Кейп-Код

Генри Дэвид Торо

Автор книг «Неделя на Конкорде и Мерримаке», «Уолден», «Прогулки», «Леса Мэна» и др.

ИЛЛЮСТРАЦИИ КЛИФТОНА ДЖОНСОНА

НЬЮ-ЙОРК ИЗДАТЕЛЬСТВО ТОМАСА И. КРОУЭЛЛА И КО.

Copyright, 1908

By THOMAS Y. CROWELL & CO.

THE UNIVERSITY PRESS, CAMBRIDGE, U.S.A.

Contents

 INTRODUCTION

 I. The Shipwreck

 II. Stage-coach Views

 III. The Plains Of Nauset

 IV. The Beach

 V. The Wellfleet Oysterman

 VI. The Beach Again

 VII. Across the Cape

 VIII. The Highland Light

 IX. The Sea and the Desert

 X. Provincetown

ИЛЛЮСТРАЦИИ

 The Clam-Digger (Photogravure)

 Cohasset—The little cove at Whitehead promontory

 An old windmill

 A street in Sandwich

 The old Higgins tavern at Orleans

 A Nauset lane

 Nauset Bay

 A scarecrow

 Millennium Grove camp-meeting grounds

 A Cape Cod citizen

 Wreckage under the sand-bluff

 Herring River at Wellfleet

 A characteristic gable with many windows

 A Wellfleet oysterman

 Wellfleet

 Hunting for a leak

 Truro—Starting on a voyage

 Unloading the day’s catch

 A Truro footpath

 Truro meeting-house on the hill

 A herd of cows

 Pond Village

 Dragging a dory up on the beach

 An old wrecker at home

 The Highland Light

 Towing along shore

 A cranberry meadow

 The sand dunes drifting in upon the trees

 The white breakers on the Atlantic side

 In Provincetown harbor

 Provincetown—A bit of the village from the wharf

 The day of rest

 A Provincetown fishing-vessel

ВВЕДЕНИЕ

Из плеяды выдающихся людей, которые в середине прошлого века сделали небольшой массачусетский городок Конкорд своим домом и тем самым даровали ему уникальную и непреходящую литературную славу, Торо — единственный, кто родился в Конкорде. Его сосед Эмерсон искал здесь уединения в зрелые годы, и после того, как это место стало его излюбленным пристанищем, за ним последовали Готорн, Олкотт и другие; но Торо, самый своеобразный гений из них всех, был уроженцем этих мест.

В 1837 году, в возрасте двадцати лет, он окончил Гарвард и три года преподавал в школе в своем родном городе. Затем он занялся делом, которым занимался его отец, — производством графитовых карандашей. Он верил, что сможет сделать карандаш лучше любого из тех, что использовались в то время; но когда он преуспел и друзья поздравили его с тем, что он открыл себе путь к богатству, он ответил, что больше не сделает ни одного карандаша. «Зачем мне это? — сказал он. — Я не стану делать снова то, что уже сделал однажды».

Поэтому он обратил свое внимание на разнообразные занятия и природу. Когда ему нужны были деньги, он зарабатывал их каким-нибудь приятным ему физическим трудом, например, строил лодку или забор, занимался посадками или землемерными работами. Он никогда не был женат, очень редко ходил в церковь, не голосовал, отказывался платить налог государству, не ел мяса, не пил вина, не употреблял табак; и долгое время в глазах своих сограждан он был просто чудаком. Но когда они наконец узнали его лучше, они признали его подлинность, искренность и оригинальность, и стали почитать и уважать его. Он был совершенно независим от условностей, и его мужество жить так, как он считал нужным, и защищать и отстаивать то, что он считал правильным, никогда не покидало его. Действительно, он был настолько предан своим принципам и идеалам, что, кажется, никогда не позволял себе ни одного равнодушного или небрежного момента.

Он был человеком с сильнейшими местными привязанностями и редко покидал пределы своего родного округа. Поездка за границу ничуть его не прельщала. По его мнению, это означало бы просто потерять время, которое можно было бы потратить на наслаждение своей деревней, и он говорит: «В лучшем случае Париж мог бы стать лишь школой, в которой учишься жить здесь — ступенькой к Конкорду».

Он питал ярко выраженную антипатию к среднестатистическому преуспевающему горожанину и, говоря о людях этого класса, замечает: «Они обычно делают немного дел каждый день, чтобы оплатить свой пансион, а затем собираются в гостиных, вяло болтают и барахтаются в социальной слякоти, и без стыда ложатся в постель, чтобы обрасти новым слоем лени».

Людьми, которых он любил, были люди более примитивного склада, лишенные искусственности, обладавшие дерзостью порвать с оковами моды и унаследованных обычаев. Особенно ему нравилось общение с людьми, которые находились в тесном контакте с природой. Полудикий ирландец, какой-нибудь грубоватый фермер, рыбак или охотник доставляли ему истинное удовольствие; и по этой причине Кейп-Код сильно привлекал его. В то время это была очень изолированная часть штата, и его обитатели были именно теми независимыми, самостоятельными людьми, которые могли его привлечь. В его рассказе о своих странствиях там человеческий элемент занимает большое место, и он с любовью останавливается на характеристиках своих случайных знакомых и отмечает каждое примечательное замечание. Они, в свою очередь, несомненно, тоже находили его интересным, хотя цели странника были для них во многом загадкой, и они были склонны считать его коробейником.

Его книга стала результатом нескольких путешествий, но единственная поездка, о которой он рассказывает нам подробно, состоялась в октябре. Поэтому этот месяц я и выбрал для своего собственного визита на Кейп, когда отправился собирать серию снимков, иллюстрирующих это издание; ибо я хотел увидеть этот край как можно ближе к тому виду, в котором описывает его Торо. От Сэндвича, где начинаются его записи о впечатлениях от Кейпа и где внутренний берег впервые делает решительный поворот на восток, я проследовал почти тем же маршрутом, что и он в 1849 году, вплоть до Провинстауна, на самом кончике крюка.

Торо много говорит о песчаных дорогах и утомительной ходьбе. В этом отношении произошло заметное улучшение, поскольку в последнее время значительная часть главной дороги была заасфальтирована. Тем не менее, все еще встречается множество старых зыбких песчаных дорог, которые делают путешествие утомительным как пешком, так и в экипаже. Еще одна особенность, к которой любитель природы снова и снова обращается, — это ветряные мельницы. Последняя из них перестала молоть зерно лет двадцать назад, хотя несколько продолжают стоять в довольно приличном состоянии. На Кейпе произошли перемены, но ландшафт в основном сохраняет тот же вид, что и во времена Торо. Что касается людей, то если вы увидите их в неформальной обстановке, путешествуя пешком, как это делал Торо, их индивидуальность сохраняет много того интереса, который он обнаружил.

Отчет нашего автора о своей поездке обладает пикантностью, которая весьма притягательна. Это можно сказать обо всех его книгах, ибо о чем бы он ни писал, его комментарии неизменно оказывались необычными; и мы читаем его не столько или не только ради раскрытия его собственных вкусов, мыслей и идиосинкразий, сколько ради предмета, с которым он имеет дело. К моменту своей смерти в 1862 году в возрасте сорока четырех лет он опубликовал всего две книги, а его «Кейп-Код» вышел только в 1865 году. Да и публика поначалу не проявила особого интереса к его книгам. Поэтому при жизни круг его почитателей был очень мал, но с тех пор его слава неуклонно росла, и стимул его живых описаний и наблюдений, по-видимому, обречен на непреходящую признательность.

Клифтон Джонсон.

Хэдли, штат Массачусетс.

I КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Желая лучше рассмотреть океан, который, как нам говорят, покрывает более двух третей земного шара, но следов которого человек, живущий в нескольких милях от побережья, может никогда не увидеть, как и следов другого мира, я совершил поездку на Кейп-Код в октябре 1849 года, еще одну в июне следующего года и еще одну в Труро в июле 1855 года; в первый и последний раз с одним спутником, во второй раз один. В общей сложности я провел на Кейпе около трех недель; дважды прошел пешком от Истхэма до Провинстауна со стороны Атлантики и один раз со стороны залива, за исключением четырех или пяти миль, и полдюжины раз пересек Кейп по пути; но, придя к морю так свежо, я лишь слегка просолился. Мои читатели должны ожидать лишь столько солености, сколько приобретает сухопутный бриз, пролетая над морским заливом, или сколько ощущается на окнах и коре деревьев в двадцати милях от берега после сентябрьских штормов. Я привык совершать экскурсии к прудам в пределах десяти миль от Конкорда, но в последнее время я расширил свои экскурсии до морского побережья.

Я не видел причин, почему бы мне не написать книгу о Кейп-Коде, так же как мой сосед о «Человеческой культуре». Это просто другое название того же самого, и вряд ли более песчаная его фаза. Что касается моего названия, я полагаю, что слово «мыс» (Cape) происходит от французского cap; которое происходит от латинского caput, голова; которое, возможно, происходит от глагола capere, брать, — это та часть, за которую мы беремся: — «Хватай время за чуб». Это также самая безопасная часть, за которую можно взять змею. А что касается «трески» (Cod), то это название произошло непосредственно от того «великого запаса трески», который капитан Бартоломью Госнольд поймал там в 1602 году; эта рыба, по-видимому, была так названа от саксонского слова codde, «стручок, в котором заключены семена», либо из-за формы рыбы, либо из-за количества икры, которую она содержит; откуда также, возможно, codling (pomum coctile?) и coddle — варить зеленым, как горох. (Ср. словарь.)

Кейп-Код — это обнаженная и согнутая рука Массачусетса: плечо находится у залива Баззардс-Бей; локоть, или «смешная косточка», — у мыса Маллебарр; запястье — в Труро; а песчаный кулак — в Провинстауне, за которым штат стоит на страже, спиной к Зеленым горам, а ногами упираясь в дно океана, подобно атлету, защищающему свой залив, — боксируя с северо-восточными штормами и то и дело вырывая своего атлантического противника из объятий земли, готовый выдвинуть вперед другой кулак, который тем временем охраняет грудь штата у мыса Энн.

Изучая карту, я увидел, что на востоке или внешней стороне предплечья Кейпа должен быть непрерывный пляж, более чем в тридцати милях от общей линии побережья, который обеспечил бы хороший вид на море, но что из-за разрыва в пляже, образующего вход в гавань Носет в Орлеане, я должен выйти к нему в Истхэме, если буду приближаться по суше, и, вероятно, смогу пройти оттуда прямо до Рейс-Пойнта, около двадцати восьми миль, и не встретить никаких препятствий.

Мы покинули Конкорд, штат Массачусетс, во вторник, 9 октября 1849 года. Добравшись до Бостона, мы обнаружили, что пароход из Провинстауна, который должен был прибыть накануне, еще не пришел из-за сильного шторма; и, заметив на улицах листовку с заголовком «Смерть! Сто сорок пять жизней потеряно в Кохассете», мы решили ехать через Кохассет. Мы встретили в вагонах много ирландцев, ехавших опознавать тела и сочувствовать выжившим, а также на похороны, которые должны были состояться во второй половине дня; и когда мы прибыли в Кохассет, оказалось, что почти все пассажиры направлялись на пляж, который был примерно в миле отсюда, и многие другие люди стекались из соседних мест. Несколько сотен их тянулись через общинные земли Кохассета в том направлении, кто пешком, кто в повозках, — и среди них были охотники в своих охотничьих куртках, с ружьями, сумками для дичи и собаками. Проходя мимо кладбища, мы увидели свежевырытую большую яму, похожую на погреб, а прямо перед выходом к берегу, по приятно извилистой и каменистой дороге, мы встретили несколько сеноуборочных машин и фермерских повозок, направлявшихся к молитвенному дому, каждая из которых была нагружена тремя большими грубыми ящиками из досок. Нам не нужно было спрашивать, что в них. Владельцы повозок стали гробовщиками. Множество лошадей в экипажах были привязаны к заборам у берега, и на милю или больше вверх и вниз пляж был заполнен людьми, высматривающими тела и осматривающими обломки кораблекрушения. Неподалеку от берега находился небольшой островок под названием Брук-Айленд с хижиной на нем. Говорят, что это самый каменистый берег в Массачусетсе, от Нантаскета до Скитуэйта — твердые сиенитовые скалы, которые волны обнажили, но не смогли разрушить. Он был местом многих кораблекрушений.

