Примечание транскриптора:

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, передано в общественное достояние.

THE INTERNATIONAL

PSYCHO-ANALYTICAL

LIBRARY

EDITED BY ERNEST JONES

No. 4

ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА УДОВОЛЬСТВИЯ

BY

SIGM. FREUD, M.D., LL.D.

AUTHORIZED TRANSLATION

FROM THE SECOND GERMAN EDITION

BY C. J. M. HUBBACK

THE INTERNATIONAL PSYCHO-ANALYTICAL PRESS

LONDON      MCMXXII      VIENNA

COPYRIGHT 1911

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Я несколько раз пересмотрел этот перевод, столь тщательно выполненный мисс Хаббэк, но чувствую, что он требует особого снисхождения со стороны читателя. Несомненно, из-за чрезвычайной сложности и поразительной новизны идей, которые здесь излагает профессор Фрейд, включая его размышления о конечных проблемах жизни, стиль отличается исключительной трудностью. Поскольку важнее передать его идеи точно, чем облечь их в иную форму, мы решили верно придерживаться оригинала, даже ценой некоторой неуклюжести в отношении английского языка.

Слово Unlust, как в выражении «принцип удовольствия-неудовольствия», было переведено как «pain» (страдание/боль); слово «pain» без кавычек означает Schmerz в оригинале. Слово Besetzung (буквально: состояние занятости), как в выражениях Besetzungsenergie и Energiebesetzung, было передано словами «investment» (инвестиция) или «charge» (заряд), причем последнее взято по аналогии с электричеством. Эти и другие технические термины будут обсуждаться в глоссарии, который предполагается опубликовать в качестве приложения к «International Journal of Psycho-Analysis».

BEYOND THE

PLEASURE

PRINCIPLE

I

В психоаналитической теории психики мы принимаем как должное, что ход психических процессов автоматически регулируется «принципом удовольствия»: иными словами, мы полагаем, что любой данный процесс берет начало в неприятном состоянии напряжения и затем определяет для себя такой путь, конечный результат которого совпадает с разрядкой этого напряжения, т. е. с избеганием «страдания» или с получением удовольствия. Когда мы рассматриваем наблюдаемые психические процессы в связи с такой последовательностью, мы вводим в нашу работу экономическую точку зрения. По нашему мнению, представление, которое стремится оценить не только топографический и динамический, но и экономический элемент, является наиболее полным, какое мы можем себе представить в настоящее время, и заслуживает того, чтобы быть выделенным термином «метапсихологическое».

Нас не интересует, насколько в нашем утверждении принципа удовольствия мы приблизились к какой-либо исторически сложившейся философской системе или приняли ее. Наш подход к таким спекулятивным гипотезам заключается в попытке описать и объяснить факты, подпадающие под нашу повседневную сферу наблюдений. Приоритет и оригинальность не входят в число целей, которые ставит перед собой психоанализ, а впечатления, на которых основывается формулировка этого принципа, настолько недвусмысленны, что их едва ли возможно не заметить. С другой стороны, мы охотно признали бы свою задолженность любой философской или психологической теории, которая могла бы объяснить нам значение этих чувств удовольствия и «страдания», столь сильно воздействующих на нас. К сожалению, никакой ценной теории не существует. Это самая темная и наименее доступная область психической жизни, и, хотя мы не можем избежать ее затрагивания, наиболее гибкая гипотеза, на мой взгляд, будет наилучшей. Мы решили рассматривать удовольствие и «страдание» в отношении количества возбуждения, присутствующего в психической жизни — и никоим образом не ограниченного — таким образом, чтобы «страдание» соответствовало увеличению, а удовольствие — уменьшению этого количества. Мы тем самым не связываем себя простой зависимостью между силой чувств и соответствующими им изменениями, и уж тем более, судя по психофизиологическому опыту, каким-либо представлением о прямой пропорциональности между ними; вероятно, решающим фактором для чувства является величина уменьшения или увеличения за данное время. Возможно, здесь есть место для экспериментальной работы, но нам, аналитикам, не рекомендуется углубляться в эти проблемы, пока мы не сможем руководствоваться вполне определенными наблюдениями.

Однако мы не можем проявлять подобное безразличие, когда обнаруживаем, что такой проницательный исследователь, как Г. Т. Фехнер, отстаивал концепцию удовольствия и «страдания», которая в существенных чертах совпадает с той, что навязывается нам психоаналитической работой. Заявление Фехнера можно найти в его небольшой работе «Einige Ideen zur Schöpfungs- und Entwicklungsgeschichte der Organismen», 1873 (раздел XI, примечание на стр. 94), и оно гласит: «Поскольку сознательные импульсы всегда имеют отношение к удовольствию или “страданию”, удовольствие или “страдание” можно мыслить в психофизической связи с состояниями устойчивости и неустойчивости, и на этом может быть основана гипотеза, которую я намерен развить в другом месте, а именно: каждое психофизическое движение, поднимающееся выше порога сознания, заряжено удовольствием в той мере, в какой оно приближается — за определенным пределом — к полному равновесию, и “страданием” в той мере, в какой оно удаляется от него за определенным пределом; в то время как между двумя пределами, которые можно описать как качественные пороги “страдания” или удовольствия, существует определенная область эстетического безразличия».

Факты, которые привели нас к убеждению в верховенстве принципа удовольствия в психической жизни, также находят выражение в гипотезе о том, что со стороны психического аппарата существует стремление поддерживать количество присутствующего возбуждения на возможно более низком или, по крайней мере, постоянном уровне. Это то же самое предположение, только выраженное в другой форме, ибо если психический аппарат действует в направлении снижения количества возбуждения, то все, что способствует его увеличению, должно ощущаться как противоречащее функции, то есть как болезненное. Принцип удовольствия выводится из принципа постоянства; в действительности принцип постоянства был выведен из фактов, которые сделали необходимым наше допущение принципа удовольствия. При более детальном обсуждении мы обнаружим далее, что эта постулируемая нами тенденция со стороны психического аппарата может быть классифицирована как частный случай фехнеровского принципа стремления к устойчивости, с которым он связывал чувства удовольствия-страдания.

В таком случае, однако, следует утверждать, что не совсем правильно говорить о верховенстве принципа удовольствия над ходом психических процессов. Если бы таковое существовало, то подавляющее большинство наших психических процессов неизбежно сопровождалось бы удовольствием или вело бы к нему, в то время как самый обычный опыт решительно противоречит любому такому выводу. Можно лишь сказать, что в психике существует сильное стремление к принципу удовольствия, которому, однако, противостоят некоторые другие силы или условия, так что конечный результат не всегда может соответствовать тенденции к удовольствию. Сравните комментарий Фехнера в аналогичной связи [1]: «При этом следует отметить, что стремление к цели не означает ее достижения и что в целом цель достижима лишь приблизительно...». Если мы теперь обратимся к вопросу о том, какие обстоятельства имеют силу помешать успешному осуществлению принципа удовольствия, мы ступим на более безопасную и лучше изученную почву и сможем в обильной мере черпать ответы из нашего аналитического опыта.

Первый случай такого сдерживания принципа удовольствия нам прекрасно знаком по регулярности своего возникновения. Мы знаем, что принцип удовольствия приспособлен к первичному способу функционирования психического аппарата и что для сохранения организма среди трудностей внешнего мира он изначально бесполезен и даже крайне опасен. Под влиянием инстинкта самосохранения «Я» он заменяется «принципом реальности», который, не отказываясь от намерения в конечном итоге достичь удовольствия, все же требует и обеспечивает отсрочку удовлетворения, отказ от многообразных возможностей его получения и временную выдержку «страдания» на долгом и окольном пути к удовольствию. Принцип удовольствия, однако, долгое время остается способом функционирования сексуальных влечений, которые не так легко поддаются воспитанию, и случается снова и снова, что, действуя ли через эти влечения или функционируя в самом «Я», он берет верх над принципом реальности в ущерб всему организму.

В то же время несомненно, что замена принципа удовольствия принципом реальности может объяснить лишь малую часть, и притом не самую интенсивную, болезненных переживаний. Другой и не менее регулярный источник «страдания» исходит из конфликтов и диссоциаций в психическом аппарате во время развития «Я» к более высоко координированной организации. Почти вся энергия, которой заряжен аппарат, исходит из врожденных влечений, но не всем им позволено развиться до одной и той же стадии. На этом пути снова и снова случается, что отдельные влечения или их части оказываются несовместимыми в своих целях или требованиях с другими, которые могут быть объединены в целостное единство «Я». Они затем отщепляются от этого единства процессом вытеснения, удерживаются на более низких стадиях психического развития и на время отрезаются от всякой возможности удовлетворения. Если им затем удается, как это так легко случается с вытесненными сексуальными влечениями, пробиться — окольными путями — к прямому или суррогатному удовлетворению, этот успех, который в противном случае мог бы принести удовольствие, переживается «Я» как «страдание». Вследствие старого конфликта, который закончился вытеснением, принцип удовольствия был нарушен заново, как раз в тот момент, когда определенные влечения работали над достижением нового удовольствия в соответствии с этим принципом. Детали процесса, посредством которого вытеснение превращает возможность удовольствия в источник «страдания», еще не полностью поняты или еще не поддаются ясному изложению, но несомненно, что всякое невротическое «страдание» такого рода — это удовольствие, которое не может быть пережито как таковое.

Два указанных здесь источника «страдания» все еще далеко не покрывают большинство наших болезненных переживаний, но что касается остального, можно с достаточным основанием сказать, что их наличие не опровергает верховенство принципа удовольствия. Большая часть «страдания», которое мы испытываем, носит перцептивный характер, восприятие либо влечения неудовлетворенных инстинктов, либо чего-то во внешнем мире, что может быть болезненным само по себе или может вызвать болезненные предчувствия в психическом аппарате и распознается им как «опасность». Реакция на эти требования влечения и эти угрозы опасности, реакция, в которой проявляется реальная деятельность психического аппарата, может правильно направляться принципом удовольствия или принципом реальности, который модифицирует его. Таким образом, кажется излишним признавать еще более далеко идущее ограничение принципа удовольствия, и тем не менее именно исследование психической реакции на внешнюю опасность может дать новый материал и новые вопросы в отношении рассматриваемой здесь проблемы.

II

После сильного потрясения механического характера, железнодорожной катастрофы или другого несчастного случая, связанного с угрозой для жизни, может возникнуть состояние, которое давно признано и за которым закрепилось название «травматический невроз». Ужасная война, которая только что закончилась, стала причиной огромного числа таких заболеваний и, по крайней мере, положила конец склонности объяснять их на основе органического повреждения нервной системы из-за воздействия механической силы [2]. Клиническая картина травматического невроза приближается к истерии в своем богатстве сходных моторных симптомов, но обычно превосходит ее в сильно выраженных признаках субъективного страдания — в этом напоминая скорее ипохондрию или меланхолию — и в свидетельствах гораздо более всеобъемлющего общего ослабления и разрушения психических функций. Ни военные неврозы, ни травматические неврозы мирного времени еще не полностью поняты. С военными неврозами некоторое прояснение было внесено, но, с другой стороны, внесена и определенная путаница тем фактом, что один и тот же тип заболевания мог иногда возникать без воздействия грубой механической силы. В травматических неврозах есть две выдающиеся черты, которые могли бы послужить ключами для дальнейших размышлений: во-первых, что главный причинный фактор, по-видимому, заключался в элементе неожиданности, в испуге; и во-вторых, что травма или ранение, полученные в то же время, как правило, имели тенденцию предотвращать возникновение невроза. Испуг, страх, боязнь неправильно используются как синонимичные выражения: в их отношении к опасности они допускают вполне ясное различие. Боязнь (Angst) обозначает определенное состояние ожидания опасности и подготовки к ней, даже если она неизвестна; страх (Furcht) требует определенного объекта, которого боятся; испуг (Schreck) — это название состояния, в которое человек впадает, если сталкивается с опасностью, не будучи к ней подготовленным; он делает акцент на элементе неожиданности. По моему мнению, боязнь не может вызвать травматический невроз; в боязни есть нечто, что защищает от испуга и, следовательно, от невроза испуга. Мы вернемся позже к этому утверждению.

Изучение сновидений можно рассматривать как наиболее надежный подход к исследованию более глубоких психических процессов. Теперь в травматических неврозах сновидная жизнь имеет ту особенность, что она постоянно возвращает пациента к ситуации его катастрофы, из которой он пробуждается в обновленном ужасе. Этот факт вызвал меньше удивления, чем он того заслуживает. Навязчивое повторение пациенту, даже во сне, впечатления, произведенного травматическим опытом, принимается лишь как доказательство его силы. Пациент, так сказать, подвергся психической фиксации на травме. Фиксации такого рода на опыте, который привел к заболеванию, давно известны нам в связи с истерией. Бройер и Фрейд в 1893 году заявили, что истерики страдают по большей части от воспоминаний. В военных неврозах наблюдатели, такие как Ференци и Зиммель, смогли объяснить ряд моторных симптомов как фиксацию на факторе травмы.

Но я не знаю, чтобы пациенты, страдающие травматическими неврозами, были сильно заняты в бодрствующем состоянии воспоминаниями о том, что с ними произошло. Они, возможно, скорее стремятся не думать об этом. Считать само собой разумеющимся, что ночное сновидение возвращает их к ситуации, вызвавшей проблему, — значит неправильно понимать природу сновидений. Было бы больше в соответствии с этой природой, если бы пациенту (во сне) представлялись образы из времени его нормального здоровья или надежды на выздоровление. Если мы не хотим полностью сбиться с пути относительно тенденции сновидения к исполнению желаний вследствие этих сновидений при шоковых неврозах, возможно, нам остается выход предположить, что в этом состоянии функция сновидения претерпевает смещение наряду с другими и отвлекается от своих обычных целей, или же нам пришлось бы думать о загадочных мазохистских тенденциях «Я».

Я предлагаю теперь оставить темную и мрачную тему травматических неврозов и изучить то, как психический аппарат работает в одной из своих самых ранних нормальных деятельностей. Я имею в виду игру детей.

Различные теории детской игры были недавно собраны С. Пфайфером в «Imago» [3] и их аналитическая ценность оценена; я могу здесь отослать читателя к этой работе. Эти теории пытаются угадать мотивы детской игры, хотя и не придавая особого значения «экономической» точке зрения, т. е. рассмотрению достижения удовольствия. Не имея намерения проводить всестороннее изучение этих явлений, я воспользовался представившейся возможностью прояснить первую игру, изобретенную самим мальчиком восемнадцати месяцев от роду. Это было больше, чем случайное наблюдение, ибо я жил несколько недель под одной крышей с ребенком и его родителями, и прошло немало времени, прежде чем смысл его озадачивающего и постоянно повторяющегося действия стал мне ясен.

Ребенок ни в каком отношении не был развит интеллектуально; в восемнадцать месяцев он произносил лишь несколько понятных слов, делая, кроме того, различные значимые звуки, которые понимали окружающие. Но он давал понять родителям и горничной, что ему нужно, и имел хорошую репутацию «правильно» ведущего себя ребенка. Он не беспокоил родителей по ночам; он скрупулезно подчинялся приказам не трогать различные предметы и не заходить в определенные комнаты; и, прежде всего, он никогда не плакал, когда мать уходила и оставляла его на несколько часов, хотя связь с матерью была очень тесной: она не только сама кормила его, но и ухаживала за ним и воспитывала его без посторонней помощи. Иногда, однако, этот хорошо воспитанный ребенок проявлял неприятную привычку разбрасывать по углам комнаты или под кроватью все маленькие вещи, до которых мог дотянуться, так что собирать его игрушки часто было нелегкой задачей. Он сопровождал это выражением интереса и удовлетворения, издавая громкое, протяжное «о-о-о-ох», которое, по мнению матери (совпадающему с моим), было не междометием, а означало «ушел» (fort). Я увидел наконец, что это игра, и что ребенок использует все свои игрушки только для того, чтобы играть с ними в «уход» (fortsein). Однажды я сделал наблюдение, которое подтвердило мой взгляд. У ребенка была деревянная катушка с намотанной на нее ниткой. Ему никогда не приходило в голову, например, тащить ее за собой по полу и так играть в лошадку с тележкой, но он постоянно бросал ее с немалым мастерством, держа за нитку, через край своей маленькой задрапированной кроватки, так что катушка исчезала в ней, затем говорил свое значимое «о-о-о-ох» и вытягивал катушку за нитку из кроватки снова, приветствуя ее появление радостным «Da» (вот). Это была, таким образом, полная игра, исчезновение и возвращение, причем первый акт был единственным, который обычно замечали наблюдатели, и тем, который неустанно повторял ребенок как игру ради самой игры, хотя большее удовольствие, несомненно, было связано со вторым актом [4].

