда VI и Елизаветы мы находим их просящими хлеба! Они немного оживились при Карле I и II. Торнхилл получил работу в начале прошлого века; затем появилось Общество на Сент-Мартинс-Лейн в 1760 году; а в 1768 году была основана Королевская академия, чтобы помочь высокому искусству; но поскольку работы для него по-прежнему не было, власть в искусстве перешла в руки портретистов, которые слишком долго продолжали удерживать ее, за отдельными исключениями, к дальнейшему упадку и разрушению этого выдающегося стиля.

ЧУДО ТОРНХИЛЛА.

Все помнят удивительную историю о том, как сэр Джеймс Торнхилл отступил назад, чтобы увидеть эффект своей работы, расписывая Гринвичский госпиталь, и как его удержал от падения с потолка на пол человек, намеренно испортивший картину, что заставило художника броситься вперед и тем самым спастись. Это могло произойти; но мы скорее подозреваем, что анекдот имеет легендарное происхождение и пришел не из меньшей дали, чем Тироль; короче говоря, является пересказом католического чуда, если только тирольцы не высмеивают английскую историю, что не очень вероятно. В Инсбруке вам серьезно рассказывают, что когда Даниэль Азам расписывал внутреннюю часть купола одной из церквей и только что закончил руку святого Иакова, он отступил на строительных лесах, чтобы оценить эффект: рядом не было друга, одаренного счастливой мыслью испортить работу и тем самым спасти художника, как в случае с сэром Джеймсом Торнхиллом, и поэтому Даниэль Азам упал назад; но, к изумлению охваченных трепетом зрителей, смотревших снизу, рука и предплечье святого, которые художник только что закончил, на глазах у всех вытянулись из фрески и, схватив удачливого Азама за руку, сопровождали его при падении с высоты 200 футов и поддерживали его так нежно, что он достиг земли без малейшего сотрясения. Что стало с «охваченными трепетом зрителями» и почему святой и художник не упали на головы, или почему они не послужили мольбертом, чудесным образом доставив пару на землю, нам не говорят.

Расписной зал в Гринвиче содержит 53 678 квадратных футов работы сэра Джеймса Торнхилла и стоил 6685 фунтов стерлингов, что составляет 8 фунтов за ярд потолка и 1 фунт за ярд стен. Все это восхитительно описано в пьесе Стиля «Любовники».

КАРТИНЫ В БУКИНГЕМСКОМ ДВОРЦЕ.

Картины, которые сейчас составляют частную галерею Ее Величества в Букингемском дворце, были в основном собраны Георгом IV, чье исключительное пристрастие к картинам голландской и фламандской школ хорошо известно. К тем, что он собрал здесь и которые ранее висели в Карлтон-хаусе, нынешняя королева с момента своего восшествия на престол сделала много ценных дополнений — некоторые куплены, другие отобраны из королевских коллекций в Виндзоре и Хэмптон-корте; другие были добавлены принцем Альбертом из коллекции покойного профессора д'Альтона из Бонна. * * * Георг IV начал формировать свою коллекцию около 1802 года и руководствовался главным образом советами и суждениями сэра Чарльза Лонга, впоследствии лорда Фарнборо, человека образованного, чей вкус к искусству и близость к королю, тогда принцу Уэльскому, сделали его очень подходящим человеком для исполнения королевских пожеланий. Импорт Орлеанской галереи распространил чувство — или, может быть, моду — на более высокие образцы итальянских школ, но под покровительством Георга IV течение повернуло в противоположном направлении. В 1812 году весьма избранная галерея фламандских и голландских картин, собранная сэром Фрэнсисом Бэрингом, была передана путем покупки принцу-регенту. Сэр Фрэнсис Бэринг приобрел лучшие картины из коллекций господина Гельдерместера из Амстердама (проданной в 1800 году) и графини Холдернесс (проданной в 1802 году), и, за исключением галереи Хоупа, в то время в Англии не было ничего, что могло бы с ней сравниться. Мистер Сегье оценил эту коллекцию в восемьдесят тысяч фунтов, но точная сумма, уплаченная за нее, была, безусловно, намного меньше.

Образцы Рубенса и Ван Дейка превосходны, но не представляют достаточного разнообразия, чтобы дать адекватное представление о широком диапазоне или силе первого из этих великих художников, равно как и об особом таланте последнего. С другой стороны, работы и стиль Герарда Доу, Тенирса, Яна Стена, Адриана и Виллема ван де Велде, Воувермана и Берхема могут быть весьма выгодно изучены в этой галерее, так как каждый из их образцов представлен в большом количестве, разнообразен по сюжету и хорош в своем роде. У Мириса и Метсю есть более прекрасные образцы в галереях мистера Хоупа и сэра Роберта Пиля; а Хоббема и Кёйп должны уступить тем, что находятся у лорда Эшбертона и лорда Фрэнсиса Эгертона. Но в целом это, безусловно, лучшая галерея такого класса работ в Англии. Коллекция приобретает дополнительный интерес благодаря присутствию некоторых картин современных британских художников — Рейнольдса, Уилки, Аллана, Ньютона, Гейнсборо. Однако справедливо будет добавить к этим художникам, что ни одна из их картин здесь не должна считаться первоклассным примером их мастерства. — Миссис Джеймсон.

ОСНОВАНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ ЖИВОПИСИ В АНГЛИИ.

Весту следует отдать должное за достижение этой чести; и то, что он сделал для восстановления исторической живописи в чистоте ее первоначального русла, могут оценить только те, кто созерцал развращенный вкус, привнесенный в эту страну Веррио, Лагерром и другими художниками, которые возродили нелепые дурачества, покровительствуемые в правление Якова I; но которые, благодаря поддержке знати и светских людей, прочно овладели умами большинства людей. «Перемена, — говорит Каннингем, — теперь должна была произойти в характере британского искусства: до сих пор историческая живопись появлялась в маскарадном костюме; действия англичан казались совершенными, если верить костюму, греками или римлянами. Вест сразу отбросил эту педантичность и восстановил натуру и пристойность в своей благородной работе «Смерть Вулфа». Толпа сразу признала ее превосходство; любители старого искусства, производители композиций, называемых из вежливости классическими, жаловались на варварство сапог, пуговиц и мушкетов и взывали к обнаженным воинам с луками, щитами и таранами. Лорд Гросвенор, не обращая внимания на хмурые взгляды дилетантов и в лучшем случае холодное одобрение Королевской академии, приобрел эту работу, которая, несмотря на расшитые мундиры и треуголки, является одной из лучших наших исторических картин. Индейский воин, наблюдающий за умирающим героем, чтобы увидеть, сравнится ли он в стойкости с детьми пустыни, — это прекрасный штрих натуры и поэзии».

Веста, однако, терзали сомнения относительно его нового учения; и «охладители» появлялись в большом количестве с неизменным: «Из этого ничего не выйдет». Когда стало понятно, что Вест действительно намерен писать персонажей такими, какими они предстали на сцене, архиепископ Йоркский зашел к Рейнольдсу и спросил его мнение; они оба пришли к Весту, чтобы отговорить его от столь большого риска. Рейнольдс предупредил его об опасности, которой подвергается любое новшество — презрении и насмешках; и закончил призывом принять костюм античности как более подобающий величию сюжета, чем одеяние современных воинов. Вест ответил, что событие, которое нужно увековечить, произошло в 1758 году, в той части мира, которая была неизвестна грекам и римлянам, и в период, когда не существовало воинов, носящих такие костюмы. Сюжет, который нужно было изобразить, — это великая битва, проведенная и выигранная; и та же истина, которая дает законы историку, должна управлять художником; что он хотел обозначить место, время, людей, и чтобы сделать это, он должен придерживаться истины.

Оппоненты ушли и вернулись, когда Вест закончил картину. Рейнольдс сел перед ней и изучал ее с глубоким и пристальным вниманием в течение получаса; затем, встав, сказал Драммонду: «Вест победил — он трактовал свой сюжет так, как его следует трактовать. Я беру свои возражения назад: я предвижу, что эта картина не только станет одной из самых популярных, но и вызовет революцию в искусстве». «Я хотел бы, — сказал король Георг III, которому Вест рассказал об этом разговоре, — чтобы я знал все это раньше, ибо возражение послужило причиной того, что лорд Гросвенор получил картину; но вы сделаете для меня ее копию». Этот анекдот, хотя и работает против прозорливости Рейнольдса, несет на себе печать истины.

Король не только назначил Весту пенсию в 1000 фунтов в год, но когда художник намекнул, что благородная цель исторической живописи лучше всего проявляется в изображении достоинств откровения, монарх открыл часовню Святого Георгия для украшения священными сюжетами; а когда Его Величество поправился, обнаружив, что работа была приостановлена, а деньги удержаны, он немедленно приказал выплатить ему деньги, и работы продолжились. Главы церкви, однако, поступили иначе; ибо когда Академия предложила украсить собор Святого Павла произведениями искусства, и Рейнольдс, Вест, Барри, Данс, Чиприани и Ангелика Кауфман предложили картины бесплатно, епископ Бристольский, доктор Ньютон, в то время декан собора Святого Павла, горячо подхватил эту идею; но архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский отказали в своем согласии. Епископ Лондонский сказал: «Мой добрый лорд епископ Бристольский, я уже был отдаленно и неполно проинформирован о том, что такое дело замышлялось; но поскольку вся власть в конечном итоге остается за мной, я поэтому сообщаю вашему лордству, что пока я жив и имею власть, я никогда не допущу, чтобы двери митрополичьего собора были открыты для внедрения в него папизма».

Несмотря на этот тяжелый удар по делу искусства, пример короля стал причиной того, что Вест и другие написали много алтарных образов; один из лучших — весьма уместный — находится в часовне Гринвичского госпиталя.

КОШАЧИЙ РАФАЭЛЬ.

Готфрида Минда, знаменитого швейцарского художника, называли «кошачьим Рафаэлем» за то, с каким совершенством он писал это животное. Этот особый талант был обнаружен и пробужден случайно. В то время, когда Фреденбергер писал свою картину «Крестьянин, колющий дрова перед своим коттеджем», с женой, сидящей рядом и кормящей ребенка кашей из горшка, вокруг которого бродит кошка, Минд пристально посмотрел на эскиз этой последней фигуры и сказал в своей грубой, лаконичной манере: «Это не кошка!» Фреденбергер с улыбкой спросил, думает ли он, что сможет сделать лучше? Минд предложил попробовать; отошел в угол и нарисовал кошку, которая так понравилась Фреденбергеру, что он заставил своего нового ученика закончить ее, и мастер скопировал работу ученика — ведь именно кошка Минда выгравирована на гравюре Фреденбергера. Гравюры с кошками Минда сейчас очень распространены.

ПУСТАЯ БЕСЕДА.

Фюсли питал большую неприязнь к банальным замечаниям. Просидев долгое время в полном молчании в своей комнате во время «пустой, бессвязной болтовни» каких-то праздных посетителей, которые галдели друг с другом о погоде и других столь же интересных темах, он внезапно воскликнул: «Мы сегодня ели свинину на обед!» «Боже! Мистер Фюсли, какое странное замечание!» «Ну, оно ничем не хуже всего того, что вы говорили последний час».

СМЕНА ШЛЯП.

Барри, художник, был с Ноллекенсом в Риме в 1760 году, и они были чрезвычайно близки. Однажды вечером, когда они собирались покинуть английскую кофейню, Барри взял на себя смелость обменяться с ним шляпами; шляпа Барри была обшита кружевом, а шляпа Ноллекенса — очень потертая, простая. Возвращая шляпу на следующее утро, он был попрошен Ноллекенсом объяснить, почему он оставил ему свою шляпу с золотым кружевом. «Ну, по правде говоря, мой дорогой Джоуи, — ответил Барри, — я ожидал покушения прошлой ночью, и меня должны были узнать по моей кружевной шляпе». Ноллекенс часто рассказывал эту историю, добавляя: «Это то, что люди из Олд-Бейли назвали бы истинным обвинением против Джема».

ДЕТСТВО СЭРА ТОМАСА ЛОУРЕНСА.

Когда Лоуренсу было всего десять лет, его имя облетело все королевство; он читал сцены из Шекспира так, что вызывал похвалу Гаррика, и рисовал лица и фигуры с таким мастерством, что получил одобрение принца Хора; его отец, желая извлечь максимум из его талантов, повез его в Оксфорд, где его покровительствовали главы колледжей и вельможи со вкусом, и он создал множество портретов, удивительных для столь юного и необученного мальчика. Деньги потекли рекой; он отправился в Бат, нанял дом — поднял цену с одной гинеи до двух; его миссис Сиддонс в роли Заиры была выгравирована — сэр Генри Харпур пожелал усыновить его — принц Хор увидел что-то настолько ангельское в его лице, что предложил написать его в образе Христа, и лондонские художники с изумлением слушали о мальчике, который соперничал с их лучшими усилиями карандашом и, как полагали, наживал состояние.

Достопочтенный Дэйнс Баррингтон имеет следующую запись о раннем таланте Лоуренса в своих «Разночтениях»: «Этому мальчику сейчас (а именно в феврале 1780 года) почти десять с половиной лет; но в возрасте девяти лет, без малейшего обучения со стороны кого-либо, он был способен копировать исторические картины в мастерском стиле, а также удивительно преуспевал в собственных композициях, особенно в «Петре, отрекающемся от Христа». Примерно за семь минут он почти всегда умудрялся нарисовать сильное сходство с любым присутствующим лицом, что обычно имело много свободы и грации, если сюжет позволял».

«СУД НАД КОРОЛЕВОЙ КАТЕРИНОЙ» ХАРЛОУ.

Эта знаменитая картина (известная также как «Семья Кембл», поскольку на ней представлены их портреты) была последней и самой почитаемой работой Дж. Х. Харлоу, которого сэр Томас Лоуренс великодушно характеризует как «самого многообещающего из всех наших художников». Картина была начата и закончена в 1817 году; сразу после ее выставки в Королевской академии она была прекрасно скопирована в технике меццо-тинто Дж. Клинтом; и гравюра в свое время, вероятно, пользовалась большей популярностью, чем любое другое произведение своего класса. Известно, что пробный оттиск реализовывался более чем за двадцать гиней.

Картина написана на панели из красного дерева, которая, как утверждается, обошлась художнику в 15 фунтов; она имеет толщину полтора дюйма и размер около семи на пять футов. Она возникла по инициативе мистера Т. Уэлша, профессора музыки, который в первом случае заказал Харлоу написать для него портрет миссис Сиддонс в размере «кит-кэт» в роли королевы Катерины в пьесе Шекспира «Генрих VIII», добавив несколько сценических аксессуаров на заднем плане. За этот портрет Харлоу должен был получить двадцать пять гиней; но идея изобразить всю сцену пришла художнику, который вместе с мистером Уэлшем убедил большинство актеров позировать для своих портретов; в дополнение к ним есть портреты друзей обеих сторон, включая самого художника. Сумма, окончательно выплаченная мистером Уэлшем за картину, составила сто гиней; и такая же сумма была выплачена мистером Криббом за разрешение Харлоу гравировать известную гравюру, о которой мы уже упоминали.

Харлоу был многим обязан Фюсли за его критические замечания к этой картине: когда он впервые увидел ее, в основном в подмалевке, он сказал: «Я не одобряю общую композицию вашей работы, и я вижу, что вы придадите ей мощный эффект света и тени; но у вас здесь композиция из более чем двадцати фигур, или, я должен скорее сказать, частей фигур, потому что вы не показали ни одной ноги или ступни, что делает ее очень дефектной. Теперь, если вы не знаете, как рисовать ноги и ступни, я покажу вам», и, взяв мелок, он нарисовал две на обшивке комнаты. Харлоу воспользовался этими инструкциями, и в следующий раз, когда Фюсли увидел картину, вся композиция на переднем плане была изменена. Затем он сказал Харлоу: «До сих пор вы сделали хорошо; но теперь вы не ввели фигуру со спины, чтобы направить взгляд зрителя вглубь картины»; и затем указал, какими средствами он может улучшить ее в этой детали. Соответственно, Харлоу ввел двух мальчиков, которые поднимают подушку.

Было заявлено, что большинство актеров в этой сцене позировали для своих портретов на этой картине. Джон Кембл, однако, отказался, когда его попросил об этом мистер Уэлш, подкрепив свой отказ нецензурной бранью. Харлоу, однако, не собирался сдаваться; и он фактически нарисовал портрет Кембла в одной из театральных лож театра Ковент-Гарден, пока великий актер играл свою роль. Досаду, которую такая уловка должна была вызвать у человека с темпераментом Кембла, можно себе представить. Эгертон, Поуп и Стивен Кембл были последовательно написаны в роли Генриха VIII, причем художник оставил себе последнюю. Голова Чарльза Кембла также была написана дважды; первая, которая стоила ему многих сеансов, была признана им самим и другими очень успешной. Художник думал иначе; и, вопреки желанию и протесту мистера Кембла, он однажды утром закрасил одобренную голову: однако через день или два, полностью по памяти, Харлоу переписал портрет с большей точностью. Утверждается, что от миссис Сиддонс потребовался только один сеанс: дело в том, что великая актриса часто держала поднятую руку, пока не могла больше держать ее поднятой, и величественная конечность была закончена с другого оригинала.

СМЕРТЬ КОРРЕДЖО.

Говорят, что к концу дней Корреджо каноники одной из церквей, которую он был нанят украсить, были настолько разочарованы работой, что, чтобы оскорбить его, заплатили ему цену медью; что ему пришлось нести эту недостойную ношу восемь миль под палящим солнцем; длина пути, тяжесть груза и подавленность духа вызвали лихорадку, которая за три дня свела его в могилу.

Среди многих легенд об этом прославленном художнике говорится, что в молодости он долго и пристально смотрел на одну из картин Рафаэля — его лоб покраснел, глаза заблестели, и он воскликнул: «Я тоже художник». Тициан, когда впервые увидел его работы, воскликнул: «Если бы я не был Тицианом, я хотел бы быть Корреджо».

УДАЧНАЯ ПОКУПКА.

Весной 1837 года мистер Атерстоун купил за несколько гиней «Магдалину» Корреджо на аукционе, где увидел ее среди кучи испорченных холстов, которые прислал на продажу один любитель (не знаток) картин. Этот джентльмен купил ее в Италии за 100 фунтов, восхищаясь ее красотой, но не зная ее ценности. Она была в идеальной сохранности; в величайшем стиле Корреджо: и по колориту превосходила по яркости и глубине тона даже знаменитые образцы в Национальной галерее.

«СМЕРТЬ ЛОРДА ЧАТЕМА» КОПЛИ.

Вашингтон, увидев эту картину, заметил: «эта работа, сама по себе весьма ценная, становится в моих глазах более достойной, когда я вспоминаю, что Америка дала жизнь знаменитому художнику, который ее создал». Картина имеет десять футов в длину и семь футов шесть дюймов в высоту. Художник отказался от полутора тысяч гиней за нее; она была приобретена, мы не знаем по какой цене, графом Ливерпулем, который имел обыкновение говорить, что такая работа должна быть не в его владении, а в общественном. Эти слова не остались без внимания сына графа, который щедро подарил ее Национальной галерее.