Бриг «Сент-Джон» из Голуэя, Ирландия, груженный эмигрантами, потерпел крушение в воскресенье утром; сейчас было утро вторника, а море все еще яростно разбивалось о скалы. На зеленом склоне холма, в нескольких шагах от воды, лежало восемнадцать или двадцать таких же больших ящиков, о которых я упоминал, окруженных толпой. Тела, которые удалось извлечь, всего двадцать семь или двадцать восемь, были собраны там. Одни спешно заколачивали крышки, другие увозили ящики, а третьи приподнимали крышки, которые еще не были закреплены, и заглядывали под ткань, ибо каждое тело, вместе с лохмотьями, которые еще держались на нем, было свободно накрыто белой простыней. Я не видел признаков горя, но была какая-то трезвая деловитость, которая была тягостна. Один человек пытался опознать конкретное тело, а один гробовщик или плотник кричал другому, чтобы узнать, в какой ящик положили определенного ребенка. Я видел много мраморных ступней и спутанных голов, когда поднимали ткань, и одно синюшное, опухшее и изуродованное тело утонувшей девушки — которая, вероятно, намеревалась пойти в услужение в какую-нибудь американскую семью, — на котором еще держались лохмотья, с веревкой, наполовину скрытой плотью, вокруг опухшей шеи; свернутый в клубок остов человеческого тела, изрезанный скалами или рыбами, так что кости и мышцы были обнажены, но совершенно бескровные — просто красные и белые — с широко открытыми и уставившимися глазами, но без блеска, мертвые огни; или как окна каюты выброшенного на берег судна, заполненные песком. Иногда в одном ящике было двое или более детей, или родитель и ребенок, и на крышке, возможно, было написано красным мелом: «Бриджит такая-то и ребенок сестры». Окружающая лужайка была покрыта кусками парусов и одежды. С тех пор я слышал от человека, который живет у этого пляжа, что женщина, которая приехала раньше, но оставила своего младенца сестре, чтобы та привезла его, пришла и заглянула в эти ящики и увидела в одном — вероятно, в том самом, чью надпись я процитировал, — своего ребенка в объятиях сестры, как будто сестра хотела, чтобы их нашли именно так; и через три дня после этого мать умерла от последствий этого зрелища.

Мы отвернулись от этого и пошли вдоль каменистого берега. В первой бухте были разбросаны обломки, казалось, судна, в виде мелких кусков, смешанных с песком и морскими водорослями, и огромное количество перьев; но все это выглядело таким старым и ржавым, что я сначала принял это за какой-то старый обломок, который лежал здесь много лет. Я даже подумал о капитане Кидде и о том, что перья — это те, что выбросили морские птицы; и, возможно, в округе существует какое-то предание об этом. Я спросил моряка, был ли это «Сент-Джон». Он сказал, что да. Я спросил его, где она ударилась. Он указал на скалу перед нами, в миле от берега, называемую скалой Грампус, и добавил:

— Вы можете видеть часть ее сейчас, торчащую вверх; она похожа на маленькую лодку.

Я увидел ее. Считалось, что ее удерживают якорные цепи и якоря. Я спросил, все ли утонувшие тела я видел.

— Не четверть из них, — сказал он.

— Где остальные?

— Большинство из них прямо под тем куском, который вы видите.

Нам показалось, что в одной этой бухте достаточно мусора, чтобы составить обломки большого судна, и что потребовалось бы много дней, чтобы вывезти его. Он лежал слоем в несколько футов, и кое-где на нем виднелся чепец или куртка. Прямо посреди толпы вокруг этого обломка были люди с повозками, занятые сбором морских водорослей, которые выбросил шторм, и отвозившие их за пределы досягаемости прилива, хотя им часто приходилось отделять от них куски одежды, и они могли в любой момент найти под ними человеческое тело. Кто бы ни утонул, они не забывали, что эта трава — ценное удобрение. Это кораблекрушение не вызвало видимой вибрации в ткани общества.

Примерно в миле к югу мы могли видеть, как над скалами поднимаются мачты британского брига, за которым пытался следовать «Сент-Джон», который отдал свои якоря и, по счастливой случайности, вошел в устье гавани Кохассет. Чуть дальше вдоль берега мы увидели мужскую одежду на скале; дальше — женский шарф, платье, соломенную шляпку, камбуз брига и одну из его мачт, высоко и сухо, сломанную на несколько частей. В другой каменистой бухте, в нескольких шагах от воды и за скалами высотой в двадцать футов, лежала часть одного борта судна, все еще скрепленная вместе. Она была, пожалуй, сорок футов в длину и четырнадцать в ширину. Я был еще больше удивлен силой волн, проявленной на этом разбитом фрагменте, чем видом меньших обломков ранее. Самые большие бревна и железные скобы были сломаны излишне, и я увидел, что никакой материал не может противостоять силе волн; что железо должно разлететься на куски в таком случае, и железное судно было бы расколото, как яичная скорлупа, о скалы. Некоторые из этих бревен, однако, были настолько гнилыми, что я мог почти проткнуть их своим зонтиком. Нам сказали, что некоторые спаслись на этом куске, а также показали, где море выбросило его в эту бухту, которая теперь была сухой. Когда я увидел, куда он попал и в каком состоянии, я удивился, что кто-то вообще спасся на нем. Чуть дальше толпа людей собралась вокруг помощника капитана «Сент-Джона», который рассказывал свою историю. Это был худощавый юноша, который говорил о капитане как о хозяине и казался немного взволнованным. Он говорил, что когда они прыгнули в лодку, она наполнилась водой, и, когда судно накренилось, вес воды в лодке заставил фалинь порваться, и так они разделились. На что один человек отошел, говоря:

— Ну, я не вижу, чтобы он рассказывал что-то нескладное. Видите ли, вес воды в лодке порвал фалинь. Лодка, полная воды, очень тяжелая, — и так далее, громким и неуместно серьезным тоном, как будто от этого зависело его пари, но не было никакого человеческого интереса к этому делу.

Другой, крупный мужчина, стоял неподалеку на скале, глядя в море и жуя большие порции табака, как будто эта привычка была навсегда закреплена за ним.

— Пойдем, — говорит другой своему спутнику, — давай уходить. Мы видели все. Нет смысла оставаться на похороны.

Дальше мы увидели одного, стоящего на скале, который, как нам сказали, был одним из спасшихся. Это был трезвого вида человек, одетый в куртку и серые брюки, с руками в карманах. Я задал ему несколько вопросов, на которые он ответил; но он, казалось, не хотел говорить об этом и вскоре ушел. Рядом с ним стоял один из спасателей в промасленной куртке, который рассказал нам, как они отправились на помощь британскому бригу, думая, что лодка «Сент-Джона», которую они проплыли по пути, вмещает весь его экипаж, — ибо волны мешали им видеть тех, кто был на судне, хотя они могли бы спасти некоторых, если бы знали, что там кто-то есть. Чуть дальше был флаг «Сент-Джона», расстеленный на скале для просушки и прижатый камнями по углам. Эта хрупкая, но существенная и значимая часть судна, которая так долго была игрушкой ветров, обязательно должна была достичь берега. С этих скал было видно один или два дома, в которых находились некоторые из выживших, оправлявшиеся от шока, который перенесли их тела и умы. Один, как ожидалось, не выживет.

Мы продолжали идти вниз по берегу до мыса под названием Уайтхед, чтобы увидеть больше скал Кохассета. В маленькой бухте, в полумиле отсюда, старик с сыном собирали со своей повозкой морские водоросли, которые выбросил тот роковой шторм, так безмятежно занятые, как будто в мире никогда не было кораблекрушения, хотя они были в пределах видимости скалы Грампус, о которую ударился «Сент-Джон». Старик слышал, что было крушение, и знал большинство подробностей, но сказал, что не был там с тех пор, как это случилось. Именно выброшенные водоросли волновали его больше всего — скальные водоросли, ламинария и морские водоросли, как он их называл, которые он отвозил в свой двор; а те тела были для него лишь другими водорослями, которые выбросил прилив, но которые не приносили ему никакой пользы. Впоследствии мы подошли к спасательной лодке в ее гавани, ожидающей другой чрезвычайной ситуации, — а во второй половине дня мы увидели похоронную процессию вдалеке, во главе которой шел капитан с другими выжившими.

В целом, это была не такая впечатляющая сцена, как я мог бы ожидать. Если бы я нашел одно тело, выброшенное на пляж в каком-нибудь уединенном месте, это подействовало бы на меня сильнее. Я сочувствовал скорее ветрам и волнам, как будто бросать и калечить эти бедные человеческие тела было в порядке вещей. Если это был закон Природы, зачем тратить время на трепет или жалость? Если бы настал последний день, мы не думали бы так много о разлуке с друзьями или о разрушенных перспективах отдельных людей. Я видел, что трупы могут множиться, как на поле битвы, пока они больше не будут волновать нас в какой-либо степени, как исключения из общей участи человечества. Возьмите все кладбища вместе, они всегда в большинстве. Именно индивидуальное и частное требует нашего сочувствия. Человек может посетить только одни похороны в течение своей жизни, может увидеть только один труп. И все же я видел, что жители берега будут немало затронуты этим событием. Они будут ждать там много дней и ночей, чтобы море отдало своих мертвецов, и их воображение и сочувствие восполнят место скорбящих далеко отсюда, которые еще не знали о крушении. Много дней спустя нечто белое было замечено плавающим на воде тем, кто прогуливался по пляжу. К нему подплыли на лодке и обнаружили, что это тело женщины, которое всплыло в вертикальном положении, чей белый чепец был откинут ветром. Я увидел, что красота самого берега была разрушена для многих одиноких путников там, пока он не смог осознать, наконец, как эта красота была усилена такими крушениями, как это, и она приобрела таким образом еще более редкую и возвышенную красоту.

Кохассет — маленькая бухта у мыса Уайтхед

Зачем заботиться об этих мертвых телах? У них действительно нет друзей, кроме червей или рыб. Их владельцы ехали в Новый Свет, как Колумб и пилигримы, — они были в миле от его берегов; но, прежде чем они смогли достичь его, они эмигрировали в более новый мир, чем тот, о котором мечтал Колумб, но мир, о существовании которого мы верим, что есть гораздо более универсальные и убедительные доказательства — хотя он еще не был открыт наукой, — чем были у Колумба об этом; не просто рассказы моряков и какой-то жалкий плавник и морские водоросли, но постоянный дрейф и инстинкт ко всем нашим берегам. Я видел их пустые остовы, которые прибило к берегу; но они сами, тем временем, были выброшены на какой-то берег еще дальше на запад, к которому мы все стремимся и которого мы достигнем в конце концов, возможно, через шторм и тьму, как они. Без сомнения, у нас есть основания благодарить Бога, что они не были «снова потерпевшими кораблекрушение в жизнь». Моряк, который достигает самого безопасного порта на Небесах, возможно, кажется своим друзьям на земле потерпевшим кораблекрушение, ибо они считают гавань Бостона лучшим местом; хотя, возможно, невидимый для них, искусный лоцман выходит ему навстречу, и самые прекрасные и мягкие ветры дуют с того берега, его добрый корабль достигает земли в безмятежные дни, и он целует берег в восторге там, в то время как его старый остов качается в прибое здесь. Трудно расстаться со своим телом, но, без сомнения, достаточно легко обойтись без него, когда оно однажды ушло. Все их планы и надежды лопнули, как пузырь! Младенцы десятками разбиты о скалы разъяренным Атлантическим океаном! Нет, нет! Если «Сент-Джон» не зашла в свой порт здесь, она была телеграфирована туда. Самый сильный ветер не может пошатнуть Дух; это дыхание Духа. Цель праведного человека не может быть разбита ни о какой Грампус или материальную скалу, но сама она будет раскалывать скалы, пока не преуспеет.

Стихи, обращенные к умирающему Колумбу, могут, с небольшими изменениями, быть применены к пассажирам «Сент-Джона»: —

«Скоро для них все будет кончено, Скоро начнется путешествие, Которое понесет их открывать, Далеко-далеко, землю неведомую. Землю, которую каждый должен посетить в одиночку, Но вестей не принесет людям; Ибо ни один моряк, однажды ушедший, Никогда не возвращался вновь. Ни резное дерево, ни сломанные ветви Никогда не дрейфуют из той далекой дикой дали; Тот, кто спускается на тот океан, Не встречает трупа ангельского дитя. Неустрашимые, мои благородные моряки, Расправьте, расправьте же свои паруса; Духи! на море эфира Скоро вы безмятежно поплывете! Где глубина не промеряется лотом, Не бойтесь скрытых бурунов там, И веющее крыло ангелов Вашу ладью прямо вперед понесет. Оставьте же, полные сердца и утешения, Эти грубые берега, они от земли; Где розовые облака расходятся, Там благословенные острова вырисовываются».

Однажды летом, после этого, я пришел сюда пешком вдоль берега из Бостона. Было так тепло, что некоторые лошади забрались на самую вершину валов старого форта в Халле, где едва хватало места, чтобы развернуться, ради ветерка. Дурман (Datura stramonium), или дурман-трава, был в полном цвету вдоль пляжа; и при виде этого космополита — этого капитана Кука среди растений, — перевозимого в балласте по всему миру, я почувствовал, как будто нахожусь на большой дороге наций. Скажем, скорее, этот викинг, король заливов, ибо это не невинное растение; оно предполагает не просто торговлю, но и сопутствующие ей пороки, как будто его волокна — это материал, из которого пираты прядут свои истории. Я слышал голоса людей, кричащих на борту судна в полумиле от берега, которые звучали так, как будто они были в сарае в деревне, находясь между парусами. Это был чисто сельский звук. Глядя на воду, я видел, как острова быстро разрушаются, море жадно грызет континент, пружинистая арка холма внезапно прерывается, как у Пойнт-Алдертон, — что ботаники могли бы назвать «преморз» (объеденный), — показывая своей кривой на фоне неба, сколько места он должен был занимать, где теперь была только вода. С другой стороны, эти обломки островов причудливо складывались в новые берега, как у Хог-Айленда, внутри Халла, где все, казалось, мягко погружалось в будущее. Этот остров приобрел самую форму ряби, — и я подумал, что жители должны носить рябь как девиз на своих щитах, волну, проходящую над ними, с дурманом, который, как говорят, вызывает психическое расстройство длительного действия, не влияя на физическое здоровье [1], растущим с его края. Самой интересной вещью, о которой я слышал в этом городке Халл, был неиссякаемый источник, местоположение которого мне указали на склоне далекого холма, пока я тяжело дышал вдоль берега, хотя я не посещал его. Возможно, если бы я прошел через Рим, это был бы какой-то источник на Капитолийском холме, который я запомнил бы дольше всего. Правда, я был несколько заинтересован колодцем у старого французского форта, который, как говорили, был девяносто футов глубиной, с пушкой на дне. На пляже Нантаскет я насчитал дюжину экипажей от гостиницы. Время от времени всадники поворачивали своих лошадей к морю, стоя в воде ради прохлады, — и я увидел ценность пляжей для городов ради морского бриза и купания.