Смысл игры был тогда нетрудно найти. Он был связан с замечательным культурным достижением ребенка — отказом от удовлетворения влечения, в результате чего он мог позволить матери уйти, не устраивая сцен. Он, так сказать, примирился с этим, драматизируя то же исчезновение и возвращение с предметами, которые были у него под рукой. Конечно, для аффективной ценности этой игры не имеет значения, сам ли ребенок ее изобрел или перенял по подсказке извне. Наш интерес будет привязан к другому моменту. Уход матери никак не мог быть приятным для ребенка, да и не был просто делом безразличия. Как же тогда согласуется с принципом удовольствия то, что он повторяет этот болезненный опыт как игру? Ответ, возможно, будет получен такой, что уход должен быть разыгран как необходимая прелюдия к радостному возвращению, и что в последнем заключалась истинная цель игры. Против этого, однако, есть наблюдение, что первый акт, уход, разыгрывался сам по себе как игра и гораздо чаще, чем вся драма с ее радостным завершением.

Анализ одного случая такого рода не дает уверенного вывода: при беспристрастном рассмотрении создается впечатление, что ребенок превратил опыт в игру по другому мотиву. Он был в первую очередь пассивен, был застигнут опытом, но теперь вводит себя как играющего активную роль, повторяя опыт как игру, несмотря на его неприятный характер. Это усилие можно было бы приписать импульсу овладеть ситуацией (инстинкт «власти»), который остается независимым от любого вопроса о том, было ли воспоминание приятным или нет. Но можно попытаться дать и другое толкование. Отбрасывание предмета так, чтобы он исчез, могло быть удовлетворением импульса мести, подавленного в реальной жизни, но направленного против матери за то, что она ушла, и тогда имело бы вызывающее значение: «Да, ты можешь уйти, ты мне не нужна, я сам тебя прогоняю». Тот же ребенок год спустя после моих наблюдений имел обыкновение бросать на пол игрушку, которая ему не нравилась, и говорить: «Иди на войну!». Ему сказали, что его отсутствующий отец на войне, и он совсем не скучал по нему, давая самые ясные указания, что не хочет, чтобы его беспокоили в единоличном владении матерью [5]. Известно и о других детях, что они могут давать выход подобным враждебным чувствам, бросая предметы вместо людей [6]. Таким образом, остается сомнение, может ли принуждение прорабатывать в психической жизни то, что произвело глубокое впечатление, чтобы полностью овладеть этим, выражаться первично и независимо от принципа удовольствия. В обсуждаемом здесь случае, однако, ребенок мог повторять неприятное впечатление в игре только потому, что с повторением было связано получение удовольствия другого рода, но более прямое.

Дальнейшее исследование вопроса об игре также не разрешает наших колебаний между двумя концепциями. Мы видим, что дети повторяют в своей игре все, что произвело на них большое впечатление в реальной жизни, что они тем самым отреагируют силу впечатления и, так сказать, овладевают ситуацией. Но с другой стороны, достаточно ясно, что вся их игра находится под влиянием доминирующего желания их возраста: а именно, быть взрослыми и уметь делать то, что делают взрослые. Также наблюдается, что неприятный характер опыта не всегда препятствует его использованию в качестве игры. Если врач осматривает горло ребенка или проводит небольшую операцию, тревожный опыт почти наверняка станет предметом следующей игры, но здесь нельзя упускать из виду получение удовольствия из другого источника. Переходя от пассивности опыта к активности игры, ребенок применяет к своему товарищу по игре неприятное событие, которое случилось с ним самим, и таким образом мстит себе на лице этого заместителя.

Из этого обсуждения во всяком случае очевидно, что нет необходимости предполагать особый импульс к подражанию как мотив игры. Мы можем добавить напоминание, что драматическое и имитационное искусство взрослых, которое отличается от поведения детей тем, что направлено на зрителя, тем не менее не щадит последнего от самых болезненных впечатлений, например, в трагедии, и все же может ощущаться им как весьма приятное. Это убеждает нас, что даже под господством принципа удовольствия существует достаточно способов и средств сделать то, что само по себе неприятно, объектом памяти и психической озабоченности. Теория эстетики с экономической точки зрения должна иметь дело с этими случаями и ситуациями, заканчивающимися конечным получением удовольствия: для наших целей они не помогают, поскольку они предполагают существование и верховенство принципа удовольствия и не свидетельствуют о действии тенденций по ту сторону принципа удовольствия, то есть тенденций, которые могли бы быть более раннего происхождения и независимы от него.

III

Двадцать пять лет интенсивной работы привели к полному изменению более непосредственных целей психоаналитической техники. Сначала усилия врача-аналитика ограничивались разгадыванием бессознательного, о котором пациент не подозревал, осуществлением синтеза его различных компонентов и сообщением его в нужное время. Психоанализ был прежде всего искусством интерпретации. Поскольку терапевтическая задача этим не была выполнена, следующей целью стало принуждение пациента подтвердить реконструкцию через собственную память. В этом стремлении главный упор делался на сопротивления пациента; искусство теперь заключалось в том, чтобы раскрыть их как можно скорее, обратить на них внимание пациента и с помощью человеческого влияния — здесь входило внушение, действующее как «перенос» — научить его отказаться от сопротивлений.

Затем, однако, становилось все более ясным, что поставленная цель — доведение бессознательного до сознания — не была полностью достижима и этим методом. Пациент не может вспомнить все, что лежит вытесненным, возможно, даже существенную его часть, и поэтому не обретает убеждения, что представленный ему вывод правилен. Он вынужден скорее повторять как текущий опыт то, что вытеснено, вместо того чтобы, как предпочел бы видеть врач, вспоминать его как фрагмент прошлого [7]. Это воспроизведение, появляющееся с нежеланной верностью, всегда содержит фрагмент инфантильной сексуальной жизни, следовательно, Эдипова комплекса и его отпрысков, и разыгрывается регулярно в сфере переноса, т. е. отношения к врачу. Когда эта точка в лечении достигнута, можно сказать, что прежний невроз теперь заменен новым, а именно неврозом переноса. Врач делает своей заботой ограничить сферу этого невроза переноса настолько, насколько может, заставить вспомнить как можно больше и оставить как можно меньше на долю повторения. Отношение, установленное между памятью и воспроизведением, различно для каждого случая. Как правило, врач не может избавить пациента от этой фазы лечения; он должен дать ему прожить определенный фрагмент его забытой жизни и должен позаботиться о том, чтобы сохранилась некоторая мера превосходства, в свете которой кажущаяся реальность всегда распознается как отражение забытого прошлого. Если это успешно выполнено, то достигается убеждение со стороны пациента, а с ним и терапевтический результат, который зависит от него.

Чтобы сделать более понятным это «принуждение к повторению», которое проявляется в психоаналитическом лечении невротиков, мы должны прежде всего полностью избавиться от ошибочной идеи, что в этой борьбе с сопротивлениями мы имеем дело с каким-либо сопротивлением со стороны бессознательного. Бессознательное, т. е. «вытесненный» материал, не оказывает никакого сопротивления лечебным усилиям; действительно, у него нет иной цели, кроме как пробиться через давящее на него давление либо к сознанию, либо к разрядке посредством какого-либо реального действия. Сопротивление в лечении исходит из тех же более высоких уровней и систем в психической жизни, которые в свое время привели к вытеснению. Но поскольку мотивы сопротивлений, да и сами сопротивления, обнаруживаются в процессе лечения как бессознательные, нам рекомендуется исправить неадекватность в нашем способе выражения. Мы избегаем двусмысленности, если противопоставляем не сознательное и бессознательное, а связное «Я» и вытесненное. Многое в «Я», безусловно, само по себе бессознательно, как раз то, что можно назвать ядром «Я»; только часть его подпадает под категорию предсознательного. После такой замены чисто описательного метода выражения систематическим или динамическим мы можем сказать, что сопротивление со стороны анализируемого лица исходит из его «Я», и тогда мы сразу видим, что «принуждение к повторению» должно быть приписано вытесненному элементу в бессознательном. Оно, вероятно, не могло найти выражения, пока работа лечения, идущая ему навстречу, не ослабила вытеснение.

Нет сомнения, что сопротивление сознательного и предсознательного «Я» подчиняется принципу удовольствия; оно пытается избежать «страдания», которое было бы вызвано высвобождением вытесненного материала, и наши усилия направлены на то, чтобы обеспечить доступ для такого болезненного чувства путем апелляции к принципу реальности. В каком же отношении к принципу удовольствия находится принуждение к повторению, которое выражает силу вытесненного? Ясно, что большая часть того, что оживляется принуждением к повторению, не может не приносить дискомфорт «Я», ибо оно способствует выведению на свет деятельности вытесненных влечений; но это дискомфорт, который мы уже приняли во внимание и без нарушения принципа удовольствия, поскольку это «страдание» в отношении одной системы и в то же время удовлетворение для другой. Новый и замечательный факт, однако, который мы теперь должны описать, заключается в том, что принуждение к повторению также оживляет опыты прошлого, которые не содержат потенциала удовольствия и которые ни в какое время не могли быть удовлетворениями, даже влечений, с тех пор вытесненных.

Расцвет инфантильной сексуальной жизни был, по причине несовместимости ее желаний с реальностью и неадекватности достигнутой детской стадии развития, обречен на исчезновение. Он погиб в самых болезненных обстоятельствах и с чувствами глубоко тягостного характера. Утрата и неудача в сфере привязанностей оставили на чувстве «Я» следы повреждения, сравнимые с нарциссическим шрамом, который, согласно моему опыту и изложению, данному Марциновским [8], дает наиболее важный вклад в «комплекс неполноценности», распространенный среди невротиков. Сексуальный поиск, которому физическое развитие ребенка поставило пределы, не мог быть доведен до удовлетворяющего завершения; отсюда жалоба в более поздней жизни: «Я ничего не могу сделать, я никогда не бываю успешен». Узы нежности, связывающие ребенка более особенно с родителем противоположного пола, поддались разочарованию, тщетному ожиданию удовлетворения и ревности, вызванной рождением нового ребенка, недвусмысленным доказательством неверности любимого родителя; попытка ребенка, предпринятая с трагической серьезностью, произвести на свет другого такого же ребенка, встретила унизительную неудачу; в то время как частичное отнятие нежности, расточаемой на малыша, более требовательные запросы дисциплины и воспитания, суровые слова и случайное наказание наконец открыли ему всю степень пренебрежения, которое является его долей. Несколько регулярно повторяющихся типов можно найти в зависимости от того, каким образом типичная любовь этого периода была доведена до конца.

Все эти нежелательные события и болезненные аффективные ситуации повторяются невротиками на стадии «переноса» и оживляются с большой изобретательностью. Они борются за то, чтобы прервать незаконченное лечение, они знают, как воссоздать чувство пренебрежения, как заставить врача принять резкую речь и холодную манеру по отношению к ним, они находят подходящие объекты для своей ревности, они заменяют страстно желаемого ребенка ранних дней обещанием какого-то большого дара, который становится таким же нереальным, как тот. Ничто из всего этого никогда не могло доставить никакого удовольствия; можно было бы предположить, что это должно приносить несколько меньше «страдания», если раскрывается как воспоминание, а не если проживается как новый опыт. Речь идет, естественно, о действии влечений, которые должны вести к удовлетворению, но опыт того, что вместо этого они даже тогда приносили «страдание», не принес результата. Акт повторяется вопреки всему; мощное принуждение настаивает на нем.

То, что психоанализ раскрывает в явлениях переноса у невротиков, можно наблюдать и в жизни нормальных людей. Здесь это производит впечатление преследующего рока, демонической черты в их судьбе, и психоанализ с самого начала рассматривал такую жизненную историю как в значительной мере самонавязанную и определенную инфантильными влияниями. Принуждение, которое при этом находит выражение, ничем не отличается от принуждения к повторению у невротиков, даже если такие лица никогда не проявляли признаков невротического конфликта, приводящего к симптомам. Так, знают людей, у которых каждое человеческое отношение заканчивается одинаково: благодетели, чьи протеже, как бы они ни отличались в остальном, неизменно через некоторое время покидают их в недоброжелательности, так что они, по-видимому, обречены испить до дна всю горечь неблагодарности; люди, у которых каждая дружба заканчивается предательством друга; другие, которые бесконечно часто в своей жизни наделяют какое-то другое лицо властью либо в своих собственных глазах, либо вообще, и сами свергают такую власть через определенное время, только чтобы заменить ее новой; любовники, чьи нежные отношения с женщинами каждый и все проходят через одни и те же фазы и приходят к одному и тому же концу, и так далее. Мы меньше удивляемся этому «бесконечному повторению одного и того же», если речь идет об активном поведении со стороны заинтересованного лица и если мы обнаруживаем в его характере неизменную черту, которая всегда должна проявляться в повторении идентичных опытов. Гораздо более поразительны те случаи, где человек, кажется, переживает что-то пассивно, не оказывая никакого влияния со своей стороны, и все же всегда встречает одну и ту же судьбу снова и снова. Можно вспомнить, например, историю женщины, которая вышла замуж за трех мужчин подряд, каждый из которых заболел через короткое время и за которыми она должна была ухаживать до их смерти [9]. Тассо дает поразительно трогательное поэтическое изображение такой тенденции судьбы в романтическом эпосе «Освобожденный Иерусалим». Герой, Танкред, невольно убил Клоринду, девушку, которую любил, которая сражалась с ним, переодетая в доспехи вражеского рыцаря. После ее погребения он проникает в таинственный заколдованный лес, проклятие армии крестоносцев. Здесь он срубает мечом высокое дерево, но из раны в стволе струится кровь, и голос Клоринды, чья душа заключена в дереве, взывает к нему с упреком, что он снова совершил пагубное деяние над своей возлюбленной.

В свете таких наблюдений, как эти, почерпнутых из поведения во время переноса и из судьбы человеческих существ, мы можем рискнуть сделать допущение, что в психической жизни действительно существует принуждение к повторению, которое выходит за рамки принципа удовольствия. Мы теперь также будем склонны отнести к этой принуждающей силе сновидения шоковых пациентов и игровой импульс у детей. Мы должны, конечно, напомнить себе, что только в редких случаях мы можем распознать действие этого принуждения к повторению в чистом виде, без сотрудничества других мотивов. Что касается детской игры, мы уже указывали, какие другие толкования допускает ее происхождение. Принуждение к повторению и прямое приятное удовлетворение влечения кажутся там неразрывно переплетенными. Явления переноса, очевидно, служат цели сопротивления, оказываемого «Я», упорствующим в своем вытеснении: принуждение к повторению, так сказать, призывается на помощь «Я», которое решило держаться за принцип удовольствия. В том, что можно было бы назвать принуждением судьбы, многое кажется способным к рациональному объяснению, так что не возникает потребности устанавливать новый и загадочный импульс. Наименее подозрительный случай — это, пожалуй, случай шокового сновидения, но при более близком рассмотрении приходится признать, что и в других примерах положение дел не полностью объясняется действием известных нам мотивов. Остается достаточно, чтобы оправдать допущение принуждения к повторению, и это кажется нам более примитивным, более элементарным, более инстинктивным, чем принцип удовольствия, который вытесняется им. Но если в психической жизни существует такое принуждение к повторению, мы, естественно, хотели бы знать, какой функции оно соответствует, при каких условиях оно может появиться и в каком отношении оно находится к принципу удовольствия, которому мы до сих пор приписывали господство над ходом процессов возбуждения в психической жизни.

IV

То, что следует теперь, — это спекуляция, спекуляция часто надуманная, которую каждый в зависимости от своего особого отношения признает или проигнорирует. Или можно назвать это эксплуатацией идеи из любопытства, чтобы увидеть, куда она приведет.