КОРРЕДЖО ГЕРЦОГА ВЕЛЛИНГТОНА.

Аллан Каннингем приходит в восторг, говоря об этой чудесной картине, захваченной Веллингтоном при Виттории. «Размер ее невелик, около пятнадцати дюймов в квадрате или около того; но истинный гений может творить чудеса в малом объеме. Центральный свет картины совершенно небесный; мы никогда не видели ничего столь невыносимо блестящего; она преследовала нас по комнате в Эпсли-хаусе и совершенно затмила свет своих картин-компаньонов. Жозеф Бонапарт, не только хороший король, но и хороший знаток живописи, имел эту изысканную картину в своей карете, когда ход битвы повернулся против него: она была передана в коллекцию победителя».

ДЖОТТО И СВИНЬИ.

Однажды, когда художник Джотто совершал свою воскресную прогулку в лучшем наряде с компанией друзей во Флоренции и был в середине длинной истории, мимо внезапно пробежали свиньи; и одна из них, пробежав между ног художника, сбила его с ног. Когда он снова встал на ноги, вместо того чтобы произнести страшную клятву на свинью в день Господень, как мог бы сделать более суровый человек, он заметил, смеясь: «Люди говорят, что эти звери глупы, но мне кажется, что у них есть некоторое чувство справедливости; ибо я заработал несколько тысяч крон на их щетине, но за всю свою жизнь не дал ни одной из них даже половника супа».

КАК УИЛКИ СТАЛ ХУДОЖНИКОМ.

Сэр Джон Синклер, однажды обедая в компании с Уилки, спросил в ходе разговора, не привело ли его к выбору профессии какое-либо особое обстоятельство. Сэр Джон поинтересовался: «Был ли у вашего отца, матери или кого-либо из ваших родственников дар к живописи? Или что побудило вас заняться этим искусством?» На что Уилки ответил: «По правде говоря, сэр Джон, это вы сделали меня художником». — «Как, я?» — воскликнул баронет. — «У меня никогда не было удовольствия встречать вас раньше». Уилки затем дал следующее объяснение: «Когда вы составляли «Статистический отчет Шотландии», мой отец, который был священником в Файфе, вел с вами обширную переписку относительно своего прихода, в ходе которой вы прислали ему цветной рисунок солдата в форме вашего полка Хайлендских ополченцев. Я был так восхищен этим зрелищем, что постоянно рисовал его копии; и таким образом, незаметно, я превратился в художника».

ЧИМАБУЭ И ДЖОТТО.

В 1300 году Джованни Чимабуэ и Джотто, оба из Флоренции, первыми заявили о естественном достоинстве и оригинальности искусства; и история этих прославленных друзей поучительна и романтична. Первый был джентльменом по рождению и образованию и принес в свое искусство знание поэзии и скульптуры Греции и Рима. Последний был пастухом; когда на него снизошло вдохновение искусства, он пас свои стада среди холмов; и его первыми попытками в искусстве было рисование своих овец и коз на скалах и камнях. Случилось так, что Чимабуэ, который тогда был на пике славы, заметил эскизы одаренного пастуха; вступил с ним в разговор; услышал из его собственных уст его естественные представления о достоинстве искусства; и был настолько очарован его композициями и беседой, что увез его во Флоренцию и стал его близким и задушевным другом и соратником. Они нашли итальянскую живопись грубой по форме, без духа и без чувства. Они полностью вложили свои сердца в свои композиции, и по сей день их работы высоко ценятся за серьезное достоинство характера и оригинальность замысла. Из этих великих флорентийцев Джотто, пастух, по общему признанию, более выдающийся: в нем мы видим рассвет, или, скорее, восход солнца, более полного света Рафаэля.

МИКЕЛАНДЖЕЛО В ДЕТСТВЕ И СТАРОСТИ.

Этот великий человек с младенчества проявлял сильную склонность к рисованию и сделал в нем столь ранние успехи, что, как говорят, в возрасте четырнадцати лет он исправлял рисунки своего учителя Доменико Гирландайо. Когда Микеланджело был уже стариком, один из этих рисунков был показан ему, и он сказал: «В юности я был лучшим художником, чем сейчас».

«МАРШ В ФИНЧЛИ» ХОГАРТА.

Эта знаменитая картина была разыграна художником в лотерею. Было подписано 1843 шанса; Хогарт передал оставшиеся 167 билетов Воспитательному дому и в ту же ночь доставил картину управляющим. Счастливый номер, как правило, указывается как находившийся среди билетов, которые художник передал Дому; однако в «Gentleman’s Magazine» рассказывается, хотя и анонимно, что обладательницей счастливого номера была дама, которая намеревалась подарить его Воспитательному дому; но поскольку кто-то предположил, какая дверь откроется для скандала, если кто-либо из ее пола сделает такой подарок, он был передан Хогарту с явным условием, что он должен быть представлен от его собственного имени.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ МИНИАТЮРЫ.

Мистер Гордон рассказывает: «М. Аверани, молодой французский художник во Флоренции, обладал необычайным талантом к копированию миниатюр, придавая им всю силу масла. Я часто видел его за работой в галерее и купил у него искусную копию «Форнарины» Рафаэля и одну из «Венеры Веститы» Тициана в Палаццо Питти, которая, как говорят, является единственной миниатюрой, написанной этим великим человеком. Она имела много общего с характером королевы Марии Стюарт, была написана на золотом фоне, обладала большой силой и была высоко закончена. Я дал художнику его цену, шесть цехинов, и привез ее в Англию. Когда я распродавал свои предметы искусства на Слоун-стрит перед тем, как обосноваться в Шотландии, эта миниатюра произвела фурор в каталоге. Драгоценность была куплена джентльменом за пятьдесят пять гиней. Я думал, что очень хорошо справился с этой сделкой, пока не увидел ее в рекламе в «Morning Chronicle», где говорилось, что «оригинальный портрет Марии, королевы Шотландии, несомненная работа Тициана, стоимостью одна тысяча гиней, можно увидеть по адресу: Пэлл-Мэлл, 14; цена билета 2 шиллинга 6 пенсов». Наживка сработала; владелец положил в карман три или четыре сотни фунтов от выставки и продал портрет за семь или восемьсот фунтов. Вот я и стал невинным соучастником величайшего надувательства, которое когда-либо практиковалось на публике. Как произведение искусства она стоила всего, что я за нее получил; и мне предлагали почти эту сумму друзья, знавшие всю ее историю. Я понимаю, что покупателем этой прекрасной миниатюры был дворянин».

ПОЗИРОВАНИЕ ДЛЯ МУЖА.

Джон Эстли, художник, родился в Уэме, в Шропшире. Он был учеником Хадсона и находился в Риме примерно в то же время, что и сэр Джошуа Рейнольдс. После возвращения в Англию он отправился в Дублин, практиковал там как художник в течение трех лет и за это время заработал 3000 фунтов. Когда он ехал обратно в Лондон в своей собственной почтовой карете с форейтором, он задержался в окрестностях и, посетив собрание в Натсфорде, увидел там леди Дэниел, вдову, которая была настолько очарована им, что ухитрилась позировать ему для портрета, а затем предложила ему свою руку, которую он сразу принял. Бедный Эстли на склоне лет был обеспокоен размышлениями о расточительстве своих ранних дней и был преследуем опасениями нищеты и нужды. Он скончался в своем доме, Дакенфилд Лодж, Чешир, 14 ноября 1787 года и был похоронен в церкви той деревни.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ.

Уиллс, портретист, не был очень успешен в своей профессии, поэтому оставил ее и, получив либеральное образование, принял сан. Он был в течение нескольких лет викарием Кэнонса в Миддлсексе, а после смерти настоятеля получил приход. В 1768 году он был назначен капелланом уставного Общества художников; и в том же году он прочитал проповедь в церкви Ковент-Гарден в день Святого Луки; текст был взят из книги Иова, глава xxxvii, стих 14 — «Стой и рассматривай чудные дела Божии». Эта проповедь была впоследствии напечатана по просьбе Общества; но Уиллс недолго наслаждался своим назначением из-за споров, которые вспыхнули среди членов.

ЩЕДРОСТЬ КАНОВЫ.

Знаменитый итальянский скульптор Канова, даже став богатым и титулованным, остался таким же простым и непритязательным человеком, каким был в годы своей безвестной и скромной юности. Он совершенно не заботился о личной роскоши. Не только пенсию в 3000 крон, пожалованную ему Папой вместе с титулом маркиза, но и значительную часть богатства, нажитого своим трудом, он раздавал на благотворительность и помощь нуждающимся художникам. Однажды, когда случился неурожай, он всю зиму кормил бедняков своей родной венецианской деревни за собственный счет. То, как он оказывал свои милости, делало ему дополнительную честь. Один бедный, гордый и посредственный живописец вместе со всей семьей оказался на грани голодной смерти. Канова знал, что этот человек откажется от подачки, и, из уважения к его чувствам, поступился собственным вкусом. Он попросил его написать картину, предоставив выбор сюжета и размера самому художнику, и сказал, что выделил на это 400 скуди (не менее 100 фунтов стерлингов), половину из которых вручил сразу, а вторую половину пообещал прислать по завершении работы; добавив при этом, что чем скорее он ее получит, тем будет довольнее.

ТЩЕСЛАВИЕ ХОГАРТА.

Хогарт проявлял немалое тщеславие в отношении своих претензий на звание портретиста. Однажды, обедая у доктора Чеселдена, он услышал, что Джон Фрик, хирург больницы Святого Варфоломея, заявил в кофейне «Дик», будто Грин в композиции так же выдающся, как Гендель. «Этот малый, Фрик, — воскликнул Хогарт, — вечно несет всякую чепуху. Гендель — гигант в музыке, а Грин — лишь легкий композитор в духе Флоримеля». «Да, но, — заметил другой, — Фрик объявил, что вы такой же хороший портретист, как Ван Дейк». «Тут он был прав, — сказал Хогарт, — так оно и есть, дайте мне только время и позвольте самому выбрать натуру».

Пиша о себе, Хогарт говорит: «Портрет, который я написал с наибольшим удовольствием и в котором особенно стремился преуспеть, был портрет капитана Корама для Воспитательного дома»; и добавляет, намекая на критику в свой адрес как портретиста: «Если я такой никудышный художник, как утверждают мои враги, то довольно странно, что эта работа, одна из первых, написанных мною в натуральную величину, выдержала двадцатилетнюю конкуренцию и повсеместно считается лучшим портретом в этом месте, несмотря на то, что лучшие живописцы королевства приложили все свои таланты, чтобы превзойти ее».

ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ДОМ И КОРОЛЕВСКАЯ АКАДЕМИЯ ХУДОЖЕСТВ.

То, что шпиль Тентерден стал причиной образования отмелей Гудвин, кажется не более странным, чем то, что Королевская академия художеств зародилась в Воспитательном доме. Тем не менее, так оно и было. Больница была основана в 1739 году, и через несколько лет было возведено нынешнее здание; но поскольку доходы благотворительного учреждения не могли должным образом расходоваться на украшения, многие ведущие художники того времени щедро дарили картины для различных помещений больницы. Их разрешалось показывать публике по предварительной записи, и благодаря этому они стали одной из достопримечательностей столицы. Картины оказались весьма привлекательными, и этот успех навел на мысль об организации ежегодной выставки объединенных художников, учреждение которой стало предтечей Королевской академии в Адельфи в 1760 году. Таким образом, в стенах Воспитательного дома любопытствующие могут увидеть состояние британского искусства до той эпохи, когда король Георг III впервые оказал поддержку историческому таланту Уэста.

Среди первых «управляющих и опекунов» больницы мы находим Уильяма Хогарта, который щедро жертвовал свои деньги, а также отдавал свое время и талант на осуществление замыслов своего друга, почтенного капитана Корама, чьим усердием и человеколюбием была основана больница. Первой художественной помощью Хогарта стала гравировка заставки для доверенности, составленной для сбора пожертвований на нужды благотворительности; затем Хогарт преподнес больнице гравированную пластину с изображением Корама.

Среди первых художественных покровителей благотворительного учреждения мы находим скульптора Рисбрака, Хеймана, украшавшего сады Воксхолл, Хаймора, Хадсона и Аллана Рэмзи, а также Ричарда Уилсона, принца английских пейзажистов. Они часто встречались в больнице и таким образом вместе способствовали развитию благотворительности и искусств; ибо выставка их пожертвованных картин и прочего привлекала ежедневную толпу посетителей в роскошных экипажах; а посещение Воспитательного дома стало самым модным утренним времяпрепровождением в царствование Георга II. Территория перед больницей служила местом для прогулок, а парчовые шелка, трости с золотыми набалдашниками и кружевные треугольные шляпы (Эгем, Стейнс и Виндзор) составляли пеструю толпу в Ламбс-Кондуит-Филдс.

Очень интересную серию биографических очерков о «художниках Воспитательного дома» с каталогом картин, подаренных ими, можно найти в «Памятных записках, или Хрониках» больницы мистера Браунлоу. Среди картин Хогарта — «Моисей, представленный дочери фараона», «Марш в Финчли» и «Портрет капитана Корама». Здесь также находятся: «Чартерхаус» Гейнсборо, «Больницы Святого Георгия и Воспитательная» Уилсона, «Портрет Генделя» Кнеллера, «Граф Дартмут» Рейнольдса, картон «Избиение младенцев» Рафаэля, алтарный образ часовни «Христос, представляющий маленького ребенка» Уэста, портрет «Графа Маклсфилда» Уилсона, «Доктор Мид» Аллана Рэмзи, «Георг II» Шеклтона, «Поклонение волхвов» Казали, портрет мелками «Тейлора Уайта» Коутса, «Пейзаж» Ламберта, «Морской пейзаж» Брукинга и др.

ГРАВЮРЫ МАКАРДЕЛЛА.

МакАрделл (говорит Смит в «Жизни Ноллекенса») проживал в «Золотом шаре» на Генриетта-стрит в Ковент-Гардене. О многочисленных и великолепных произведениях этого превосходного гравера картин сэра Джошуа ничего нельзя добавить после заявления самого Рейнольдса, что «гравюры МакАрделла обессмертят его»; однако я рискну добавить еще одно замечание, а именно: этот гравер даровал бессмертие и самому себе своей изумительной гравюрой с картины Хогарта «Капитан Корам», основатель Воспитательного дома. Блестящий оттиск этой головы в наилучшем возможном состоянии, по моему скромному мнению, превосходит все, что существует в технике меццо-тинто.

НЕУДАЧНАЯ ТОЧНОСТЬ.

Лиотар, швейцарский художник, приехавший в эту страну в царствование Георга II и проживший здесь два года, наиболее известен своими работами мелками. Его сходство было максимально точным, даже слишком похожим, чтобы понравиться тем, кто ему позировал: так, в первый год у него было много заказов, а во второй — очень мало. Лишенный воображения, а можно подумать, и памяти, он не мог изобразить ничего, кроме того, что видел перед глазами. Веснушки, следы от оспы, все находило свое место; не столько из верности натуре, сколько потому, что он не мог представить себе отсутствие чего-либо, что представало перед его взором. Истина преобладала во всех его работах, грация — лишь в немногих или ни в одной. Не было легкости и в его контурах; во всех его портретах чувствовалась скованность бюста. Отсутствие заказов у Лиотара, следовательно, легко объяснимо.

БЕССМЕРТИЕ ЖИВОПИСИ.

Больно думать о том, как скоро погибнут и исчезнут картины Рафаэля, Тициана, Корреджо и других прославленных мужей. «Как долго, — спросил Наполеон Давида, — продержится картина?» «Около четырех или пятисот лет — прекрасное бессмертие!» Поэт размножает свои труды с помощью дешевого материала; и Гомер, и Вергилий, и Данте, и Тассо, и Мольер, и Мильтон, и Шекспир могут бросить вызов забвению; скульптор запечатлевает свои замыслы в металле или мраморе и надеется пережить крушение наций или несправедливость времени; но живописец доверяет недолговечному холсту или дереву видения своей фантазии и умирает с твердой уверенностью, что жизнь его творений будет недолгой в той земле, которую они украшают.

«ПАК» СЭРА ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДСА.

Этот веселый бесенок — портрет ребенка, написанный без какой-либо конкретной цели в отношении характера. Когда олдермен Бойделл увидел его, он сказал: «Сэр Джошуа, если вы превратите эту прелестную вещь в Пака для моей Шекспировской галереи, я дам вам за нее сто гиней». Президент улыбнулся и сказал немногое, как было у него заведено: несколько часов счастливого труда сделали картину такой, какой мы ее видим.

КАРТОН РАФАЭЛЯ «ИЗБИЕНИЕ МЛАДЕНЦЕВ».

Этот картон попал в Воспитательный дом по условному завещанию принца Хора, эсквайра. Хейдон описывает его как «один из лучших в мире примеров разнообразия выражения и красоты композиции как произведения высокого искусства». Это центральная часть одного из лучших картонов, принадлежавших к серии, выполненной Рафаэлем по заказу Льва X и впоследствии отправленной во Фландрию для копирования в гобеленах для экспозиции в Ватикане.

Первоначальное количество картонов было тринадцать; но из-за того, что фламандские ткачи разрезали их на полосы для своих станков после того, как гобелены были выполнены и отправлены в Рим, оригинальные картоны остались лежать в ящиках в перемешанном виде.

Когда Рубенс был в Англии, он рассказал Карлу I об их состоянии; и король, обладавший тончайшим вкусом, пожелал их приобрести. Были куплены семь целых картонов — все, что, как можно предположить, осталось, — и отправлены его величеству; что стало или стало с остальными, никто не знает; но кое-где по всей Европе появлялись фрагменты. В Оксфорде есть две или три головы; и мы полагаем, что другие есть у герцога Гамильтона или Баклю. После несчастий Карла картоны, находящиеся сейчас в Хэмптон-Корте, были проданы вместе с остальной прекрасной коллекцией его величества; но по прямому приказу Кромвеля они были выкуплены за триста фунтов. В царствование Карла II их предлагали Франции за четырнадцать тысяч франков, но Карла отговорили от их продажи.

Вышеупомянутая часть «Избиения младенцев» была продана в Вестминстере много лет назад как спорное имущество. Отец принца Хора перед продажей объяснил состоятельному другу, какое великое сокровище собираются выставить на торги, и убедил его предоставить необходимые деньги при условии раздела имущества. К его великому удивлению, он купил его за двадцать шесть фунтов; а его друг, не имевший вкуса, сказал мистеру Хору, что если тот напишет его и его семью, он откажется от своих прав.

Эти подробности мистер Хейдон узнал от принца Хора, сына; они изложены в письме художника к мистеру Ливсли в Воспитательный дом от 3 октября 1837 года, в котором Хейдон предлагает лучше экспонировать работу как образец для изучения; и вскоре после этого управляющие больницы отправили картон в качестве займа в Национальную галерею, где его теперь можно увидеть и изучить.