В деревне Иерусалим жители в спешке собирали перед приближающейся грозой ирландский мох, который они разложили сушиться. Ливень прошел стороной и дал мне лишь несколько капель, которые не охладили воздух. Я лишь почувствовал дуновение на своей щеке, хотя в поле зрения судно перевернулось в заливе, а несколько других сорвались с якорей и были близки к тому, чтобы выброситься на берег. Купание в море у скал Кохассета было идеальным. Вода была чище и прозрачнее всего, что я когда-либо видел. В ней не было ни частицы грязи или слизи. Дно было песчаным, и я мог видеть морского окуня, плавающего вокруг. Гладкие и причудливо изношенные скалы, и совершенно чистые и похожие на косы скальные водоросли, свисающие над вами и прикрепленные так прочно к скалам, что вы могли подтянуться на них, значительно усиливали роскошь купания. Полоса морских желудей прямо над водорослями напоминала мне какой-то растительный рост — бутоны, лепестки и семенные коробочки цветов. Они лежали вдоль швов скалы, как пуговицы на жилете. Это был один из самых жарких дней в году, но я нашел воду настолько ледяной, что мог проплыть лишь пару гребков, и подумал, что в случае кораблекрушения было бы больше опасности замерзнуть до смерти, чем просто утонуть. Одного погружения было достаточно, чтобы заставить вас полностью забыть о собачьих днях. Хотя вы изнывали от жары раньше, теперь вам потребуется полчаса, чтобы вспомнить, что когда-либо было тепло. Там были желтовато-коричневые скалы, как лежащие львы, бросающие вызов океану, чьи волны непрерывно разбивались о них и очищали их огромным количеством гравия. Вода, удерживаемая в их маленьких углублениях при отступлении прилива, была настолько кристальной, что я не мог поверить, что она соленая, но хотел выпить ее; а выше были бассейны пресной воды, оставленные дождем, — все они, будучи также разной глубины и температуры, были удобны для разных видов ванн. Также большие углубления в сглаженных скалах образовывали самые удобные сиденья и раздевалки. В этих отношениях это был самый совершенный морской берег, который я видел.

Я видел в Кохассете, отделенное от моря только узким пляжем, красивое, но мелкое озеро площадью около четырехсот акров, которое, как мне сказали, море перебросило через пляж во время сильного шторма весной, и после того, как в него попала сельдь, оно перекрыло свой выход, и теперь сельдь умирала тысячами, и жители опасались эпидемии по мере испарения воды. В нем были живые каменистые островки.

Этот скалистый берег на некоторых картах называется Плезант-Коув; на карте Кохассета это название, по-видимому, ограничено конкретной бухтой, где я видел обломки «Сент-Джона». Океан теперь не выглядел так, как будто в нем когда-либо кто-то терпел кораблекрушение; он был не величественным и возвышенным, а красивым, как озеро. Ни следа крушения не было видно, и я не мог поверить, что кости многих потерпевших кораблекрушение людей были похоронены в этом чистом песке. Но продолжим наше первое путешествие.

[1] Дурман (или дурман-трава). «Это растение, будучи ранним, собиралось совсем молодым для вареного салата некоторыми солдатами, посланными туда [т.е. в Вирджинию] для подавления восстания Бэкона; и некоторые из них ели его в изобилии, результатом чего была очень приятная комедия, ибо они превращались в природных дураков на несколько дней: один раздувал перо в воздухе; другой с большой яростью бросал в него соломинки; а третий, совершенно голый, сидел в углу, как обезьяна, ухмыляясь и строя рожи; четвертый нежно целовал и гладил своих товарищей, и насмехался им в лица с выражением лица более шутовским, чем любое в голландском фарсе. В этом неистовом состоянии они были заперты, чтобы они не могли в своем безумии уничтожить себя, — хотя было замечено, что все их действия были полны невинности и добродушия. Действительно, они были не очень чистоплотны. Тысячу таких простых трюков они проделывали, и через одиннадцать дней снова возвращались к себе, не помня ничего, что произошло». — Беверли, «История Вирджинии», стр. 120.

II ВИДЫ ИЗ ДИЛИЖАНСА

Проведя ночь в Бриджуотере и подобрав там утром несколько наконечников стрел, мы сели на поезд до Сэндвича, куда прибыли до полудня. Это была конечная станция «Железной дороги Кейп-Кода», хотя это лишь начало Кейпа. Поскольку шел сильный дождь с пронизывающим туманом, и не было никаких признаков того, что он прекратится, мы здесь воспользовались тем почти устаревшим средством передвижения — дилижансом, «насколько он ехал в тот день», как мы сказали кучеру. Мы забыли, как далеко может уехать дилижанс за день, но нам сказали, что дороги на Кейпе очень «тяжелые», хотя добавили, что, будучи песчаными, дождь улучшит их. Этот экипаж был чрезвычайно узким, но так как был небольшой сферический избыток сверх двух на сиденье, кучер подождал, пока не войдут девять пассажиров, не измеряя никого из них, а затем закрыл дверь после двух или трех безрезультатных хлопков, как будто вся вина была в петлях или защелке, — в то время как мы синхронизировали наши вдохи и выдохи, чтобы помочь ему.

Мы были теперь довольно далеко на Кейпе, который простирается от Сэндвича на восток на тридцать пять миль, а оттуда на север и северо-запад еще на тридцать, всего шестьдесят пять, и имеет среднюю ширину около пяти миль. Во внутренней части он поднимается на высоту двухсот, а иногда, возможно, и трехсот футов над уровнем моря. Согласно Хичкоку, геологу штата, он состоит почти полностью из песка, даже на глубине трехсот футов в некоторых местах, хотя под поверхностью, вероятно, есть скрытое ядро из скалы, и он имеет дилювиальное происхождение, за исключением небольшой части на оконечности и в других местах вдоль берегов, которая является аллювиальной. На первой половине Кейпа здесь и там встречаются большие глыбы камня, смешанные с песком, но на последних тридцати милях валуны или даже гравий встречаются редко. Хичкок предполагает, что океан с течением времени выел гавань Бостона и другие заливы на материке, и что мелкие фрагменты были отложены течениями на расстоянии от берега и образовали эту песчаную отмель. Над песком, если поверхность подвергается сельскохозяйственным испытаниям, обнаруживается тонкий слой почвы, постепенно уменьшающийся от Барнстейбла до Труро, где он исчезает; но в этой потрепанной погодой одежде есть много дыр и разрывов, которые вряд ли будут зашиты вовремя, которые обнажают голую плоть Кейпа, и его оконечность совершенно голая.

Я сразу достал свою книгу, восьмой том «Сборников Массачусетского исторического общества», напечатанный в 1802 году, который содержит несколько кратких заметок о городах Кейпа, и начал читать до того места, где я был, ибо в вагонах я не мог читать так быстро, как путешествовал. Тем, кто приехал со стороны Плимута, там говорилось: «После проезда через лесной массив протяженностью двенадцать миль, перемежающийся лишь несколькими домами, поселение Сэндвич предстает с более приятным эффектом для глаз путешественника». Другой писатель называет это красивой деревней. Но я думаю, что наши деревни можно сравнивать только друг с другом, а не с Природой. У меня нет большого уважения к вкусу писателя, который легко рассуждает о красивых деревнях, украшенных, возможно, «валяльной мельницей», «красивой академией» или молитвенным домом, и «рядом лавок для различных ремесел»; где зеленые и белые дома джентльменов, выстроенные в ряды, выходят на улицу, о которой трудно сказать, больше ли она похожа на пустыню или на длинный конюшенный двор. Такие места могут быть красивы только для уставшего путешественника, или возвращающегося уроженца, — или, возможно, раскаявшегося мизантропа; не для того, кто с непредвзятыми чувствами только что вышел из лесов и приближается к одному из них по голой дороге через череду разбросанных усадеб, где он не может сказать, какая из них — богадельня. Однако, что касается Сэндвича, я не могу сказать ничего особенного. Наш был лишь половиной Сэндвича в лучшем случае, и тот, должно быть, когда-то упал маслом вниз. Я только видел, что это был плотно застроенный город для маленького, со стекольными заводами, чтобы улучшить его песок, и узкими улицами, по которым мы кружили и кружили, пока не могли сказать, в какую сторону едем, и дождь шел то с одной стороны, то с другой, и я видел, что им в домах было комфортнее, чем нам в дилижансе. Моя книга также говорила об этом городе: «Жители, в общем, являются состоятельными людьми», — то есть, я полагаю, они не живут как философы: но, поскольку дилижанс не останавливался достаточно долго, чтобы мы могли пообедать, у нас не было возможности проверить правдивость этого утверждения. Это могло относиться, однако, к количеству «масла, которое они могли бы дать». Далее говорилось: «Жители Сэндвича обычно проявляют нежную и стойкую приверженность манерам, занятиям и образам жизни, которые характеризовали их отцов»; что заставило меня подумать, что они, в конце концов, очень похожи на всех остальных в мире; — и добавлялось, что это «сходство, которое в наши дни не будет составлять никакого обвинения ни их добродетели, ни вкусу»: что замечание доказывает мне, что автор был одним из них. Ни один народ никогда не жил, проклиная своих отцов, как бы велики ни были их отцы для них. Но надо признаться, что наш источник был старым, и, вероятно, они изменили все это сейчас.

Старая ветряная мельница

Наш маршрут пролегал вдоль стороны залива, через Барнстейбл, Ярмут, Деннис и Брюстер в Орлеан, с рядом невысоких холмов справа от нас, тянущихся вдоль Кейпа. Погода была неблагоприятной для видов с дороги, но мы извлекли максимум из тех проблесков земли и воды, которые могли получить сквозь дождь. Страна была по большей части голой, или лишь с небольшим количеством кустарникового леса, оставшегося на холмах. Мы заметили в Ярмуте — и, если я не ошибаюсь, в Деннисе — большие участки, где четыре или пять лет назад были посажены сосны. Они были рядами, как они выглядели, когда мы были на уровне с ними, и, за исключением того, что были обширные пустующие пространства, казалось, чувствовали себя на удивление хорошо. Это, как нам сказали, было единственным использованием, которому такие участки могли быть выгодно подвергнуты. На каждой более высокой возвышенности был установлен шест со старым штормовым плащом или парусом, привязанным к нему, для сигнала, чтобы те, кто на южной стороне Кейпа, например, могли знать, когда бостонские пакетботы прибыли на север. Казалось, что это использование должно поглощать большую часть старой одежды Кейпа, оставляя лишь немного лохмотьев для коробейников. Ветряные мельницы на холмах — большие, выветренные восьмиугольные сооружения — и солеварни, разбросанные вдоль всего берега, с их длинными рядами чанов, покоящимися на сваях, вбитых в болото, их низкими, похожими на черепашьи крышами и их более легкими ветряными мельницами, были новыми и интересными объектами для сухопутного жителя. Песок у дороги был частично покрыт пучками мохоподобного растения, Hudsonia tomentosa, которое женщина в дилижансе сказала нам, называлось «травой бедности», потому что оно росло там, где ничего другого не росло.

Меня поразило приятное равенство, которое царило среди компании в дилижансе, и их широкое и неуязвимое хорошее настроение. Они были тем, что называется свободными и легкими, и встречались друг с другом с выгодой, как люди, которые наконец научились жить. Они, казалось, знали друг друга, когда были незнакомцами, они были такими простыми и прямыми. Они хорошо встретились, в необычном смысле, то есть они встретились так хорошо, как могли встретиться, и, казалось, не были обеспокоены никакими препятствиями. Они не боялись и не стыдились друг друга, но были довольны тем, что составили именно такую компанию, какую позволяли ингредиенты. Было очевидно, что здесь не требовалось того же глупого уважения к простому богатству и положению, которое есть во многих частях Новой Англии; однако некоторые из них были «первыми людьми», как их называют, различных городов, через которые мы проезжали. Отставные капитаны дальнего плавания, в легких обстоятельствах, которые говорили о фермерстве, как это принято у капитанов дальнего плавания; прямой, респектабельный и заслуживающий доверия человек в своем халате, какая-то соль земли, которая раньше была солью моря; или более учтивый джентльмен, который, возможно, был представителем в Генеральном суде в свое время; или широкоплечий, краснолицый человек с Кейп-Кода, который видел слишком много штормов, чтобы легко раздражаться; или жена рыбака, которая ждала неделю, чтобы каботажное судно покинуло Бостон, и наконец приехала на поезде.

Строгое уважение к истине обязывает нас сказать, что немногие женщины, которых мы видели в тот день, выглядели чрезвычайно сжатыми. У них были выдающиеся подбородки и носы, потерявшие все зубы, и острая буква W представляла бы их профиль. Они были не так хорошо сохранились, как их мужья; или, возможно, они были хорошо сохранились как сушеные экземпляры. (Их мужья, однако, были маринованными.) Но мы уважаем их не меньше за все это; наша собственная зубная система далека от совершенства.