Психоаналитическая спекуляция исходит из впечатления, полученного при исследовании бессознательных процессов, что сознание не может быть самой общей характеристикой психических процессов, а лишь их особой функцией. Метапсихологически выражаясь, она утверждает, что сознание — это функционирование особой системы, которую можно назвать Bw. Поскольку сознание по существу дает восприятия возбуждений, идущих извне, и чувства (Empfindungen) удовольствия и «страдания», которые могут быть получены только изнутри психического аппарата, мы можем отвести системе W-Bw. [10] (= перцептивное сознание) положение в пространстве. Она должна лежать на границе между внешним и внутренним, должна быть обращена к внешнему миру и должна охватывать другие психические системы. Мы затем отмечаем, что в этом допущении мы не рискнули ничем новым, а находимся в согласии с локализующими тенденциями церебральной анатомии, которая помещает «место» сознания в корковый слой, самый внешний обволакивающий слой центрального органа. Церебральной анатомии не нужно удивляться, почему — анатомически говоря — сознание должно быть размещено на поверхности мозга, вместо того чтобы быть безопасно укрытым где-то в самых глубоких его недрах. Возможно, мы можем продвинуться немного дальше в нашем выведении такого положения для нашей системы W-Bw.

Сознание — не единственная особенность, которую мы приписываем процессам в этой системе. Наши впечатления, полученные психоаналитическим опытом, приводят нас к предположению, что все процессы возбуждения в других системах оставляют в них постоянные следы, формирующие основы записей памяти, которые не имеют ничего общего с вопросом о становлении сознательным. Они часто бывают самыми сильными и стойкими, когда процесс, оставивший их, никогда не достигал сознания вообще. Но нам трудно поверить, что такие длительные следы возбуждения формируются также в самой системе W-Bw. Если бы они оставались постоянно в сознании, они очень скоро ограничили бы пригодность системы для регистрации новых возбуждений [11]; с другой стороны, если бы они стали бессознательными, мы столкнулись бы с задачей объяснения существования бессознательных процессов в системе, чье функционирование в остальном сопровождается феноменом сознания. Мы бы, так сказать, ничего не выиграли и ничего не изменили своим предположением, которое отводит особую систему процессу становления сознательным. Хотя это может быть не абсолютно обязательным соображением, оно может, во всяком случае, привести нас к догадке, что становление сознательным и оставление следа памяти — это процессы, несовместимые друг с другом в одной и той же системе. Мы могли бы таким образом сказать: в системе Bw. процесс возбуждения становится сознательным, но он не оставляет после себя никакого длительного следа; все следы его, на которые опирается память, возникали бы в следующих системах внутрь от распространения возбуждения на них. Именно на этих линиях набросана схема, которую я вставил в спекулятивный раздел своего «Traumdeutung» в 1900 году. Если поразмыслить, как мало мы знаем из других источников о происхождении сознания, то утверждению, что сознание возникает на месте следа памяти, необходимо уступить по крайней мере важность высказывания, которое в некоторой степени определенно.

Система Bw. была бы, таким образом, охарактеризована особенностью, что процесс возбуждения не оставляет в ней, как он делает во всех других психических системах, постоянного изменения ее элементов, а как бы разряжается в феномене становления сознательным и исчезает. Такое отступление от общего правила требует объяснения на основании фактора, который принимается во внимание только в этой одной системе: этот фактор, который отсутствует во всех других системах, вполне мог бы быть открытым положением системы Bw. — ее непосредственным контактом с внешним миром.

Представим себе живой организм в простейшей возможной форме как недифференцированный пузырек чувствительной субстанции: тогда его поверхность, открытая, как она есть, внешнему миру, дифференцирована самим своим положением и служит органом для приема стимулов. Эмбриология, повторяя, как она делает, историю эволюции, действительно показывает, что центральная нервная система возникает из эктодермы; серая кора мозга остается производным примитивного поверхностного слоя и могла унаследовать существенные свойства от этого. Было бы тогда легко представимо, что вследствие постоянного воздействия внешних стимулов на поверхность пузырька его субстанция претерпевала бы длительное изменение до определенной глубины, так что процесс ее возбуждения принимает иной ход, чем тот, что принят в более глубоких слоях. Таким образом, образовалась бы корка, которая была бы наконец так прожжена эффектами стимуляции, что она представляет наиболее благоприятные условия для приема стимулов и неспособна к какой-либо дальнейшей модификации. Применяя эту идею к системе Bw., это означало бы, что ее элементы не восприимчивы к какому-либо дальнейшему длительному изменению от прохождения возбуждения, потому что они уже модифицированы до крайности в этом отношении. Но они тогда способны порождать сознание. В чем именно состоят эти модификации субстанции и процесса возбуждения в ней, можно придерживаться многих взглядов, которые пока не могут быть проверены. Можно предположить, что возбуждение должно, при своей передаче от одного элемента к другому, преодолеть сопротивление, и что это уменьшение самого сопротивления закладывает постоянный след возбуждения (путь): в системе Bw. больше не существовало бы никакого такого сопротивления передаче от одного элемента к другому. Мы можем связать с этой концепцией различие Бройера между покоящейся (связанной) и свободно движущейся «энергией инвестиции» в элементах психических систем [12]; элементы системы Bw. тогда не передавали бы никакой «связанной» энергии, только свободную энергию, способную к разрядке. По моему мнению, однако, лучше в настоящее время выражаться об этих условиях самым необязывающим образом. Во всяком случае, этими спекуляциями мы привели бы происхождение сознания в определенную связь с положением системы Bw. и с особенностями процесса возбуждения, которые следует приписать этому.

Нам есть еще что сказать о живом пузырьке с его восприимчивым внешним слоем. Этот кусочек живой субстанции плавает в внешнем мире, который заряжен самыми мощными энергиями, и он был бы разрушен действием стимулов, исходящих из этого мира, если бы не был снабжен защитой от стимуляции (Reizschutz). Он приобретает это через свой самый внешний слой — который придает структуру, принадлежащую живой материи, — становясь в некоторой мере неорганическим, и это теперь действует как особый покров или мембрана, которая удерживает стимулы, т. е. делает невозможным для энергий внешнего мира действовать с более чем фрагментом их интенсивности на слои непосредственно ниже, которые сохранили свою жизненность. Они теперь способны под прикрытием защитного слоя посвятить себя приему тех масс стимулов, которые были пропущены. Но внешний слой своей собственной смертью обеспечил все более глубокие слои от подобной участи — по крайней мере до тех пор, пока не появляются стимулы такой силы, чтобы прорвать защитный барьер. Для живого организма защита от стимулов — почти более важная задача, чем прием стимулов; защитный барьер оснащен собственным запасом энергии и должен прежде всего стремиться защитить особые формы энергетических трансформаций, происходящих внутри него самого, от уравнивающего и, следовательно, разрушительного влияния огромных энергий, действующих во внешнем мире. Прием стимулов служит прежде всего цели сбора информации о направлении и природе внешних стимулов, и для этого должно быть достаточно брать небольшие пробы внешнего мира, пробовать его, так сказать, в малых количествах. В высокоразвитых организмах восприимчивый внешний слой того, что когда-то было пузырьком, давно втянут в глубины тела, но части его были оставлены на поверхности непосредственно под общим защитным барьером. Эти части образуют органы чувств, которые по существу включают устройства для приема специфических стимулов, но также обладают особыми устройствами, адаптированными для свежей защиты от подавляющего количества стимула и для отражения неподходящих видов стимулов. Характерно для них, что они ассимилируют только очень малые количества внешнего стимула и принимают только пробы внешнего мира; можно сравнить их с антеннами, которые касаются внешнего мира, а затем постоянно отстраняются от него снова.

В этой точке я позволю себе бегло коснуться темы, которая заслуживала бы самого тщательного рассмотрения. Кантианское положение о том, что время и пространство являются необходимыми способами мышления, может быть представлено к обсуждению сегодня в свете определенных знаний, достигнутых через психоанализ. Мы обнаружили на опыте, что бессознательные психические процессы сами по себе «безвременны». То есть, для начала: они не расположены хронологически, время ничего не меняет в них, и идея времени не может быть применена к ним. Это отрицательные характеристики, которые могут быть сделаны ясными только путем установления сравнения с сознательными психическими процессами. Наша абстрактная концепция времени, кажется, скорее выведена полностью из способа функционирования системы W-Bw. и соответствует самовосприятию ее. В этом способе функционирования системы, вероятно, вступает в игру другая форма защиты от стимуляции. Я знаю, что эти утверждения звучат очень туманно, но я должен ограничиться этими немногими намеками.

До сих пор мы дошли до того, что живой пузырек оснащен защитой от стимулов из внешнего мира. До этого мы решили, что корковый слой рядом с ним должен быть дифференцирован как орган для приема внешних стимулов. Но этот чувствительный слой (то, что позже является системой Bw.) также получает возбуждения изнутри: положение системы между внешним и внутренним и разница в условиях, при которых эта восприимчивость действует на обе стороны, становятся решающими факторами для функционирования системы и всего психического аппарата. По направлению к внешнему миру существует барьер против стимулов, и масса возбуждений, наталкивающихся на него, будет иметь эффект только в уменьшенном масштабе; по направлению к тому, что внутри, никакой защиты от стимулов невозможно, возбуждения более глубоких слоев следуют своим путем прямо и в не уменьшенной массе в систему, в то время как определенные характеристики их хода производят ряд чувств удовольствия-страдания. Естественно, возбуждения, идущие изнутри, будут, в соответствии с их интенсивностью и другими качественными характеристиками (или, возможно, их амплитудой), более соразмерны способу функционирования системы, чем стимулы, вливающиеся из внешнего мира. Две вещи, однако, решительно определяются этими условиями: во-первых, преобладание над всеми внешними стимулами чувств удовольствия и «страдания», которые являются индексом для процессов внутри механизма; и во-вторых, формирование поведения по отношению к таким внутренним возбуждениям, которые приносят с собой избыток «страдания». Будет тенденция относиться к ним так, как если бы они действовали не изнутри, а извне, чтобы было возможно применить против них защитные меры барьера против стимулов (Reizschutz). Это происхождение проекции, для которой столь важная роль отведена в производстве патологических состояний.

У меня складывается впечатление, что благодаря этим последним соображениям мы приблизились к пониманию господства принципа удовольствия, однако мы еще не достигли объяснения тех случаев, которые ему противоречат. Давайте поэтому сделаем еще один шаг. Внешние раздражения, достаточно сильные, чтобы прорвать защиту от раздражений, мы называем травматическими. На мой взгляд, понятие травмы предполагает именно такое отношение к иначе эффективному барьеру. Событие, подобное внешней травме, несомненно, вызовет весьма значительное нарушение в работе энергетического аппарата организма и приведет в действие всевозможные защитные меры. Но принцип удовольствия здесь поначалу выключается из игры. Наводнение психического аппарата большими массами раздражений уже невозможно предотвратить: напротив, возникает иная задача — овладеть раздражением, «связать» в психике прорвавшуюся массу раздражения, чтобы обеспечить ее разрядку.

Вероятно, специфический дискомфорт физической боли является результатом локального прорыва защиты от раздражений. Из этой точки на периферии к центральному психическому аппарату устремляются непрерывные возбуждения, которые в ином случае исходили бы только изнутри. Чего нам ожидать в качестве реакции психической жизни на это вторжение? Со всех сторон призывается «заряжающая энергия», чтобы создать вокруг бреши соответственно высокие «заряды» энергии. Возникает огромный «противозаряд», в пользу которого обедняются все остальные психические системы, вследствие чего наступает широко распространенный паралич или ослабление другой психической деятельности. Мы стремимся на подобных примерах научиться основывать наши метапсихологические предположения на таких прототипах. Таким образом, из этого поведения мы делаем вывод, что даже сильно заряженная система способна принимать новую устремляющуюся энергию, преобразовывать ее в «покойный заряд», тем самым психически «связывая» ее. Чем интенсивнее внутренний покойный заряд, тем больше его связывающая сила; и наоборот, чем ниже заряд системы, тем менее она способна принимать устремляющуюся энергию, и тем более бурными оказываются последствия прорыва защиты от раздражений. Не является весомым возражением против этого взгляда то, что усиление зарядов вокруг места прорыва можно было бы гораздо проще объяснить как прямое действие наступающей массы возбуждения. Если бы это было так, психический аппарат лишь претерпел бы увеличение своих энергетических зарядов, а парализующий характер боли с обеднением всех остальных систем остался бы без объяснения. Не опровергают наше объяснение и весьма бурные разрядные эффекты боли, ибо они происходят рефлекторным образом, то есть следуют без участия психического аппарата. Неопределенность всех дискуссий, которые мы называем метапсихологическими, естественно, проистекает из того факта, что мы ничего не знаем о природе процесса возбуждения в элементах психических систем и не чувствуем себя вправе делать о нем какие-либо предположения. Таким образом, мы все время оперируем большим X, который переносим в каждую новую формулу. То, что этот процесс совершается с энергиями, различающимися количественно, — легко допустимый постулат; то, что он обладает также более чем одним качеством (например, в направлении амплитуды), можно считать вероятным; новое соображение, которое мы внесли, — это положение Бройера о том, что мы имеем дело с двумя способами, которыми система может быть наполнена энергией, так что необходимо проводить различие между «зарядом» психических систем (или их элементов), который является свободно текущим и стремящимся к разрядке, и зарядом покойным. Возможно, мы можем допустить предположение, что связывание энергии, устремляющейся в психический аппарат, состоит в переводе ее из свободно текущего состояния в покойное.

Я думаю, можно рискнуть (предварительно) рассматривать обычный травматический невроз как результат обширного разрыва защиты от раздражений. Таким образом, старое наивное учение о «шоке» вновь обрело бы свои права, по-видимому, в противовес более позднему и психологически более претенциозному взгляду, который приписывает этиологическое значение не воздействию механической силы, а испугу и угрозе жизни. Но эти противоположные взгляды не являются непримиримыми, и психоаналитическая концепция травматического невроза далека от того, чтобы быть идентичной грубейшей форме теории «шока». В то время как последняя полагает, что сущность шока заключается в прямом повреждении молекулярной или даже гистологической структуры нервных элементов, мы стремимся понять действие шока, рассматривая прорыв барьера, которым психический орган снабжен против раздражений, и задачи, с которыми он в связи с этим сталкивается. Испуг сохраняет свое значение и для нас. Его обусловливает неспособность механизма апперцепции произвести надлежащую подготовку, включая сверхзаряд систем, первыми принимающих раздражение. Вследствие этой низкой степени заряженности эти системы едва ли способны связать наступающие массы возбуждения, и последствия прорыва защитного барьера проявляются тем легче. Мы таким образом обнаруживаем, что апперцептивная подготовка вместе со сверхзарядом рецептивных систем представляет собой последнюю линию защиты от раздражений. Для большого числа травм разница между неподготовленными системами и системами, подготовленными сверхзарядом, может склонить чашу весов в отношении исхода: при травме, превышающей определенную силу, такая разница может уже не иметь никакого значения. Когда сновидения пациентов, страдающих травматическими неврозами, так регулярно возвращают их к ситуации катастрофы, они, правда, не служат цели исполнения желаний, галлюцинаторное вызывание которых под господством принципа удовольствия стало функцией сновидений. Но мы можем предположить, что они тем самым служат другой цели, которая должна быть выполнена прежде, чем принцип удовольствия сможет начать свое господство. Эти сновидения являются попытками восстановить контроль над раздражениями путем развития апперцепции, отсутствие которой вызвало травматический невроз. Они, таким образом, дают нам представление о функции психического аппарата, которая, не противореча принципу удовольствия, тем не менее независима от него и, по-видимому, имеет более раннее происхождение, чем стремление к получению удовольствия и избеганию «неудовольствия».

Поэтому сейчас самое время впервые допустить исключение из принципа, согласно которому сновидение есть исполнение желания. Сновидения о тревоге не являются таким исключением, как я неоднократно и подробно показывал; не являются ими и «сновидения о наказании», ибо они лишь ставят на место запретного исполнения желания соответствующее ему наказание и, таким образом, являются исполнением желания чувства вины, реагирующего на отвергнутый импульс. Но упомянутые выше сновидения пациентов, страдающих травматическими неврозами, не допускают классификации в категории исполнения желаний, как и сновидения, возникающие во время психоанализа, которые возвращают воспоминание о психических травмах детства. Они подчиняются скорее принуждению к повторению, которое в анализе, правда, поддерживается (не бессознательным) желанием вновь вызвать то, что было забыто и вытеснено. Таким образом, функция сновидения, а именно устранение мотивов, ведущих к прерыванию сна путем представления исполнений желаний тревожащих возбуждений, не была бы его первоначальной функцией; сновидение могло обеспечить контроль над этой функцией только после того, как вся психическая жизнь приняла господство принципа удовольствия. Если существует «по ту сторону принципа удовольствия», то логично допустить доисторическое прошлое также для тенденции сновидения к исполнению желаний, хотя это и не является противоречием его более поздней функции. Теперь, когда эта тенденция однажды прорвана, возникает дальнейший вопрос: возможны ли такие сновидения, которые в интересах психического связывания травматических впечатлений следуют принуждению к повторению, вне анализа? Ответ, безусловно, утвердительный.