ДЖАРВИС СПЕНСЕР.

Спенсер был миниатюристом большой известности, современником Хогарта. Изначально он был слугой джентльмена, но, имея природную склонность к искусству, развлекался рисованием. Случилось так, что один из членов семьи, у которой он жил, позировал для портрета миниатюристу, и когда работа была завершена, ее показали Спенсеру, который сказал, что, по его мнению, мог бы ее скопировать. Ему позволили сделать попытку, и его успех был столь велик, что семья, у которой он жил, сразу же взяла его под свое покровительство, и благодаря их связям он стал модным художником того времени.

ХУДОЖНИК ПО ДРАПИРОВКАМ.

Питера Джонса, ученика Хадсона, можно считать портретистом, хотя его главное мастерство заключалось в написании драпировок. В этой области искусства, столь полезной для модного портретиста, он часто использовался Рейнольдсом, Коутсом и Уэстом. Многие из лучших ростовых портретов сэра Джошуа — те, для которых Джонс писал драпировки: среди них был портрет леди Элизабет Кеппелл в платье, которое она носила в качестве подружки невесты королевы: за это Джонсу заплатили двенадцать гиней; но сэр Джошуа не был особенно щедр в таких случаях, на что Джонс не преминул пожаловаться. Когда была основана Королевская академия, он был избран одним из ее членов.

«СТРАННОЕ» ПРИКЛЮЧЕНИЕ.

Следующий анекдот о сэре Роберте Стрэндже (говорит Смит) был рассказан мне покойным Ричардом Купером, который обучал королеву Шарлотту рисованию и некоторое время был учителем рисования в Итонской школе. «Роберт Стрэндж, (говорит Купер), был моим соотечественником, северным британцем, который отслужил свой срок у моего отца в качестве гравера и был солдатом в армии мятежников 1745 года. Случилось так, что когда герцог Уильям обратил их в бегство, Стрэндж, найдя дверь открытой, пробрался в дом, поднялся на второй этаж и вошел в комнату, где молодая леди сидела за рукоделием и пела. Юный Стрэндж умолял ее о защите. Леди, не вставая и ничуть не смутившись, попросила его залезть под ее кринолин. Он немедленно наклонился, и любезная женщина укрыла его. Вскоре после этого в доме был проведен обыск; леди продолжала свою работу, напевая, как и прежде; солдаты, войдя в комнату и решив, что мисс Лансдейл одна, почтительно удалились. Роберт, как только обыск закончился, будучи освобожденным из своего укрытия, поцеловал руку своей защитницы, и в этот момент впервые влюбился. Он женился на этой леди; и никто, несмотря на ранние трудности, не жил счастливее».

Впоследствии Стрэндж стал лояльным человеком, хотя долгое время мечтал о помиловании своим королем, который, однако, милостиво примирился с ним, а впоследствии посвятил его в рыцари. Сэр Роберт был добросовестным издателем при рассылке подписных оттисков гравюр; он никогда не делал больше пробных оттисков, чем было заказано, и каждое имя наносилось на гравюру по мере ее выхода из печати, если только она не была бракованной, и тогда ее уничтожали; а не откладывали для будущей продажи, как это было принято у некоторых наших поздних издателей.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ КЛУБА БИФШТЕКСА.

Джордж Ламберт в течение многих лет был главным декоратором театра Ковент-Гарден; и, будучи человеком весьма почтенным по характеру и профессии, он часто принимал у себя во время работы знатных особ. Поскольку часто случалось, что он был слишком занят делами, чтобы покинуть театр ради обеда, он довольствовался бифштексом, поджаренным на огне в мастерской. К этой скромной трапезе иногда присоединялись его посетители: общительность случайной встречи вдохновила компанию на решение основать клуб, что и было сделано под названием «Клуб бифштекса»; и компания периодически собиралась в мастерской. Членам клуба впоследствии было предоставлено отдельное помещение в театре, где собрания проводились в течение многих лет; но после того, как Ковент-Гарден был в последний раз перестроен, место встреч было перенесено в таверну «Шекспир». Затем оно было перенесено в театр Лицеум на Стрэнде, после разрушения которого пожаром в 1830 году место встреч было перенесено в кофейню Бедфорд в Ковент-Гардене. Режим клуба — это подача бифштексов, за которыми следует тушеный сыр в серебряных блюдах. Количество членов составляет всего двадцать четыре человека; а дни встреч — каждую субботу с ноября до конца июня.

РАННИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ УИЛКИ.

Джон Бернет учился вместе с Уилки в первые четыре года своих занятий в Академии попечителей в Эдинбурге; а после приезда в Лондон в 1806 году был свидетелем прогресса почти каждой картины бытового жанра, которую тот написал. Бернет рассказывает, что Уилки всегда первым приходил на лестницу, ведущую в Академию (которая тогда располагалась на площади Сент-Джеймс), стремясь не потерять ни минуты из часов рисования; и эта любовь к искусству, превосходящая все другие удовольствия, оставалась с ним до конца, даже когда успех дал ему возможность предаваться отдыху и искать развлечений. Когда он был в Академии, его сосредоточенность привлекала внимание более легкомысленных студентов, которые имели обыкновение обстреливать его маленькими шариками из мягкого хлеба. Как он был одним из первых, кто приходил, так и одним из последних уходил. После часов занятий в Академии, которые были с десяти до двенадцати часов утра (лучшее время дня для работы), те, кто был учениками, возвращались к своим профессиям; но Уилки неизменно возвращался в свою квартиру, чтобы там продолжить то, что было начато в Академии, копируя свои собственные руки и лицо в зеркале: таким образом, как бы прививая великие принципы античности на основу природы.

ОБЕДЫ СЭРА ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДСА.

Сэр Джошуа, по-видимому, был не самым организованным хозяином в своем гостеприимстве. «Часто обеденный стол, накрытый на семь или восемь персон, должен был вместить пятнадцать или шестнадцать; ибо часто, накануне обеда, сэр Джошуа соблазнял дневных посетителей намеком на то, что Джонсон, Гаррик или Голдсмит будут обедать здесь. И нехватка мест была не единственной трудностью. Столь же часто возникала нехватка ножей и вилок, тарелок и стаканов. В чем-то в том же стиле было и обслуживание; кухня должна была поспевать за посетителями; и легко было узнать гостей, лучше всего знакомых с домом, по тому, что они никогда не забывали немедленно потребовать пива, хлеба или вина, чтобы успеть получить их до того, как закончится первое блюдо и начнется полная неразбериха. Однажды сэра Джошуа удалось убедить снабдить свой стол обеденными стаканами и графинами; и они действительно помогли сэкономить время; однако, поскольку они были разбиты в процессе обслуживания, его так и не удалось убедить заменить их. «Но эти пустяковые затруднения, — говорит мистер Кортни, описывая их сэру Джеймсу Макинтошу, — лишь способствовали веселью и особому удовольствию от приема». Не о вине, блюдах и кулинарии, не о рыбе и оленине говорили или рекомендовали: те часы общения, та беспорядочная застольная беседа имели гораздо более изысканный вкус и доставляли гораздо больше удовольствия. И среди всей оживленной суеты своих гостей хозяин сидел совершенно невозмутимо; всегда внимательный к тому, что говорилось, никогда не обращая внимания на то, что ели или пили, и предоставляя каждому полную свободу заботиться о себе самим». — Жизнь Голдсмита, автор Форстер.

ПОИСК ХУДОЖНИКА.

Брукинг, маринист редкого дарования, живший в середине прошлого века, как и многие художники того времени, работал на лавки. Мистер Тейлор Уайт, казначей Воспитательного дома, однажды увидел несколько морских пейзажей этого художника в витрине магазина на Касл-стрит, Лестер-сквер. Он спросил его имя, но торговец ответил уклончиво, сказав мистеру Уайту, что, если он пожелает, он может достать другие картины того же художника. Брукинг имел обыкновение писать свое имя на картинах, но эта отметка так же часто стиралась лавочником, прежде чем он выставлял их в витрину. Однако случилось так, что художник принес домой картину, на которой было начертано его имя; и поскольку хозяина не было дома, его жена, принявшая ее, поставила ее в витрину, не стирая подписи. К счастью, мистер Уайт увидел картину до того, как ее убрали, и таким образом узнал имя художника, чьими работами он так восхищался. Он немедленно дал объявление, чтобы художник встретился с ним у определенного оптового торговца полотном в Сити. На это приглашение Брукинг поначалу не обратил внимания; но, увидев его повторение с заверением в выгоде для того, кому оно адресовано, он благоразумно откликнулся на него и встретился с мистером Уайтом, который с того времени стал его другом и покровителем. Один из морских пейзажей Брукинга висит в Воспитательном доме: он был написан за восемнадцать дней и является, в целом, первоклассной картиной. — «Памятные записки Воспитательного дома», автор Браунлоу.

ПОРТРЕТЫ РЕЙНОЛЬДСА И ЛОУРЕНСА.

Сэр Д. Уилки в своих замечаниях о портретной живописи говорит: «Никакие изображения женского характера не сравнялись по сладости и красоте с женскими портретами сэра Джошуа Рейнольдса; однако современник заметил, что это было достигнуто в значительной степени за счет сходства. Хоппнер, который сам отличался красотой, которой он наделял женские образы, заметил, что даже для него было удивительно, что Рейнольдс мог отдавать портреты с таким малым сходством с оригиналами. Это, действительно, в его дни приводило к тому, что портреты оставались у него на руках или поворачивались лицом к стене, которые, с тех пор как исчезли средства сравнения сходства, засияли во всем блеске грации и элегантности, которым позавидовали бы оригиналы, если бы они когда-либо ими обладали». Я могу добавить к этому то, что замечено о сэре Томасе Лоуренсе: его сходства прославлялись как самые успешные в его время; однако никакие сходства не возвышали так сильно и не утончали больше оригиналы. Он хотел уловить выражение, а не копировать черты лица. Его достижение сходства было самым трудоемким: один выдающийся человек, который удостоил его сорока сеансами позирования только для головы, заявил, что он был самым медленным художником, которому он когда-либо позировал, а позировал он многим.

Этот выдающийся человек (говорит Бернет в своих «Практических эссе»), я полагаю, был сэр Вальтер Скотт. Картина была написана для его величества, и Лоуренс очень хотел сделать ее лучшей из всех, написанных с такого знаменитого персонажа. В другое время, однако, сэр Томас был так же ловок со своим карандашом, как и любой художник. Я помню, как он упоминал, что написал портрет Каррана, знаменитого ирландского адвоката, за один день; он пришел утром, остался на обед и ушел в сумерках; или, как выразился Лоуренс, цитируя своего любимого автора,

“From morn till noon,

From noon to dewy eve.”

БЛАГОДАРНОСТЬ ЦОФФАНИ.

Цоффани был уроженцем Франкфурта и приехал в Англию как художник небольших портретов, когда ему было около тридцати лет. Он был нанят Георгом III и писал портреты королевской семьи. Он был знаменит своими небольшими ростовыми портретами и написал несколько картин с Гарриком и его современниками в драматических сценах. Он был нанят королевой для написания вида трибуны во Флоренции; и пока он был там, его заметил император Германии, который спросил его имя; а услышав его, спросил, какой он национальности. Цоффани ответил: «Англичанин». «Почему же, — сказал император, — ваше имя немецкое!» «Правда, — ответил художник, — я родился в Германии; это было случайно: я называю своей страной ту, где я был под защитой».

Цоффани был принят в члены Королевской академии в 1783 году. Впоследствии он отправился в Ост-Индию, где стал любимцем набоба Ауда и сколотил солидное состояние, с которым вернулся в Англию и поселился в Стрэнд-он-зе-Грин. Находясь там, он преподнес большую и хорошо исполненную картину «Тайная вечеря» в качестве алтарного образа часовне Святого Георгия, тогда недавно построенной, где она остается и по сей день. Каждая голова на картине (за исключением головы Христа) — это портрет. Здесь есть портрет самого Цоффани; остальные были портретами людей, живших тогда в Стрэнд-он-зе-Грин и Старом Брентфорде. У Цоффани в хозяйстве была няня, обладавшая красивыми руками, которые он то и дело писал на своих картинах.

ПОКРОВИТЕЛЬСТВО ИСКУССТВУ.

Страдать от недостатка проницательности со стороны знати и народа, по-видимому, судьба художников в этой стране. Раньше было ничуть не лучше, чем в наше время. Хогарту приходилось продавать свои картины в лотерею, а Уилсон был вынужден удалиться в Уэльс, поскольку там была более дешевая жизнь. Комитет Британского института купил картину Гейнсборо за одиннадцатьсот гиней и преподнес ее Национальной галерее как пример совершенства; однако эта самая картина годами висела в мастерской художника без покупателя; цена была всего пятьдесят фунтов. В наше время, говорит Джон Бернет, «возьмем для примера случай с сэром Дэвидом Уилки; художником, который основал школу искусства, неизвестную ранее в этой или любой другой стране — сочетание изобретательности Хогарта с живописными достоинствами Остаде и Тенирса; однако работы этого художника по его приезде в Лондон в 1804 году были выставлены в витрине магазина на Чаринг-Кросс за несколько фунтов; а работа, за которую он мог получить только пятнадцать гиней, была продана на днях за восемьсот. Показывают ли такие сделки вкус или проницательность публики? Лорд Мэнсфилд считал тридцать фунтов большой суммой за «Деревенских политиков»; а сэр Джордж Бомонт, в качестве своего рода покровительства, дал Уилки заказ написать картину «Слепой скрипач» и заплатил ему пятьдесят гиней за то, что сейчас принесло бы тысячу на публичном аукционе. По-видимому, поэтому можно сделать справедливый вывод, что проницательная публика или покровительствующая знать проявляются только тогда, когда репутация художника делает безопасным его поощрение». — «Практические эссе».

ОПАСНАЯ ОСТРОТА.

Антонио Мор был любимцем Филиппа Испанского, чья фамильярность с ним подвергала жизнь художника опасности; ибо однажды он рискнул ответить на хлопок по плечу, который король в игривый момент нанес ему, растерев немного кармина на руке его величества. Это поведение было принято монархом как шутка; но Мору намекнули, что святой трибунал может расценить это как святотатство; и он бежал, чтобы спасти себя, во Фландрию, где был нанят герцогом Альбой.

ВЕНЕЦИАНСКАЯ ШКОЛА.

Покойный сэр Вальтер Скотт имел обыкновение говорить, что, когда он рассказывал историю, он обычно умудрялся надеть на нее кружевной камзол и треуголку: это хорошая иллюстрация венецианских художников — их истории выглядят как зрелища мелодрамы. — «Эссе» Бернета.

«РОЖДЕСТВО» РЕЙНОЛЬДСА.

Во время пожара в замке Белвуар в октябре 1816 года сгорело несколько картин; среди них было «Рождество» сэра Джошуа Рейнольдса, композиция из тринадцати фигур размером двенадцать на восемнадцать футов. Эта благородная картина была куплена герцогом Ратлендом за 1200 гиней.

ХОЛЛОУЭЙ И «КАРТОНЫ».

Холлоуэй, который так успешно скопировал черными мелками картоны Рафаэля в Хэмптон-Кортском дворце, был эксцентричным гением, глубоко начитанным в Писании, которое он истолковывал самым гнусавым тоном; но было очень интересно слушать его наблюдения о красотах и достоинствах этих шедевров искусства. Мадам Буйе, французская эмигрантка, также занималась теми же сюжетами. Ей покровительствовал Уэст, который дал ей разрешение заниматься во дворце; и говорил, что никогда не видел таких мастерских художественных штрихов карандашом, как у нее.

Однажды утром Холлоуэя нашли в Картонной галерее в ярости. Кто-то написал на картонах, назвав их «жалкой мазней»; и это сильно задело чувства восторженного художника, который с религиозным рвением поклонялся этим работам Рафаэля. Тем не менее, это была гротескная сцена: видеть, как мадам Буйе расхаживает за Холлоуэем по галерее со всей гримасой и интенсивностью француженки, вторя его яростным стенаниям.

ЖИВОПИСЬ ТИЦИАНА.

Сэр Абрахам Хьюм, искусный комментатор «Жизни и творчества Тициана», отмечает: «По-видимому, общепринято считать, что Тициан имел в разные периоды жизни три различных манеры живописи: первая — жесткая и сухая, напоминающая его учителя Джованни Беллини; вторая, приобретенная в результате изучения работ Джорджоне, была более смелой, округлой, богатой по цвету и изысканно проработанной; третья была результатом его зрелого вкуса и суждения и, собственно говоря, может быть названа его собственной — в ней он ввел больше холодных тонов в тени и плоть, приближаясь к натуре ближе, чем всеобщее сияние Джорджоне».

После изложения того немногого, что известно о механических средствах, используемых Тицианом при раскрашивании своих картин, сэр Абрахам замечает: «Великий секрет Тициана, по-видимому, заключался в неустанном упражнении в прилежании, терпении и настойчивости, соединенных с восторженной привязанностью к своему искусству: его обычаем было тратить значительное время на завершение своих картин, работая над ними неоднократно, пока он не доводил их до совершенства; и его максимой было то, что все, сделанное в спешке, не может быть сделано хорошо». По манере и характеру, а также по таланту, Тициана можно не без оснований ассоциировать с самым выдающимся художником, которого когда-либо произвела эта страна, сэром Джошуа Рейнольдсом.

КАРТИНЫ КЭТЛИНА.

Кэтлин, путешественник, родился в Вайоминге, на Саскуэханне: он был обучен праву, но после того, как практиковал два или три года, он продал свою юридическую библиотеку и на вырученные деньги начал карьеру художника в Филадельфии, не имея ни учителя, ни советчика. Через несколько лет делегация индейцев прибыла из диких мест далекого запада в Филадельфию, «обряженная и снаряженная во всей своей классической красоте — со щитом и шлемом — с туникой и мантией, окрашенными и украшенными кисточками точно для палитры художника. В безмолвном и стоическом достоинстве эти владыки леса расхаживали по городу несколько дней, завернутые в свои расписные одежды, с бровями, украшенными перьями боевого орла», а затем отправились в город Вашингтон, оставив Кэтлина сожалеть об их отъезде. Это, однако, заставило его задуматься о сохранении с помощью живописных иллюстраций истории и обычаев этих людей как темы, достойной жизни одного человека; и поэтому он решил, что ничто, кроме потери жизни, не должно помешать ему посетить их страну и стать их историком. Он не мог найти ни защитника, ни пособника своих взглядов; все же он порвал со всеми связями с семьей и домом, и таким образом, твердо решив, вооружившись, снарядившись и запасшись, он отправился в 1832 году и проник в бескрайние и бездорожные дебри Великого Дальнего Запада — посвятив себя созданию привычного и графического портретирования нравов, обычаев и характера интересной расы людей, которые стремительно уходили с лица земли.