Все же мы продолжали путь под дождем, или, если мы останавливались, это было обычно у почтового отделения, и мы думали, что написание писем и их сортировка к нашему прибытию должны быть основным занятием жителей Кейпа в этот дождливый день. Почтовое отделение здесь казалось удивительно домашним учреждением. То и дело дилижанс останавливался перед какой-нибудь низкой лавкой или жилищем, и колесник или сапожник появлялся в своих рубашках с засученными рукавами и кожаном фартуке, с недавно надетыми очками, держа сумку дяди Сэма, как будто это был кусок домашнего пирога, для путешественников, пока он рассказывал какую-то сплетню кучеру, действительно так же безразличный к присутствию первых, как если бы они были просто багажом. В одном случае мы поняли, что почтмейстером была женщина, и они сказали, что она была лучшей на дороге; но мы подозревали, что письма должны подвергаться очень тщательному изучению там. Пока мы останавливались для этой цели в Деннисе, мы рискнули высунуть головы из окон, чтобы увидеть, куда мы едем, и увидели поднимающиеся перед нами сквозь туман странные бесплодные холмы, все пораженные травой бедности, вырисовывающиеся так, как будто они были на горизонте, хотя они были близко к нам, и мы, казалось, добрались до конца земли с той стороны, несмотря на то, что лошади все еще были направлены в ту сторону. Действительно, та часть Денниса, которую мы видели, была чрезвычайно бесплодной и пустынной страной, характер которой я не могу назвать; такая поверхность, возможно, как дно моря, ставшее сушей позавчера. Она была покрыта травой бедности, и в поле зрения почти не было деревьев, но здесь и там стоял маленький, выветренный, одноэтажный дом с красной крышей — ибо часто крыша была покрашена, хотя остальная часть дома — нет, — стоящий мрачно и безрадостно, но с широким фундаментом к земле, где комфорт, должно быть, был весь внутри. И все же мы читаем в справочнике — ибо мы возили и его с собой, — что в 1837 году сто пятьдесят капитанов судов, принадлежащих этому городу, вышли из различных портов Союза. Должно быть, в южной части города гораздо больше домов, иначе мы не можем представить, где они все ночуют, когда они дома, если они когда-либо там бывают; но правда в том, что их дома — плавучие, а их дом — океан. В этой части Денниса почти совсем не было деревьев, и я не мог узнать, чтобы они говорили о посадке каких-либо. Правда, там был молитвенный дом, окруженный ломбардскими тополями, в квадратном дворе, ряды были полностью такими же прямыми, как стойки здания, а углы такими же квадратными; но, если я не ошибаюсь, каждый из них был мертв. Я не мог не думать, что им нужно возрождение здесь. Наша книга говорила, что в 1795 году в Деннисе был воздвигнут «элегантный молитвенный дом со шпилем». Возможно, это был он; хотя был ли у него шпиль, или он умер так далеко от сочувствия к тополям, я не помню. Другой молитвенный дом в этом городе был описан как «аккуратное здание»; но о молитвенном доме в Чатеме, соседнем городе, ибо тогда был только один, ничего не сказано, кроме того, что он «в хорошем состоянии», — оба эти замечания, я надеюсь, могут быть поняты как относящиеся к церквям духовным, а также материальным. Однако «элегантные молитвенные дома», от того, что на Бродвее, до этого в Нобскуссете, по моему мнению, принадлежат к той же категории, что и «красивые деревни». Я никогда не был вовремя, чтобы увидеть один. Красив тот, кто красиво поступает. Что они делали для тени здесь, в теплую погоду, мы не знали, хотя мы читали, что «туманы более часты в Чатеме, чем в любой другой части страны; и они служат летом, вместо деревьев, чтобы укрывать дома от жары солнца. Тем, кто любит обширное видение», — следует ли из этого, что жители Чатема не любят? — «они неприятны, но они не считаются нездоровыми». Вероятно, также беспрепятственный морской бриз отвечает цели веера. Историк Чатема говорит далее, что «во многих семьях нет разницы между завтраком и ужином; сыр, пирожные и пироги так же обычны в одном, как и в другом». Но это оставляет нас все еще неуверенными, были ли они действительно обычны в любом из них.

Улица в Сэндвиче

Дорога, довольно холмистая, здесь шла вблизи берега залива: с одной стороны расстилался залив, а с другой возвышался «суровый холм Скарго», который, как говорят, является самым высоким местом на Кейпе. О широкой панораме залива, открывающейся с вершины этого холма, наш путеводитель сообщает: «Вид не отличается особой красотой, но вызывает сильное чувство возвышенного». Именно такого рода откровения нам и по душе. Мы проехали через деревню Суэт в Деннисе, расположенную на перешейках Суэт и Куивет, о которой сказано: «по сравнению с Нобскуссетом» — у нас остались лишь смутные воспоминания о том, что мы проезжали через него или мимо него, — «ее можно назвать приятной деревней; но в сравнении с деревней Сэндвич в ней мало красоты или вовсе нет». Тем не менее, Деннис нам понравился, даже больше, чем любой другой город на Кейпе, — он был таким необычным и в этот штормовой день таким возвышенно-унылым.

Капитан Джон Сирс из Суэта был первым человеком в этой стране, который получил чистую морскую соль исключительно путем солнечного испарения, хотя подобным образом ее уже давно производили на побережье Франции и в других местах. Это было в 1776 году, когда из-за войны соль была дефицитной и дорогой. В «Исторических сборниках» содержится любопытный отчет о его экспериментах, который мы прочитали, когда впервые увидели крыши солеварен. Округ Барнстабл — наиболее благоприятная местность для таких предприятий на нашем северном побережье, поскольку здесь так мало пресной воды, впадающей в океан. Совсем недавно в это дело здесь было вложено около двух миллионов долларов. Но теперь Кейп не в силах конкурировать с импортерами соли и ее производителями на Западе, и, соответственно, его солеварни быстро приходят в упадок. Перестав заниматься производством соли, жители стали еще больше промышлять рыболовством. В справочнике под заголовком каждого города вам неизменно сообщат, сколько человек уходит в море, какова стоимость добытой рыбы и жира, сколько соли произведено и использовано, сколько занято в каботажном плавании, сколько — в производстве шляп из пальмовых листьев, кожи, сапог, обуви и оловянной посуды, а затем на этом заканчивают, оставляя вам возможность самим домыслить более привычные домашние промыслы, которые почти одинаковы во всем мире.

Поздно вечером мы проехали через Брюстер, названный так в честь старейшины Брюстера, чтобы его не забыли. Кто не слышал о старейшине Брюстере? Кто знает, кем он был? Этот город показался современным постройками на Кейпе, излюбленным местом жительства отставных морских капитанов. Говорят, что «здесь проживает больше капитанов и помощников капитанов судов, совершающих заграничные плавания, чем в любом другом городе страны». Здесь было много современных американских домов, подобных тем, что строят в Кембриджпорте, стоящих прямо на песке; можно было поклясться, что их принесло вниз по реке Чарльз и прибило через залив. Я называю их американскими, потому что за них платят американцы и «возводят» их американские плотники; но они немногим лучше обычного пиломатериала; просто восточный материал, замаскированный белой краской, — самый неинтересный вид плавника, на мой взгляд. Возможно, у нас есть основания гордиться нашей морской архитектурой, и нам не нужно обращаться к грекам, готам или итальянцам за моделями наших судов. Морские капитаны не нанимают кембриджпортского плотника для постройки своих плавучих домов, а что касается домов на берегу, то, если уж им нужно что-то копировать, было бы приятнее для воображения увидеть одно из их судов, перевернутое вверх дном, на нумидийский манер. Мы читали, что «в определенные сезоны отражение солнца в окнах домов в Уэллфлите и Труро (на внутренней стороне изгиба Кейпа) различимо невооруженным глазом на расстоянии восемнадцати миль и более по окружной дороге». Нам было приятно это вообразить, поскольку мы не видели солнца уже двадцать четыре часа.

Старая таверна Хиггинса в Орлеане

Тот же автор (преподобный Джон Симпкинс) довольно давно писал о местных жителях: «Никто, по-видимому, не питает большей склонности к общению и домашним радостям. Они не имеют привычки посещать таверны, за исключением общественных мероприятий. Я не знаю в этом месте ни одного настоящего бездельника или завсегдатая таверн». Это больше, чем можно сказать о моих земляках.

В конце концов мы остановились на ночлег в таверне Хиггинса в Орлеане, чувствуя себя так, словно находимся на песчаной отмели посреди океана, и не зная, увидим ли мы впереди землю или воду, когда рассеется туман. Здесь мы догнали двух итальянских мальчишек, которые проделали весь этот путь по Кейпу через пески со своими шарманками за спиной и направлялись в Провинстаун. Какая тяжелая доля, подумали мы, если жители Провинстауна закроют перед ними свои двери! К чьему двору они отправятся дальше? И все же мы решили, что они поступили мудро, придя сюда, где другая музыка, кроме шума прибоя, должна быть редкостью. Так великий цивилизатор рано или поздно посылает своих эмиссаров к каждому песчаному мысу и маяку Нового Света, который посещает переписчик, и призывает дикаря сдаться.

III РАВНИНЫ НОСЕТА

На следующее утро, в четверг, 11 октября, дождь лил так же сильно, как и раньше; но мы, несмотря на это, решили продолжить путь пешком. Сначала мы навели справки о возможности пройти пешком по берегу со стороны Атлантики до Провинстауна, не встретим ли мы на пути ручьев или болот, которые могли бы нам помешать. Хиггинс сказал, что препятствий нет и что это не намного дальше, чем по дороге, но он полагал, что нам будет очень «тяжело» идти по песку; на дороге и так было плохо, лошадь там проваливалась по бабки. Но в таверне нашелся один человек, который ходил этим путем, и он сказал, что мы вполне можем пройти, хотя иногда идти под берегом было неудобно и даже опасно во время сильного прилива при восточном ветре, из-за чего песок осыпался. Первые четыре или пять миль мы следовали по дороге, которая здесь поворачивает на север на изгибе — самой узкой части Кейпа, — чтобы миновать океанский залив, часть гавани Носет в Орлеане, справа от нас. Мы обнаружили, что для пешеходов путь по обочинам дорог вполне сносный, хотя для лошадей посередине он был «тяжелым». Мы шли с зонтиками за спиной, так как дул сильный ветер и шел дождь с проливным туманом, как и накануне, и ветер помогал нам быстро преодолевать пески. Все указывало на то, что мы достигли странного берега. Дорога была лишь узкой тропой, петляющей по голым всхолмлениям унылой и бесплодной на вид земли. Дома встречались редко, к тому же они были маленькими и ржавыми, хотя, казалось, содержались в хорошем состоянии, а их дворы, которые представляли собой незагороженный Кейп, были опрятными; или, скорее, казалось, что земля вокруг них выдута ветром дочиста. Возможно, нехватка дров здесь и, как следствие, отсутствие поленниц и прочих деревянных приспособлений имели к этому какое-то отношение. Они казались моряками на берегу, которые присели отдохнуть, наслаждаясь твердостью земли, не заботясь о своих позах или одеянии. Для них это была просто terra firma и cognita, еще не fertilis и jucunda. Любой пейзаж, достаточно унылый, имеет для моих глаз определенную красоту, и в данном случае его постоянные качества были усилены погодой. Все говорило о море, даже когда мы не видели его просторов и не слышали его рева. Из птиц здесь были чайки, а вместо телег в полях — лодки, перевернутые вверх дном у домов, и иногда ребро кита было вплетено в изгородь у дороги. Деревья были, если возможно, еще более редкими, чем дома, за исключением яблонь, которых было несколько небольших садов в низинах. Они были либо узкими и высокими, с плоскими вершинами, утратившими боковые ветви, как огромные кусты сливы, растущие в открытых местах, либо карликовыми, ветвящимися прямо от земли, как кусты айвы. Они наводили на мысль, что в подобных обстоятельствах все деревья в конце концов приобретут такие же привычки роста. Позже я видел на Кейпе много взрослых яблонь не выше человеческого роста; один целый сад, где все плоды можно было собрать, стоя на земле; но под деревьями едва можно было проползти. Некоторые, которым, как сказали мне владельцы, было двадцать лет, имели высоту всего три с половиной фута, раскинувшись на пять футов в каждую сторону от земли, и при этом, будучи окружены ящиками с дегтем для ловли пядениц, они выглядели как растения в цветочных горшках, словно их можно было занести в дом на зиму. В другом месте я видел деревья не больше кустов смородины; однако владелец сказал мне, что той осенью они дали полтора барреля яблок. Если бы они стояли близко друг к другу, я мог бы перепрыгнуть через них все разом. Я измерил несколько деревьев возле маяка Хайленд в Труро, которые были взяты молодыми из тамошних кустарниковых лесов и привиты. Одно, посаженное десять лет назад, имело в среднем восемнадцать дюймов в высоту и раскинулось на девять футов с плоской вершиной. Два года назад оно дало бушель яблок. Другое, которому, вероятно, было двадцать лет от семени, имело высоту пять футов и раскинулось на восемнадцать футов, ветвясь, как обычно, от земли, так что под ним нельзя было проползти. Оно дало баррель яблок два года назад. Владелец этих деревьев неизменно использовал личное местоимение, говоря о них; например: «Я достал его из леса, но он не плодоносит». Самое большое дерево, которое я видел в тех краях, было девять футов высотой до самого верхнего листа и раскинулось на тридцать три фута, ветвясь от земли в пять сторон.