Что касается военных неврозов, поскольку этот термин имеет какое-либо значение помимо ссылки на повод возникновения болезни, я объяснил в другом месте, что они вполне могут быть травматическими неврозами, которые возникли тем легче из-за эго-конфликта. Тот факт, упомянутый на стр. 9, а именно, что тяжелое повреждение, нанесенное одновременно травмой, уменьшает вероятность возникновения невроза, больше не является трудным для понимания, если иметь в виду два обстоятельства, подчеркнутые психоаналитическими исследованиями. Во-первых, механическое сотрясение должно быть признано одним из источников сексуального возбуждения (ср. замечания: «Эффекты качания и железнодорожных путешествий» в «Трех очерках по теории сексуальности», 4-е изд., 1920); и, во-вторых, что болезненное и лихорадочное состояние оказывает на время, пока оно длится, мощное влияние на распределение либидо. Таким образом, механическая сила травмы высвободила бы квоту сексуального возбуждения, которая вследствие отсутствия подготовки апперцепцией оказывает травматическое действие: но, с другой стороны, сопутствующее телесное повреждение связало бы избыточное возбуждение путем предъявления требования к нарциссическому сверхзаряду поврежденной части (см. «К введению в нарциссизм», Собрание мелких сочинений по теории неврозов, IV серия, 1918). Известно также, хотя эта идея не была в достаточной мере использована в теории либидо, что нарушения в распределении либидо, столь тяжелые, как при меланхолии, могут быть на время устранены интеркуррентным органическим заболеванием; фактически даже состояние полностью развитого dementia praecox способно к преходящему улучшению при этих обстоятельствах.

V

Тот факт, что чувствительный корковый слой не имеет защитного барьера против возбуждений, исходящих изнутри, будет иметь одно неизбежное следствие: а именно, что эти передачи раздражений приобретают повышенное экономическое значение и часто вызывают экономические нарушения, сравнимые с травматическими неврозами. Самыми плодовитыми источниками таких внутренних возбуждений являются так называемые влечения организма, представители всех сил, возникающих внутри тела и передаваемых психическому аппарату — самый важный и самый неясный элемент в психологическом исследовании.

Возможно, мы не сочтем слишком поспешным предположение, что возбуждения, исходящие от влечений, не соответствуют типу «связанных», а типу свободно движущихся нервных процессов, стремящихся к разрядке. Самые достоверные знания, которые у нас есть об этих процессах, приходят из изучения сновидений. Там мы обнаружили, что процессы в бессознательных системах фундаментально отличаются от таковых в (пред)сознательных; что в бессознательном «заряды» могут легко полностью переноситься, смещаться или сгущаться, в то время как если бы это происходило с предсознательным материалом, были бы получены лишь дефектные результаты. Это причина хорошо известных особенностей явного сновидения после того, как предсознательные остатки дня накануне подверглись переработке согласно законам бессознательного. Я назвал этот вид процесса в бессознательном психическим «первичным процессом» в противоположность вторичному процессу, действительному в нашей нормальной бодрствующей жизни. Поскольку возбуждения влечений все воздействуют на бессознательные системы, едва ли является новшеством сказать, что они следуют линиям первичного процесса, и немногим более — отождествить психический первичный процесс со свободно подвижным зарядом, вторичный процесс — с изменениями в бройеровском связанном или тоническом заряде. Тогда задачей высших слоев психического аппарата было бы связывание возбуждения влечения, достигающего первичного процесса. Неспособность осуществить это связывание вызвала бы нарушение, аналогичное травматическим неврозам; только после того, как связывание было бы успешно завершено, принцип удовольствия (и его модификация — принцип реальности) имел бы возможность утвердить свое господство без помех. До тех пор другая задача психического аппарата имела бы приоритет, а именно: овладеть возбуждением или связать его, не в противовес принципу удовольствия, а независимо от него и отчасти без учета его.

Проявления принуждения к повторению, которые мы описали, как в ранней деятельности детской психической жизни, так и в опыте психоаналитического лечения, показывают в высокой степени инстинктивный характер, а там, где они приходят в контраст с принципом удовольствия, — демонический характер. В игре детей мы, по-видимому, приходим к выводу, что ребенок повторяет даже неприятные переживания, потому что благодаря собственной активности он обретает гораздо более полное овладение сильным впечатлением, чем это было возможно при простом пассивном переживании. Каждое новое повторение, кажется, усиливает это овладение, к которому стремится ребенок; даже с приятными переживаниями ребенок не может насытиться повторением и будет неумолимо настаивать на идентичности впечатления. Эта характеристика суждена позже исчезнуть. Острота, услышанная во второй раз, почти не произведет эффекта; театральное представление никогда не произведет того же впечатления во второй раз, что и в первый; действительно, трудно убедить взрослого прочитать снова в ближайшее время книгу, которая ему понравилась. Новизна всегда является необходимым условием наслаждения. Ребенок, однако, никогда не устает требовать от взрослого повторения игры, в которую он играл с ним раньше или которую показывал ему, пока, наконец, взрослый не откажется, совершенно измотанный; точно так же, если ему рассказали красивую историю, он хочет всегда слышать ту же самую историю вместо новой, настаивает неумолимо на точном повторении и исправляет каждое отклонение, которое рассказчик допускает по ошибке, которое, возможно, он даже думал получить новую заслугу, вставив. Здесь нет противоречия принципу удовольствия: очевидно, что повторение, вновь обретение идентичности, само по себе является источником удовольствия. В случае пациента в анализе, с другой стороны, ясно, что принуждение повторять в переносе события своей детской жизни игнорирует во всех отношениях принцип удовольствия. Пациент ведет себя в этом отношении совершенно как ребенок и тем самым дает нам понять, что вытесненные следы памяти его примитивного опыта не присутствуют в «связанной» форме, действительно, в некотором смысле, не способны к вторичному процессу. Этому факту их несвязанности они обязаны своей силой плести фантазию желания, которая будет представлена в сновидении, придерживаясь остатков от бодрствующих переживаний. Мы часто сталкиваемся с тем же принуждением к повторению как с терапевтическим препятствием, когда в конце лечения мы хотим добиться полного отрыва от врача; и можно предположить, что смутный страх, с которым те, кто не знаком с ним, смотрят на анализ, как будто они боятся разбудить то, что, по их мнению, лучше оставить спать, в корне является страхом появления этого демонического принуждения.

Каким образом инстинктивное связано с принуждением к повторению? В этой точке навязывается мысль, что мы наткнулись на след общей и до сих пор неясно распознанной — или, по крайней мере, не выраженно подчеркнутой — характеристики влечения, возможно, всей органической жизни. Согласно этому, влечение было бы тенденцией, врожденной в живой органической материи, побуждающей ее к восстановлению более раннего состояния, того, которое она должна была оставить под влиянием внешних возмущающих сил — своего рода органическая эластичность, или, выражаясь иначе, проявление инерции в органической жизни.

Эта концепция влечения кажется нам странной, поскольку мы привыкли видеть во влечении фактор, побуждающий к изменению и развитию, а теперь мы обнаруживаем, что от нас требуется признать в нем нечто прямо противоположное, а именно выражение консервативной природы живых существ. С другой стороны, мы вскоре вспоминаем те примеры в жизни животных, которые, по-видимому, подтверждают идею об исторической обусловленности влечения. Когда некоторые рыбы предпринимают трудные путешествия во время нереста, чтобы отложить икру в определенных водах, далеко удаленных от их обычных мест обитания, согласно интерпретации многих биологов, они лишь ищут более ранние дома своего вида, которые с течением времени они обменяли на другие. То же самое, как говорят, верно для миграционных полетов перелетных птиц, но поиск дальнейших примеров становится излишним, когда мы помним, что в явлениях наследственности и в фактах эмбриологии мы имеем самые внушительные доказательства органического принуждения к повторению. Мы видим, что зародышевая клетка живого животного обязана повторять в своем развитии — хотя и в мимолетной и сокращенной форме — структуры всех форм, от которых произошло животное, вместо того чтобы спешить по кратчайшему пути к своей собственной окончательной форме. Механическое объяснение этого, за исключением некоторых пустяковых деталей, невозможно, и историческое объяснение нельзя игнорировать. Таким же образом мы находим распространяющуюся далеко вверх в животном царстве способность к воспроизводству, посредством которой утраченный орган заменяется ростом нового, точно такого же.

Очевидное возражение, что вполне может быть, что помимо консервативных влечений, принуждающих к повторению, существуют другие, которые давят к новообразованию и прогрессу, безусловно, не должно остаться незамеченным; оно будет рассмотрено на более поздней стадии нашей дискуссии. Но мы можем сначала испытать искушение проследить до ее окончательных последствий гипотезу о том, что все влечения имеют своей целью восстановление более раннего состояния. Если то, что получается, дает видимость «глубины» или имеет сходство с мистицизмом, все же мы знаем, что свободны от упрека в том, что стремились к чему-то подобному. Мы находимся в поиске трезвых результатов исследования или размышлений, основанных на нем, и единственный характер, которого мы желаем в этих результатах, — это характер достоверности.

Если тогда все органические влечения консервативны, исторически приобретены и направлены к регрессии, к восстановлению чего-то более раннего, мы обязаны отнести все результаты органического развития на счет внешних, возмущающих и отвлекающих влияний. Рудиментарное существо с самого начала не хотело бы меняться, если бы обстоятельства оставались прежними, всегда лишь повторяло бы один и тот же курс существования. Но в конечном счете это должна была быть эволюция нашей земли и ее отношение к солнцу, что оставило свой отпечаток на развитии организмов. Консервативные органические влечения поглотили каждое из этих принудительных изменений в ходе жизни и сохранили их для повторения; они, таким образом, представляют обманчивую видимость сил, стремящихся к изменению и прогрессу, в то время как они лишь пытаются достичь старой цели старыми и новыми путями. Эту конечную цель всех органических стремлений можно также сформулировать. Было бы против консервативной природы влечения, если бы целью жизни было состояние, никогда доселе не достигнутое. Это должно быть скорее древняя отправная точка, которую живое существо покинуло давно, и к которой оно возвращается снова всеми окольными путями развития. Если мы можем предположить как опыт, не допускающий исключения, что все живое умирает от причин внутри себя и возвращается к неорганическому, мы можем только сказать: «Цель всей жизни — смерть», и, оглядываясь назад: «Неодушевленное было раньше одушевленного».

В то или иное время, посредством какой-то операции силы, которая до сих пор полностью сбивает с толку предположения, свойства жизни были пробуждены в безжизненной материи. Возможно, процесс был прототипом, напоминающим тот другой, который позже в определенном слое живой материи дал начало сознанию. Напряжение, возникшее тогда в ранее неодушевленной материи, стремилось достичь равновесия; первое влечение присутствовало, влечение к возвращению к безжизненности. Живая субстанция в то время имела смерть в пределах легкой досягаемости; вероятно, был лишь короткий курс жизни, направление которого определялось химической структурой молодого организма. Так в течение долгого периода времени живая субстанция могла постоянно создаваться заново и легко гаснуть, пока решающие внешние влияния не изменились таким образом, чтобы принудить все еще выживающую субстанцию к все большим отклонениям от первоначального пути жизни и к все более сложным и окольным путям к достижению цели смерти. Эти окольные пути к смерти, верно сохраняемые консервативными влечениями, были бы ни чем иным, как явлениями жизни, как мы их теперь знаем. Если исключительно консервативная природа влечений принимается как истинная, невозможно прийти к каким-либо другим предположениям относительно происхождения и цели жизни.

Если эти выводы звучат странно в наших ушах, столь же странными будут те, к которым мы придем относительно великих групп влечений, которые мы рассматриваем как лежащие позади жизненных явлений организмов. Постулат влечений к самосохранению, который мы приписываем каждому живому существу, стоит в замечательном контрасте с предположением, что вся жизнь влечения служит одной цели — приведению к смерти. Теоретическое значение влечений к самосохранению, власти и самоутверждению сжимается до ничего, увиденное в этом свете; они являются частными влечениями, предназначенными для обеспечения пути к смерти, свойственного организму, и для отражения возможностей возвращения к неорганическому, иных, чем имманентные, но загадочная борьба организма за сохранение себя вопреки всему миру, борьба, которая не может быть приведена в связь ни с чем другим, исчезает. Остается добавить, что организм решился умереть только своим собственным путем; даже эти стражи жизни были изначально мирмидонянами смерти. Отсюда возникает парадокс, что живой организм сопротивляется со всей своей энергией влияниям (опасностям), которые могли бы помочь ему достичь своей жизненной цели коротким путем (коротким замыканием, так сказать); но это как раз поведение, которое характеризует чистое влечение в противоположность разумному стремлению.

Но мы должны одуматься: это не может быть всей правдой. Сексуальные влечения, для которых теория неврозов требует особого положения, приводят нас к совсем другой точке зрения. Не все организмы уступили внешнему принуждению, толкающему их к все дальнейшему развитию. Многим удалось сохранить себя на своем низком уровне до настоящего времени: существуют сегодня, если не все, то во всяком случае многие формы жизни, которые должны напоминать примитивные стадии высших животных и растений. И точно так же не все элементарные организмы, составляющие сложный организм высшей формы жизни, принимают участие во всем пути эволюции к естественному концу, т.е. смерти. Некоторые среди них, репродуктивные клетки, вероятно, сохраняют первоначальную структуру живой субстанции и, по прошествии определенного времени, отделяются от родительского организма, заряженные, как они есть, всеми унаследованными и вновь приобретенными инстинктивными диспозициями. Возможно, именно эти две черты делают их независимое существование возможным. Если они помещены в благоприятные условия, они начинают развиваться, то есть повторять тот же цикл, которому они обязаны своим происхождением, причем конец состоит в том, что снова одна часть субстанции завершает свое развитие до конца, в то время как другая часть, как новое зародышевое ядро, снова возвращается к началу развития. Таким образом, эти репродуктивные клетки действуют против смерти живой субстанции и способны завоевать для нее то, что должно казаться нам потенциальным бессмертием, хотя, возможно, это означает лишь удлинение пути к смерти. Высочайшее значение имеет тот факт, что репродуктивная клетка укреплена для этой функции, или только становится способной к ней, путем смешения с другой, подобной ей и все же отличной от нее.

Существует группа влечений, которые заботятся о судьбах этих элементарных организмов, переживающих индивидуальное существование, которые заботятся о безопасном укрытии этих организмов, пока они беззащитны против раздражений внешнего мира, и, наконец, приводят к их соединению с другими репродуктивными клетками. Это в совокупности сексуальные влечения. Они консервативны в том же смысле, что и другие, в том, что они воспроизводят более ранние состояния живой субстанции, но они таковы в высшей степени в том, что показывают себя специально устойчивыми к внешним влияниям; и они более консервативны в более широком смысле еще, поскольку они сохраняют саму жизнь на более долгое время. Они являются действительными влечениями к жизни; тот факт, что они идут вразрез с тенденцией других влечений, которые ведут к смерти, указывает на противоречие между ними и остальными, которое теория неврозов признала полным значения. Существует как бы колеблющийся ритм в жизни организмов: одна группа влечений давит вперед, чтобы достичь конечной цели жизни как можно быстрее, другая летит назад в определенной точке на пути, только чтобы пройти тот же отрезок еще раз из данной точки и тем самым продлить продолжительность путешествия. Хотя сексуальность и различие полов, безусловно, не существовали на заре жизни, тем не менее остается возможным, что влечения, которые позже описываются как сексуальные, были активны с самого начала и взяли на себя роль оппозиции к роли «эго-влечений» тогда, а не только в какое-то более позднее время.

Давайте теперь впервые вернемся назад, чтобы спросить, не являются ли все эти спекуляции в конце концов без основания. Существуют ли действительно, помимо сексуальных влечений, никакие другие влечения, кроме тех, которые имеют своей целью восстановление более раннего состояния, никакие, которые стремятся к состоянию, никогда еще не достигнутому? Я не знаю ни одного удовлетворительного примера в органическом мире, идущего вразрез с характеристикой, которую я предложил. Существование общего импульса к высшему развитию в растительном и животном мире, безусловно, не может быть установлено, хотя какая-то такая линия развития является фактом неоспоримым. Но, с одной стороны, это часто лишь вопрос нашей собственной оценки, когда мы провозглашаем одну стадию развития более высокой, чем другую, а с другой стороны, биология проясняет нам, что высшее развитие в одной частности часто покупается ценой, или уравновешивается, регрессом в другой. Затем существует множество животных форм, юношеские стадии которых учат нас, что их развитие приняло скорее регрессивный характер, чем какой-либо другой. Высшее развитие и регресс в равной степени могли бы быть результатами внешних сил, побуждающих к адаптации, и роль, которую играют влечения, могла бы ограничиваться в обоих случаях сохранением принудительных изменений как источников удовольствия.