Кэтлин провел около восьми лет в индейской стране и в 1841 году привез домой портреты главных лиц из каждого племени, виды их деревень, развлечений и религиозных церемоний; а также коллекцию их костюмов, изделий и оружия. Он был, несомненно, первым художником, который когда-либо взялся за такой труд, задумав донести свой холст до Скалистых гор. Он посетил сорок восемь различных племен, насчитывающих 400 000 душ и в основном говорящих на разных языках. Он привез домой 310 портретов маслом, все написанные в их родных одеждах и в их собственных вигвамах; помимо 200 картин их деревень, вигвамов, игр и религиозных церемоний, танцев, игр с мячом, охоты на буйволов и т. д.; содержащих 3000 фигур в полный рост; вместе с пейзажами и коллекцией костюмов и других искусственных произведений, от размера огромного вигвама до размера погремушки. Ожидалось, что коллекция будет куплена британским правительством и добавлена в Британский музей, но возможность была упущена; и так мы потеряли эти записи о расе наших собратьев, которых мы очень скоро сметем с лица земного шара.

«ПОТОП» МАРТИНА.

Сэр Э. Бульвер-Литтон написал эту красноречивую критику: «Потоп» Мартина — самая простая из его работ; она, пожалуй, и самая ужасающая. Пуссен изобразил до него опустошение наводнения; но не наводнение мира. С воображением, которое пронзает от эффектов к их ужасному и возвышенному воздействию, Мартин дает на той же картине возможное объяснение феномена, который он фиксирует; и в мрачном и встревоженном небе вы видите соединение солнца, луны и кометы. Я считаю это самым великолепным союзом философии и искусства, которым может похвастаться история живописи».

ДОБРОДУШИЕ СЭРА ДЖОШУА.

В 1760 году юноша по имени Бакингем, ученик академии мистера Кинга на Чапел-стрит в Сохо, полагаясь на знакомство своего отца с сэром Джошуа Рейнольдсом, спросил президента, не напишет ли он ему флаг для следующего окончания школы; на что сэр Джошуа добродушно ответил, что если он зайдет к нему в определенное время, он посмотрит, что можно сделать. Мальчик соответственно пошел в сопровождении школьного товарища по имени Уильямсон (рассказчик этого анекдота), когда сэр Джошуа Рейнольдс подарил им флаг размером около ярда, на котором он нарисовал королевский герб. Этот флаг несли в процессии по случаю окончания школы в «Йоркшир Стинго», что было честью для мальчиков и еще большей честью для того, кто его нарисовал и отдал свое ценное время, чтобы способствовать их праздничным развлечениям.

ТОМАС СИДНИ КУПЕР, «АНГЛИЙСКИЙ ПОЛЬ ПОТТЕР».

Поклонники картин мистера Купера в стиле Кейпа будут удовлетворены следующим анекдотом о раннем признании гения художника, приятно рассказанным мисс Митфорд в ее «Белфорд Реджис».

«Где-то в ноябре 1831 года мистер Крибб, декоративный позолотчик в Лондоне (Кинг-стрит, Ковент-Гарден), был поражен маленькой картиной — сценой с домашним скотом в витрине магазина на Грик-стрит в Сохо. Наводя справки о художнике, он не смог узнать о нем никаких сведений; но люди в магазине пообещали найти его. Раз за разом наш настойчивый любитель искусств заходил, чтобы повторить свои вопросы, но всегда безуспешно; пока примерно через три месяца он не обнаружил, что человек, которого он искал, — это мистер Томас Сидни Купер, молодой художник, который много лет жил в Брюсселе в качестве учителя рисования, но был изгнан из этого города революцией, которая лишила его учеников, среди которых были некоторые члены королевской семьи; и, не имея возможности получить работу в Лондоне в качестве художника скота, он, с той щедрой самоотверженностью, которая больше всего облагораживает человека гения, содержал свою семью, делая литографические рисунки модных чепцов и капоров, я полагаю, в качестве рекламы для какой-нибудь модистки или какого-нибудь периодического издания, которое занимается костюмами. Посреди этой интересной семьи и этих чепцов и капоров мистер Крибб нашел его; и, черпая из того, что он увидел в его эскизах и рисунках, дополнительное убеждение в его гениальности, он немедленно заказал ему написать картину на его собственный сюжет и по его собственной цене, сделав такой аванс, от которого самый богатый художник не мог бы отказаться при заказе, умоляя его бросить чепцы и капоры и предрекая его будущую известность. Мистер Крибб говорит, что он никогда не забудет восторг на лице мистера Купера, когда он сделал заказ — он имеет право на роскошь такого воспоминания. Что ж! Картина была завершена: наш друг мистер Крибб, который не из тех, кто делает свою работу наполовину, заказал компаньона, и пока тот писался, показал первый большому количеству художников и любителей, которые все выражали сильнейшее восхищение и удивлялись, где мог прятаться художник. Прежде чем вторая картина была наполовину закончена, некий мистер Карпентер (я полагаю, что я прав в имени) дал мистеру Куперу заказ на произведение, которое было выставлено в мае 1833 года в галерее Саффолк-стрит; и с того момента заказы посыпались, и состояние художника было сделано. Справедливо добавить, что мистер Купер был щедро стремился к тому, чтобы эта история стала известна, а мистер Крибб столь же щедро противился ее публикации. Но, безусловно, ее следует записать ради примера и ради их взаимной чести».

ВЕРРИО И КАРЛ II.

Веррио, который расписывал потолки в Виндзорском замке, был большим любителем Карла II. Художник был очень расточителен и держал большой стол; он часто просил у короля денег со свободой, поощряемой откровенностью самого его величества. Однажды в Хэмптон-Корте, когда он только недавно получил аванс в 1000 фунтов, он застал короля в таком кругу, что не мог подойти. Он крикнул: «Сир, я прошу одолжения поговорить с вашим величеством». «Что ж, Веррио, — сказал король, — какова ваша просьба?» «Денег, сир; у меня так мало наличности, что я не могу заплатить своим рабочим; а ваше величество и я на опыте узнали, что разносчики и художники не могут долго жить в долг». Король улыбнулся и сказал, что «он только недавно распорядился выдать ему 1000 фунтов». «Да, сир, — ответил Веррио, — но они были быстро потрачены, и у меня не осталось золота». «При таком раскладе, — сказал король, — вы бы тратили больше денег, чем я, на содержание своей семьи». «Правда, — ответил Веррио, — но разве ваше величество держит открытый стол, как я?»

КАРТИНЫ ХОГАРТА В САДАХ ВОКСХОЛЛ.

Вскоре после женитьбы Хогарт снимал летнее жилье в Южном Ламбете и сблизился с Джонатаном Тайерсом, тогдашним владельцем садов Воксхолл. Проходя однажды утром мимо таверны, Хогарт увидел Тайерса и, заметив, что тот очень печален, сказал: «Как дела, мастер Тайерс; почему так грустно сегодня утром?» «Печальные времена, мастер Хогарт, — ответил Тайерс, — и мои размышления были на тему, которая вряд ли украсит лицо человека: я думал, знаете ли, что окажется легче — повеситься или утопиться». «О, — сказал Хогарт, — дошло до этого?» «Очень близко, уверяю вас», — сказал Тайерс. «Тогда, — ответил Хогарт, — средство, которое вы собираетесь применить, вряд ли исправит дело; не вешайтесь и не топитесь сегодня. У меня есть мысль, которая может избавить от необходимости и того, и другого, и я сообщу ее вам завтра утром; заходите ко мне в дом на Лестер-Филдс». Встреча состоялась, и результатом стало придумывание и организация первого «Ridotto al Fresco», который был очень успешным; одним из новых аттракционов было украшение павильонов в садах карандашом Хогарта. Таким образом он нарисовал «Четыре части дня», которые скопировал Хейман; и две сцены «Вечер» и «Ночь» с портретами Генриха VIII и Анны Болейн. Хейман был одним из первых членов Королевской академии и в молодости был декоратором в театре Друри-Лейн.

Хогарт в это время процветал и помогал Тайерсу более существенно, чем несколькими картинами, которые он написал для садов; и за это Тайерс преподнес художнику золотой билет для входа для него и друзей, который передавался потомкам Хогарта — медаль была для входа шести человек, или «одного экипажа», как это называлось.

РУБЕНС И ЛЕВ.

Рассказывают, что Рубенс приказал привезти в свой дом необычайно красивого и мощного льва, чтобы изучать его во всех возможных позах. Однажды Рубенс, наблюдая, как лев зевает, был так доволен его действием, что захотел его нарисовать, и попросил смотрителя пощекотать животное под подбородком, чтобы заставить его неоднократно открывать челюсти; в конце концов, лев стал свирепым от такого обращения и бросил такие яростные взгляды на своего смотрителя, что Рубенс прислушался к его предупреждению и приказал убрать животное. Говорят, что смотритель был растерзан львом вскоре после этого; по-видимому, он так и не забыл обиды.

ЧУДОМ ИЗБЕЖАЛ.

Андреа Босколи, итальянский художник, во время зарисовки укреплений Лоретто был схвачен офицерами правосудия и приговорен к повешению; но он счастливо спасся за несколько часов до казни благодаря вмешательству синьора Бандини, который объяснил главному магистрату невинную цель художника.

ГЕЙНСБОРО.

Гейнсборо родился в Садбери, в Саффолке, в 1727 году и имел счастье избрать Природу своей госпожой в искусстве и следовать ей всю жизнь. Относительно этого художника память сильна в его родных местах. Показан красивый лес протяженностью в четыре мили, чьи древние деревья, извилистые поляны и солнечные уголки вдохновили его еще школьником любовью к искусству. Указывают на места, где он сидел и заполнял свои тетради зарисовками цветов и деревьев и всем, что радовало его воображение. Ни одна красивая группа деревьев, ни один живописный ручей или романтическая поляна, ни пасущийся скот, ни отдыхающие стада, ни крестьяне, занятые своей работой, ни пасторальные занятия не ускользнули от его прилежного карандаша. Он получил некоторое обучение у Гравелота; и у Хеймана, друга Хогарта. Женившись, он поселился в Ипсвиче; но на тридцать первом году жизни переехал в Бат, где его оценили по достоинству и он смог своим карандашом жить достойно.

Затем он переехал в Лондон, где добавил прибыльную отрасль портретной живописи к своему любимому занятию пейзажем. Постоянное сияние его красок и естественный и живой воздух, который он сообщал всему, к чему прикасался, сделали его в это время, по мнению многих, опасным соперником самого сэра Джошуа.

Гейнсборо был настоящим дитя природы, и все, что выходило из-под его мольберта, сильно отдавало той пикантностью, свежестью и оригинальностью, которую может дать только изучение природы. «Лесник и его собака в бурю» была одной из его любимых композиций; однако, пока он жил, он не мог найти покупателя за жалкую сумму в сто гиней. После его смерти пятьсот гиней были заплачены за нее лордом Гейнсборо, в доме которого она впоследствии сгорела. «Пастушок под дождем» и «Девушка из коттеджа с собакой и кувшином» также были его главными любимцами. Хотя он имел хороший вкус не выражать презрения к обществу литераторов или модных людей, Гейнсборо, в отличие от придворного сэра Джошуа, мало заботился об их компании. Музыка была его страстью, или, скорее, после его профессии, делом его жизни. Смит в своей «Жизни Ноллекенса» рассказывает, что однажды он застал полковника Гамильтона, играющего так изысканно для Гейнсборо на скрипке, что художник воскликнул: «Продолжайте, и я дам вам картину «Мальчик у калитки», которую вы так часто хотели купить у меня». Полковник продолжил, а художник стоял в безмолвном восхищении со слезами восторга на щеках. Гамильтон затем вызвал экипаж и увез картину.

ХЕЙДОН В ШКОЛЕ.

Хейдон родился в Плимуте, а в десятилетнем возрасте был отдан в грамматическую школу под опеку преподобного доктора Бидлейка, который обладал тонким вкусом к живописи и первым заметил любовь Хейдона к рисованию. В награду за усердие в учебе преподобный джентльмен позволял своему ученику посещать свою мастерскую, где тому разрешалось проводить свободные от занятий часы.

В возрасте четырнадцати лет Хейдона отправили в школу Плимптон-Сент-Мэри, где получил все свое школьное образование сэр Джошуа Рейнольдс. На потолке классной комнаты сохранился набросок, сделанный Рейнольдсом с помощью обгоревшей пробки, и юный Хейдон с восторгом сидел и созерцал это раннее произведение великого мастера. Во время учебы в этой школе он собирался посвятить себя медицине, но увиденная им операция сразу же отвратила его от этого намерения. Когда он покинул Плимптонскую школу, проучившись там около двух лет, он еще не решил, какую профессию выберет. Находясь дома в этом неопределенном состоянии, он не знал покоя, постоянно занимаясь рисованием, живописью или усердным чтением. Примерно в это время «Беседы» Рейнольдса привлекли его внимание и укрепили его решимость заняться живописью, а первым шагом к этому он счел изучение анатомии.

ДЕНЬ РУБЕНСА.

Рубенс имел привычку вставать очень рано: летом в четыре часа утра, и сразу после этого слушал мессу. Затем он приступал к работе, и во время живописи у него было заведено, чтобы кто-нибудь читал ему вслух одного из классических авторов (предпочтение отдавалось Ливию, Плутарху, Цицерону и Сенеке) или какого-нибудь выдающегося поэта. В это время он обычно принимал посетителей, с которыми охотно и в самой оживленной и приятной манере беседовал на различные темы. Час перед обедом всегда посвящался отдыху, который заключался либо в том, что он позволял своим мыслям свободно блуждать по вопросам, связанным с наукой или политикой — последняя интересовала его глубоко, — либо в созерцании своих художественных сокровищ. Из опасения повредить блестящей игре своего воображения он весьма умеренно предавался удовольствиям стола и пил мало вина. Поработав снова до вечера, он обычно, если не был занят делами, садился на резвого андалузского коня и катался час или два. Это было его любимое упражнение: он чрезвычайно любил лошадей, и в его конюшнях обычно содержались экземпляры удивительной красоты. По возвращении домой он имел обыкновение принимать нескольких друзей, преимущественно ученых или художников, с которыми делил свою скромную трапезу (он был объявленным врагом всякого излишества) и проводил вечер в поучительной и веселой беседе. Только такой активный и размеренный образ жизни мог позволить Рубенсу удовлетворить все требования, предъявляемые к нему как к художнику, а поразительное количество завершенных им работ, подлинность которых не вызывает сомнений, можно объяснить лишь сочетанием необычайного усердия с признанным богатством его творческих сил.

УСЕРДИЕ РУБЕНСА.

Подобно другим великим живописцам, Рубенс был также архитектором; помимо его собственного дома, по его проектам были построены церковь и коллегия иезуитов в Антверпене.

Мы можем составить некоторое представление о поразительной продуктивности Рубенса, если учесть, что около 1000 его работ были гравированы, а общее число гравюр по его произведениям, включая копии, превышает 1500. Необычайное количество его картин украшает не только самые знаменитые публичные и частные галереи и различные церкви Европы, но они даже проникли в Америку. В Лиме, в частности, их несколько, и некоторые из них представляют значительную ценность и мастерство. Тем не менее, из бесчисленных картин, повсюду приписываемых Рубенсу, лишь малая часть была полностью написана его собственной рукой; остальные содержат в той или иной степени работу его учеников. Наибольшее количество произведений, начатых и законченных им собственноручно, можно найти в галереях Мадрида, Антверпена и Бленхейма. — Перевод миссис Джеймсон эссе доктора Ваагена о Рубенсе.

«СУД СОЛОМОНА» ХЕЙДОНА.

Эта картина была куплена у художника сэром У. Элфордом и мистером Тинкомбом за 700 фунтов стерлингов. Во время работы над ней Хейдон оказался втянут в спор об эльгинских мраморах с мистером Пейном Найтом, одним из директоров Британского института. Это вызвало большое недовольство, и когда художник проработал над «Соломоном» четыре месяца, он остался без средств, но, распродавая по очереди свои книги, гравюры и одежду, смог продолжить работу над картиной. Наконец, после двух лет труда и завершающего усилия, когда он писал шесть дней и почти столько же ночей, картина была закончена и с большим успехом выставлена в Спринг-Гарденс. Директора Британского института затем проявили признание гения Хейдона, проголосовав за выплату ему 100 гиней, и все неприязненные чувства были забыты. За эту работу Хейдон был удостоен звания почетного гражданина Плимута, как гласит решение, «в знак уважения к его необычайным заслугам как исторического живописца, и в особенности за создание его недавней картины “Суд Соломона”, произведения столь превосходного, что оно делает честь его родине, отличает его имя, придает блеск искусству и славу стране».

Мисс Митфорд посвятила художнику следующий сонет об этой картине:—

“Tears in the eye, and on the lips a sigh!

Haydon, the great, the beautiful, the bold,

Thy Wisdom’s King, thy Mercy’s God unfold?

There art and genius blend in unison high,

But this is of the soul. The majesty

Of grief dwells here; grief cast in such a mould

As Niobe’s of yore. The tale is told

All at a glance. ‘A childless mother I!’

The tale is told, and who can e’er forget,

That e’er has seen that visage of despair!

With unaccustomed tears our cheeks are wet,

Heavy our hearts with unaccustomed care,

Upon our thoughts it presses like a debt,

We close our eyes in vain; that face is there.”

Мистер Уэст, увидев картину, был растроган до слез фигурой бледной, падающей в обморок матери.

ВАН ДЕ ВЕЛДЕ И БАКХЕЙЗЕН.

Когда доктор Вааген посетил Англию в 1835 году, его морское путешествие послужило поводом для следующих изысканных критических наблюдений: «Я должен упомянуть как особо счастливое обстоятельство, что море постепенно успокаивалось от состояния бурного волнения до полного штиля при ярком солнечном свете, сменяющемся облачным небом и кратковременными дождями. У меня была возможность наблюдать последовательно все ситуации и эффекты, которые были изображены знаменитыми голландскими маринистами Виллемом ван де Велде и Бакхейзеном. Теперь я впервые полностью понял правдивость их картин в разнообразной зыби воды и в том утонченном искусстве, с которым они, благодаря теням облаков, пробивающимся лучам солнца вблизи или вдали и кораблям, оживляющим сцену, создают такое очаровательное разнообразие на однообразной поверхности моря. Чтобы эффектно завершить эту серию картин, природа была так добра, что в конце концов побаловала нас грозой, но, чтобы не прерывать ее затяжным дождем, позволила ей быть очень кратковременной».

ПАРИКМАХЕРСКОЕ ИСКУССТВО ХУДОЖНИКА.

У сэра Джошуа Рейнольдса было постоянной практикой, как только женщина-натурщица занимала место на его подиуме, уничтожать безвкусные труды парикмахера и горничной кончиком карандаша.

НЕСООТВЕТСТВУЮЩИЙ ПОРТРЕТ.