Переулок в Носете

В одном дворе я заметил одно очень здоровое на вид дерево, в то время как все остальные были мертвы или умирали. Хозяин сказал, что его отец удобрял все, кроме этого одного, черными косатками.

Такую привычку роста, несомненно, следует поощрять; и их не стоит подрезать, как советовали некоторые заезжие специалисты. В 1802 году в Чатеме, следующем городе к югу от Орлеана, не было ни одного фруктового дерева; а в старом описании Орлеана говорится: «Фруктовые деревья не могут расти в пределах мили от океана. Даже те, что посажены на большем расстоянии, страдают от восточных ветров; а после сильных весенних штормов на их коре ощущается солоноватый привкус». Мы заметили, что они часто покрыты желтой лишайниковой ржавчиной, Parmelia parietina.

Самые чужеродные и живописные сооружения на Кейпе для жителя внутренних районов, не исключая солеварен, — это ветряные мельницы: серые восьмиугольные башни с длинными балками, наклоненными к земле сзади и опирающимися там на колесо от телеги, с помощью которого их крылья поворачиваются навстречу ветру. Они также, по-видимому, в некоторой степени служили опорами против его силы. Вокруг здания колесом была протерта большая круговая колея. Соседи, которые собираются, чтобы повернуть мельницу по ветру, скорее всего, знают, куда он дует, и без флюгера. Они выглядели неустойчивыми и слегка передвижными, как огромные раненые птицы, волочащие крыло или ногу, и напоминали картины Нидерландов. Находясь на возвышенности и будучи высокими сами по себе, они служат ориентирами, ибо здесь нет высоких деревьев или других объектов, которые обычно можно увидеть на горизонте; хотя очертания самой земли настолько тверды и отчетливы, что незначительный конус или даже песчаный обрыв видны с большого расстояния со стороны моря. Моряки, приближающиеся к берегу, обычно держат курс либо на ветряные мельницы, либо на молитвенные дома. В глубине страны мы вынуждены ориентироваться только по молитвенным домам. И все же молитвенный дом — это своего рода ветряная мельница, которая работает один день из семи, вращаемая либо ветрами доктрины или общественного мнения, либо, что реже, ветрами Небес, где мелется другой сорт зерна, из которого, если оно не все состоит из отрубей или плесени, если это не гипс, мы надеемся сделать хлеб жизни.

Кое-где в полях лежали кучи ракушек, где вскрывали моллюсков для наживки; ибо Орлеан славится своими моллюсками, особенно клэмсами, или, как говорит наш автор, «говоря более точно, червями». Берега здесь плодороднее, чем суша. Жители измеряют свой урожай не только бушелями кукурузы, но и баррелями клэмсов. Тысяча баррелей наживки из клэмсов считается равной по стоимости шести или восьми тысячам бушелей индейской кукурузы, и когда-то их добывали без особого труда и затрат, и считалось, что запасы их неисчерпаемы. «Ибо», — гласит история, — «после того как часть берега была перекопана и почти все клэмсы выбраны, говорят, что через два года их там столько же, сколько было раньше. Многие даже утверждают, что клэмсовую почву нужно рыхлить так же часто, как окучивать поле картофеля; потому что, если пренебречь этим трудом, клэмсы будут слишком тесно прижаты друг к другу и не смогут увеличиваться в размерах». Но нам сказали, что мелкий клэм, Mya arenaria, здесь уже не так обилен, как прежде. Вероятно, клэмсовую почву все-таки рыхлили слишком часто. Тем не менее, один человек, который жаловался, что ими кормят свиней, из-за чего они стали редкостью, сказал мне, что за одну зиму в Труро он выкопал и вскрыл клэмсов на сто двадцать шесть долларов.

Залив Носет

Мы пересекли ручей длиной не более четырнадцати род между Орлеаном и Истхэмом, называемый «Джеремайя-Гаттер». Говорят, что Атлантика иногда встречается здесь с заливом, отделяя северную часть Кейпа. Ручьи на Кейпе неизбежно образуются в миниатюрном масштабе, поскольку им негде течь, не впадая сразу в море; к тому же нам самим было трудно бежать по этому песку, когда места было предостаточно. Поэтому малейший канал, где течет или может течь вода, важен и удостаивается названия. Мы читали, что в Чатеме, который является следующим городом, нет проточной воды. В бесплодный вид этой земли трудно было бы поверить, если бы его описали. Это была такая почва, или, скорее, земля, что, судя по внешнему виду, ни один фермер из внутренних районов не подумал бы ее возделывать или даже огораживать. Как правило, вспаханные поля Кейпа выглядят белыми и желтыми, как смесь соли и кукурузной муки. Это называется почвой. Все представления жителя внутренних районов о почве и плодородии будут опрокинуты посещением этих мест, и он еще долго не сможет отличить почву от песка. Историк Чатема говорит о части этого города, отвоеванной у моря: «Существует сомнительный вид начинающей формироваться почвы. Она названа сомнительной, потому что не каждым глазом будет замечена и, возможно, многими не признана». Мы подумали, что это было бы неплохим описанием большей части Кейпа. На западной стороне Истхэма есть «пляж», который мы пересекли следующим летом, шириной в полмили и простирающийся через весь городок, площадью в тысячу семьсот акров, на котором сейчас нет ни частицы растительного перегноя, хотя раньше там росла пшеница. Все пески здесь называют «пляжами», будь то волны воды или воздуха, которые разбиваются о них, поскольку они обычно берут свое начало на берегу. «Песок в некоторых местах», — говорит историк Истхэма, — «оседая против песколюба, поднялся в холмы высотой пятьдесят футов, где двадцать пять лет назад никаких холмов не существовало. В других местах он заполнил небольшие долины и болота. Там, где стоял куст с сильными корнями, вид необычен: к нему прилипает масса земли и песка, напоминающая небольшую башню. В нескольких местах обнажаются скалы, которые раньше были покрыты почвой, и, будучи битыми песком, гонимым на них ветром, выглядят так, словно их недавно выкопали из карьера».

Мы были удивлены, услышав о больших урожаях кукурузы, которые до сих пор собирают в Истхэме, несмотря на реальное и кажущееся бесплодие. Наш хозяин в Орлеане сказал нам, что ежегодно выращивает три-четыре сотни бушелей кукурузы, а также о большом количестве свиней, которых он откармливает. В «Путешествиях» Шамплена есть гравюра, изображающая здешние поля индейской кукурузы с вигвамами посреди них, какими они были в 1605 году, и именно здесь пилигримы, цитируя их собственные слова, «купили восемь или десять бочек кукурузы и бобов» у индейцев Носета в 1622 году, чтобы спастись от голода.

«В 1667 году город [Истхэм] проголосовал за то, чтобы каждый домовладелец убил двенадцать черных дроздов или трех ворон, которые наносили большой ущерб кукурузе; и это голосование повторялось в течение многих лет». В 1695 году был издан дополнительный указ, а именно: «каждый неженатый мужчина в городке должен убить шесть черных дроздов или трех ворон, пока он остается холостым; в качестве наказания за невыполнение этого он не будет женат, пока не подчинится этому приказу». Черные дрозды, однако, до сих пор досаждают кукурузе. Я видел их за этим делом следующим летом, и на полях было много пугал, если не пугал-дроздов, которых я часто принимал за людей.

Пугало

Из чего я заключил, что либо многие мужчины не женаты, либо многие дрозды женаты. Тем не менее, они кладут всего по три или четыре зерна в лунку и оставляют меньше растений, чем мы. В описании Истхэма в «Исторических сборниках», напечатанном в 1802 году, говорится, что «кукурузы производится больше, чем потребляют жители, и около тысячи бушелей ежегодно отправляется на рынок. Поскольку почва свободна от камней, плуг проходит через нее быстро; и после того, как кукуруза взошла, небольшая лошадка с Кейпа, немного крупнее козы, с помощью двух мальчиков легко прополет три или четыре акра в день; некоторые фермеры привыкли производить пятьсот бушелей зерна ежегодно, и не так давно один вырастил восемьсот бушелей на шестидесяти акрах». Подобные отчеты дают и сегодня; действительно, недавние отчеты в некоторых случаях являются подозрительными повторениями старых, и я не сомневаюсь, что их утверждения так же часто основаны на исключении, как и на правиле, и что подавляющее большинство акров так же бесплодны, как кажутся. Достаточно примечательно, что здесь вообще можно вырастить какой-либо урожай, и это может быть связано, как предполагали другие, с количеством влаги в атмосфере, теплом песка и редкостью заморозков. Мельник, который точил свои камни, сказал мне, что сорок лет назад он был здесь на обдирке кукурузы, где за один вечер обдирали пятьсот бушелей, и кукуруза была навалена на шесть футов в высоту или более, но теперь пятнадцать или восемнадцать бушелей с акра — это средний урожай. Я никогда не видел полей с такой хилой и неперспективной на вид кукурузой, как в этом городе. Вероятно, жители довольствуются небольшими урожаями с большой поверхности, которую легко возделывать. Не всегда самая плодородная земля является самой прибыльной, и этот песок может окупить возделывание так же, как и плодородные низины Запада. Более того, говорят, что овощи, выращенные в песке без удобрений, удивительно сладкие, особенно тыквы, хотя, когда их семена сажают во внутренних районах, они быстро вырождаются. Могу засвидетельствовать, что овощи здесь, когда они вообще удаются, выглядят удивительно зелеными и здоровыми, хотя, возможно, это отчасти из-за контраста с песком. Тем не менее, жители городов Кейпа, как правило, не выращивают свою собственную муку или свинину. Их сады — это обычно маленькие участки, отвоеванные у краев болот и топей.

Все утро мы слышали рев моря на восточном берегу, который был в нескольких милях; ибо он все еще ощущал последствия шторма, в котором потерпел крушение «Сент-Джон», — хотя школьник, которого мы обогнали, едва понимал, что мы имеем в виду, его уши так привыкли к этому звуку. Он бы яснее услышал тот же звук в раковине. Это был очень вдохновляющий звук для прогулки, наполняющий весь воздух, звук моря, разбивающегося о землю, слышимый за несколько миль вглубь страны. Вместо того чтобы иметь собаку, рычащую перед вашей дверью, иметь Атлантический океан, рычащий на весь Кейп! В целом, мы были рады шторму, который показал нам океан в его самом гневном настроении. Чарльза Дарвина уверяли, что рев прибоя на побережье Чилоэ после сильного шторма можно было услышать ночью на расстоянии «21 морской мили через холмистую и лесистую местность». Мы беседовали с упомянутым нами мальчиком, которому могло быть лет восемь, заставляя его идти под прикрытием нашего зонтика; ибо мы считали не менее важным знать, что такое жизнь на Кейпе для мальчика, чем для мужчины. Мы узнали от него, где в тех краях можно найти лучший виноград. Он нес свой обед в ведре; и, без каких-либо нескромных вопросов с нашей стороны, в конце концов выяснилось, из чего он состоит. Самые простые факты всегда наиболее приемлемы для пытливого ума. Наконец, не доходя до молитвенного дома Истхэма, мы покинули дорогу и направились через страну к восточному берегу к маякам Носет — трем маякам, стоящим близко друг к другу, в двух или трех милях от нас. Их было так много, что их можно было отличить от других; но это казалось нерасторопным и дорогостоящим способом достижения этой цели. Мы сразу оказались на кажущейся бескрайней равнине, без дерева или изгороди, или, за одним-двумя исключениями, без дома в поле зрения. Вместо изгородей земля иногда была насыпана в небольшой гребень. Мой спутник сравнил это с холмистыми прериями Иллинойса. В шторм с ветром и дождем, который бушевал, когда мы пересекали ее, она, несомненно, казалась более обширной и пустынной, чем есть на самом деле. Поскольку холмов не было, а только кое-где сухая лощина посреди пустоши, а далекий горизонт был скрыт туманом, мы не знали, высоко это или низко. Одинокий путник, которого мы видели вдалеке, казался гигантом. Он, казалось, шел сутулясь, словно его поддерживали сверху ремнями под плечами, не меньше, чем равнина внизу. Мужчины и мальчики на небольшом расстоянии казались одинаковыми, так как не было объекта, по которому можно было бы их измерить. Действительно, для жителя внутренних районов пейзаж Кейпа — это постоянный мираж. Такая местность простиралась на милю или две в каждую сторону. Это были «Равнины Носета», когда-то покрытые лесом, где зимой воют ветры и снег весело бьет в лицо путника. Я был рад выбраться из городов, где я привык чувствовать себя невыразимо ничтожным и опозоренным, — оставить позади на время бары Массачусетса, где взрослые не отучены от диких и грязных привычек — все еще сосущих сигару. Мое настроение поднималось пропорционально внешней унылости. Города нуждаются в проветривании. Боги были бы рады увидеть чистое пламя со своих алтарей. Их не умилостивить сигарным дымом.