Многим из нас также будет трудно отказаться от нашей веры в то, что в самом человеке обитает импульс к совершенству, который привел его к нынешним высотам интеллектуальной доблести и этической сублимации, и от которого можно было бы ожидать, что его развитие в сверхчеловека будет обеспечено. Но я не верю в существование такого внутреннего импульса, и я не вижу способа сохранить эту приятную иллюзию. Развитие человека до сих пор не кажется мне нуждающимся в каком-либо объяснении, отличном от такового развития животных, и беспокойное стремление к дальнейшему совершенству, которое может наблюдаться у меньшинства человеческих существ, легко объяснимо как результат того вытеснения влечения, на котором построено то, что наиболее ценно в человеческой культуре. Вытесненное влечение никогда не перестает стремиться к своему полному удовлетворению, которое состояло бы в повторении первичного опыта удовлетворения: все замещающие или реактивные образования и сублимации не помогают в ослаблении постоянного напряжения; и из избытка требуемого удовлетворения над найденным рождается движущий импульс, который не позволяет никакого пребывания в любой ситуации, представленной ему, но, по словам поэта, «вечно влечет вперед, вечно непокоренный» (Мефисто в «Фаусте», Акт 1. Кабинет Фауста). Путь в другом направлении, назад к полному удовлетворению, как правило, прегражден сопротивлениями, которые поддерживают вытеснения, и таким образом не остается ничего другого, как продолжать в другом, все еще не загроможденном направлении, направлении развития, без, однако, какой-либо перспективы быть способным довести процесс до завершения или достичь цели. То, что происходит в развитии невротической фобии, которая на самом деле является ни чем иным, как попыткой бегства от удовлетворения влечения, дает нам прототип для происхождения этого мнимого «импульса к совершенству», который, однако, мы никак не можем приписать всем человеческим существам. Динамические условия, правда, вполне общеприсутствуют, но экономические отношения, кажется, только в редких случаях благоприятствуют явлению.

VI

Наша дискуссия до сих пор приводит к установлению резкой антитезы между «эго-влечениями» и сексуальными влечениями, первые побуждают к смерти, а последние — к сохранению жизни, результат, который мы сами должны, безусловно, найти во многих отношениях далеко не адекватным. Далее, только для первых мы можем должным образом претендовать на консервативный — или, лучше, регрессивный — характер, соответствующий принуждению к повторению. Ибо согласно нашей гипотезе эго-влечения происходят из оживления неодушевленной материи и имеют своей целью восстановление безжизненности. Что касается сексуальных влечений, с другой стороны: очевидно, что они воспроизводят примитивные состояния живого существа, но цель, к которой они стремятся всеми средствами, — это союз двух зародышевых клеток, которые специфически дифференцированы. Если этот союз не происходит, то зародышевая клетка умирает, как и все другие элементы многоклеточного организма. Только при этом условии сексуальная функция может продлить жизнь и придать ей видимость бессмертия. Какому важному событию тогда в процессе развития живой субстанции является сексуальное воспроизводство, или его предшественник, совокупление двух индивидуальных простейших, повторением? На этот вопрос мы не знаем, как ответить, и поэтому мы должны были бы почувствовать облегчение, если бы вся структура наших аргументов оказалась ошибочной. Оппозиция эго- (или смерти-) влечений и сексуальных (жизни-) влечений тогда исчезла бы, и принуждение к повторению утратило бы при этом также значение, которое мы ему приписали.

Давайте вернемся поэтому к одному из предположений, которые мы интерполировали, в ожидании, что оно позволит точное опровержение. Мы выстроили дальнейшие выводы на основе предположения, что вся жизнь должна умереть от внутренних причин. Мы сделали это предположение так легкомысленно, потому что оно не кажется нам таковым. Мы привыкли так думать, и каждый поэт поощряет нас в этой идее. Возможно, мы решили так думать, потому что в этой вере лежит определенное утешение. Если человек должен сам умереть, после того как сначала потерял своих самых любимых путем смерти, он предпочел бы, чтобы его жизнь была отдана неумолимому закону природы, возвышенной Ἀνάγκη, чем простому случаю, которого, возможно, можно было бы каким-то образом избежать. Но, возможно, эта вера в наступление смерти как необходимое следствие внутреннего закона бытия — также только одна из тех иллюзий, которые мы создали для себя, «чтобы вынести бремя существования». Это, безусловно, не первобытная вера: идея «естественной смерти» чужда примитивным расам; они приписывают каждую смерть, происходящую среди них, влиянию врага или злого духа. Так что давайте не будем пренебрегать обращением к биологической науке, чтобы проверить веру.

Если мы сделаем это, мы можем быть удивлены, обнаружив, как мало согласия существует среди биологов по вопросу естественной смерти, что действительно сама концепция смерти вообще ускользает от них. Факт определенной средней продолжительности жизни, по крайней мере среди высших животных, является, конечно, аргументом в пользу смерти от внутренних причин, но обстоятельство, что некоторые крупные животные и гигантские деревья достигают очень большого возраста, до сих пор не исчисленного, еще раз устраняет это впечатление. Согласно грандиозной концепции В. Флисса, все жизненные явления — и, безусловно, также смерть — связаны с выполнением определенных периодов времени, среди которых находит выражение зависимость двух живых субстанций, одной мужской и одной женской, от солнечного года. Но наблюдения за тем, как легко и обширно влияния внешних сил могут изменять жизненные проявления, особенно в растительном мире, в отношении их возникновения во времени, могут ускорять или замедлять их, противодействуют жесткости формул, установленных Флиссом, и оставляют по крайней мере сомнительной универсальность законов, которые он стремился установить.

Рассмотрение этих тем, смерти и продолжительности жизни среди организмов, в работах А. Вейсмана обладает величайшим интересом для нас. Этот исследователь положил начало различению живой субстанции на смертную и бессмертную половины; смертная — это тело в более узком смысле, сома, которая одна подвержена естественной смерти; в то время как зародышевые клетки потенциально бессмертны, поскольку они способны при определенных благоприятных условиях развиваться в новый индивид, или, выражаясь иначе, окружать себя новой сомой.

Что здесь останавливает наше внимание, так это неожиданная аналогия с нашей концепцией, развитой вдоль столь отличной линии мысли. Вейсман, который рассматривает живую субстанцию морфологически, признает в ней составляющую, которая является добычей смерти, сому, тело, рассматриваемое отдельно от пола или элементов наследственности, и, с другой стороны, бессмертную часть, зародышевую плазму, которая служит цели сохранения вида, размножения. Мы зафиксировали наше внимание не на живой материи, а на силах, активных в ней, и были приведены к различению двух видов влечений: тех, цель которых — направлять жизнь к смерти, и других, сексуальных влечений, которые постоянно стремятся к обновлению жизни и приносят его. Это звучит как динамическое следствие из морфологической теории Вейсмана.

Эта видимость важного соответствия исчезает, как только мы исследуем высказывание Вейсмана о проблеме смерти. Ибо Вейсман допускает дифференциацию между смертной сомой и бессмертной зародышевой плазмой только в отношении многоклеточных организмов; у одноклеточных существ индивид и репродуктивная клетка все еще являются одним и тем же. Одноклеточное он, таким образом, утверждает потенциально бессмертным; смерть появляется только среди метазоа, многоклеточных. Эта смерть высших организмов является, правда, естественной, смертью от внутренних причин, но она не зависит от присущего качества живой субстанции, не должна быть мыслима как абсолютная необходимость, основанная на природе жизни. Смерть является скорее целесообразным устройством, явлением адаптации к внешним условиям жизни, потому что после дифференциации телесных клеток на сому и зародышевую плазму неопределенное продление жизни индивида стало бы совершенно нецелесообразным роскошеством. С появлением этой дифференциации среди многоклеточных организмов смерть стала возможной и целесообразной. С тех пор сома высших организмов умирает через определенное время от внутренних причин; простейшие, однако, остаются бессмертными. Размножение, с другой стороны, не было впервые введено со смертью; оно, напротив, является первобытным свойством живой материи, как рост, в котором оно возникло, и жизнь продолжалась непрерывно с момента ее зарождения на земле.

Легко видеть, что признание естественной смерти высшим организмам не очень помогает нашему делу. Если смерть — позднее приобретение жизни, то влечения к смерти, прослеживаемые до начала жизни на этой планете, больше не приходят в вопрос. Многоклеточные организмы могут продолжать умирать от внутренних причин, будь то дефект дифференциации или несовершенства их метаболизма; это не обладает интересом для исследования, которым мы заняты. Такая концепция и выведение смерти, безусловно, более близко приближается к обычному человеческому взгляду на нее, чем непривычное предположение «влечений к смерти».

Дискуссия, которая сосредоточилась вокруг утверждений Вейсмана, на мой взгляд, не имела решающего результата ни в каком направлении. Многие авторы вернулись к точке зрения Гетте (1883), который видел в смерти прямое следствие размножения. Хартманн не рассматривает как характеристику смерти появление «трупа», куска живой субстанции, который «отмер», но определяет ее как «окончательный конец индивидуального развития». В этом смысле простейшие также подвержены смерти; у них смерть неизменно совпадает с размножением, но она, так сказать, замаскирована последним, ибо вся субстанция родительского организма может быть поглощена непосредственно в новые индивиды.

Интерес исследования был вскоре направлен на проверку экспериментально утвержденного бессмертия живой субстанции у одноклеточных существ. Американец по имени Вудрафф учредил культуру реснитчатой инфузории, «туфельки», которая воспроизводит себя путем деления на два индивида; каждый раз он изолировал один из продуктов и помещал его в свежую воду. Он проследил размножение до 3029-го поколения, когда он прекратил эксперимент. Последний потомок первой туфельки был таким же живым, как его первоначальный предок, без какого-либо признака возраста или дегенерации: если такие числа убедительны, бессмертие простейших казалось таким образом экспериментально доказуемым.

Другие исследователи пришли к другим результатам. Мопа, Калкинс и др. обнаружили, в противоречие Вудраффу, что даже эти инфузории после определенного числа делений становятся слабее, уменьшаются в размере, теряют часть своей организации и, наконец, умирают, если они не встречают определенных бодрящих влияний. Согласно этому, простейшие умирают после фазы старческого распада точно так же, как высшие животные, в прямом противоречии с тем, что поддерживается Вейсманом, который признает в смерти позднее приобретение живых организмов.

Принимая чистый результат этих исследований вместе, мы отмечаем два факта, которые, кажется, дают нам твердую опору. Во-первых: если инфузории, в то время, когда они еще не показывают признаков возраста, имеют возможность смешиваться друг с другом, «конъюгировать» — впоследствии снова разделяясь — тогда они остаются свободными от возраста, они были «омоложены». Эта конъюгация, несомненно, является прототипом сексуального размножения высших организмов: пока она не имеет ничего общего с умножением, она ограничена смешением субстанций обоих индивидов (амфимиксис Вейсмана). Бодрящее влияние конъюгации может быть также заменено, однако, определенными способами стимуляции, изменениями в составе питательной жидкости, повышением температуры или встряхиванием. Знаменитый эксперимент Ж. Леба будет припомнен, который путем применения определенных химических стимулов к яйцам морских ежей вызвал процессы деления, которые обычно происходят только после оплодотворения.

Во-вторых: в конце концов вероятно, что инфузории приводятся к естественной смерти через их собственный жизненный процесс, ибо противоречие между находками Вудраффа и таковыми других возникает из того, что Вудрафф помещал каждое поколение в свежую питательную жидкость. Когда он воздерживался от этого, он наблюдал, как и другие исследователи, что поколения показывали признаки возраста. Он заключил, что инфузории были повреждены продуктами метаболизма, которые они выделяли в окружающую жидкость, и был затем способен доказать убедительно, что только продукты его собственного метаболизма имели этот эффект в приведении к смерти поколения. Ибо в растворе, перенасыщенном отходами отдаленно родственного вида, те же самые инфузории процветали превосходно, которые при накоплении в их собственной питательной жидкости неизбежно погибали. Таким образом, предоставленная самой себе, инфузория умирает естественной смертью от несовершенного удаления своих собственных метаболических продуктов: возможно, все высшие животные умирают в конечном счете от той же неспособности.

В этой точке сомнение может тогда возникнуть у нас, послужила ли какая-либо добрая цель в поиске ответа на вопрос о естественной смерти в изучении простейших. Примитивная организация этих форм жизни может скрывать от нас важные условия, которые присутствуют в них тоже, но могут быть распознаны только среди высших животных, где они достигли для себя морфологического выражения. Если мы оставим морфологическую точку зрения для динамической, может быть делом полного безразличия для нас, может ли быть доказана естественная смерть простейших или нет. У них субстанция, позже признанная бессмертной, еще не отделилась каким-либо образом от части, подверженной смерти. Инстинктивные силы, которые стремятся вести жизнь к смерти, могли бы быть активны в них тоже с самого начала, и все же их эффект мог бы быть настолько скрыт таковым сил, стремящихся сохранить жизнь, что любое прямое доказательство их существования становится трудно установить. Мы слышали, правда, что наблюдения биологов позволяют нам предположить такие направленные к смерти внутренние процессы также среди простейших. Но даже если простейшие докажут быть бессмертными в смысле Вейсмана, его утверждение, что смерть — позднее приобретение, остается верным только для внешних проявлений смерти и не опровергает никакой гипотезы относительно таких процессов, которые побуждают к смерти. Наше ожидание, что биология полностью выведет из игры любое признание влечений к смерти, не было выполнено. Для нас открыто заниматься дальше этой возможностью, если у нас есть другие причины для этого. Поразительное сходство между разделением Вейсмана на сому и зародышевую плазму и нашим различением между влечениями к смерти и к жизни остается непоколебленным, более того, и сохраняет свою ценность.

Давайте остановимся на мгновение на этой изысканно дуалистической концепции инстинктивной жизни. Согласно теории Э. Геринга о процессах в живой материи, через нее протекают непрерывно два вида процессов противоположного направления, один анаболический, ассимиляторный, другой катаболический, расщепляющий. Рискнем ли мы распознать в этих двух направлениях жизненных процессов активность наших двух инстинктивных тенденций, влечений к жизни и влечений к смерти? И мы не можем скрыть другой факт от себя, что мы направились нечаянно в гавань философии Шопенгауэра, для которого смерть — «реальный результат» жизни и поэтому в той мере ее цель, в то время как сексуальное влечение — воплощение воли к жизни.

Давайте смело попробуем сделать еще один шаг. Согласно общему мнению, союз многочисленных клеток в одну жизненную связь, многоклеточность организмов, стала средством к продлению их продолжительности жизни. Одна клетка помогает сохранить жизнь других, и клеточное сообщество может продолжать жить, даже если отдельные клетки должны погибнуть. Мы уже слышали, что также конъюгация, временное смешение двух одноклеточных сущностей, имеет сохраняющий и омолаживающий эффект на обеих. Попытка могла бы, следовательно, быть сделана перенести теорию либидо, полученную психоанализом, на отношение клеток друг к другу и представить, что именно жизненные или сексуальные влечения, активные в каждой клетке, берут другие клетки за свой «объект», частично нейтрализуют их влечения к смерти, т.е. процессы, стимулированные ими, и так сохраняют те клетки в жизни, в то время как другие клетки делают то же самое для них, и еще другие жертвуют собой в осуществлении этой либидинозной функции. Зародышевые клетки сами вели бы себя совершенно «нарциссическим» образом, как мы привыкли описывать это в теории неврозов, когда индивид концентрирует свое либидо на эго и не отдает ничего из него для зарядки объектов. Зародышевые клетки нуждаются в своем либидо — активности своих жизненных влечений — для себя как в обеспечении для их более поздней огромной конструктивной активности. Возможно, клетки злокачественных новообразований, которые разрушают организм, могут также рассматриваться как нарциссические в том же смысле. Патология действительно готова рассматривать ядра их как врожденные по происхождению и приписывать эмбриональные атрибуты им. Таким образом, либидо наших сексуальных влечений совпадало бы с Эросом поэтов и философов, который удерживает вместе все живое.