Доктор Вааген рассказывает следующий любопытный анекдот об одном из портретов в Ватерлооской палате Виндзорского замка — портрете министра Вильгельма фон Гумбольдта. Замысел беден, а сходство весьма общее; но недостаток в том, что тело совсем не подходит к голове; ибо когда король Георг IV, который был личным другом министра, во время своего последнего визита в Англию, незадолго до отъезда, заставил его позировать сэру Томасу Лоуренсу, последний, будучи ограничен во времени, взял холст, на котором начал портрет лорда Ливерпуля и уже закончил его тело в пурпурном камзоле, и написал на нем голову г-на фон Гумбольдта, намереваясь изменить ее позже. Однако из-за смерти короля и сэра Томаса Лоуренса это не было сделано.

ОГРОМНОЕ ВИТРАЖНОЕ ОКНО.

Весной 1830 года в Лондоне был выставлен превосходный образец живописи на стекле, размер которого был почти грандиозным — восемнадцать на двадцать четыре фута. Термин «окно», однако, едва ли применим к этому огромному произведению, ибо не было видно никакой рамы; вся картина состояла из более чем 350 кусков неправильной формы и размера, вставленных в металлические переплеты, так искусно подогнанные, чтобы совпадать с тенями, и тем самым способствовать созданию впечатления непрерывной и уникальной картины на листе стекла.

Сюжетом был «Турнир на Поле золотой парчи» между Генрихом VIII и Франциском I на равнине Ардр близ Кале; сцена ошеломляющей роскоши, по великолепию своего убранства хорошо подходящая для блестящих эффектов, являющихся характерной чертой эмалевой живописи. Изображенная сцена — последний турнир 25 июня 1520 года. Поле подробно описано Холлом, чьим деталям художник следовал в точности. Там были искусственные деревья с листьями из зеленого дамаста; ветви, сучья и увядшие листья из золотой парчи; стволы и ветви также были покрыты золотой парчой и перемешаны с плодами и цветами из венецианского золота; и «красота их была видна издалека». На этих деревьях были развешаны украшенные гербами щиты: «герб короля Англии в подвязке, а герб короля Франции в ожерелье его ордена Святого Михаила, с закрытой короной, с геральдической лилией наверху»; а вокруг и выше были щиты дворян двух дворов. Две королевы сидели в великолепном павильоне, а рядом с королевой Англии сидел Уолси; судьи находились на помостах, герольды в своих табардах были расставлены в подходящих местах; а вокруг собрался цвет французской и английской знати, чтобы стать свидетелями этой завершающей славы последних дней рыцарства.

Действие картины описывается так: затрубили трубы, и два короля со своими свитами выехали на поле; затем они опустили забрала и доблестно поскакали навстречу друг другу; или, как говорит Холл, «два короля были готовы, и каждый из них встретился с одним воином; французский король — с графом Девонширским, король Англии — с монсеньером Флоренжем, и сломал его наплечник, и обезоружил его, когда удары были нанесены, эта битва была завершена и была высоко оценена».

Картина содержала более ста фигур (в натуральную величину), из которых сорок были портретами, написанными по Гольбейну и другим современным источникам. Доспехи двух королей и вызывающего на бой были написаны очень успешно; их кони почти дышали рыцарским огнем; а костюмы и геральдические знаки представляли собой ослепительное великолепие. Среди зрителей наиболее яркими портретами были две королевы; Уолси, Анна Болейн и графиня де Шатобриан; Чарльз Брэндон, герцог Саффолк; и королева Мария, вдовствующая королева Франции; вместе с несчастным герцогом Бекингемом, чье поспешное замечание о расточительности турнира привело его к падению. Тщательное богатство костюмов, сверкающих золотом и драгоценными камнями, пушистые, развевающиеся перья чемпионов, их начищенные доспехи и блестящее оружие, собранное воедино великолепие бархата, горностая и золотой парчи, а также геральдические эмблемы среди изумрудной свежести листвы — все это вместе создавало сцену несравненной роскоши и эффекта.

Картина была выполнена на стекле мистером Томасом Уилмшерстом (учеником покойного мистера Мосса) по эскизу мистера Р. Т. Бона; лошади — мистером Вудвордом. Работа обошлась художнику почти в 3000 фунтов стерлингов. Она выставлялась на втором этаже дома № 15 по Оксфорд-стрит и занимала один конец комнаты, украшенной по случаю панелями и резьбой во вкусе времен Генриха VIII. Как выставка она была очень привлекательна, и было продано почти 50 000 описательных каталогов. Печально, однако, рассказывать, что в одну злополучную ночь картина и дом полностью сгорели при случайном пожаре; даже эскиз или набросок не были спасены от уничтожения; и имущество было полностью не застраховано. Как образец витражной живописи работа была очень успешной: цвета были очень яркими, а рубиново-красный цвет старых мастеров был почти достигнут. Художественная трактовка была совершенно оригинальной; художники ни в одном случае не заимствовали ничего из современной картины той же сцены из коллекции Хэмптон-Корта.

«LIBRO DI VERITA» КЛОДА.

Так Клод Лоррен называл книгу, в которой он делал рисунки всех картин, когда-либо им исполненных. Поскольку еще при его жизни его работы приобрели большую репутацию, выяснилось, что многие второстепенные художники писали картины в его стиле и продавали их как подлинные работы Клода; поэтому возникла необходимость доказывать подлинность его картин ссылкой на его «Книгу истины».

Эта прославленная летопись гения находится во владении герцога Девонширского. Рисунков насчитывается около 200, и на обороте первого наклеена бумага со следующими словами, написанными собственной рукой и орфографией Клода:—

«Audi 10 dagosto, 1677. Ce livre aupartien a moy que je faict durant ma vie. Claudio Gillee Dit le lorains. A Roma ce 23. Aos. 1680».

Когда Клод поставил последнюю дату, ему было семьдесят восемь лет, и он умер два года спустя. На обороте каждого рисунка стоит номер, его монограмма, место, для которого была написана картина, и обычно имя заказчика и год; но «Claudio fecit» никогда не отсутствует. Согласно его завещанию, эта книга должна была всегда оставаться собственностью его семьи; и она так верно хранилась его прямыми потомками, что все попытки кардинала д'Эстре, французского посла в Риме, заполучить ее были тщетны. Его поздние потомки настолько утратили всякие следы этого благоговейного почтения к ней, что продали ее за ничтожную цену в 200 скудо французскому ювелиру, который снова продал ее в Голландии, откуда она попала во владение герцога Девонширского, который сохранил ее с должным почетом. Хорошо известные копии Барлоу в работе Бойделла дают лишь весьма смутное и монотонное представление об этих великолепных рисунках.

Доктор Вааген, осмотревший сокровище в Девоншир-хаусе, говорит: «Деликатность, легкость и мастерское исполнение всего, от самых легких набросков до наиболее тщательно законченных, превосходят описание; последние, действительно, производят весь эффект законченных картин. С помощью простого материала — пера и оттенков индийской туши, сепии или бистра, с добавлением белил для выделения света — идеально выражена каждая характеристика солнечного света или тени, или “дышащего благовониями утра”. С наибольшим успехом он использовал для этой цели голубоватый оттенок бумаги и теплую сепию для вечернего сияния. Некоторые из них выполнены только пером, или основные формы слегка намечены карандашом, а большие массы света широко проложены белилами; воображение легко заполняет остальное».

САМАЯ СТАРАЯ КАРТИНА В НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕЕ.

Эта картина — «Портреты фламандского джентльмена и леди», стоящих посреди комнаты, держась за руки. На заднем плане — кровать, зеркало и частично открытое окно; предметы в комнате отчетливо отражаются в зеркале. С потолка свисает ветвистая люстра, в которой все еще горит свеча; на переднем плане — маленькая собачка пудель. В раме зеркала десять крошечных круглых отделений, в которых написаны сюжеты из жизни Христа; и прямо под зеркалом написано «Johannes de Eyck fuit hic» с датой 1434 внизу. Это означает буквально «Ян ван Эйк был здесь», интерпретация, которая ведет к предположению, что это может быть собственный портрет ван Эйка с женой, хотя в этом случае имя жены должно было быть написано так же, как и его собственное; и выражение не совсем то, которого можно было бы ожидать. Слова, однако, отчетливо «fuit hic». Как уже упоминалось, дата картины — 1434 год, когда Яну ван Эйку было, согласно предполагаемой дате его рождения, сороковой год, что примерно соответствует возрасту мужчины на этой картине. Ван Мандер говорит о картине как о портретах мужа и жены, или жениха и невесты: возможно, это жених, представляющий свою невесту в ее новом доме.

Эта картина примерно через столетие после ее написания находилась во владении цирюльника-хирурга в Брюгге, который подарил ее тогдашней регентше Нидерландов Марии, сестре Карла V и вдовствующей королеве Венгрии. Эта принцесса так высоко ценила картину, что в ответ пожаловала цирюльнику-хирургу ежегодную пенсию или должность стоимостью 100 флоринов в год. По-видимому, однако, она снова попала в безвестные руки, ибо была обнаружена генерал-майором Хэем в апартаментах, куда его привезли в 1815 году в Брюсселе после того, как он был ранен в битве при Ватерлоо. Он приобрел картину после своего выздоровления и передал ее британскому правительству в 1842 году, когда она была помещена в Национальную галерею. Это самая старая картина в коллекции.

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЙ КОЛОРИТ.

Великий экспериментатор в области цвета XV века, ван Эйк, оставил неувядающие доказательства своего мастерства, так же как и своего гения; в то время как экспериментатор XVIII века, сэр Джошуа Рейнольдс, уже утратил так много своего тона и яркости. Художники нашего времени по всей Европе, несмотря на недавние открытия в химии и естествознании, не способны воспроизвести богатые оттенки Тициана или ранних немцев.

Тем не менее, ван Эйк столкнулся со многими разочарованиями. Он только что применил недавно изобретенную комбинацию (вероятно, известковой воды и некоторых других ингредиентов) к большой и тщательно законченной картине. Эта смесь требовала быстрого высыхания, и для этой цели картину на короткое время оставили на солнце. Когда художник вернулся, чтобы увидеть результат своего эксперимента, он обнаружил, что воздействие тепла на состав раскололо холст, и его работа была полностью испорчена! К счастью для искусств, их лучшие приверженцы обладали гением упорства, так же как и гением предприимчивости.

ФРИЗ СТОТАРДА.

Одним из последних великих замыслов Стотарда был фриз для интерьера Букингемского дворца. Сюжеты иллюстрируют историю Англии и в основном относятся к войнам Алой и Белой розы. Почтенному художнику было от семидесяти до восьмидесяти лет, когда он выполнял их; и они обладают всем духом и силой воображения, которые отличали его лучшие дни. В целом, пожалуй, невозможно найти более интересную серию исторических рисунков какой-либо страны в древние или современные времена. Рисунок этого фриза должен был находиться во владении короля, но они были проданы на аукционе Кристи вместе с другими работами после кончины художника. Покупателем был мистер Роджерс.

ДЖОН МАРТИН О ВИТРАЖНОЙ ЖИВОПИСИ.

Примерно в 1844 году, когда исторический живописец Джон Мартин давал показания перед парламентским комитетом по искусству и промышленности, его спросили о собранной им информации по предмету витражной живописи. На это он ответил: «Витражная живопись опустилась почти до того же уровня, что и роспись по фарфору, но сейчас она могла бы быть значительно улучшена по сравнению с тем, что было в древние времена. Среди людей бытует невежественное мнение, что древнее искусство витражной живописи полностью утрачено: оно совершенно лишено оснований, ибо мы можем довести его до гораздо более высокого уровня, чем древние, за исключением одного цвета — рубинового, и мы подходим к нему очень близко. Мы можем смешивать цвета и создавать эффект света и тени, чего они не могли делать, гармонизируя и смешивая цвета таким образом и закрепляя их надлежащим эмалированием и обжигом, что они впоследствии станут такими же долговечными, как у древних, с дополнительным преимуществом привнесения превосходного искусства». Мартин начал свою жизнь как художник по стеклу. Одной из его самых ранних картин была работа для оранжереи в особняке маркиза Уэлсли в Найтсбридже.

«ПОЗИРОВАНИЕ ДЛЯ РУКИ».

Если у вас есть друг-художник (говорит Н. П. Уиллис), он использует вас, пока вы зашли в гости, чтобы «попозировать для руки» портрета на его мольберте. Сам я, отдавая предпочтение обществу художников и часто посещая их студии, знаю около ста пятидесяти ничего не подозревающих джентльменов на холсте, которые приобрели для потомства и своих детей портреты своих собственных голов и сюртуков, конечно, но рук других людей.

ХЕЙДОН И ФЮССЛИ.

Принц Хор представил Хейдона Фюссли, который был настолько поражен его усердным посещением Королевской академии, что однажды сказал: «Ну, а когда же вы обедаете?». Рассказ о его представлении весьма характерен. «Таков был ужас, связанный с именем Фюссли (говорит Хейдон), что я прекрасно помню день перед тем, как должен был идти к нему, письмо моего отца заканчивалось такими словами: “Да поможет тебе Бог с ужасным Фюссли”. Проснувшись после ночи ужасных сновидений, наступило ужасное утро. Я взял свой альбом для эскизов и рисунки — призывая на помощь своего доброго гения, чтобы вернуться живым, — и отправился навстречу чародею в его логово! После рассеянной прогулки в постоянных раздумьях о том, что я скажу, как буду выглядеть и что буду делать, я оказался перед его дверью на Бернерс-стрит — 1805 год». Хейдона провели в его мастерскую, полную отвратительных концепций Фюссли. Он добавляет: «Наконец, когда я гадал, какой метаморфозе я подвергнусь, дверь медленно открылась, и я увидел маленькую руку, медленно показавшуюся из-за края двери, которая не выглядела очень гигантской или принадлежащей очень мощной фигуре, и показался маленький белолицый человек с львиной головой, одетый в старый фланелевый халат, подвязанный веревкой, и с дном корзины для рукоделия миссис Фюссли на голове вместо шапки. Я был совершенно поражен! Там стоял создатель Сатаны, во многих воздушных вихрях низвергающегося на землю; и был ли это сам художник? — Конечно. Не такой, каким я его представлял, наслаждаясь его изобретениями. Я не знал, смеяться мне или плакать, но во всяком случае я чувствовал, что я ему ровня, если он попытается применить сверхъестественное. Мы молча уставились друг на друга, и Фюссли, любезно поняв мое изумление и неопытность, самым мягким голосом попросил мои рисунки. Здесь мой злой гений взял верх, и вместо того, чтобы показать ему мои этюды с антиков, которые я принес и собирался показать, я показал ему свой альбом, который не собирался показывать, с эскизом, который я сделал по дороге, человека, толкающего бочку с сахаром в бакалейную лавку. Фюссли, видя мой испуг, сказал в качестве ободрения: “По крайней мере, этот малый делает свое дело с энергией”». С того часа началась дружба, которая длилась до его смерти.

РИЧАРД УИЛСОН.

Уилсон в детстве любил рисовать фигуры людей и животных обгоревшей палкой на стенах дома, к чему его отец относился поощрительно. Его родственник, сэр Джордж Уинн, затем взял его в Лондон и отдал на попечение некоего Райта, малоизвестного портретиста. Его успехи были настолько успешными, что в 1748 году, когда ему было тридцать пять лет, он настолько отличился, что его наняли написать картину принца Уэльского и герцога Йоркского для их наставника, епископа Нориджского. В 1749 году Уилсон смог на свои сбережения и с помощью друзей отправиться в Италию, где продолжал заниматься портретной живописью, пока случай не открыл другой путь к славе и не закрыл путь к состоянию. Ожидая однажды утром прихода художника Цуккарелли, чтобы скоротать время, он написал сцену, на которую выходило окно его друга, с такой грацией и эффектом, что Цуккарелли был поражен и спросил, изучал ли он пейзаж. Уилсон ответил, что нет. «Тогда я советую вам, — сказал другой, — попробовать — ибо вы обязательно добьетесь успеха»; и этот совет был подтвержден Верне, французским художником. Его занятия пейзажем, должно быть, быстро увенчались успехом, ибо у него были ученики в этом направлении, пока он был в Риме; и его работы так высоко ценились, что Менгс написал его портрет, за который Уилсон в ответ написал пейзаж.

Неизвестно, в какое время он вернулся в Англию; но в 1758 году он был в Лондоне и жил над северной аркадой Пьяцца в Ковент-Гардене, где приобрел большую известность как пейзажист. На первую выставку 1760 года он отправил свою картину «Ниоба», которая подтвердила его репутацию. Тем не менее, Уилсон из-за невнимания к собственным интересам потерял свои связи и работу и остался в преклонном возрасте в безрадостной немощи — будучи вынужденным просить должность библиотекаря Королевской академии, одним из ярчайших украшений которой он был.

ГАЛЕРЕЯ БРИДЖУОТЕРА.

Берет свое начало от Орлеанской галереи. Итальянская часть коллекции была заложена за 40 000 фунтов стерлингов в банковский дом Хармана, когда мистер Брайан, знаменитый коллекционер и торговец картинами, автор «Словаря художников», убедил герцога Бриджуотера приобрести все собрание целиком за 43 000 фунтов стерлингов. Картины, числом 305, были затем оценены мистером Брайаном по отдельности, составив в сумме 72 000 фунтов стерлингов; и из них герцог выбрал девяносто четыре лучших по ценам, в которые они были оценены, что в общей сложности составило 39 000 гиней. Впоследствии герцог допустил своего племянника, графа Гоуэра, и графа Карлайла разделить с ним приобретение; уступив первому четвертую часть, а второму — восьмую часть от всего приобретенного количества. Выставка и продажа остальных принесли 41 000 фунтов стерлингов; следовательно, спекуляция оказалась весьма прибыльной; ибо девяносто четыре картины, которые были оценены в 39 000 фунтов стерлингов, были приобретены, по сути, за 2000 фунтов стерлингов. Сорок семь картин, оставленных герцогом Бриджуотером, были оценены в 23 130 фунтов стерлингов. Герцог Бриджуотер уже владел некоторыми прекрасными картинами, и после приобретения своей доли Орлеанской галереи он продолжал значительно пополнять свою коллекцию до своей смерти в 1803 году, когда оставил свои картины, оцененные в 150 000 фунтов стерлингов, своему племяннику Джорджу, первому маркизу Стаффорду, впоследствии первому герцогу Сазерленду. При жизни этого дворянина коллекция, добавленная к той, что была сформирована им самим, когда он был графом Гоуэром, была размещена в доме на Кливленд-роу; и все собрание, известное тогда и в течение тридцати лет после этого как Стаффордская галерея, стало знаменитым по всей Европе. После смерти маркиза Стаффорда в 1833 году его второй сын, лорд Фрэнсис Левесон Гоуэр, приняв фамилию Эгертон, унаследовал по завещанию своего двоюродного деда имущество Бриджуотеров, включая коллекцию картин, сформированную герцогом. Стаффордская галерея была таким образом разделена: та часть коллекции, которая была приобретена маркизом Стаффордом, досталась его старшему сыну, нынешнему герцогу Сазерленду; в то время как коллекция Бриджуотера, собственно говоря, перешла к лорду Фрэнсису Эгертону и вернула свое первоначальное название, будучи теперь известной как галерея Бриджуотера. Эта галерея имеет большое притяжение, главным образом благодаря вкусу ее нынешнего владельца: она содержит несколько превосходных работ современных английских художников. Рядом со знаменитым «Поднятием бури» ван де Велде висит «Буря на море» Тернера, не менее возвышенная, не менее верная величию и скромности природы; и работа Эдвина Ландсира, прекрасный оригинал композиции, которую искусство гравера сделало знакомой глазу, — «Возвращение соколиной охоты», картина, обладающая всей романтикой поэзии и античных времен, а также всем очарованием и ценностью семейного портрета. Не следует оставлять без особого внимания одно из самых знаменитых произведений современной французской исторической школы — «Карл I в караульном помещении» Поля Делароша; поистине грандиозная картина, которую лорд Фрэнсис Эгертон добавил в галерею после 1838 года. — Миссис Джеймсон.