Поскольку мы таким образом огибали задворки городов, ибо не заходили ни в одну деревню, пока не добрались до Провинстауна, мы читали их истории под нашими зонтиками, редко встречая кого-либо. Старые отчеты наиболее богаты топографией, что нам было нужнее всего; и, действительно, во всем остальном, ибо я нахожу, что читабельные части современных описаний этих городов состоят в значительной степени из цитат, признанных и непризнанных, из более старых, без какой-либо дополнительной информации равного интереса; — истории городов, которые в конце концов переходят в историю Церкви этого места, что является единственной историей, которую они могут рассказать, и заканчиваются цитированием латинских эпитафий старых пасторов, написанных в добрые старые времена латыни и греческого. Они вернутся к рукоположению каждого священника и верно расскажут вам, кто произнес вступительную молитву и кто прочитал проповедь; кто произнес молитву рукоположения и кто дал наставление; кто протянул правую руку общения и кто произнес благословение; также сколько церковных советов собиралось время от времени, чтобы расследовать православие того или иного священника, и имена всех, кто в них входил. Поскольку у нас уйдет час на то, чтобы пересечь эту равнину, и в пейзаже нет разнообразия, каким бы своеобразным он ни был, я тем временем немного почитаю историю Истхэма.

Когда комитет из Плимута приобрел территорию Истхэма у индейцев, «было потребовано, кто претендует на Биллингсгейт?», что понималось как вся та часть Кейпа к северу от того, что они приобрели. «Ответ был, что нет никого, кто владел бы им. 'Тогда', — сказал комитет, — 'эта земля наша'. Индейцы ответили, что это так». Это было замечательное утверждение и признание. Плимутцы, по-видимому, считали себя представителями «Никого». Возможно, это был первый случай того спокойного способа «выступать от имени» места, еще не занятого или, по крайней мере, не улучшенного настолько, насколько это возможно, который их потомки практиковали и продолжают практиковать так широко. «Никто» кажется единственным владельцем всей Америки до янки. Но история гласит, что когда пилигримы владели землями Биллингсгейта много лет, наконец «появился индеец, который называл себя лейтенантом Энтони», который предъявил на них права, и у него они их купили. Кто знает, может быть, лейтенант Энтони когда-нибудь постучится в дверь Белого дома? Во всяком случае, я знаю, что если вы удерживаете что-то несправедливо, то в конце концов за это обязательно придется расплачиваться.

Томас Принс, который несколько раз был губернатором Плимутской колонии, был лидером поселения Истхэм. Недавно на том месте, где когда-то была его ферма, в этом городе стояла груша, которую, как говорят, привезли из Англии и посадили там около двухсот лет назад. Она была повалена ветром за несколько месяцев до того, как мы там оказались. В недавнем отчете говорится, что она недавно была в цветущем состоянии; плоды мелкие, но отличные; и она давала в среднем пятнадцать бушелей. Ей были посвящены несколько подходящих строк неким мистером Хеманом Доуном, из которых я процитирую, отчасти потому, что это единственный образец стихов Кейп-Кода, который я помню, а отчасти потому, что они неплохи.

«Двести лет пронеслись на крыльях Времени, С радостями и горестями, с тех пор как ты, Старое Дерево! Выпустило свои первые листья в этом чужом климате, Пересаженное из почвы за морем».

*    *    *    *    *

[Эти звездочки представляют более церковные строки, а также те, которые умерли.]

«Тот изгнанный отряд давно ушел, И все же, Старое Дерево, ты стоишь на месте, Где рука Принса посадила тебя в свое время, — Непреднамеренный памятник его расе И времени; тех наших почитаемых отцов, когда Они пришли из Плимута и поселились здесь; Доун, Хиггинс, Сноу и другие достойные люди, Чьи имена их сыновья помнят, чтобы чтить».

*    *    *    *    *

«Старое Время проредило твои ветви, Старое Дерево Пилигримов! И согнуло тебя под тяжестью многих лет; И все же среди морозов старости мы видим твое цветение, И ежегодно все еще появляются твои спелые плоды».

Есть еще несколько строк, которые я мог бы процитировать, если бы они не были привязаны к недостойным спутникам рифмой. Когда один вол ложится, ярмо тяжело давит на того, кто стоит.

Одним из первых поселенцев Истхэма был дьякон Джон Доун, который умер в 1707 году в возрасте ста десяти лет. Предание гласит, что его качали в колыбели несколько последних лет его жизни. Это, конечно, была не ахиллесова жизнь. Его мать, должно быть, упустила его, когда окунала в жидкость, которая должна была сделать его неуязвимым, и он вошел туда, пятками и всем остальным. Некоторые из каменных межевых знаков его фермы, которые он установил, стоят до сих пор, с вырезанными на них его инициалами.

Церковная история этого города нас несколько заинтересовала. Оказывается, «они очень рано построили небольшой молитвенный дом, двадцать футов в квадрате, с соломенной крышей, через которую они могли стрелять из своих мушкетов», — конечно, в Дьявола. «В 1662 году город договорился, что часть каждого кита, выброшенного на берег, будет выделяться на поддержку духовенства». Несомненно, казалось, что есть некоторая уместность в том, чтобы оставить поддержку священников Провидению, чьими слугами они являются и которое одно управляет штормами; ибо, когда выбрасывалось мало китов, они могли заподозрить, что их поклонение не является угодным. Священники, должно быть, сидели на скалах во время каждого шторма и с тревогой наблюдали за берегом. И, со своей стороны, если бы я был священником, я бы предпочел довериться недрам волн на задворках Кейп-Кода, чтобы они выбросили для меня кита, чем щедрости многих сельских приходов, которые я знаю. О жалованье сельского священника обычно нельзя сказать, что оно «очень похоже на кита». Тем не менее, священнику, который зависел от выброшенных китов, должно быть, приходилось нелегко. Я бы предпочел отправиться на Фолклендские острова с гарпуном и покончить с этим. Подумать только о ките, у которого шторм выбил дух, и его притащило через отмели и протоки для поддержки духовенства! Каким утешением это должно было быть для него! Я слышал о священнике, который был рыбаком и был назначен в Бриджуотер на такое время, пока он мог отличить треску от пикши. Как бы щедро это ни казалось, это условие немедленно опустошило бы большинство сельских кафедр, ибо давно прошло время, когда ловцы человеков были рыбаками. Также здесь был введен налог на скумбрию для поддержки бесплатной школы; другими словами, школа скумбрии облагалась налогом, чтобы детская школа могла быть бесплатной. «В 1665 году Суд принял закон о применении телесных наказаний ко всем лицам, проживающим в городах этого правительства, которые отрицали Священное Писание». Подумайте о человеке, которого хлещут весенним утром, пока он не будет вынужден признать, что Писание истинно! «Город также проголосовал за то, чтобы все лица, которые будут стоять вне молитвенного дома во время божественной службы, были посажены в колодки». Такому городу следовало бы следить за тем, чтобы сидение в молитвенном доме не было сродни сидению в колодках, чтобы наказание за послушание закону не оказалось больше, чем за непослушание. Это был Истхэм, прославившийся в последние годы своими лагерными собраниями, проводимыми в роще неподалеку, куда стекаются тысячи со всех частей залива. Мы предположили, что причиной, возможно, необычного, если не нездорового, развития религиозного чувства здесь является тот факт, что большая часть населения — это женщины, чьи мужья и сыновья либо находятся в море, либо утонули, и никого, кроме них и священников, не осталось. Старый отчет гласит, что «истерические припадки очень распространены в Орлеане, Истхэме и городах ниже, особенно в воскресенье, во время божественной службы. Когда одна женщина поражена, пять или шесть других обычно сочувствуют ей; и прихожане приходят в полное замешательство. Некоторые старики предполагают, нефилософски и немилосердно, возможно, что воля отчасти замешана, и что насмешки и угрозы имели бы тенденцию предотвратить зло». Как это сейчас, мы не узнали. Мы видели одну необычайно мужественную женщину, однако, в доме на этой самой равнине, которая не выглядела так, будто ее когда-либо беспокоила истерия, или она сочувствовала тем, кто ею страдал; или, возможно, сама жизнь была для нее истерическим припадком — женщина из Носета, с твердостью и грубостью, которыми не обладает или не намекает ни один мужчина. Достаточно было увидеть позвонки и жилы ее шеи и ее сжатые железные челюсти, которые перекусили бы гвоздь в своем обычном действии — напряженные против мира, говорящие как матрос военного корабля в юбке, или как будто кричащие вам через бурун; которая выглядела так, будто у нее болит голова от жизни; достаточно твердая для любой жестокости. Я смотрел на нее как на ту, кто совершил детоубийство; у которой никогда не было брата, если только это не было какое-то крошечное существо, умершее в младенчестве — ибо зачем он нужен? — и чей отец, должно быть, умер до ее рождения. Эта женщина сказала нам, что лагерные собрания не проводились прошлым летом из-за страха занести холеру, и что они были бы проведены раньше этим летом, но рожь была такой запоздалой, что солома не была бы готова для них; ибо они лежат на соломе. Иногда собирается сто пятьдесят священников (!) и пять тысяч слушателей. Земля, которая называется Роща Тысячелетия, принадлежит компании в Бостоне и является наиболее подходящей, или, скорее, неподходящей, для этой цели из всех, что я видел на Кейпе. Она огорожена, и каркасы палаток всегда можно увидеть среди дубов. У них есть печь и насос, и они хранят всю свою кухонную утварь, покрытия для палаток и мебель в постоянном здании на месте. Они выбирают время для своих собраний, когда луна полная. Человек назначается для очистки насоса за неделю до этого, в то время как священники прочищают свои горла; но, вероятно, последние не всегда доставляют такой же чистый поток, как первый. Я видел кучи ракушек, оставленные под столами, где они пировали в предыдущие лета, и предполагал, конечно, что это работа неверующих, или отступников и насмешников. Это выглядело так, будто лагерное собрание должно быть странным сочетанием молитвенного собрания и пикника.

Место проведения лагерных собраний в Роще Тысячелетия

Первым священником, поселившимся здесь, был преподобный Сэмюэл Трит в 1672 году, джентльмен, который, как говорят, «имеет право на выдающийся ранг среди евангелистов Новой Англии». Он обратил многих индейцев, а также белых людей в свое время и перевел Исповедание веры на язык Носета. Это были те индейцы, о которых их первый учитель, Ричард Борн, писал Гокину в 1674 году, что он ходил навестить одного больного, «и от него исходили очень приятные и небесные выражения», но, что касается массы из них, он говорит: «правда в том, что многие из них очень распущенны в своем поведении, к моей душераздирающей скорби». Мистер Трит описывается как кальвинист строжайшего толка, не из тех, кто, сдаваясь или объясняя, становится похожим на дикобраза, лишенного своих игл, а последовательный кальвинист, который может метать свои иглы на расстояние и мужественно защищаться. Существует том его проповедей в рукописи, «которые», говорит комментатор, «по-видимому, были предназначены для публикации». Я цитирую следующие предложения из вторых рук, из Проповеди на Луки xvi. 23, обращенной к грешникам:—

«Ты должен вскоре отправиться в бездонную яму. Ад расширился и готов принять тебя. Там достаточно места для твоего развлечения....

«Подумай, ты идешь в место, подготовленное Богом специально для того, чтобы возвеличить его правосудие, — место, созданное не для какой-либо другой работы, кроме мучений. Ад — это Божий исправительный дом; и помни, Бог делает все как он сам. Когда Бог хочет показать свое правосудие и каков вес его гнева, он делает ад, где это, действительно, проявится по назначению.... Горе твоей душе, когда ты будешь поставлен как мишень для стрел Всемогущего....

«Подумай, Бог сам будет главным агентом в твоем несчастье — его дыхание — это мехи, которые раздувают пламя ада вечно; — и если он накажет тебя, если он встретит тебя в своей ярости, он не встретит тебя как человек; он нанесет тебе всемогущий удар».

«Некоторые думают, что грехопадение заканчивается с этой жизнью; но это ошибка. Творение удерживается под вечным законом; проклятые увеличивают грех в аду. Возможно, упоминание об этом может понравиться тебе. Но помни, там не будет приятных грехов; никакого еды, питья, пения, танцев, распутных заигрываний и питья украденной воды, но проклятые грехи, горькие, адские грехи; грехи, усугубленные мучениями, проклятием Бога, злобой, яростью и богохульством. — Вина всех твоих грехов будет возложена на твою душу и превращена в груды топлива....»

«Грешник, я умоляю тебя, осознай истину этих вещей. Не ходи мечтать, что это унизительно для Божьего милосердия и не что иное, как пустая басня, чтобы напугать детей до смерти. Бог может быть милосердным, даже если он сделает тебя несчастным. У него будет достаточно памятников этого драгоценного атрибута, сияющих как звезды в месте славы и поющих вечные аллилуйи во славу Того, кто искупил их, хотя, чтобы возвеличить силу своего правосудия, он проклинает грешников грудами на груды».

«Но», — продолжает тот же автор, — «с преимуществом провозглашения доктрины ужаса, которая естественным образом порождает возвышенный и впечатляющий стиль красноречия (‘Triumphat ventoso gloriæ curru orator, qui pectus angit, irritat, et implet terroribus.’ Vid. Burnet, De Stat. Mort., p. 309), он не мог достичь характера популярного проповедника. Его голос был настолько громким, что его можно было услышать на большом расстоянии от молитвенного дома, даже среди криков истеричных женщин и ветров, которые выли над равнинами Носета; но в нем было не больше музыки, чем в диссонирующих звуках, с которыми он смешивался».