В этой точке предлагается возможность обзора постепенного развития нашей теории либидо. Анализ неврозов переноса заставил обратить наше внимание в первую очередь на оппозицию между «сексуальными влечениями», которые направлены на объект, и другими влечениями, которые мы только несовершенно различали и предварительно описали как «эго-влечения». Среди последних те, которые служат самосохранению индивида, имели первое право на признание. Какие другие различия должны были быть сделаны, было невозможно сказать. Никакое знание не было бы столь важным для установления здравой психологии, как некоторое приблизительное понимание общей природы и возможных различий влечений. Но ни в каком отделе психологии не блуждали больше в темноте. Каждый постулировал столько влечений или «фундаментальных влечений», сколько ему угодно, и управлялся с ними точно так же, как древние греческие философы со своими четырьмя элементами: землей, воздухом, огнем и водой. Психоанализ, который не мог обойтись без какого-либо рода гипотезы относительно влечений, придерживался поначалу популярного различения, типично представленного фразой «голод и любовь». Это было по крайней мере не новое произвольное создание. С этим адекватно покрывали значительное расстояние в анализе психоневрозов. Концепция «сексуальности» — и вместе с тем сексуального влечения — безусловно, должна была быть расширена, пока она не включила многое, что не входило в категорию функции размножения, и это привело к крику достаточно в суровом и превосходящем или просто лицемерном мире.

Следующий шаг последовал, когда психоанализ смог прощупать путь немного ближе к психологическому эго, которое было сначала известно нам только как вытесняющее, цензурирующее агентство, способное составлять защиты и реактивные образования. Критические и другие дальновидные умы действительно долгое время выдвигали возражения против сужения концепции либидо до энергии сексуального влечения, как направленного на объект. Но они упустили сказать, откуда они получили это более полное понимание, и не смогли вывести ничего из него ценного для психоанализа. В ходе более обдуманного продвижения под психоаналитическое наблюдение попало, как регулярно либидо отнимается от объекта и направляется к эго (интроверсия), и через изучение либидо-развития ребенка в его самых ранних фазах стало ясно, что эго — истинный и первоначальный резервуар либидо, которое расширяется на объект только из этого. Эго заняло свое место как один из сексуальных объектов и было немедленно признано как самый избранный среди них. Где либидо таким образом оставалось привязанным к эго, оно было названо «нарциссическим». Это нарциссическое либидо было естественно также выражением энергии сексуальных влечений в аналитическом смысле, которые теперь должны были быть отождествлены с «влечениями к самосохранению», существование которых было допущено с самого начала. После чего первоначальная антитеза между эго-влечениями и сексуальными влечениями стала неадекватной. Часть эго-влечений была признана либидинозной: в эго сексуальные влечения были найдены активными — вероятно, в дополнение к другим; тем не менее, оправдано сказать, что старая формула, а именно, что психоневроз возникает из конфликта между эго-влечениями и сексуальными влечениями, не содержала ничего, что мы должны были бы отвергнуть сегодня. Только разница двух видов влечений, которая предполагалась изначально быть в каком-то роде качественной, теперь должна быть определена иначе, а именно на топографической основе. В частности, невроз переноса, реальный объект психоаналитического изучения, все еще видится как результат конфликта между эго и либидинозным вложением объекта.

Мы теперь тем более вынуждены подчеркнуть либидинозный характер влечений к самосохранению, поскольку решаемся на дальнейший шаг — признать сексуальное влечение Эросом, все поддерживающим, и вывести нарциссическое либидо Я из суммы количеств либидо, которые обусловливают взаимное сцепление соматических клеток. Но теперь мы внезапно сталкиваемся с вопросом: если влечения к самосохранению также являются либидинозными, то, возможно, у нас вообще нет иных влечений, кроме либидинозных. По крайней мере, иных не видно. В таком случае мы должны признать правоту критиков, которые с самого начала подозревали, что психоанализ делает сексуальность объяснением всего, или новаторов вроде Юнга, которые, быстро приняв решение, использовали «либидо» как синоним «влекущей силы» вообще. Разве это не так?

Этот результат во всяком случае не был нами намерен. Напротив, мы взяли за отправную точку резкое различие между влечениями Я (= влечениями к смерти) и сексуальными влечениями (= влечениями к жизни). Мы были готовы даже причислить предполагаемые влечения Я к самосохранению к влечениям к смерти, — позиция, которую мы с тех пор скорректировали и от которой отказались. Наша точка зрения с самого начала была дуалистической и сегодня является таковой еще более остро, чем прежде, поскольку мы больше не называем противопоставленные тенденции эгоистическими и сексуальными влечениями, а влечениями к жизни и влечениями к смерти. Теория либидо Юнга, напротив, является монистической; то, что он применил термин «либидо» к своей единственной влеченческой энергии, должно было создать путаницу, но не должно иметь дальнейшего влияния на нас. Мы подозреваем, что в Я существуют иные влечения, нежели влечения к самосохранению; только мы должны быть в состоянии их продемонстрировать. К сожалению, в анализе Я достигнут столь малый прогресс, что это доказательство становится чрезвычайно трудным для получения. Либидинозные влечения Я могут, конечно, быть соединены особым образом с другими влечениями Я, о которых мы пока ничего не знаем. Еще до того, как мы четко распознали нарциссизм, у психоаналитиков уже существовало предположение, что «влечения Я» притянули к себе либидинозные компоненты. Но это лишь смутные возможности, которые наши оппоненты вряд ли примут во внимание. Остается неприятным фактом то, что анализ до сих пор позволял нам демонстрировать только либидинозные импульсы. Вывод о том, что поэтому других не существует, — это то, с чем мы не соглашаемся.

В той неясности, которая в настоящее время окутывает теорию влечений, нам, безусловно, не следует отвергать любую идею, которая обещает пролить свет. Мы сделали антитезу между влечениями к жизни и к смерти нашей отправной точкой. Сама объектная любовь обнаруживает вторую такую полярность — любовь (нежность) и ненависть (агрессия). Что, если бы нам удалось привести эти две полярности в отношение друг к другу, проследить одну к другой! Мы давно распознали садистический компонент сексуального влечения: он может, как мы знаем, достичь независимости и, как перверсия, доминировать во всей сексуальной тенденции человека. В одной из организаций, которую я назвал «догенитальной», он проявляется как доминирующее частичное влечение. Но как вывести садистический импульс, который направлен на причинение вреда объекту, из жизнеутверждающего Эроса? Не напрашивается ли предположение, что этот садизм по сути является влечением к смерти, которое оттесняется от Я под влиянием нарциссического либидо, так что оно становится явным только по отношению к объекту? Затем он поступает на службу сексуальной функции; на оральной стадии организации либидо любовное овладение — это все еще одно и то же, что и уничтожение объекта; позже садистический импульс отделяется, и наконец, на стадии генитального примата, он берет на себя, с целью продолжения рода, функцию подавления сексуального объекта в той мере, в какой этого требует осуществление сексуального акта. Можно даже сказать, что садизм, изгнанный из Я, послужил проводником для либидинозных компонентов сексуального влечения; последние позже устремляются к объекту. Там, где первоначальный садизм не испытывает ослабления или слияния, устанавливается хорошо известная амбивалентность любви-ненависти в любовной жизни.

Если вышеуказанное предположение оправдано, то мы приняли вызов продемонстрировать пример влечения к смерти — пусть и смещенного. Эта концепция, однако, далеко не очевидна и производит откровенно мистическое впечатление. Мы навлекаем на себя подозрение в том, что попытались любой ценой найти выход из тупика. Мы можем апеллировать против этого вердикта, сказав, что предположение не является новым, что мы уже однажды сделали его, когда не было речи о тупике. Клинические наблюдения вынудили нас принять взгляд, что частичное влечение мазохизма, дополняющее садизм, следует понимать как откат садизма на само Я. Поворот влечения от объекта к Я, однако, по сути то же самое, что поворот от Я к объекту, что как раз и является новой идеей, о которой идет речь. Мазохизм, поворот влечения против самого себя, был бы тогда в действительности возвращением к более ранней фазе этого, регрессией. Изложение мазохизма, которое я тогда дал, нуждается в коррекции в одном отношении как слишком исключительное: мазохизм может быть также тем, что я тогда стремился отрицать, — первичным.

Вернемся, однако, к жизнеутверждающим сексуальным влечениям. Мы уже узнали из исследования простейших, что смешение двух особей без последующего разделения, так же как и копуляция между двумя особями, которые вскоре после этого разделяются, оказывает укрепляющее и омолаживающее действие (см. Липшюц). В их потомстве нет признаков вырождения, и они также, по-видимому, приобрели способность дольше противостоять вредным результатам собственного метаболизма. Я думаю, что это одно наблюдение можно принять за прототип эффекта сексуального сношения. Но каким образом смешение двух слегка различающихся клеток вызывает такое обновление жизни? Эксперимент, который заменяет конъюгацию у простейших эффектом химических или даже механических раздражителей, позволяет нам дать ответ с уверенностью: это происходит путем введения новых масс раздражения. Это находится в тесном согласии с гипотезой о том, что жизненный процесс индивида ведет по внутренним причинам к выравниванию химических напряжений: т. е. к смерти, в то время как соединение с индивидуально отличной живой субстанцией увеличивает эти напряжения — так сказать, вводит новые жизненные различия, которые затем должны быть снова прожиты. Для этого различия между ними должны, естественно, существовать одно или несколько оптимумов. Наше признание того, что господствующая тенденция психической жизни, возможно, нервной жизни вообще, — это борьба за снижение, поддержание на постоянном уровне или устранение внутреннего напряжения раздражения (принцип нирваны, как называет его Барбара Лоу) — борьба, которая находит выражение в принципе удовольствия, — является, безусловно, одним из наших сильнейших мотивов для веры в существование влечений к смерти.

Но ход наших рассуждений все еще нарушается тревожным чувством, что именно в случае сексуального влечения мы не в состоянии продемонстрировать тот характер принуждения к повторению, который впервые вывел нас на след влечений к смерти. Правда, область эмбриональных процессов развития предлагает изобилие таких явлений повторения — две половые клетки сексуального размножения и их жизненная история сами по себе являются лишь повторениями начала органической жизни: но существенной чертой в процессах, предназначенных сексуальным влечением, является тем не менее смешение двух клеток. Только этим обеспечивается бессмертие живой субстанции среди высших форм жизни.

Иными словами: мы должны исследовать происхождение сексуального размножения и источник сексуальных влечений вообще, задачу, перед которой пасует обывательский ум и которую даже специалисты еще не смогли решить. Давайте поэтому сделаем сжатую выборку из всех противоречивых описаний и мнений всего того, что может быть приведено в связь с нашим ходом мысли.

Один взгляд лишает проблему размножения ее таинственной привлекательности, представляя ее как часть феномена роста (размножение делением, прорастание, почкование). Возникновение размножения посредством полово дифференцированных зародышевых клеток можно было бы представить, в соответствии с трезвым дарвиновским образом мышления, как способ сохранения и использования для дальнейшего развития преимущества амфимиксиса, который в первом случае возник из случайной конъюгации двух простейших. «Пол» таким образом не был бы очень древнего происхождения, и чрезвычайно мощные влечения, которые направлены на осуществление сексуального союза, тем самым повторяли бы нечто, что однажды случайно произошло и с тех пор закрепилось как выгодное.

Тот же вопрос теперь повторяется, как возник в отношении смерти, — а именно, можно ли приписать простейшим что-либо сверх того, что они демонстрируют, и можем ли мы предположить, что силы и процессы, которые становятся заметными только в случае высших животных, возникли впервые в более примитивных. Для нашей цели упомянутый выше взгляд на сексуальность помогает очень мало. Против него можно выдвинуть возражение, что он предполагает существование влечений к жизни как уже действующих в простейших формах жизни, ибо в противном случае конъюгация, которая работает против истечения жизни и делает задачу умирания более трудной, не была бы сохранена и выработана, а была бы избегнута. Если, следовательно, мы не должны отказываться от гипотезы поддерживаемых влечений к смерти, мы должны связывать их с влечениями к жизни с самого начала. Но мы должны признать, что работаем здесь над уравнением с двумя неизвестными величинами. Все остальное, что наука может сказать нам о происхождении сексуальности, сводится к столь малому, что эту проблему можно сравнить с неясностью, в которую не проник даже луч гипотезы. В совершенно другой области, однако, мы сталкиваемся с такой гипотезой, но она настолько фантастического рода — безусловно, миф, а не научное объяснение, — что я не решился бы выдвинуть ее, если бы она не выполняла в точности то одно условие, ради выполнения которого мы трудимся. А именно, она выводит влечение из необходимости восстановления более ранней ситуации.

Я имею в виду, конечно, теорию, которую Платон в своем «Пире» вкладывает в уста Аристофана и которая касается не только происхождения сексуального влечения, но и его важнейших вариаций по отношению к объекту. «Человеческая природа была некогда совсем иной, чем теперь. Первоначально существовало три пола, три, а не два, как сегодня: помимо мужского и женского существовал третий пол, который имел равную долю в двух первых... В этих существах все было двойным: так, у них было четыре руки и четыре ноги, два лица, два половых органа и так далее. Затем Зевс позволил убедить себя разрезать этих существ пополам, как делят груши, чтобы их сварить... Когда вся природа была разделена таким образом, к каждому человеческому существу пришла тоска по своей другой половине, и две половины обнимали и сплетали свои тела и желали снова срастись».

Должны ли мы последовать подсказке поэта-философа и сделать дерзкое предположение, что живая субстанция была во время своего оживления разорвана на мелкие частицы, которые с того времени стремятся к воссоединению посредством сексуальных влечений? Что эти влечения — в которых продолжается химическое сродство неживой материи — проходя через царство простейших, постепенно преодолевают все препятствия, поставленные их стремлению окружающей средой, заряженной опасными для жизни раздражителями, и побуждаются ею к образованию защитного покровного слоя? И что эти рассеянные фрагменты живой субстанции таким образом достигают многоклеточной организации и наконец передают зародышевым клеткам в высококонцентрированной форме влечение к воссоединению? Я думаю, это тот момент, чтобы прерваться.

Но не без нескольких слов критического размышления в заключение. Меня могли бы спросить, убежден ли я сам в изложенных здесь взглядах, и если да, то насколько. Мой ответ был бы таков: я не убежден сам, и я не стремлюсь вызвать убеждение у других. Точнее: я не знаю, насколько я верю в них. Мне кажется, что аффективная черта «убеждение» здесь вообще не должна приниматься во внимание. Можно, конечно, отдаться ходу мысли и следовать ему так далеко, как он ведет, просто из научного любопытства или — если хотите — как advocatus diaboli, не заключая, однако, при этом пакта с дьяволом. Я прекрасно осознаю, что третий шаг в теории влечений, который я делаю здесь, не может претендовать на ту же достоверность, что и два предыдущих, а именно расширение концепции сексуальности и установление нарциссизма. Эти инновации были прямым переводом наблюдения в теорию, подверженным не большим источникам ошибок, чем это неизбежно в чем-либо подобном. Утверждение о регрессивном характере влечения покоится также, правда, на наблюдаемом материале, а именно на фактах принуждения к повторению. Но, возможно, я переоценил их значимость. Во всяком случае, нет способа разработать эту идею, кроме как сочетая факты с чистым воображением много раз подряд и тем самым далеко отходя от наблюдения. Мы знаем, что конечный результат становится тем более ненадежным, чем чаще делаешь это в процессе построения теории, но точная степень неопределенности не устанавливаема. Можно тем самым сделать блестящее открытие, а можно позорно сбиться с пути. В такой работе я мало доверяю так называемой интуиции: то, что я видел от нее, кажется мне результатом определенной беспристрастности интеллекта — только люди, к сожалению, редко бывают беспристрастны там, где они имеют дело с конечными вещами, великими проблемами науки и жизни. Мое убеждение состоит в том, что там каждый находится под властью глубоко укоренившихся предпочтений, на руку которым он невольно играет, преследуя свои спекуляции. Там, где есть такие веские основания для недоверия, возможно лишь теплое чувство снисходительности к результатам собственных умственных трудов. Но я спешу добавить, что такая самокритика не делает обязательной какую-либо особую терпимость к расходящимся мнениям. Можно неумолимо отвергать теории, которые противоречат самым первым шагам в анализе наблюдения, и в то же время осознавать, что те, которых придерживаешься сам, имеют лишь предварительную силу. Если бы мы оценивали наши спекуляции о влечениях к жизни и смерти, нас бы мало беспокоило, что происходит так много процессов, которые удивительны и труднопредставимы, таких как одно влечение, вытесняемое другими, или поворот от Я к объекту и так далее. Это происходит только от того, что мы вынуждены оперировать научными терминами, т. е. метафорическими выражениями, свойственными психологии (или, точнее, психологии более глубоких слоев). Иначе мы не смогли бы описать соответствующие процессы вообще, да и, собственно, даже заметить их. Недостатки нашего описания, вероятно, исчезли бы, если бы вместо психологических терминов мы могли подставить физиологические или химические. Они тоже составляют лишь метафорический язык, но знакомый нам гораздо дольше и, возможно, также более простой.