ПОТЕРЯННЫЙ ПОРТРЕТ ПРИНЦА ЧАРЛЬЗА РАБОТЫ ВЕЛАСКЕСА.

Хорошо известно, что в 1623 году Чарльз, тогда принц Уэльский, в сопровождении фаворита своего отца, Джорджа Вильерса, знаменитого герцога Бекингема, посетил Мадрид с открытой целью ухаживать и завоевать инфанту. Пачеко сообщает нам, что его зять Веласкес получил сто крон за написание портрета принца, вероятно, предназначенного в подарок его возлюбленной. Сватовство, однако, оказалось безуспешным; но что стало с картиной, не было записано даже случайно. Есть основания полагать, что она была передана на хранение Вильерсу, который имел в Йорк-хаусе, занимавшем место улиц Вильерс, Дюк и Бекингем в Адельфи, великолепную коллекцию картин. Чарльз по возвращении из Испании прибыл в Йорк-хаус после полуночи 6 октября; и картина могла быть оставлена там в какой-нибудь частной комнате, а впоследствии постепенно забыта. После убийства первого герцога была распродажа картин. Затем, когда второй герцог бежал на континент, чтобы избежать мести парламента, он продал часть своих картин, чтобы собрать деньги на личное содержание; и согласно каталогу этих картин, составленному Вертью, Веласкеса среди них не было. Впоследствии парламент продал часть оставшихся картин. Либо во время, либо до смерти второго герцога состоялась четвертая распродажа. В 1697 году Йорк-хаус сгорел; и возможно, что пропавший портрет мог находиться в доме в это время.

Очень интересный поиск потерянного сокровища подробно описан в брошюре объемом 228 страниц, опубликованной в 1847 году, из которой эти сведения в основном и сжаты:

Около четырех лет назад мистер Снейр, книготорговец из Рединга и торговец картинами, был очень поражен упоминанием о давно потерянном портрете Чарльза работы Веласкеса, которое встречается в «Справочнике по Испании» мистера Форда. Вскоре после этого мистер Снейр в сопровождении портретиста, также живущего в Рединге, отправился в Рэдли-холл между Абингдоном и Оксфордом и там, среди других картин, увидел портрет, в котором узнал черты Чарльза I; владелец сказал ему, что фигура написана Ван Дейком, а фон — самыми искусными учениками художника; но мечтательное убеждение охватило мистера Снейра, что это пропавший портрет работы Веласкеса. 25 октября 1845 года картины в Рэдли-холле были проданы с аукциона; мистер Снейр присутствовал и купил портрет за 8 фунтов стерлингов, несмотря на то, что присутствовало много торговцев картинами. После некоторого промедления он привез сокровище домой: он ставил его при разном освещении; он увлажнял его скипидаром, что укрепило его убеждение: он позвал жену, чтобы она полюбовалась им вместе с ним, и он был доведен до высшей степени возбуждения.

«Я был вне себя, — говорит он, — от энтузиазма. Я не мог есть, и у меня не было желания спать. Я просидел до трех часов ночи, глядя на картину; и рано утром я встал, чтобы снова встать перед ней. Я отрывал глаза от картины только для того, чтобы прочитать какую-нибудь книгу, в которой упоминался испанец, которого я считал ее автором, или фламандский художник, которому по смутным слухам она приписывалась».

Проследить родословную картины было следующей целью владельца; и в «Лондоне» Пеннанта он нашел упоминание о доме графа Файфа, стоящем на части места дворца Уайтхолл, в древности называвшегося Йорк-хаусом, который мистер Снейр путает с Йорк-хаусом за Хангерфорд-маркетом, семейным особняком герцога Бекингема. Среди работ, украшавших Файф-хаус, Пеннант упоминает —

«Голова Чарльза I, когда он был принцем Уэльским, сделанная в Испании, когда он был там в 1623 году в своей романтической экспедиции для ухаживания за инфантой. Предполагается, что это была работа Веласко».

Вот и была некоторая зацепка. Затем мистер Снейр проследил, что владелец Рэдли-холла получил картину от ценителя, который, в свою очередь, получил ряд картин от распорядителя похорон графа Файфа после похорон его светлости в 1809 году.

Затем он обнаружил брошюру в четверть листа под названием «Каталог портретов и картин в различных домах, принадлежащих графу Файфу, 1798 год». Переиздание этого каталога было затем найдено во владении полковника Тинта из Хэлуэлла, датированное 1807 годом, причем единственным изменением было небольшое дополнение к предисловию. Полковник Тинт помнит, как ему показывал картины в Файф-хаусе сам граф. На странице 38 каталога под заголовком «Первая гостиная» встречается следующая запись:—

«Чарльз I, когда был принцем Уэльским. Три четверти. Написано в Мадриде, 1625 год, когда предлагался его брак с инфантой.

—— Веласкес. Эта картина принадлежала герцогу Бекингему».

Пеннант, однако, говорит о портрете как о голове; но это может быть связано с путаным воспоминанием, тем более что в «Маленькой гостиной зала» была голова Чарльза I работы старого Стоуна.

Два человека при осмотре портрета затем опознали его как картину, которую они видели у ценителя и у распорядителя похорон.

Общее мнение, однако, заключалось в том, что картина написана Ван Дейком, а не Веласкесом: так считал ее владелец в Рэдли-холле и опытный человек, который чистил картину для мистера Снейра. Он, с другой стороны, утверждает, что, хотя Ван Дейк был в Англии несколько недель в 1620 году, нет доказательств того, что он писал для королевской семьи до 1632 года, когда Чарльз был слишком стар для рассматриваемого портрета и когда любое упоминание об испанском браке было бы оскорблением для нации.

Камберленд в своих «Анекдотах выдающихся художников в Испании» утверждает, что принц Чарльз не позировал Веласкесу, но что он (Веласкес) сделал эскиз принца, когда тот сопровождал короля Филиппа на охоте. Пачеко, по-видимому, был авторитетом для Камберленда, который, однако, неверно перевел отрывок, который на самом деле должен звучать: «тем временем он также сделал эскиз (bosquexo) принца Уэльского, который подарил ему сто крон». Слово «эскиз», однако, предполагает другую трудность, ибо сама картина — прекрасная живопись на холсте. Мистер Форд в своем «Справочнике по Испании» приходит на помощь, когда говорит, что Веласкес «по-видимому, рисовал на холсте, ибо эскизов или предварительных этюдов не встречается». Тем не менее, рассматриваемая картина почти закончена. В ней можно проследить красную земляную подготовку холста и светлый цвет поверх нее, который Веласкес обычно использовал. Пигменты также несут решающее доказательство их принадлежности к испанской школе и точно такие же, как пигменты, используемые в аутентичных работах Веласкеса — «Водонос» во владении его светлости герцога Веллингтона; портрет Филиппа II в Далвичской галерее; и портрет в полный рост, собственность графа Элсмира.

Мистер Снейр так описывает саму картину:—

«Принц Чарльз изображен в доспехах, украшенных орденом Святого Георгия; правая рука покоится на глобусе, а в руке он держит жезл; левая рука опирается на бедро, будучи частично поддержанной эфесом меча; драпировка желтого цвета, пересеченная полосами красного, находится позади фигуры, но занавес сделан так, что закрывает половину глобуса, на котором покоится правая рука; выражение лица спокойное; но вдали изображена осада, многочисленные фигуры заняты штурмом города или крепости».

Некоторые доказательства идентичности прослеживаются в костюме и аксессуарах. Так, среди драгоценностей, посланных принцу, был «прекрасный меч, который был мечом принца Генри, полностью украшенный бриллиантами разной величины».

Теперь эфес меча на картине сверкает, как будто украшен драгоценными камнями. Драпировка, которая покрывает половину глобуса, — это богатый желтый дамаст с красными полосами. Это национальные цвета Испании.

В «Мемуарах Джорджа Вильерса, первого герцога Бекингема», стр. 17, нам говорят, что по прибытии принца и маркиза —

«Он (Оливарес) затем сделал комплимент маркизу и сказал ему: “Теперь, когда принц Англии в Испании, их господа разделят мир между собой”».

Подобное упоминание о разделе мира между ними также встречается в сообщениях о вышеупомянутой встрече в Журналах Палаты общин; и в «Повествовании Бекингема» в «Исторических коллекциях» Рашворта. Это может объяснить, почему принц опирается на глобус, в то время как половина его покрыта национальной драпировкой Испании. Тем не менее, глобус и драпировка были поздними дополнениями в картине.

Картина некоторое время выставлялась на Олд-Бонд-стрит; но мнение в пользу того, что она принадлежит Веласкесу, не укрепилось среди ценителей: вдали больше манеры художника, чем в самом портрете, который скорее напоминает Ван Дейка. Брошюра очень близка к тому, чтобы установить идентичность картины с той, что упомянута в каталоге Файф-хауса; но приписывание могло быть просто мнением графа Файфа; и несколько странно, что она не была специально упомянута как потерянная картина, если бы ее идентичность была положительно установлена.

После публикации брошюры мистера Снейра сэр Эдмунд Хед в своем «Справочнике по истории испанской и французской школ живописи» выразил свое неверие в подлинность картины как давно потерянного портрета; добавив, во-первых, что, по его мнению, это не Веласкес; во-вторых, это законченная картина; и, в-третьих, она изображает Чарльза старше двадцати трех лет, каков был его возраст в Мадриде. Опять же, мистер Стирлинг в своих «Анналах художников Испании», опубликованных в 1848 году, не считает доказанным, что картина — та, что была ранее в Файф-хаусе; и он не рассматривает ее как эскиз («bosquexo»), но более чем на три четверти законченную. Он также думает, что Чарльз выглядит значительно старше двадцати трех лет; и он не видит «никакого сходства в стиле исполнения ни с одной из признанных работ Веласкеса». На оба эти возражения мистер Снейр ответил во второй брошюре, в которой он противопоставил их мнениям совокупные доказательства своих неустанных исследований. Его первая брошюра, «История и родословная», представляет собой удивительно интересный массив косвенных доказательств. [15]

«ЛОЖНЫЕ ВЫБОРЫ» ХЕЙДОНА.

Пока Хейдон был узником тюрьмы Кингс-Бенч в июле 1827 года, была устроена бурлескная имитация выборов. «Я сидел в своей комнате, — пишет художник, — погруженный в свои размышления, меланхоличный, но не отчаивающийся из-за темноты своих перспектив и незащищенного состояния жены и детей, когда шумный и сердечный смех внизу привел меня к окну. Несмотря на свои собственные печали, я от души рассмеялся, когда увидел причину». (Он сделал эскиз гротескной сцены, написал ее за четыре месяца с помощью дворян и друзей, а также при поддержке прессы, вызвав сочувствие страны.) «Совместной доброте каждого, — писал художник в благодарность, — я обязан покоем последних пяти месяцев, без которого я никогда не смог бы завершить столь многочисленную композицию за столь короткое время». Картина оказалась привлекательной как выставка; что еще лучше, она была куплена королем Георгом IV за 500 фунтов стерлингов и перевезена из Египетского зала в Сент-Джеймсский дворец. Комитет джентльменов затем взял на себя дела мистера Хейдона; и с помощью денег, вырученных от продажи картины, и доходов от выставки художник был возвращен в лоно своей семьи. В 1828 году он написал в качестве компаньона к этой картине «Выборы членов парламента», которая была куплена мистером Фрэнсисом из Эксетера за 300 гиней.

ПОРТРЕТЫ В БРИТАНСКОМ МУЗЕЕ.

Стены Восточной зоологической галереи Британского музея украшены собранием портретов числом более ста, составляющим, вероятно, самую большую коллекцию портретов в королевстве. Исполнение многих из них весьма посредственно; есть другие, которые чрезвычайно любопытны; а некоторые уникальны. Большая часть их попала в музей, принадлежав коллекциям Слоана, Коттона и другим, которые теперь составляют великолепную библиотеку; а другие были дарами частных лиц. До перестройки музея многие из этих картин были свалены в кладовых и на чердаках особняка; и именно по предложению выдающегося лондонского торговца гравюрами они были извлечены из своего «темного убежища», очищены, рамы заново позолочены, и они были повешены на нынешнем месте, над витринами с прекрасными зоологическими экспонатами. Сама галерея занимает весь верхний этаж крыла здания и имеет пять делений, образованных пилястрами на боковых стенах, потолки также разделены на такое же количество отсеков, что придает гармоничную пропорцию всему, которой она в противном случае не обладала бы. Свет поступает из высоких световых люков, и может возникнуть вопрос, не превосходят ли, в целом, ее преимущества для демонстрации картин преимущества Национальной галереи на Трафальгарской площади.

Среди портретов — портреты английских суверенов, включая Ричарда II, Генриха V, Маргариту, графиню Ричмонд, Эдуарда VI (несомненно, оригинал) и Елизавету работы Цуккеро. Здесь также есть иностранные суверены, британские государственные деятели, герои, богословы и т. д., особенно уместные для этого места; натуралисты и философы, математики, мореплаватели и путешественники, чьи труды способствовали обогащению этого национального музея.

ХУДОЖНИК МЕРТВЕЦОВ.

Бачиччи, генуэзский художник XVII века, обладал весьма своеобразным талантом создавать точные портреты умерших людей, которых он никогда не видел. Сначала он рисовал лицо наугад; а затем, изменяя каждую черту по совету и под наблюдением тех, кто знал покойного, он доводил его до поразительного сходства.

ПОРТРЕТЫ КИСТИ КОПЛИ.

Слава Копли как портретиста сравнительно невелика. Я могу припомнить (говорит доктор Дибдин) лишь четыре его портрета: покойного графа Спенсера, лорда Сидмута, лорда Колчестера и покойного Ричарда Хебера, эсквайра — последний был написан, когда тому было восемь лет, и находится в столовой Ходнет-холла. Эти портреты, за исключением последнего, все гравированы. Портрет графа Спенсера в полном облачении рыцаря ордена Подвязки, в расцвете лет, ныне помещенный в конце большой галереи исторических портретов в Олторпе, должно быть, был поразительно похож на оригинал; но, как и почти все портреты этого художника, он слишком скован и чопорен. Портрет юного Хебера, на мой взгляд, обладает значительными художественными достоинствами. В нем есть игра света и тени, а фигура с прекрасными ниспадающими волосами хорошо сочетается с аксессуарами. Он опирается на биту для крикета, держа в одной руке мяч. Лицо, на мой взгляд, именно такое, каким я мог бы представить себе оригинал, когда впервые запомнил его бакалавром искусств в Оксфорде — полным, пухлым и атлетичным. Короче говоря, как выразился декан Свифт: «если посмотреть на него в детстве через увеличительное стекло, а в зрелости — через уменьшающее, невозможно будет заметить никакой разницы». Созерцание этого портрета порой вызывало смешанные чувства восхищения, уважения и жалости.

«БОНАПАРТ НА СМОТРЕ КОНСУЛЬСКОЙ ГВАРДИИ».

В 1800 году господину Маскере пришлось отправиться в Париж по семейным делам. Будучи человеком практичным, который стремился использовать любые свои занятия на благо профессии, он загорелся счастливой мыслью получить разрешение написать портрет Бонапарта (тогда еще Первого консула), а впоследствии и его генералов, объединив все это в одну грандиозную картину в натуральную величину, которая выставлялась в нашей стране под названием «Бонапарт на смотре консульской гвардии». По-видимому, Маскере через знакомого, общавшегося с Жозефиной, получил разрешение присутствовать в Тюильри, где увидел Бонапарта в сером сюртуке, который с тех пор стал так хорошо известен по всей Европе. Маскере отметил, что вид Бонапарта в этом костюме настолько отличался от всех виденных им портретов, что он решил запечатлеть его в своем альбоме именно в этом сюртуке, поскольку французы полагали, что портрет великого человека обязательно должен быть украшен роскошными нарядами. Он набросал его таким, каким увидел, и привез в Англию, посадив на серого коня — его обычного скакуна — и окружив штабом. Картина имела успех во всех отношениях. Принц-регент (впоследствии Георг IV) и Тальен, находившийся тогда в Лондоне по возвращении из Египта, были в числе двадцати пяти или тридцати тысяч посетителей, пришедших посмотреть на нее. Тальен оставил в выставочном зале следующее свидетельство о сходстве Первого консула:

«Я видел портрет генерала Бонапарта, выполненный господином Маскере, и нашел его очень похожим. Тальен, Лондон, 24 марта 1801 года».

Существует гравюра с этой картины, которая является редкостью. Оригинал был впоследствии продан для отправки в Америку. Маскере заработал на этой затее около 1000 фунтов стерлингов, но вознаграждение не покрыло затраченных усилий. Реакция организма на непрерывную работу и беспокойство была такова, что художник был прикован к постели несколько недель спустя.

ПОРТРЕТ КАРРАНА РАБОТЫ ЛОУРЕНСА.

Один из самых примечательных мужских портретов Лоуренса — это портрет Каррана: под заурядными и резкими чертами лица скрывался гений высочайшего порядка, подобно сладкому ядру в грубой скорлупе; и Лоуренс настолько не разглядел истинного человека во время первых сеансов, что чуть было не отложил палитру в отчаянии, полагая, что не сможет создать ничего, кроме посредственной или вульгарной работы. Настал час прощания, и великий ирландец предстал во всей своей силе. Он рассуждал об искусстве, о поэзии, об Ирландии; его глаза сверкали, лицо раскраснелось, и его грубый смуглый облик показался изумленному художнику полностью соответствующим его собственным представлениям о мужской красоте. «Я никогда не видел вас до сих пор, — сказал художник самым мягким тоном, — вы позировали мне в маске; позвольте мне написать Каррана-оратора». Карран согласился, и результатом стал прекрасный портрет, на челе которого запечатлен гений.

Аллан Каннингем, чьи мемуары о Лоуренсе мы цитируем, рассказывает, как тот постепенно повышал цены на портреты по мере роста своей славы. В 1802 году его цена за портрет в три четверти роста составляла тридцать гиней; за поясной портрет — шестьдесят гиней; а за портрет в полный рост — сто двадцать гиней. В 1806 году цена за портрет в три четверти выросла до пятидесяти гиней, а в полный рост — до двухсот. В 1808 году он поднял цену за самый маленький размер до восьмидесяти гиней, а за самый большой — до трехсот двадцати; а в 1810 году, когда смерть Хоппнера устранила всех соперников, он увеличил цену за головы до ста, а за портреты в полный рост — до четырехсот гиней. Он знал — лучше других, — что богачи любят обладать тем, что редко и недоступно для людей с меньшим достатком; и растущие толпы желающих позировать говорили ему, что повышение цен было воспринято вполне благосклонно.