«Эффект такой проповеди», — говорится, — «заключался в том, что его слушатели были несколько раз, в течение его служения, пробуждены и встревожены; и однажды сравнительно невинный молодой человек был напуган почти до смерти, и мистеру Триту пришлось приложить усилия, чтобы ад показался ему несколько прохладнее»; однако нас уверяют, что «манеры Трита были веселыми, его разговор приятным, а иногда шутливым, но всегда приличным. Он любил шутки и практические розыгрыши и проявлял свою склонность к ним долгими и громкими приступами смеха».

Это был человек, о котором рассказывают известный анекдот, который, несомненно, многие из моих читателей слышали, но который, тем не менее, я рискну процитировать:—

«После его женитьбы на дочери мистера Уилларда (пастора Южной церкви в Бостоне) его иногда приглашали проповедовать с его кафедры. Мистер Уиллард обладал изящной подачей, мужественным и гармоничным голосом; и, хотя он не приобрел большой репутации своим «Телом божественности», над которым часто насмехаются, особенно те, кто его читал, все же в его проповедях есть сила мысли и энергия языка. Естественным следствием было то, что им обычно восхищались. Мистер Трит, проповедовавший одну из своих лучших проповедей прихожанам своего тестя в своей обычной несчастной манере, вызвал всеобщее отвращение; и несколько тонких судей дождались мистера Уилларда и умоляли, чтобы мистер Трит, который был достойным, благочестивым человеком, это правда, но жалким проповедником, больше никогда не был приглашен на его кафедру. На эту просьбу мистер Уиллард не ответил; но он попросил своего зятя одолжить ему проповедь; которая, будучи оставлена у него, была произнесена им без изменений перед его людьми несколько недель спустя. Они побежали к мистеру Уилларду и попросили копию для печати. «Видите разницу», — кричали они, — «между вами и вашим зятем; вы проповедовали проповедь на тот же текст, что и мистер Трит; но в то время как его была презренной, ваша превосходна». Как замечено в примечании, «мистер Уиллард, после предъявления проповеди, написанной рукой мистера Трита, мог бы обратиться к этим мудрым критикам словами Федра,

«‘En hic declarat, quales sitis judices.’” [2]

Мистер Трит умер от паралича сразу после памятного шторма, известного как Великий Снег, который оставил землю вокруг его дома совершенно голой, но навалил снег на дороге до необычайной высоты. Через него был прорыт арочный проход, по которому индейцы несли его тело к могиле.

Читатель представит нас все это время неуклонно пересекающими ту обширную равнину в направлении немного севернее востока к пляжу Носет и читающими под нашими зонтиками, пока мы плыли, в то время как дул сильный ветер со смешанным туманом и дождем, как будто мы приближались к подходящей годовщине похорон мистера Трита. Мы вообразили, что это была такая пустошь, на которой кто-то погиб в снегу, как рассказывается в «Светах и тенях шотландской жизни».

Следующим священником, поселившимся здесь, был «преподобный Сэмюэл Осборн, который родился в Ирландии и получил образование в Дублинском университете». Говорят, что он был «человеком мудрости и добродетели» и научил своих людей использованию торфа и искусству его сушки и подготовки, что, поскольку у них почти не было другого топлива, было для них большим благословением. Он также внес улучшения в сельское хозяйство. Но, несмотря на его многие услуги, поскольку он принял религию Арминия, некоторые из его паствы стали недовольны. Наконец, церковный совет, состоящий из десяти священников с их церквями, заседал по его делу, и они, вполне естественно, испортили его полезность. Совет собрался по желанию двух божественных философов — Джозефа Доуна и Натаниэля Фримена.

В своем отчете они говорят: «Совету кажется, что преподобный мистер Осборн, проповедуя этим людям, сказал, что то, что Христос сделал и претерпел, нисколько не уменьшает и не умаляет нашу обязанность подчиняться закону Божьему, и что страдание и послушание Христа были для него самого; обе части чего, мы думаем, содержат опасное заблуждение».

«Также: 'Было сказано, и это кажется этому совету, что преподобный мистер Осборн, как публично, так и частно, утверждал, что в Библии нет обещаний, кроме условных, что мы также считаем заблуждением, и говорим, что есть обещания, которые являются абсолютными и без каких-либо условий, — такие как обещание нового сердца, и что он напишет свой закон в наших сердцах'».

«Также они говорят: 'было заявлено, и нам кажется, что мистер Осборн объявил, что послушание является значительной причиной оправдания человека, что, мы думаем, содержит очень опасное заблуждение'».

И многие подобные различия они делали, такие, с которыми некоторые из моих читателей, вероятно, более знакомы, чем я. Так, далеко на Востоке, среди езидов, или так называемых Почитателей Дьявола, халдеев и других, согласно свидетельству путешественников, вы все еще можете услышать, как продолжаются эти замечательные споры по доктринальным вопросам. Осборн был, соответственно, уволен, и он переехал в Бостон, где много лет преподавал в школе. Но он был полностью оправдан, мне кажется, своими трудами на торфяном лугу; одним из доказательств чего является то, что он дожил до возраста от девяноста до ста лет.

Следующим священником был преподобный Бенджамин Уэбб, о котором, хотя соседний священник назвал его «лучшим человеком и лучшим священником, которого он когда-либо знал», историк говорит, что,

«Поскольку он проводил свои дни в единообразном исполнении своего долга (это напоминает сельский сбор) и не было никаких теней, чтобы дать облегчение его характеру, о нем нельзя много сказать. (Жаль, что Дьявол не посадил несколько тенистых деревьев вдоль его аллей.) Его сердце было чистым, как свежевыпавший снег, который полностью покрывает каждое темное пятно на поле; его разум был безмятежным, как небо в мягкий вечер июня, когда луна светит без облака. Назовите любую добродетель, и эту добродетель он практиковал; назовите любой порок, и этот порок он избегал. Но если особые качества отмечали его характер, то это были его смирение, его кротость и его любовь к Богу. Люди долгое время были научены сыном грома (мистер Трит): в нем они были наставлены сыном утешения, который сладко привлекал их к добродетели мягким убеждением и демонстрацией милосердия Верховного Существа; ибо его мысли были так сильно на небесах, что они редко спускались в мрачные регионы внизу; и хотя он был тех же религиозных взглядов, что и мистер Трит, его внимание было обращено на те благие вести великой радости, которые Спаситель пришел провозгласить».

Нам было любопытно узнать, что такой человек ступал по равнинам Носета.

Листая книгу дальше, мы наткнулись на имя преподобного Джонатана Баскома из Орлеана: «Senex emunctæ naris, doctus, et auctor elegantium verborum, facetus, et dulcis festique sermonis». А затем — на имя преподобного Натана Стоуна из Денниса: «Vir humilis, mitis, blandus, advenarum hospes; (он был там необходим;) suis commodis in terrâ non studens, reconditis thesauris in cœlo». Легкая добродетель для тех мест, ибо, полагаю, ни один житель Денниса не мог быть слишком озабочен своим земным достатком, а должен был считать, что большая часть его сокровищ находится на небесах. Но, вероятно, самая точная и уместная характеристика из всех — та, что, по-видимому, дана преподобному Эфраиму Бриггсу из Чатема на языке поздних римлян: «Seip, sepoese, sepoemese, wechekum», — что, будучи не переведенным, мы не знаем, что означает, хотя не сомневаемся, что это встречается где-то в Писании, вероятно, в Послании апостола Элиота к нипмукам.

Пусть никто не подумает, что я не люблю старых священников. Они, вероятно, были лучшими людьми своего поколения, и они заслуживают того, чтобы их биографии заполнили страницы городских летописей. Если бы я только мог услышать «благую весть», о которой они рассказывают и которую, быть может, слышали сами, я мог бы писать в более достойном духе, чем этот.

Не было лучшего способа дать читателю понять, насколько широка и своеобразна была та равнина и сколько времени требовалось, чтобы пересечь ее, чем вставить эти отрывки в середину моего повествования.

[1] После этого они зашли в место под названием Маттачист, где раздобыли еще кукурузы; но так как их шлюпку разбило во время шторма, губернатор был вынужден вернуться в Плимут пешком, пройдя пятьдесят миль через леса. Согласно «Отношению Моурта», «он благополучно добрался домой, хотя был утомлен и surbated», то есть сбитыми ногами. (Итал. sobattere, лат. sub или solea battere — ушибать подошвы ног; см. словарь. Не от «acerbatus», ожесточенный или оскорбленный, как предполагает один комментатор этого отрывка.) Это слово встречается крайне редко и применяется только к губернаторам и лицам подобного рода, оказавшимся в таком положении; хотя таким обычно полагается значительный пробег, и они могли бы поберечь свои подошвы, если бы захотели.

[2] Lib. v. Fab. 5.

IV БЕРЕГ

Наконец мы достигли, казалось бы, отступающей границы равнины и вошли в то, что издали казалось возвышенным болотом, но оказалось сухим песком, покрытым песколюбом, толокнянкой, восковником, кустарниковым дубом и приморской сливой, слегка поднимающимся по мере приближения к берегу; затем, пересекая полосу песка, на которой ничего не росло, хотя гул моря звучал едва ли громче, чем прежде, и мы были готовы пройти еще полмили, мы внезапно оказались на краю обрыва, возвышающегося над Атлантикой. Далеко внизу был пляж шириной от полудюжины до дюжины род, с длинной линией бурунов, несущихся к берегу. Море было необычайно темным и бурным, небо полностью затянуто тучами, из которых все еще капал дождь, и ветер, казалось, дул не столько как возбуждающая причина, сколько из сочувствия к уже взволнованному океану. Волны разбивались о бары на некотором расстоянии от берега и, изгибаясь зеленым или желтым цветом, словно над множеством невидимых плотин, высотой в десять или двенадцать футов, подобно тысяче водопадов, катились пеной к песку. Между нами и Европой не было ничего, кроме этого дикого океана.

Спустившись с берега и подойдя как можно ближе к воде, где песок был тверже, оставив маяки Носет позади, мы не спеша зашагали по пляжу в северо-западном направлении, к Провинстауну, который был примерно в двадцати пяти милях, все еще двигаясь под нашими зонтами при сильном попутном ветре, молча восхищаясь, пока шли, великой силой океанского потока —

ποταμοῖο μέγα σθένος Ὠκεανοῖο.

Белые буруны неслись к берегу; пена набегала на песок, а затем отступала так далеко, как мы могли видеть (и мы представляли, как далеко это происходит вдоль атлантического побережья, перед нами и позади нас), так же размеренно, если сравнивать великое с малым, как дирижер хора отбивает такт своей белой палочкой; и то и дело более высокая волна заставляла нас поспешно отклоняться с пути, и мы оглядывались на свои следы, заполненные водой и пеной. Буруны выглядели как табуны из тысячи диких лошадей Нептуна, несущихся к берегу с развевающимися далеко позади белыми гривами; и когда наконец на мгновение выглянуло солнце, их гривы окрасились в цвета радуги. Кроме того, длинные водоросли время от времени выбрасывались на берег, словно хвосты морских коров, резвящихся в соленой воде.

Гражданин Кейп-Кода

В поле зрения не было ни одного паруса, и в тот день мы не видели ни одного — все они искали гавани во время недавнего шторма и не смогли выйти снова; и единственными людьми, которых мы видели на пляже в течение нескольких дней, были один или два береговых мародера, искавших плавник и обломки разбитых судов. После восточного шторма весной этот пляж иногда бывает усеян восточной древесиной от края до края, которая, поскольку принадлежит тому, кто ее спас, а на Кейпе почти нет леса, является даром Божьим для жителей. Вскоре мы встретили одного из таких мародеров — типичного жителя Кейп-Кода, с которым мы переговорили, с выбеленным и обветренным лицом, в морщинах которого я не различил ни одной примечательной черты. Он был похож на старый парус, наделенный жизнью, — свисающий утес обветренной плоти, — как один из глиняных валунов, встречавшихся в том песчаном берегу. На нем была шляпа, повидавшая соленую воду, и куртка из множества кусков и цветов, хотя в основном она была цвета пляжа, словно ее засыпало песком. Его пестрая спина — ибо на куртке было много заплат, даже между лопатками — была богатым предметом для изучения, когда мы прошли мимо него и оглянулись. Возможно, было бы позорно иметь столько шрамов сзади, если бы у него не было гораздо больше и гораздо более серьезных спереди. Он выглядел так, будто иногда видел пончик, но никогда не опускался до комфорта; слишком суров, чтобы смеяться, слишком закален, чтобы плакать; равнодушный, как моллюск, — словно морской моллюск в шляпе и с ногами, который вышел прогуляться по берегу. Возможно, он был одним из пилигримов — по крайней мере, Перегрин Уайт, — который остался на задворках Кейпа и позволил столетиям идти своим чередом. Он искал обломки, старые бревна, пропитанные водой и покрытые ракушками, или куски досок и балок, даже щепки, которые он вытаскивал из пределов досягаемости прилива и складывал сушиться. Когда бревно было слишком большим, чтобы нести его далеко, он распиливал его там, где его оставила последняя волна, или, перекатив на несколько футов, присваивал его, воткнув в землю две палки крест-накрест над ним. Какой-нибудь гнилой ствол, который в Мэне загромождает землю и, быть может, намеренно брошен в воду, здесь так бережно подбирается, раскалывается, сушится и запасается. Перед зимой мародер с трудом несет эти вещи на берег на своих плечах по длинной диагональной тропинке, проделанной мотыгой в песке, если поблизости нет лощины. Вы можете увидеть его крючковатый посох, всегда лежащий на берегу, готовый к использованию. Он — истинный монарх пляжа, чье «право никто не оспаривает», и он отождествляется с ним не меньше, чем береговая птица.