С другой стороны, мы хотим внести полную ясность в то, что неопределенность нашей спекуляции в высокой степени усиливается необходимостью заимствования из биологической науки. Биология — это поистине царство безграничных возможностей; мы должны ожидать от нее самых удивительных откровений и не можем предположить, какие ответы она предложит через несколько десятилетий на вопросы, которые мы ей задали. Возможно, они будут такими, что опрокинут всю искусственную структуру гипотез. Если это так, кто-то может спросить, зачем предпринимать такую работу, как изложенная в этой статье, и почему ее следует сообщать миру? Что ж, я не могу отрицать, что некоторые из аналогий, отношений и связей, прослеженных в ней, показались мне достойными рассмотрения.

VII

Если эта попытка восстановить более раннее состояние действительно является столь универсальной характеристикой влечений, нам не следовало бы удивляться, что так много процессов в психической жизни совершаются независимо от принципа удовольствия. Эта характеристика сообщалась бы каждому частичному влечению и в таком случае касалась бы возврата к определенной точке на пути развития. Но все, над чем принцип удовольствия еще не приобрел власть, не является поэтому обязательно находящимся в оппозиции к нему, и мы еще не решили проблему определения отношения инстинктивных процессов повторения к господству принципа удовольствия.

Мы признали, что одной из самых ранних и важнейших функций психического аппарата является «связывание» втекающих влеченческих возбуждений, замещение «первичного процесса» «вторичным процессом», доминирующим над ними, и преобразование их свободно подвижного энергетического заряда в преимущественно покоящийся (тонический) заряд. Во время этого преобразования нельзя уделять внимание развитию «неудовольствия», но принцип удовольствия этим не аннулируется. Напротив, преобразование происходит на службе принципа удовольствия; связывание — это акт подготовки, который вводит и обеспечивает его суверенитет.

Давайте различать функцию и тенденцию более резко, чем мы делали до сих пор. Принцип удовольствия — это тогда тенденция, которая обслуживает определенную функцию — а именно, освобождение психического аппарата в целом от любого возбуждения или поддержание количества возбуждения постоянным или как можно более низким. Мы еще не можем с уверенностью решить в пользу какой-либо из этих концепций, но мы отмечаем, что функция, определенная таким образом, участвовала бы в самой универсальной тенденции всей живой материи — возвращении к покою неорганического мира. Мы все знаем по опыту, что величайшее удовольствие, которое мы можем достичь, — удовольствие сексуального акта — связано с временным гашением сильно повышенного состояния возбуждения. «Связывание» влеченческого возбуждения, однако, было бы подготовительной функцией, которая направляла бы возбуждение к его окончательному урегулированию в удовольствии разрядки.

В той же связи возникает вопрос, могут ли ощущения удовольствия и «неудовольствия» исходить как от связанных, так и от «несвязанных» процессов возбуждения. Представляется совершенно несомненным, что «несвязанные», первичные процессы порождают гораздо более интенсивные ощущения в обоих направлениях, чем связанные, процессы «вторичные». Первичные процессы также являются более ранними по времени; в начале ментальной жизни нет других, и мы можем заключить, что если бы принцип удовольствия уже не действовал в отношении них, он не установился бы в отношении более поздних процессов. Мы таким образом приходим к результату, который в основе своей не является простым, что поиск удовольствия проявляется с гораздо большей интенсивностью в начале психической жизни, чем позже, но менее неограниченно: он должен мириться с повторными нарушениями. В более зрелом возрасте господство принципа удовольствия гораздо более обеспечено, хотя этот принцип так же мало избегает ограничений, как и все другие влечения. В любом случае, что бы ни было в процессе возбуждения, порождающем ощущения удовольствия и «неудовольствия», оно должно существовать в равной степени как при работе вторичного процесса, так и при первичном процессе.

Это, по-видимому, то место, чтобы проводить дальнейшие исследования. Наше сознание передает нам изнутри не только ощущения удовольствия и «неудовольствия», но и ощущения особого напряжения, которое, в свою очередь, может быть само по себе приятным или болезненным. Теперь, должны ли мы различать «связанные» и «несвязанные» энергетические процессы друг от друга с помощью этих ощущений, или ощущение напряжения должно быть отнесено к абсолютному количеству, возможно, к уровню заряда, в то время как ряд удовольствия-неудовольствия относится к изменениям в количестве заряда в единицу времени? Нас также должно поразить то, что влечения к жизни имеют гораздо больше общего с нашим внутренним восприятием, поскольку они появляются как нарушители покоя и постоянно приносят с собой состояния напряжения, разрешение которых переживается как удовольствие; в то время как влечения к смерти, напротив, по-видимому, выполняют свою функцию незаметно. Принцип удовольствия, по-видимому, непосредственно обслуживает влечения к смерти; он, конечно, также стоит на страже внешних раздражителей, которые рассматриваются как опасности обоими видами влечений, но в особенности внутренних увеличений стимуляции, целью которых является усложнение задачи жизни. В этой точке возникают бесчисленные другие вопросы, на которые пока нельзя дать ответ. Мы должны быть терпеливы и ждать других средств и возможностей для исследования. Мы должны также быть готовы оставить путь, по которому мы следовали некоторое время, если он покажется ведущим к плохому результату. Только такие «истинные верующие», которые ожидают от науки замены веры, от которой они отказались, будут в обиде, если исследователь развивает свои взгляды дальше или даже трансформирует их.

В остальном мы можем найти утешение в словах поэта по поводу медленного темпа прогресса в научном знании:

Whither we cannot fly, we must go limping.

       ·       ·       ·       ·       ·

The Scripture saith that limping is no sin.[37]

УКАЗАТЕЛЬ

Acquired instinctive dispositions, 49.

Adaptation, 52.

Death a phenomenon of, 58.

Ambivalence, hate-love, 69.

Amphimixis, 60, 72.

Anabolic processes, 63.

Angst, 9.

Animalculae, 60, 61.

Anxiety dreams, 38.

Apprehension, 9, 37, 39.

Aristophanes, 74.

Barrier against stimuli, 33, 34, 36–7.

Binding, psychical, 30, 34–7, 39, 42, 44, 80–2.

Breuer, J., 10, 27, 30, 36, 42.

Calkins, 60.

Charge, 34–7, 80, 82.

Breuer’s bound or tonic, 42.

Counter-, 34.

Free-flowing, 36, 42, 80.

of object, 64.

Over-, 37, 39–40.

Quiescent, 35–6, 80.

Children, play of, 11, 16, 43.

Compulsion, 22, 49.

Daemonic, 44.

Destiny-, 24.

Повторение-. См. Принуждение к повторению.

to repeat, 44.

Conjugation, 60, 63, 71–3.

Conscious:

Becoming, 27, 28.

ego, 19–20.

impulses, 3.

psychic processes, 32.

The, 19.

Consciousness, 3, 17, 19, 26–9, 47, 82.

Origin of, 28, 30.

Perceptual, 26.

Seat of, 27.

Threshold of, 3.

Conservative:

влечения. См. под Влечения.

nature of living beings, 45.

Constancy, principle of, 4.

Daemonic:

character, 43.

compulsion, 44.

Danger, 7, 9, 49, 83.

Death, 47–50, 54–63, 71, 73.

consequence of propagation, 59.

from inner causes, 56, 58.

Цель. См. под Цель.

Impulsion towards, 70.

влечения. См. под Влечения.

Natural, 55, 56, 58, 61–2.

of higher animals, 61.

phenomenon of adaptation, 58.

Destiny, 22.

-compulsion, 24.

Deussen, 75.

Development, 45, 47, 49–54, 59, 72, 80.

Impulse towards higher, 51.

Libido-, 66.

Organic, 46.

Doflein, Franz, 59.

Dreams, 9–10, 37–9, 41, 44.

Anxiety-, 38.

during psycho-analysis, 38.

Function of, 37–8.

in traumatic neuroses, 37–8.

-life, 9.

of shock-patients, 24.

Punishment, 38.

Wish-fulfilment tendency of, 10.

Dualistic standpoint of psycho-analysis, 67.

Dynamic, 1, 19, 53, 57, 62.

Economic, 1, 11, 16, 41, 53.

Ego, 5, 6, 19, 20, 24, 64, 66–70, 75, 78–9.

Analysis of, 68, 69.

Coherent, 19.

-conflict, 39.

Conscious, 19, 20.

-feeling, 20.

влечение. См. под Влечение.

Kernel of, 19.

Libidinous components of, 68.

Libido directed towards, 65–6.

Masochistic tendencies of, 10.

Preconscious, 19, 20.

Psychological, 65.

Embryology, 29, 45.

Energy, 5, 31, 36.

Binding of, 36.

Bound, 30, 82.

charges, 34, 35.

Charging, 34.

Free, 30.

Free-flowing, 36, 80.

Instinctive, 67.

Propagation of, 28.

-transformations, 31.

Unbound, 82.

Quiescent, 36, 80.

Eros, 64, 67, 69, 79.

Excitation, 29, 33, 34, 39, 41, 42, 81, 82.

Barrier against, 41.

Bound, 81.

Disturbing, 38.

External, 34.

from within, 32, 33.

Heightened state of, 81.

Inner, 4.

Instinct, 42, 81.

Instinctive, 80.

Mass of, 33, 35, 37.

Quantity of, 2, 3, 81.

Perceptions of, 26.

processes, 25, 27–30, 35.

Propagation of, 28.

Sexual, 39.

Traces of, 27, 30.

Traumatic, 34.

Unbound, 81.

Experiences:

Painful, 6, 13;

repeated as a game, 13, 15, 43.

Pleasurable, 43.

Primary e. of satisfaction, 53.

Repetition of identical, 22, 23.

Revival of past, 20.

Traumatic, 10.

Fate, 22, 23, 24.

Fear, 9.

Fechner, G. Th., 3, 4.

Feeling, 2.

Ego-, 20.

Hostile, 15.

of ‘pain’, 26, 33.

of pleasure, 26, 33.

Painful, 20.

Pleasure-pain, 4, 33.

Ferenczi, 10, 52.

Fixation, 20.

Fliess, W., 56.

Fright, 9, 36, 37.

-neurosis, 9.

Furcht, 9.

Game:

Child’s, 12.

Meaning of, 13.

Painful experience repeated as, 13, 15, 43.

Repetition of, 43.

Genital primacy, 69.

Germ cell, 45, 54, 56, 64, 72, 76.

Narcissistic behaviour of, 63.

Germ-plasm, 57, 58, 62.

Goal, 47, 53.

Life-, 49.

Tendency towards, 4.

of life, 47–9, 51.

of organic striving, 47.

Goette, 59.

Gomperz, Prof. Hein., 74.

Hartmann, Max, 59.

Hate, 68, 69.

Heredity, 45, 57.

Hering, E., 62.

‘Hunger and Love’, 65.

Imitation impulse, 16.

Immortality, 50, 54, 56–62, 72.

of protozoa, 60.

of unicellular beings, 59.

Impulse, 7, 14, 22, 51.

Conscious, 3.

Contemned, 38.

Imitation, 16.

Libidinous, 68.

of revenge, 14.

Play, 24.

Repressed, 20.

Sadistic, 69.

Stages of, 51.

towards higher development, 51.

towards perfection, 52–3.

Inertia, in organic life, 45.

Infantile:

influences, 22.

life, 44.

psychic life, 43.

sex-life, 18, 20.

Inferiority complex, 21.

Inheritance tendencies, 73.

Inherited instinctive dispositions, 49.

Instability, conditions of, 3.

Instinct, 5, 6, 41, 46, 48–53, 64–8, 70, 73–4, 77, 79–80, 82–3.

Aim of, 46.

compelling repetition, 46.

Conception of, 44–5.

Conservative, 46, 48;

c. ego-, 54;

c. organic, 47;

c. sexual, 50.

Death-, 54–5, 58–9, 62–3, 67–9, 71–3, 77, 79, 82–3.

Destruction-, 79.

Ego-, 51, 54–5, 64, 66–8, 79;

Libidinous nature of, 79.

Egoistic-, 79.

excitations, 42, 81.

First, 47.

Foregoing the satisfaction of, 13.

for reunion, 76.

Inborn, 5.

Libidinous, 67–8, 79.

Life-, 50–1, 54–5, 57, 62–3, 67–8, 73, 77, 79, 82.

Narcissistic, 79.

Nature of, 44.

Object-, 79.

of self-assertion, 48.

Part-, 48, 69, 70, 80.

Power-, 14, 48.

Regressive character of, 76.

Repression of, 52.

Self-preservative, 5, 48, 49, 64, 66, 67, 68, 79.

Sexual, 49–51, 54, 55, 57, 63–8, 70, 72, 78, 79;

libidinous, 79,

libidinous components of, 69,

origin of, 74.

Theory of, 68, 70, 76.

Two kinds of, 57.

Unsatisfied, 6.

Vital, 63, 64.

Introversion, 66.

Investment-energy, quiescent (bound) and free-moving, 30.

См. Заряд.

Jealousy, 14, 21, 22.

Jung, C. G., 23, 67.

Katabolic processes, 63.

Libido, 64–7, 79.

concept, 65, 70, 79.

development, 66.

directed towards the ego, 65–6.

distribution, 39–40.

Narcissistic, 66–7, 69, 79.

Oral stages of, 69.

quantities, 67.

Reservoir of, 66.

theory, 40, 63, 64, 67.

Life, 47–8, 50, 55, 58, 62, 63.

Beginnings of, 79.

Dawn of, 51.

Forces tending to preserve, 62.

Цель. См. под Цель.

-влечения. См. под Влечения.

Instinctive, 62.

Length of, 56.

Love-, 69.

Menace to, 36.

process, 71.

Prolongation of, 54, 58, 63, 73.

Properties of, 47.

Renewal of, 57, 71, 73.

Rhythm in, 50–1.

Stimuli dangerous to, 76.

Lipschütz, Alex., 59, 60, 71.

Loeb, J., 61.

Love, 21, 68, 69.

Low, Barbara, 71.

Marcinowski, 21.

Masochistic tendencies of the ego, 10.

Masochism, 70.

primary, 70.

Maupas, 60.

Mechanical:

concussion, 39.

force, 39.

shock, 8.

stimuli, 7.

Memory, 22, 28.

-records, 27.

-traces, 27–8;

repressed, 44.

Metabolism, 58, 61, 71.

Metapsychology, 1, 26, 35.

Metazoa, 57.

Multicellular organisms, 57–8, 63, 76.

Narcissism, 68, 76.

Narcissistic:

behaviour of germ cells, 63.

instincts, 79.

libido, 66, 67, 69, 79.

over-charging of the injured part, 39–40.

scar, 20.

Neuroses, 8–9, 18, 39.

Fright-, 9.

Shock, 10.

Theory of the, 49, 50, 64.

Nirvana-principle, 71.

Object, 63–6, 69, 70, 74, 78–9.

Annihilation of, 69.

Charging of, 64.

Injury of, 69.

-instinct, 79.

Libidinous investment of, 66.

-love, 68.

Sex-, 69.

Oedipus complex, 18.

Oral stage of libido, 69.

Organic:

compulsion to repetition, 45.

development, 47.

Pain, 35.

Bodily, 34.

‘Pain’, 1–3, 5–6, 20, 22, 26, 33, 38, 80–2.

Avoidance of, 1, 38.

feelings, 33.

Feelings (Empfindungen) of, 26.

Neurotic, 6.

Sensations of, 81.

Part-instinct, 48, 69, 70, 80.

Perfection, impulse towards, 52.

Pfeifer, S., 11.

Philosophy, 1, 2, 63, 65.

Plato, 74–5.

Play:

-impulse, 24.

of children, 11–16, 43.