ОПИ И НОРТКОТ.

Норткоту довелось долгое время находиться в состоянии своего рода соперничества с Опи. Оба они были наняты одним предприимчивым олдерменом (Бойделлом) для написания исторических картин и справились с этим так, что многие колебались, кому отдать предпочтение. В более поздние годы, когда Опи уже никому не мешал, Норткот без всякой горечи вспоминал дни их соперничества. «Опи, — сказал он Хэзлитту, — был человеком здравого смысла и наблюдательным: он сделал мне комплимент, сказав, что мы были бы лучшими друзьями в мире, если бы не были соперниками. Думаю, он был более чувствителен, чем я; возможно, потому, что я был более тщеславен. Мы иногда вступали в глупые перепалки. Помню, в частности, как однажды у банкира в Сити мы потратили все время обеда на нелепый спор о Мильтоне и Шекспире. Уверен, никто из нас понятия не имел, кто прав; и когда мне стало искренне стыдно, один глупый горожанин добавил мне смущения, сказав: «Боже! Что бы я отдал, чтобы каждый день слушать, как говорят такие люди, как вы!» В другом случае, по пути в Девонпорт, Опи расстался с ним там, где дорога разветвляется в сторону Корнуолла. Он сказал тем, кто ехал с ним в карете: «Это Опи, художник». «Неужели!» — воскликнули они все, упрекая Норткота за то, что он не сообщил им раньше. После этого он попытался, в порядке эксперимента, проверить влияние собственного имени; но его слава не достигла просвещенных «пассажиров на крыше»; и художник признался, что чувствовал себя уязвленным». — Каннингем.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ КАРТИН «КИТ-КЭТ».

Считается, что в Шир-лейн, у Темпл-Бар, зародился знаменитый клуб «Кит-Кэт», состоявший из тридцати девяти выдающихся дворян и джентльменов, ревностно преданных протестантскому престолонаследию Ганноверского дома. Предполагается, что клуб получил свое название от Кристофера Кэта, кондитера, который содержал дом, где обедали члены клуба, и который славился своими пирогами с бараниной, всегда входившими в меню; эти пироги называли «кит-кэтами». Секретарем клуба был книготорговец Джейкоб Тонсон. «Вы слышали о клубе «Кит-Кэт», — говорит Поуп Спенсеру. В него входили сэр Ричард Стил, Аддисон, Конгрив, Гарт, Ванбру, Манверинг, Степни и Уолпол.

Тонсон, будучи секретарем, перенес собрания клуба в принадлежавший ему дом в Барн-Элмс и построил красивый зал для размещения членов клуба. Портрет каждого члена был написан сэром Годфри Неллером; но, поскольку помещение было недостаточно большим для картин в половину роста, был принят более короткий холст; отсюда и технический термин «размер кит-кэт». Гарт написал стихи для тостов этого клуба, которые, будучи сохраненными в его произведениях, обессмертили четырех правящих красавиц начала прошлого века — леди Карлайл, леди Эссекс, леди Хайд и леди Уортон.

В 1817 году помещение клуба еще существовало и принадлежало лондонскому банкиру мистеру Хору. Сэр Ричард Филлипс посетил его в это время, когда оно находилось в плачевном состоянии. Оно было 18 футов в высоту и 40 футов в длину при ширине 20 футов. Лепнина и украшения были выполнены в самой великолепной манере прошлого века; но все разрушалось от воздействия сухой гнили. Там висели выцветшие тканевые обои, чей красный цвет когда-то оттенял знаменитые портреты членов клуба, висевшие вокруг. Их следы и размеры были все еще видны, а номера и имена оставались написанными мелом для руководства развешивающему картины! «Так, — говорит сэр Ричард, — я, можно сказать, через эти все еще читаемые имена, вступил в личный контакт с Аддисоном, Стилом, Конгривом, Гартом, Драйденом и со многими потомственными дворянами, которых помнят лишь потому, что они были покровителями тех «естественных» дворян! — Я читал их имена вслух! — Я взывал к их ушедшим духам! — Я был потрясен эхом собственного голоса! Дыры в полу, леса паутины в окнах и ласточкино гнездо в углу потолка провозглашали, что я созерцаю видение мечтателей прошлого века — что я вижу воплощенными передо мной говорящие суеты тревожной карьеры человека! Кровь читателя с чуткой душой затрепещет, как затрепетала моя! Это было чувство без воли, а потому неспособное к анализу!»

Вскоре после этого помещение клуба было соединено с сараем, чтобы образовать манеж. Картины «Кит-Кэт» были написаны в начале восемнадцатого века, а около 1710 года были доставлены в это место; но помещение клуба было построено лишь десять или пятнадцать лет спустя. Картины в количестве сорока двух штук были подарены членами клуба старшему Тонсону, который умер в 1736 году. Он завещал их своему внучатому племяннику, также выдающемуся книготорговцу, который умер в 1767 году. Затем они были перевезены из здания в Барн-Элмс в дом его брата в Уотер-Окли, близ Виндзора; а после его смерти — в дом мистера Бейкера в Хертингфордбери, где они были великолепно размещены и прекрасно сохранились. Мы не знаем, была ли коллекция распродана.

БОЛЬШАЯ КАРТИНА КОПЛИ.

Копли, отец лорда Линдхерста, написал огромную картину «Помощь, оказанная экипажам вражеских канонерских лодок при их возгорании во время осады Гибралтара». Картина была колоссальной, и ею управляли с помощью валика, так что любую ее часть можно было легко увидеть или доработать в любое время. Сам художник был поднят на платформу. Картина была наконец завершена, и художнику был оказан самый выдающийся знак королевской милости: он получил разрешение установить палатку в Грин-парке для ее выставки. Она привлекла тысячи людей. Под основными сюжетами, в малом масштабе, была написана картина «Лорд Хау снимает осаду с Гибралтара»; а портреты лордов Хитфилда и Хау (только головы) занимали по одной стороне этого меньшего сюжета.

Когда великолепная картина Копли, впоследствии повешенная в египетском мраке зала заседаний в Гилдхолле, была впервые выставлена, доктор Дибдин однажды встал перед ней и карандашом на последней пустой странице каталога делал набросок портрета лорда Хитфилда, когда кто-то справа от него воскликнул: «Неплохо, но нос великоват». Доктор обернулся — это был сам художник, который улыбнулся и похвалил его старания.

ПАНОРАМА СЭРА РОБЕРТА КЕРРА ПОРТЕРА.

Мистер (впоследствии сэр) Роберт Керр Портер в возрасте девятнадцати лет создал произведение одновременно невообразимое и беспрецедентное — панораму «Штурм и взятие Серингапатама». Это была не самая первая вещь в своем роде, поскольку в Лестер-Филдс уже выставлялась панорама Лондона мистера Баркера; но это была первая вещь в своем роде, если рассматривать художественные достижения. Ученые (говорит доктор Дибдин) были поражены, а неученые — в восторге. Я никогда не забуду впечатления, которое она произвела на мой собственный ум. Это была вещь, упавшая с небес — сплошной огонь, энергия, интеллект и анимация. Вы смотрели второй раз; фигуры двигались и смешивались в жарком и кровавом бою. Вы видели вспышку пушки, блеск штыка, отблеск фальшиона. Вам хотелось прыгать со скалы на скалу вместе с сэром Дэвидом Бэрдом, который криками подбадривает людей к победе! Затем, опять же, вам казалось, что вы слышите стоны раненых и умирающих — и не одна женщина была вынесена в обмороке. Восточный наряд, украшенная драгоценными камнями чалма, изогнутая и тяжелая сабля — это были одни из главных объектов пристрастий кисти сэра Роберта: и он касался и трактовал их в самом духе и букве истины. Колорит также был хорошим и добротным во всем. Аксессуары были поразительно характерными — скалы, земля и вода имели свой особый и удачный штрих; а дополнения вокруг вылазной калитки, наполовину забитой телами мертвецов, заставляли вас смотреть с содроганием и отступать, содрогаясь. Публика стекалась сотнями и тысячами даже ради мимолетного взгляда — ибо такое зрелище было столь же удивительным, сколь и новым. Вы уносили его домой и только и делали, что думали о нем, говорили о нем и мечтали о нем. И все это — молодой человек девятнадцати лет.

Мисс Джейн Портер, сестра сэра Роберта, написала для доктора Дибдина очень интересный рассказ об этой необычайной работе.

«Она была двести с лишним футов в длину, — говорит мисс Портер; — пропорциональную высоту я сейчас забыла. Но я помню, когда впервые увидела огромную площадь пустого холста, натянутого вдоль, или, скорее, полукругом, у стены большого зала в Лицее, где он ее писал, я была напугана дерзостью его предприятия. Я не могла представить, что он сможет покрыть это огромное пространство задуманным сюжетом, по крайней мере, за год, но — и это действительно удивительно! — он сделал это за ШЕСТЬ НЕДЕЛЬ! Но он работал над ней каждый день (кроме воскресений) в течение этих недель, от рассвета до темноты. Она была закончена в то время, когда комитеты Королевской академии заседали в Сомерсет-хаусе по поводу развески картин для выставки того года; следовательно, это должно было быть ближе к концу апреля. Ни один художник не видел картину Серингапатама во время ее создания; но когда она была завершена, мой брат пригласил своего почитаемого старого друга, мистера Уэста (тогдашнего президента Королевской академии), прийти и посмотреть на картину, и высказать свое мнение о ней, прежде чем она будет открыта для публичного обозрения. * * * Мистер Уэст отправился из Лицея в то утро, когда заходил к моему брату посмотреть на его законченную картину, в Сомерсет-хаус, где комитет ожидал его присутствия уже больше часа. «Что так задержало нашего президента?» — спросил его сэр Томас Лоуренс по его прибытии. «Чудо! — ответил он, — чудо света! — Я никогда не видел ничего подобного! — картина размером в двести футов, написанная этим мальчиком Керром Портером за шесть недель! И сделанная так же восхитительно, как мог бы сделать лучший исторический живописец среди нас за столько же месяцев!» Вам, мой дорогой сэр, не нужно описание этой картины; вы видели ее; и во время ее выставки вы также должны были слышать, а возможно, и видеть, некоторые из волнующих эффектов, которые правда ее живописного рассказа о войне произвела на многих зрительниц».

«После закрытия выставки она была сдана на хранение, упакованная на валик, на склад к другу. Оттуда некоторые обстоятельства привели к тому, что ее последовательно перевозили в другие места, считавшиеся столь же безопасными, но в одном из которых, я полагаю, она окончательно погибла при случайном пожаре в помещении. Оригинальные эскизы этого «благородного и грандиозного усилия искусства», как вы так верно его называете, теперь находятся у меня; и вы можете поверить, что я берегу их как зеницу ока. Я не должна забывать упомянуть в отношении Серингапатама, что если бы наше британское правительство в то время, когда мой брат горел желанием создать эти картины, обладало зданием, достаточно большим для этой цели, он подарил бы своей стране эту картину и три другие на британские исторические темы, чтобы сформировать постоянную выставку в пользу ее военных и морских госпиталей. Мистер Питт сетовал ему на невозможность в то время распоряжаться таким зданием; поэтому проект провалился. Последней из этих четырех задуманных картин была «Битва при Азенкуре», которую мой брат впоследствии подарил лондонскому Сити, где она была повешена в Египетском зале особняка лорд-мэра. Некоторые изменения в зале привели к тому, что ее сняли для временных целей; но она больше не видела света до прошлого года, когда (после более чем дюжины лет забвения — никто не знал где), она была случайно найдена в одной из сводчатых камер под Гилдхоллом. Когда ее извлекли из небытия, ее поспешно растянули у одной из стен самого большого зала и объявили в газетах как картину «неизвестной древности», какого-то также неизвестного, но явно выдающегося художника; и, скорее всего, она была помещена в эти своды для сохранности во время великого лондонского пожара и оставалась там, никем не подозреваемая, с тех пор! Зал был переполнен день за днем, чтобы увидеть ее; и сэр Мартин Ши сказал мне, что столь велика была таинственная оценка, которую придало ей это открытие, что он слышал, будто его цитировали как человека, высказавшего мнение, что «это картина стоимостью 15 000 фунтов стерлингов!» Без надлежащих мер предосторожности за холстом долгое пребывание на стене повредило бы картину; и ее снова сняли до того, как я приехала в Лондон, услышав об открытии «Азенкура» — ибо я немедленно узнала, что это за картина и чья она — и поспешила сообщить об этом нынешним джентльменам из городской корпорации».

Таков трогательный рассказ, написанный пером сестры юного художника.

ЦОФФАНИ И ГЕОРГ III.

Цоффани был нанят Георгом III для написания сцены из «Спекуляции» Рейнольдса, в которой были представлены Куик, Манден и мисс Уоллис. Король заехал к художнику, чтобы посмотреть на работу в процессе; и наконец она была готова, «все, кроме козы» (goat). Картина, однако, не была отправлена во дворец, и король повторил свой визит. Цоффани с некоторым смущением сказал: «Все готово, кроме козы». «Не рассказывай мне, — сказал нетерпеливый монарх; — так всегда. Ты говорил, что все готово, кроме козы, в прошлый раз, когда я был здесь». «Я сказал «коза» (goat), если угодно Вашему Величеству», — ответил художник. «Ай! — возразил король; — коза или пальто (coat), мне все равно, как ты это называешь; я говорю, что не возьму картину», — и уже собирался покинуть комнату, когда Цоффани в мучении повторил: «Это коза не закончена», указывая на картину с изображением козы, которая висела в раме как украшение сцены в театре. Король от души посмеялся над оплошностью и терпеливо ждал, пока «коза» будет закончена.

НАСТОЯЩАЯ ФОРНАРИНА.

В 1644 году Козимо, сын Фердинанда II де Медичи, предпринял путешествие, отчет о котором был написан в то время Филиппом Пиццики, его сопровождающим капелланом. Эта работа была опубликована во Флоренции в 1829 году. Она содержит несколько любопытных заметок о людях и вещах, и, среди прочего, то, что заинтересует каждого любителя изобразительного искусства. Говоря о Вероне, автор дневника упоминает галерею картин Куртони, в которой «картина, наиболее достойная внимания, — это «Дама» Рафаэля, так тщательно законченная им самим и так хорошо сохранившаяся, что она превосходит все остальные». Редактор этих путешествий убедительно показал, что описанная здесь дама Рафаэля — это настоящая Форнарина; так что из трех ее портретов, якобы выполненных этим выдающимся художником, подлинным является веронский, принадлежащий галерее Куртони, которая тогда была собственностью леди Каваллини Бренцони, получившей ее по наследству.

ХОГАРТ И ЕПИСКОП ХОАДЛИ.

При сносе дворца епископа в Челси много лет назад было сделано необычное открытие. В небольшой комнате у северного фасада на штукатурке стен были обнаружены девять фигур в натуральную величину, три мужчины и шесть женщин, нарисованных контуром черным мелом в смелом и оживленном стиле. Были опубликованы их точные копии. Они демонстрируют многое из манеры Хогарта, который, как известно, жил в близких отношениях с епископом Хоадли и часто навещал его светлость в этом дворце; и предполагается, что эти фигуры относятся к какому-то инциденту в семье епископа или к какой-то сцене из пьесы. Пристрастие его светлости к театру хорошо известно. Его брат, проживавший в Челси, в Креморн-хаусе, написал одну из лучших комедий на английском языке — «Раздраженный муж».

ПАЛИТРА СЭРА ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДСА.

Мистер Крибб с Кинг-стрит, Ковент-Гарден, имеет (1848) в своей коллекции памятных вещей гениальных людей палитру, которая принадлежала сэру Джошуа Рейнольдсу. Она досталась мистеру Криббу от отца, который получил ее от племянницы сэра Джошуа, маркизы Томонд. Она сделана из простого красного дерева и имеет размеры 11 на 7 дюймов, продолговатую форму, с петлеобразной ручкой.

Каннингем сообщает нам, что стул для позирующих сэра Джошуа двигался на роликах и стоял над полом на полтора фута. Он держал свои палитры за ручку, а черенки его кистей были 18 дюймов в длину. Следующие заметки датированы 1755 годом: «Для написания телесных тонов: черный, сине-черный, белый, лак, кармин, аурипигмент, желтая охра, ультрамарин и лак. Накладывать на палитру: первый слой — кармин и белый в разных пропорциях; второй слой — аурипигмент и белый, то же самое; третий слой — сине-черный и белый, то же самое. Для первого сеанса, ради быстроты, сделайте смесь, максимально похожую на цвет лица позирующего».

БЛАГОРОДСТВО СЭРА ДЖОШУА РЕЙНОЛЬДСА.

Сэр Джошуа, однажды услышав о молодом художнике, который оказался в затруднительном положении из-за неудачного брака и был на грани ареста, немедленно поспешил к нему домой, чтобы разузнать о деле. Несчастный художник рассказал печальные подробности своей ситуации, добавив, что 40 фунтов стерлингов позволили бы ему договориться с кредиторами. После дальнейшего разговора сэр Джошуа ушел, сказав бедствующему живописцу, что сделает что-нибудь для него. Прощаясь с ним у двери, сэр Джошуа взял его за руку и, сердечно пожав ее, поспешил прочь с благородным торжеством в сердце — в то время как изумленный и избавленный от проблем художник обнаружил в своей руке банкноту в 100 фунтов стерлингов!

ТРИУМФ ЖИВОПИСИ.

Хорошо известны анекдоты о собаке, которая угрожала козе, изображенной верной кистью Гловера, и о какаду, который клювом и крыльями атаковал портрет служанки, написанный Норткотом. Два семейных портрета, написанные мистером Дж. П. Найтом, были однажды доставлены домой, где их мгновенно с большой радостью узнал спаниель, который был любимцем тех, с кого они были написаны. Будучи заведенной в комнату и заметив холст, столь запечатленный сходством вплоть до иллюзии, верная собака пыталась всеми проявлениями привязанности привлечь внимание своих бывших друзей; и с трудом была удержана одним из присутствующих от того, чтобы прыгнуть на них и осыпать их своими ласками. Это интересное узнавание продолжалось много минут и повторялось на следующий и последующие дни; пока, несомненно, не обнаружив, что запах отсутствует, бедная «Флосси» не ушла прочь пристыженная, в явном огорчении, что ее хорошо знакомые товарищи по играм так безразличны к ее предложенной доброте. Тем не менее, поворачиваясь к ним обоим попеременно с тоскливым взглядом, она, казалось, не желала убеждаться, даже опытом, что так приняла тень за субстанцию.

МОРЛАНД В КЕНСАЛ-ГРИН.