Motive of, 16.

Pleasure, 1–6, 11, 15, 16, 22, 26, 33, 38, 52, 81.

Pleasure-pain, 4, 33, 82.

Pleasure-principle, 1–7, 13, 15–16, 20, 24–5, 34, 37–9, 42–4, 71, 80–3.

Beyond the, 16, 24, 38.

Dominance of, 82.

Frustration of, 4–6.

Replaced by reality-principle, 5.

Supremacy of, 3.

Tendencies beyond, 16.

Pleasure-tendency, 4.

Power-instinct, 14.

Preconscious, 19, 41.

ego, 19, 20.

material, 42.

residues, 42.

Pregenital organisation, 69.

Primary:

experience of satisfaction, 53.

Masochism, 70.

process, 80, 81.

Projection, 33.

Propagation, 57–9, 65, 69, 72.

and death, 59.

Death the consequence of, 59.

Function of, 79.

of energy, 28.

Sexual, 60, 72.

Protective barrier, 31, 37, 41, 76.

Protozoa, 55, 58–62, 70–1, 73, 76.

Immortality of, 60.

Psychic:

apparatus, 3, 4, 5, 7, 11, 26, 33, 34, 35, 36, 37, 41, 42, 80, 81.

life, 2, 3, 15, 19, 24, 25, 34, 38, 71, 80, 82.

processes, 1, 4, 9, 26;

conscious, 32,

primary, 42,

secondary, 42.

systems, 27, 28, 30, 34, 35, 36.

Punishment dreams, 38.

Pythagoras, 75.

Rank, 70.

Reaction-formation, 53, 65.

Reality-principle, 5, 7, 20, 42.

Pleasure-principle replaced by, 5.

Regression, 46, 52, 70.

Regressive character of:

ego-instincts, 54.

instincts, 76.

Re-incarnation, 75.

Reinstatement of:

earlier condition, 44, 46, 51, 74, 80.

lifelessness, 54.

Rejuvenation, 60, 63, 71, 73.

Repetition, 18, 43, 44, 46, 47, 49, 52, 55, 72.

Endless r. of the same, 23.

Instincts compelling, 46.

of identical experiences, 22–3,

processes, 80.

Repetition-compulsion, 19, 20, 22, 24, 25, 38, 39, 42, 44, 55, 72, 76.

Organic, 45.

Repressed:

impulses, 20.

instinct, 52.

material, 19, 20.

memory-traces, 44.

sex-impulses, 6.

The, 19, 38.

Repressing agency, 65.

Repression, 6, 18, 19, 24, 53.

of instinct, 52.

Reproductive cells, 49, 50, 57.

Resistance, 17, 19, 20, 24, 30, 53.

Retrogression, 51–2.

Return to:

lifelessness, 47.

the inorganic, 48, 81.

Rückert, 83.

Sadism, 69, 70.

Schopenhauer, 63.

Secondary process, 44, 80, 81, 82.

Self-preservation:

Instinct of, 5, 48, 49, 64, 66, 68, 79.

Libidinous character of, 67.

Sex, 57, 73, 78.

distinction, 51.

impulses, 5;

repressed, 6.

-life, infantile, 18, 20.

-object, 69.

-quest, 21.

Sexuality, 51, 65, 57.

Conception of, 76.

Origin of, 73.

Shock, 36.

-dream, 24.

Dreams of s. patients, 24.

Mechanical, 8.

neuroses, 10.

theory, 36.

Simmel, 10.

Spielrein, Sabina, 70.

Stability:

Conditions of, 3.

Tendency towards, 4.

Stärcke, A., 70.

Stimulation, 83.

Protection against, 30, 32.

Stimuli, 29–34, 37, 41, 50, 52, 76, 83.

Barrier against, 33, 34, 36, 37.

Chemical, 71.

Control of, 37.

dangerous to life, 76.

Defence against, 37.

Mechanical, 71.

Protection against, 31, 33.

Reception of, 29, 31, 32.

Stimulus masses, 31, 34, 71.

Sublimation, 52, 53.

System:

Bw., 26, 28, 29.

W-Bw., 26, 27, 32.

Tasso, 23.

Tension, 82.

Unpleasant state of, 1.

Chemical, 71.

Relaxation of, 1, 53.

Trauma, 34, 37, 39.

External, 34.

Fixation on, 10.

Traumatic:

excitation, 34.

experiences, 10.

impressions, 39.

neurosis, 36, 37, 39, 41, 42;

dreams in, 37, 38.

neurosis of peace, 8.

Unconscious, 17, 19, 27.

charges, 41.

mental process ‘timeless’, 32.

processes, 26, 27.

resistances, 19.

Systems, 41–2.

The, 19, 42.

Unicellular beings, 57, 59, 63.

Immortality of, 59.

Upanishads, 75.

Vesicle, 29, 30, 31, 32.

War neuroses, 8, 9, 10, 39.

W-Bw., the system, 26–7, 32.

Weismann, A., 56, 57, 59, 60, 62, 73.

Wish-fulfilment, 37, 38.

tendency of dreams, 10;

prehistoric past of, 38.

Woodruff, 59, 60, 61.

Ziegler, K., 75.

1. op. cit., стр. 90.

2. Ср. «Психоанализ и военные неврозы», Ференци, Абрахам, Зиммель и Эрнест Джонс; № 2 Международной психоаналитической библиотеки, 1921.

3. 1919, Bd. V, S. 243.

4. Эта интерпретация была полностью подтверждена дальнейшим наблюдением. Однажды, когда мать отсутствовала несколько часов, ее по возвращении встретили сообщением «Baby o-o-o-o», которое поначалу осталось непонятным. Вскоре выяснилось, что в течение своих долгих одиноких часов он нашел метод осуществления собственного исчезновения. Он обнаружил свое отражение в длинном зеркале, которое почти доставало до пола, и затем присел перед ним, так что отражение было «fort».

5. Когда ребенку было пять лет и девять месяцев, его мать умерла. Теперь, когда она действительно «ушла» (o-o-o), мальчик не проявил по ней скорби. Второй ребенок, правда, родился тем временем и вызвал его сильнейшую ревность.

6. Ср. «Воспоминание детства из “Поэзии и правды”». Imago, 1917, Bd. V, S. 49.

7. См. «К технике психоанализа. II. Напоминание, повторение и проработка». Собрание малых сочинений по теории неврозов. IV серия, 1918, S. 441.

8. Марциновский: «Эротические источники чувств неполноценности», Zeitschrift für Sexualwissenschaft, 1918, IV.

9. Ср. соответствующие наблюдения К. Г. Юнга в его статье «Значение отца для судьбы индивида». Jahrbuch für psychoanalytische und psychopathologische Forschungen, 1901, Bd. I.

10. Так названо по немецким словам Wahrnehmung (= восприятие) и Bewußtsein (= сознание).

11. Здесь я повсюду следую изложению Й. Бройера в теоретической части «Исследований истерии», 1895.

12. Й. Бройер и З. Фрейд: Исследования истерии.

13. Ср. «Влечения и их судьбы», Собрание малых сочинений по теории неврозов. IV серия, 1918.

14. Психоанализ и военные неврозы. Введение. Международная психоаналитическая библиотека. № 2, 1921.

15. Ср. Раздел VII, «Психология сновидных процессов» в моем «Толковании сновидений».

16. Я почти не сомневаюсь, что подобные предположения о природе влечения уже неоднократно выдвигались.

17. Сравните последующую критику этого крайнего взгляда на влечения к самосохранению.

18. Другим путем Ференци пришел к возможности этой концепции. («Стадии развития в чувстве реальности». Гл. VIII его «Вкладов в психоанализ», 1916.) Он пишет: «Следуя логически через этот процесс мысли, вынужден освоиться с идеей тенденции к персистенции или регрессии, управляющей также органической жизнью, в то время как тенденция к прогрессу в развитии, адаптации и т. д. проявляется только по отношению к внешним раздражителям».

19. О продолжительности жизни, 1882; О жизни и смерти, 2-е изд., 1892; Зародышевая плазма, 1892 и т. д.

20. О жизни и смерти, 2-е изд., S. 20.

21. О продолжительности жизни, S. 38.

22. О жизни и смерти, 2-е изд., S. 67.

23. О продолжительности жизни, S. 33.

24. О жизни и смерти. Заключение.

25. Ср. Макс Хартманн: Смерть и размножение, 1906; Алекс. Липшюц: «Почему мы умираем», Kosmosbücher, 1914; Франц Дофлейн: Проблема смерти и бессмертия у растений и животных, 1919.

26. Хартманн: loc. cit., S. 29.

27. Об этом и последующем см. Липшюц: Loc. cit., S. 26 и 52 сл.

28. «О кажущейся преднамеренности в судьбе индивида». Großherzog Wilhelm Ernst Auflage, Bd. IV, S. 268.

29. «К введению нарциссизма», Jahrbuch der Psychoanalyse, Bd. VI, 1914, и Собрание малых сочинений по теории неврозов, IV серия, 1918.

30. Три очерка по теории сексуальности, начиная с первого издания, 1905.

31. См. Теория сексуальности, 4-е изд., 1920, и «Влечения и их судьбы» в Собрании малых сочинений, IV серия.

32. Значительная часть этой спекуляции была предвосхищена в работе, которая полна ценного материала и идей, но, к сожалению, не совсем ясна мне: (Сабина Шпильрейн: «Деструкция как причина становления», Jahrbuch für Psychoanalyse, IV, 1912). Она обозначает садистический компонент как «деструктивный». Еще иным образом А. Штарке (Inleiding by de vertaling von S. Freud, De sexuele beschavingsmoral etc., 1914) попытался идентифицировать само понятие либидо с биологическим понятием влечения к смерти, которое следует предположить на теоретических основаниях (Ср. также Ранк: «Художник»). Все эти попытки, как и та, что в тексте, указывают на то, насколько ощущается потребность в прояснении теории влечений, которой мы еще не обладаем.

33. loc. cit.

34. Хотя Вейсман (Зародышевая плазма, 1892) отрицает даже это преимущество: «Оплодотворение никоим образом не означает омоложения или обновления жизни — оно никоим образом не необходимо для продления жизни; это не что иное, как устройство для обеспечения возможности смешения двух различных наследственных тенденций». Тем не менее, он считает увеличение изменчивости живых организмов результатом такого смешения.

35. Я обязан проф. Генриху Гомперцу из Вены следующими указаниями относительно происхождения платоновского мифа, которые я повторяю частично его собственными словами: Я хотел бы обратить внимание на тот факт, что по сути та же теория встречается также в Упанишадах. Брихадараньяка-упанишада 1, 4, 3 (Deussen, 60 Upanishads des Veda, S. 393), где описывается сотворение мира из Атмана (самости или Я), содержит следующий отрывок: «Ни он (Атман, самость или Я) не испытывал никакой радости, и по этой причине никто не испытывает радости, когда он один. Поэтому он тосковал по партнеру. Он был таким же большим, как женщина и мужчина вместе, когда они обнимаются. Он разделил себя на две части, которые составили мужа и жену. Это тело поэтому есть одна половина самости, согласно Яджнавалкье. И по той же причине это пустое пространство здесь становится заполненным женщиной».

Брихадараньяка-упанишада — самая древняя из всех Упанишад, и ни один эксперт не датировал бы ее позже 800 г. до н. э. В противоположность преобладающему мнению, я не хотел бы определенно отрицать возможность того, что Платон был зависим, пусть и очень косвенно, от этих индийских мыслей, ибо эту возможность нельзя абсолютно отбросить даже для доктрины реинкарнации. Зависимость такого рода, впервые переданная через Пифагора, едва ли умалила бы значимость совпадения в мысли, ибо Платон не принял бы никакой такой истории, переданной каким-либо образом из восточных традиций, не говоря уже о том, чтобы отвести ей такое важное место, если бы он сам не чувствовал истину, содержащуюся в ней, как озаряющую.

В статье К. Циглера («Становление человека и мира», Neue Jahrbücher für das klassische Altertum, 1913, Band XXXI), которая содержит систематическое исследование мысли, о которой идет речь, она прослеживается до вавилонских идей.

36. Я хотел бы здесь добавить несколько слов для прояснения нашей номенклатуры, которая претерпела определенное развитие в ходе нашего обсуждения. Что такое «сексуальные влечения», мы знали через их отношение к полам и к функции размножения. Мы затем сохранили этот термин, когда результаты психоанализа вынудили нас рассматривать его отношение к размножению как менее тесное. С открытием нарциссического либидо и расширением понятия либидо на отдельные клетки сексуальное влечение стало для нас трансформированным в Эрос, который стремится побудить отдельные части живой материи друг к другу и удерживать их вместе; то, что обычно называют сексуальным влечением, предстает как та часть Эроса, которая обращена к объекту. Наша спекуляция затем предполагает, что этот Эрос действует с начал жизни, проявляясь как «влечение к жизни» в противоположность «влечению к смерти», которое развилось через оживление неорганического. Она стремится решить загадку жизни гипотезой этих двух влечений, борющихся друг с другом с самого начала. Трансформацию, которую претерпела концепция «влечений Я», возможно, труднее обозреть. Первоначально мы применяли этот термин ко всем тем направлениям влечений — не лучше известным нам, — которые можно отличить от сексуальных влечений, имеющих своей целью объект, таким образом противопоставляя влечения Я сексуальным, выражением которых является либидо. Позже мы подошли к анализу Я и увидели, что часть также «влечений Я» является либидинозной природы, приняв само себя в качестве объекта. Эти нарциссические влечения к самосохранению поэтому теперь должны были быть причислены к либидинозным сексуальным влечениям. Контраст между эгоистическими и сексуальными влечениями был теперь преобразован в контраст между эгоистическими и объектными влечениями, оба либидинозной природы. На его месте, однако, возник новый контраст между либидинозными (Я и объект) влечениями и другими, существование которых может быть определено в Я и может быть, возможно, обнаружено во влечениях к разрушению. Спекуляция трансформирует этот контраст в контраст влечений к жизни (Эрос) и влечений к смерти.

37. Рюккерт в «Макамах Харири».

PRINTED IN VIENNA BY THE SOCIETY FOR GRAPHIC INDUSTRY

THE INTERNATIONAL PSYCHO-ANALYTICAL LIBRARY

Edited by ERNEST JONES

№ 1. ОБРАЩЕНИЯ ПО ПСИХОАНАЛИЗУ. Дж. Дж. Патнэм, доктор медицины, почетный профессор неврологии Гарвардского университета. С предисловием Зигм. Фрейда, доктора медицины, доктора права.

№ 2. ПСИХОАНАЛИЗ И ВОЕННЫЕ НЕВРОЗЫ. Д-ра Ш. Ференци (Будапешт), Карл Абрахам (Берлин), Эрнст Зиммель (Берлин) и Эрнест Джонс (Лондон). ВВЕДЕНИЕ профессора Зигм. Фрейда (Вена).

№ 3. ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ ИЗУЧЕНИЕ СЕМЬИ. Дж. К. Флюгель, бакалавр искусств.

№ 4. ПО ТУ СТОРОНУ ПРИНЦИПА УДОВОЛЬСТВИЯ. Зигм. Фрейд, доктор медицины, доктор права. Авторизованный перевод со второго немецкого издания К. Дж. М. Хаббэк.

№ 5. ОЧЕРКИ ПО ПРИКЛАДНОМУ ПСИХОАНАЛИЗУ. Эрнест Джонс, доктор медицины, президент Международной психоаналитической ассоциации.

№ 6. ПСИХОЛОГИЯ МАСС И АНАЛИЗ Я. Зигм. Фрейд, доктор медицины, доктор права. Авторизованный перевод с немецкого Джеймса Стрейчи.

THE INTERNATIONAL JOURNAL OF PSYCHO-ANALYSIS

Directed by Sigm. Freud

Official Organ of the

INTERNATIONAL PSYCHO-ANALYTICAL ASSOCIATION

Edited by Ernest Jones

President of the Association

With the Assistance of

Douglas Bryan, J. C. Flügel (London)

A. A. Brill, H. W. Frink, C. P. Oberndorf (New York)

       ·       ·       ·       ·       ·

Issued Quarterly

Subscription 30s. or $6.— per Volume of Four Parts (c. 500 pp.), the parts not being sold separately.

THE INTERNATIONAL PSYCHO-ANALYTICAL PRESS

TRANSCRIBER’S NOTES

Опечатки исправлены; нестандартное написание и диалект сохранены.

Использованы цифры для сносок, помещенных в конце последней главы.