Паб «Плуг» в Кенсал-Грин, на дороге в Харроу, был излюбленным местом отдыха Джорджа Морланда. Здесь этот заблудший сын гения имел обыкновение предаваться глубоким возлияниям. Он жил неподалеку и часто бывал в компании художника Уорда, чей пример моральной стойкости демонстрировался ему напрасно. Находясь в Кенсал-Грин, Морланд влюбился в мисс Уорд, молодую леди красоты и скромности, и вскоре после этого женился на ней; она была сестрой его друга-художника; и чтобы сделать семейный союз крепче, Уорд попросил руки Марии Морланд и примерно через месяц после свадьбы сестры получил ее.

Ухаживания и медовый месяц отвлекли Морланда от оргий в «Плуге», но по возвращении в метрополию он вернулся к своим прежним привычкам. И все же, при всей своей распущенности, Морланд не был ленив, о чем свидетельствуют четыре тысячи картин, большинство из которых большого достоинства, написанные им за сорок лет жизни.

Среди портретов Морланда есть один, который приобрел особый исторический интерес: это небольшой портрет в полный рост Уильяма IV, когда он был гардемарином. Принц-моряк с тоской смотрит на море, которое он любил гораздо больше, чем обременительный блеск короны.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ГОБЕЛЕНОВ В СТАРОЙ ПАЛАТЕ ЛОРДОВ.

Генри Корнелиус Врум, голландец, написав ряд религиозных сюжетов, отправился в Испанию, чтобы продать их; но потерпел кораблекрушение у небольшого острова недалеко от побережья Португалии. Художник и часть экипажа были спасены монахами, жившими среди скал, и они проводили их в Лиссабон, где Врум был нанят торговцем картинами написать шторм, от которого он только что спасся. В этой картине он преуспел настолько, что португальский торговец продолжал нанимать его. Он настолько улучшил свои навыки в морских пейзажах, что скопил денег, вернулся домой и посвятил себя исключительно этому классу живописи. Затем он жил в Харлеме, где был нанят для разработки серии гобеленов, изображающих разгром испанской Армады, которые много лет висели на стенах Палаты лордов в Вестминстере. Они были заказаны лордом Говардом Эффингемским, лордом-верховным адмиралом английского флота, который сражался с Армадой; они были проданы им Якову I. Изначально они состояли из десяти отделений, образующих отдельные картины, каждая из которых была окружена вышитой каймой, включающей портреты офицеров, командовавших английским флотом. Этот гобелен был соткан, согласно Сандрарту, Фрэнсисом Спирингом: он был уничтожен во время пожара, поглотившего обе Палаты парламента в 1834 году. К счастью, гравюры с этих гобеленов были выполнены мистером Джоном Пайном и опубликованы в 1739 году с иллюстрациями из хартий, медалей и т. д.

МЕЛАНХОЛИЯ ХУДОЖНИКОВ.

Следующее резюме судеб художников одновременно любопытно и интересно:

«Нужно признать, что если поэты были существами слишком большой чувствительности для этого мира, то художники страдали от этой болезни гениальности еще больше. Цоппо, скульптор, случайно сломав шедевр своих усилий, покончил с собой. Ченди отравил себя, потому что его лишь умеренно похвалили за декорации к турниру. Луиджи Карраччи умер от огорчения, потому что не смог исправить стопу на фреске, неправильное положение которой он не заметил, пока не убрали леса. Каведоне потерял свой талант от горя из-за смерти сына и просил милостыню из-за отсутствия заказов. Скидоне, охваченный страстью к игре, умер от отчаяния, проиграв все за одну ночь. Был один, который зачах и скончался, увидев совершенство Рафаэля. Торриджано, чтобы избежать смерти от рук испанской инквизиции, покончил с собой, разбив вдребезги собственную статую Девы Марии, когда скупой идальго, заказавший ее, торговался из-за цены. Бандинелли умер, потеряв заказ на статую; Даниэль де Вольтерра — от беспокойства из-за завершения памятника Генриху IV Французскому. Челлини часто становилось плохо во время занятий из-за возбуждения чувств. Когда суммируешь историю художников с яростными и кровавыми страстями Спаньолетто, Караваджо, Темпесты и Калабрезе, приходится предположить, что все их чувства были гораздо сильнее, чем у остального человечества».

ЧАНДОССКИЙ ПОРТРЕТ ШЕКСПИРА.

Эта прославленная картина, считающаяся единственным подлинным портретом поэта, была куплена на распродаже в Стоу осенью 1848 года графом Элсмир за 355 гиней. Ее история, как сообщалось в «Атенеуме» вскоре после периода распродажи, такова: «Герцог Чандос получил его через брак с дочерью и наследницей мистера Николла из Минченден-хауса, Саутгейт; мистер Николл получил его от мистера Роберта Кека из Иннер-Темпл, который заплатил (как говорит нам Олдис) сорок гиней первой и лучшей миссис Барри, актрисе, за него. Миссис Барри получила его от Беттертона, а Беттертон — от сэра Уильяма Давенанта, который был признанным поклонником Шекспира и не прочь был считаться его сыном. Давенант родился в 1605 году и умер в 1668 году; а Беттертон (как помнит каждый читатель Пеписа) был великим актером, принадлежавшим к театру герцога, патент на который имел Давенант. Старший брат Давенанта (пастор Роберт), как сообщает нам Обри, рассказывал, что Шекспир часто целовал сэра Уильяма, когда тот был мальчиком».

«Давенант жил достаточно близко к шекспировским временам, чтобы получить подлинный портрет поэта, которым он восхищался — в эпоху, к тому же, когда шекспиромания была не так сильна, как сейчас. Нет сомнений, что это был портрет, который Давенант считал похожим на Шекспира и который Неллер до 1692 года скопировал и подарил славному Джону Драйдену, который отплатил художнику одним из лучших своих восхитительных посланий».

«Чандосский Шекспир — это небольшой портрет на холсте, 22 дюйма в длину и 18 в ширину. Лицо задумчивое, глаза выразительные, волосы коричнево-черные. Одежда черная, с белым отложным воротником, завязки которого свободны. В левом ухе маленькое золотое кольцо. У нас была возможность осмотреть его как до, так и после продажи, и при самом лучшем освещении, и у нас нет сомнений в том, что копии, которые мы видели, очень далеки от сходства. Он согласуется во многих отношениях — особенно короткий нос — со стратфордским бюстом, и не более не похож на гравюру перед первым фолио — или бюст Джерарда Джонсона на стратфордском памятнике — чем сэр Вальтер Скотт работы Реберна не похож на сэра Томаса Лоуренса — или лорд Байрон работы Уэста не похож на более известный портрет работы Филлипса. Он явно был подправлен; желтый овал, который окружает его, имеет вид эпохи Неллера».

Мнение автора в «Атенеуме» заключается в том, что картина Чандоса — это не оригинал, для которого позировал Шекспир, а копия, сделанная для сэра Уильяма Давенанта с какого-то известного и признанного портрета поэта.

КОСТЮМ НА ПОРТРЕТАХ РЕЙНОЛЬДСА.

Сэр Джошуа Рейнольдс сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы оправдать искусство портретной живописи как исконно наше — он вывел его из летаргии и исправил его ошибки — поставил себя сразу выше всех своих соотечественников, которые предшествовали ему, и остался выше всех, кто последовал за ним. Подобно Гольбейну и Ван Дейку, сэр Джошуа наложил свой отпечаток на время; или, скорее, как истинный художник и философ, он принял то совокупное впечатление, которое давало время. Каждый из них, несомненно, придал своим моделям свой собственный характер; но это не наш аргумент. Каждый из них также сделал своих моделей такими, какими их сделал костюм того времени. Если женщины Ван Дейка величественны и возвышенны, то это его заслуга, ибо он был величественен и возвышен во всех своих композициях; если они также по-детски наивны и тривиальны, то это случайность костюма; ибо он никогда не был таким в других своих картинах. Если модели Рейнольдса все просты, искренни и трезвы, то это потому, что он был художником, ибо он был таким во всем, к чему прикасался; если они также величественны, утонченны и интеллектуальны, то это было эффектом костюма, ибо он не был таким в других своих концепциях. Например, леди Сент-Асаф с младенцем, развалившаяся на кушетке, в свободном помятом платье, с поджатыми ногами, выглядит трезво и респектабельно — вопреки платью и позе. Миссис Хоуп в огромной чепце-капусте, с волосами, падающими на глаза, выглядит растрепанной и вульгарной вопреки Рейнольдсу.

На наш взгляд, средний костюм у сэра Джошуа был чрезвычайно красив. Мы проходим через галерею его портретов с чувством глубокого удовлетворения от того, что существовала порода женщин, которые могли одеваться так благопристойно, так интеллектуально и, к тому же, так подобающе. Ни одна деталь костюма не взывает к низменным инстинктам. Нет ничего, что могло бы привлечь вульгарного или закрепить порочного. Все чисто, благородно, безмятежно, благожелательно. Они кажутся такими, что им не нужно ничего, что мы могли бы предложить, если бы наше глубочайшее почтение не сопровождало это. Мы стоим перед ними, как Сатана перед Евой, «глупо добрые», готовые отречься от всех заблуждений Отцов, от всех максим современников — готовые взять свои слова обратно, если они их не одобрят — не заботясь о том, какими могли быть имя или слава, семья или состояние таких возвышенных и прекрасных созданий — да, не заботясь об их самой красоте, ради души, которая сияет сквозь нее. И потом подумать, что они все мертвы! — «Квортерли Ревью».

ВЫВЕСОЧНЫЕ МАСТЕРА В СВОЕМ РАСЦВЕТЕ.

До перемены, произошедшей во внешнем облике Лондона вскоре после восшествия на престол Георга III, повсеместное использование вывесок, не только для таверн и пивных, но и для торговцев, давало немалую работу художникам низшего ранга, а иногда даже и высшим профессорам. Коттон написал несколько хороших; но среди самых знаменитых практиков в этой области был человек по имени Лэмб, обладавший значительной степенью способностей. Его кисть была смелой и мастерской, хорошо приспособленной к сюжетам, на которых она обычно применялась. Мистер Уэйл, который был одним из основателей Королевской академии и назначен первым профессором перспективы в этом учреждении, также писал некоторые вывески; главной из них был портрет Шекспира в полный рост, высотой около пяти футов, который был выполнен для и выставлен перед дверью паба на углу Литтл-Рассел-стрит, Друри-Лейн. Он был заключен в роскошно вырезанную позолоченную раму и подвешен на богатых железных конструкциях. Но этот великолепный объект популярного притяжения простоял недолго, прежде чем его сняли в результате Акта парламента, принятого для мощения улиц Лондона и удаления вывесок и других препятствий. Такова была полная перемена моды и последующее прекращение использования вывесок, что это изображение бессмертного барда было продано за бесценок брокеру, у двери которого оно стояло несколько лет, пока не было полностью разрушено погодой и другими случайностями.

РАСКАЯВШАЯСЯ ВЗЯТКА.

Герцогиня Кингстон очень хотела быть принятой какой-нибудь коронованной особой, как единственным средством избавления от позора, наложенного на нее судом и обвинением в двоеженстве. Был выбран двор России, куда были отправлены картины в качестве подарков не только суверену, но и самым могущественным из дворян. Граф Чернышев был представлен герцогине как возвышенный персонаж, которому она должна, из политических соображений, оказать особое почтение. Чувствуя силу этого замечания, она отправила ему две картины. Герцогиня не была судьей в живописи и совершенно не знала ценности этих произведений, которые были оригиналами Рафаэля и Клода Лоррена. Граф вскоре был осведомлен об этом, и по прибытии герцогини в Санкт-Петербург он нанес визит ее светлости и выразил свою благодарность за подарок, в то же время уверяя герцогиню, что картины оцениваются в российских деньгах, равных десяти тысячам фунтов стерлингов. Герцогиня с величайшим трудом могла скрыть свое огорчение. Она сказала графу, «что у нее есть другие картины, которые она сочла бы за честь, если бы он принял; что две картины, находящиеся у него, были особенно любимы ее покойным лордом; но что граф был чрезвычайно любезен, позволив им занять место в его дворце, пока ее особняк не был должным образом подготовлен». Этот прозрачный намек не был понят.

ПРАКТИЧЕСКИЕ ШУТКИ ШВАРЦА.

Дж. Шварц, выдающийся немецкий художник, обязавшись выполнить роспись потолка в общественной ратуше и работать поденно, стал чрезвычайно небрежен; так что магистраты и надзиратели за работой были вынуждены часто выслеживать его в таверне. Видя, что он не может спокойно выпить, он однажды утром набил пару чулок и ботинок, соответствующих тем, что он носил, повесил их между подмостками, где он сидел работать, убирал их немного раз или два в день и снимал в полдень и вечером; и с помощью этого обмана он пил без малейшего беспокойства целых две недели подряд, причем трактирщик был в сговоре. Чиновники приходили дважды в день посмотреть на него; и, видя свисающую пару ног, ничего не подозревали, но всячески превозносили своего «обращенного» Шварца как самого трудолюбивого и добросовестного художника в мире.

Шварц однажды закончил восхитительную картину Страстей Господних в большом масштабе и масляными красками. Некий кардинал был настолько доволен ею, что решил привести Папу посмотреть на нее. Шварц знал день и, решив подшутить над Папой и кардиналом, закрасил поверх масла тонкими акварельными красками двенадцать учеников за ужином, но все они были в ссоре, как лапифы и кентавры. В назначенное время Папа и кардинал пришли посмотреть на картину. Шварц проводил их в комнату, где она висела. Они стояли пораженные и думали, что художник сошел с ума. Наконец кардинал сказал: «Идиот, ты называешь это Страстями?» «Конечно, называю», — сказал Шварц. «Но, — ответил кардинал, — покажи мне картину, которую я видел, когда был здесь в прошлый раз». «Это она, — сказал Шварц, — ибо у меня нет другой законченной в доме». Кардинал сердито отрицал, что это та же самая. Шварц, не желая или боясь продолжать шутку дальше, попросил их удалиться на несколько минут из его комнаты. Как только они это сделали, Шварц губкой и теплой водой стер все акварельное покрытие; затем, вновь введя Папу и кардинала, он представил им прекраснейшую картину Страстей. Они стояли изумленные и считали Шварца чернокнижником. Наконец художник объяснил тайну; и тогда, как говорят старые летописцы, «они не знали, чему больше удивляться — его работе или его остроумию».

ПООЩРЕНИЕ ОТКРОВЕННОСТИ.

Ричардсон в своих анекдотах о живописи рассказывает следующее: «Несколько лет назад один джентльмен пришел ко мне, чтобы пригласить меня к себе в дом. «У меня, — сказал он, — есть картина Рубенса, и она редкая, хорошая. Маленький Г—— на днях приходил посмотреть на нее и говорит, что это копия. Если кто-нибудь скажет так снова, я проломлю ему голову. Прошу вас, мистер Ричардсон, сделайте мне одолжение, придите и дайте мне свое истинное мнение о ней!»

КОНЕЦ.

СНОСКИ:

[1] «Жизнь Джона Баньяна» Саути.

[2] В его «Комических сборниках».

[3] Подтверждается следующей заметкой, написанной доктором Парром в его экземпляре «Писем Юниуса»: «Автором «Юниуса» был мистер Ллойд, секретарь Джорджа Гренвиля и брат Филиппа Ллойда, декана Нориджа. Это когда-нибудь будет общепризнано. — С. П.»

[4] «Личные воспоминания покойного Дэниела О'Коннелла, члена парламента». Уильям Дж. О'Н. Донт.

[5] См. также следующую страницу, 120.

[6] Джонсон, кстати, имел странное нервное чувство, которое делало его беспокойным, если он не касался каждого столба между таверной «Митра» и своим жильем.

[7] Дом был разрушен много лет назад.

[8] «Дайотты», — отмечает Крокер, — это уважаемая и богатая семья, до сих пор проживающая недалеко от Личфилда. Роялист, который застрелил лорда Брука во время штурма собора Святого Чада в Личфилде в день Святого Чада, был мистер Дайотт».

[9] «Я видел, — говорит корреспондент «Инвернесс Курьер», — экземпляр второго издания «Стихотворений» Бернса с заполненными пропусками и многочисленными изменениями, сделанными почерком поэта: одного примера, не самого деликатного, но, возможно, самого забавного и характерного, будет достаточно. Описав шалости своих «Двух собак», их историк ссылается на то, что они садятся, в грубых и деревенских выражениях. Это, конечно, не устроило эдинбургских покровителей поэта, и он изменил это на следующее:—

’Till tired at last, and doucer grown,

Upon a knowe they sat them down.’

Все же это не удовлетворило его фантазию; он попробовал снова и попал в точку в простой, совершенной форме, в которой оно стоит сейчас:—

‘Until wi’ daffin weary grown,

Upon a knowe they sat them down.’ ”

[10] Изменения Кэмпбелла были, как правило, решительными улучшениями; но в одном случае он потерпел плачевную неудачу. Благородная перорация «Лохила» знакома большинству читателей:—

“Shall victor exult, or in death be laid low,

With his back to the field and his feet to the foe;

And leaving in battle no blot on his name,

Look proudly to heaven from the death-bed of fame.”

В кварто-издании «Гертруды из Вайоминга», когда поэт собрал и переиздал свои мелкие произведения, это возвышенное чувство было таким образом опошлено:—

“Shall victor exult in the battle’s acclaim,

Or look to yon heaven from the death-bed of fame.”

Оригинальный отрывок, однако, был мудро восстановлен в последующих изданиях.

[11] Сокращено из «Практических эссе по изобразительному искусству» Джона Бернета, члена Королевского общества, острой и забавной работы.

[12] См. графическое письмо Хейдона в «Памятных записках; или Хрониках Воспитательного дома» Браунлоу.

[13] Пег Уоффингтон некоторое время была президентом клуба; и часто, после того как она изображала на сцене

“The fair resemblance of a martyr queen,”

ее можно было увидеть в помещении клуба с кружкой портера в руке, выкрикивающую: «Смятение всему порядку! Пусть процветает свобода!»

[14] Немцы — большие поклонники английского искусства, и картина Уилки давно украшает Мюнхенскую галерею.

[15] В Длинной или Зоологической галерее Британского музея висит портрет Карла I, когда он был принцем Уэльским. Художник, которым была выполнена эта картина, неизвестен. Ни чертами лица, ни задумчивым выражением лица он не напоминает портреты, сделанные в его более зрелом возрасте: меланхолии, которую Ван Дейк придал знаменитой картине короля в Виндзорском замке, здесь не хватает; однако этот портрет, как известно, был среди тех, что были проданы по приказу комиссаров Содружества из коллекции в Уайтхолле.

Typographical errors corrected by the etext transcriber:
just by by chance=> just by chance {pg I,98}
snm of four hundred=> sum of four hundred {pg I,110}
had a great gout=> had a great goût {pg I,124}
proved his downfal=> proved his downfall {pg II,88}
have no hesitatation=> have no hesitation {pg II,126}

 The Project Gutenberg eBook of
Anecdotes
About Authors, and
Artists, by John Timbs.