Кранц в своем описании Гренландии цитирует рассказ Далагена о нравах и обычаях гренландцев и говорит: «Кто находит плавник или добычу с кораблекрушения на берегу, тот пользуется ею как своей собственной, даже если он там не живет. Но он должен вытащить ее на берег и положить на нее камень в знак того, что кто-то завладел ею, и этот камень является документом безопасности, ибо ни один другой гренландец не осмелится после этого вмешиваться в это». Таков инстинктивный закон народов. У Кранца мы также находим такое описание плавника: «Поскольку Он (Основатель Природы) отказал этому холодному скалистому краю в росте деревьев, Он повелел потокам Океана доставлять к его берегам большое количество древесины, которая соответственно приплывает туда, частью без льда, но большей частью вместе с ним, и оседает между островами. Если бы не это, мы, европейцы, не имели бы там дров для топки, а бедные гренландцы (которые, правда, не используют дерево, а ворвань для топки) не имели бы, однако, дерева, чтобы покрыть свои дома, возвести палатки, а также построить лодки и сделать древки для стрел (хотя там росли небольшие, но кривые ольхи и т. д.), с помощью которых они должны добывать себе пропитание, одежду и ворвань для тепла, света и приготовления пищи. Среди этого дерева есть большие деревья, вырванные с корнем, которые, плавая много лет вверх и вниз и трусь о лед, совершенно лишены ветвей и коры и изъедены большими древесными червями. Небольшая часть этого плавника — ивы, ольха и березы, которые выходят из бухт на юге (т. е. Гренландии); также большие стволы осин, которые должны приходить с большего расстояния; но большая часть — сосна и ель. Мы находим также немало древесины особого рода с тонкими прожилками, с небольшим количеством ветвей; это, я полагаю, лиственница, которая любит украшать склоны высоких каменистых гор. Есть также твердая, красноватая древесина, с более приятным ароматом, чем обычная ель, с видимыми поперечными прожилками; которую я принимаю за тот же вид, что и красивые серебристые пихты, или zirbel, которые пахнут кедром и растут на высоких холмах Гризона, и швейцарцы обшивают ими свои комнаты». Мародер указал нам на небольшое углубление, называемое Лощиной Сноу, по которой мы поднялись на берег — ибо в других местах, если не трудно, то неудобно было взбираться из-за сползающего песка, который набивался нам в обувь.

Этот песчаный берег — хребет Кейпа — поднимался прямо с пляжа на высоту ста футов или более над океаном. С необычными чувствами мы впервые встали на него и обнаружили, какое место мы выбрали для прогулки. Справа от нас, внизу, был пляж из гладкого и пологого песка шириной в дюжину род; далее — бесконечная череда белых бурунов; еще дальше — светло-зеленая вода над баром, который тянется по всей длине предплечья Кейпа, а за ним простирался неутомимый и безграничный океан. Слева от нас, простираясь от самого края берега, была настоящая пустыня из блестящего песка шириной от тридцати до восьмидесяти род, окаймленная вдали небольшими песчаными холмами высотой пятнадцать или двадцать футов; между которыми, однако, местами песок проникал еще дальше. Затем начиналась область растительности — череда небольших холмов и долин, покрытых кустарником, теперь сияющих самыми яркими из вообразимых осенних красок; а за этим виднелись кое-где воды залива. Здесь, в Уэллфлите, это чистое песчаное плато, известное морякам как Столовые земли Истхэма из-за своего вида, если смотреть с океана, и потому, что когда-то оно составляло часть того города, — шириной целых пятьдесят род, а во многих местах и гораздо больше, и иногда на целых сто пятьдесят футов выше океана, — простиралось на север от южной границы города, без единой частицы растительности — почти такое же ровное, как стол, — на две с половиной или три мили, или насколько хватало глаз; слегка поднимаясь к океану, затем опускаясь к пляжу по такому крутому склону, на каком только может лежать песок, и такому ровному, как мог бы пожелать военный инженер. Это было похоже на эскарпированный вал грандиозной крепости, чьим гласисом был пляж, а чьей равниной — океан. С его поверхности мы обозревали большую часть Кейпа. Короче говоря, мы пересекали пустыню с видом на осенний пейзаж необычайной яркости, своего рода Землю Обетованную, с одной стороны, и океан — с другой. И все же, хотя вид был таким обширным, а местность по большей части лишена деревьев, дом был виден редко — мы ни разу не видели его с пляжа, — и одиночество было сочетанием океана и пустыни. Тысяча человек не могли бы серьезно прервать его, но затерялись бы в необъятности пейзажа, как их следы на песке.

Все побережье настолько свободно от скал, что мы видели лишь одну или две на протяжении более двадцати миль. Песок был мягким, как на пляже, и утомлял глаза, когда светило солнце. Несколько куч плавника, которые некоторые мародеры с трудом подняли на берег и сложили там сушиться, будучи единственными объектами в пустыне, казались бесконечно большими и далекими, даже как вигвамы, хотя, когда мы стояли рядом с ними, они оказывались незначительными маленькими «кучками» дерева.

На протяжении шестнадцати миль, начиная от маяков Носет, берег сохранял свою высоту, хотя дальше на север он был не таким ровным, как здесь, а прерывался небольшими лощинами, и участки песколюба и восковника часто вползали в песок до самого края. Существует несколько страниц под названием «Описание восточного побережья округа Барнстейбл», напечатанных в 1802 году, где указаны места, на которых Попечители Гуманного общества возвели хижины, называемые Благотворительными или Гуманными домами, «и другие места, где потерпевшие кораблекрушение моряки могут искать убежища». Две тысячи экземпляров этого были распространены, чтобы каждое судно, посещающее это побережье, могло быть обеспечено одним. Я читал это Руководство для потерпевших кораблекрушение моряков с меланхолическим интересом — ибо шум прибоя, или, можно сказать, стон моря, слышен во всем нем, как будто его автор сам был единственным выжившим после кораблекрушения. Об этой части побережья он говорит: «Это нагорье подходит к океану крутыми и высокими берегами, на которые чрезвычайно трудно взобраться, особенно во время шторма. В сильные бури, во время очень высоких приливов, море разбивается об их подножие, делая тогда небезопасной прогулку по берегу, который лежит между ними и океаном. Если моряк преуспеет в своей попытке взобраться на них, он должен воздержаться от проникновения вглубь страны, так как дома обычно находятся так далеко, что они ускользнули бы от его поисков ночью; он должен пройти к долинам, которыми пересекаются берега. Эти долины, которые жители называют Лощинами, проходят под прямым углом к берегу, и в средней или самой низкой их части дорога ведет от жилых домов к морю». Под словом дорога не всегда следует понимать видимую тележную колею.

Для нас были эти две дороги — верхняя и нижняя, — берег и пляж; обе тянулись на двадцать восемь миль на северо-запад, от гавани Носет до Рейс-Пойнта, без единого выхода на пляж и почти без серьезного прерывания пустыни. Если бы вы перешли вброд узкий и мелкий залив у гавани Носет, где во время полного прилива на баре не более восьми футов воды, вы могли бы пройти еще десять или двенадцать миль, что составило бы пляж длиной сорок миль — а берег и пляж на восточной стороне Нантакета — лишь продолжение этих. Я был сравнительно удовлетворен. Там я получил Кейп под себя, как если бы я ехал на нем без седла. Это было не так, как на карте или при взгляде из дилижанса; но там я обнаружил все это под открытым небом, огромное и реальное, Кейп-Код! как его нельзя изобразить на карте, раскрашивай как хочешь; сама вещь, подобнее которой нет ничего, нет более правдивой картины или отчета; дальше которой вы не можете пойти и увидеть. Я не могу вспомнить, что я думал раньше, что это такое. Обычно прославляют только те пляжи, на которых есть отель, а не те, на которых есть только Гуманный дом. Но я хотел увидеть тот морской берег, где дела человеческие — это обломки; остановиться в настоящем Атлантическом доме, где океан — домовладелец, а не только морской владыка, и выходит на берег без причала для высадки; где разрушающаяся земля — единственный инвалид, или, в лучшем случае, просто суша, и это все, что можно о ней сказать.

Мы шли совершенно не спеша, то по пляжу, то по берегу, — время от времени садясь на какое-нибудь влажное бревно, кленовое или желтоберезовое, которое долго следовало за морями, но теперь наконец осело на суше; или под защитой песчаного холма на берегу, чтобы мы могли пристально смотреть на океан. Берег был таким крутым, что там, где не было опасности обвала, мы сидели на его краю, как на скамье. Нам, сухопутным жителям, было трудно смотреть на океан, не представляя землю на горизонте; все же облака, казалось, висели низко над ним и покоились на воде, как они никогда не делают на суше, возможно, из-за огромного расстояния, на которое мы видели. Песок был не без преимуществ, ибо, хотя ходить по нему было «тяжело», он был мягким для ног; и, несмотря на то, что дождь шел почти два дня, когда он прекращался на полчаса, склоны песчаных холмов, которые были пористыми и сползающими, предоставляли сухое сиденье. Все аспекты этой пустыни прекрасны, видите ли вы ее в хорошую или плохую погоду, или когда солнце только пробивается после шторма и светит на ее влажную поверхность вдали, она такая белая, чистая и ровная, и каждая малейшая неровность и след так отчетливо видны; и когда ваши глаза соскальзывают с этого, они падают на океан. Летом скумбриевые чайки, которые здесь вьют гнезда среди соседних песчаных холмов, тревожно преследуют путешественника, то и дело ныряя близко к его голове с писком, и он может видеть, как они, подобно ласточкам, гонят какую-нибудь ворону, кормившуюся на пляже, почти через весь Кейп.

Хотя некоторое время я не говорил о реве бурунов и непрестанном приливе и отливе волн, все же они ни на мгновение не переставали биться и реветь с таким шумом, что, если бы вы были там, вы едва ли могли бы слышать мой голос в это время; и они бьются и ревут в этот самый момент, хотя, возможно, с меньшим грохотом и яростью, ибо там море никогда не отдыхает. Мы были полностью поглощены этим зрелищем и шумом и, подобно Хрису, хотя и в ином настроении, чем он, шли молча вдоль берега шумящего моря,

Βῆ δ’ ἀκέων παρὰ θῖνα πολυφλοίσβοιο θαλάσσης. [1]

Я вставляю немного греческого время от времени, отчасти потому, что это звучит так похоже на океан, — хотя я сомневаюсь, что Средиземное море Гомера когда-либо звучало так громко, как это.

Говорят, что внимание тех, кто посещает лагерные собрания в Истхэме, разделено между проповедью методистов и проповедью валов на задворках Кейпа, ибо все они стекаются сюда во время своего пребывания. Я верю, что в этом случае самый громкий голос берет верх. С каким эффектом, можем мы предположить, океан говорит: «Слушатели мои!» — толпе на берегу! С той стороны какой-нибудь Джон Н. Маффит; с этой — преподобный Полюфлойсбойос Таласса.

Здесь было выброшено мало водорослей, и то в основном ламинария, так как почти не было скал, к которым могли бы прикрепиться фукусы. Кто не видел с палубы какого-нибудь судна, когда у него еще были «сухопутные ноги», этот большой коричневый фартук, дрейфующий полувертикально и полностью погруженный в зеленую воду, сжимающий камень или глубоководную мидию своими неземными пальцами? Я видел, как он нес камень размером с мою голову. Мы иногда наблюдали за массой этих похожих на кабель водорослей, когда их выбрасывало на гребень буруна, с интересом ожидая, когда они придут, как будто на них было поднято какое-то сокровище; но мы всегда были удивлены и разочарованы незначительностью массы, которая нас привлекла. Когда мы смотрели на воду, самые маленькие объекты, плавающие на ней, казались бесконечно большими, мы были так впечатлены необъятностью океана, и каждый из них составлял такую большую пропорцию по отношению ко всему океану, который мы видели. Мы так часто разочаровывались в размерах таких вещей, которые выбрасывало на берег, смехотворных кусочках дерева или водорослей, с которыми трудился океан, что мы начали сомневаться, выдержала бы сама Атлантика более пристальный осмотр и не оказалась бы маленьким прудом, если бы она вышла на берег к нам. Эта ламинария, морская капуста, танга, дьявольский фартук, подошвенная кожа или ленточная водоросль — как называют различные виды — казались нам удивительно морским и сказочным продуктом, маленьким изобретением Нептуна, чтобы украсить свою колесницу, или причудой Протея. Все, что рассказывают о море, имеет сказочное звучание для жителя суши, и все его продукты обладают определенным сказочным качеством, как будто они принадлежали другой планете, от морских водорослей до матросских баек или рыболовных историй. В этой стихии животное и растительное царства встречаются и странно перемешаны. Один вид ламинарии, согласно Бори Сен-Венсану, имеет стебель длиной в тысячу пятьсот футов и, следовательно, является самым длинным известным растением, а экипаж брига два дня потратил впустую, собирая стволы другого вида, выброшенные на Фолклендские острова, приняв их за плавник. (См. Харви «Водоросли») Этот вид выглядел почти съедобным; по крайней мере, я подумал, что если бы я голодал, я бы попробовал его. Один матрос сказал мне, что коровы ели его. Он резался как сыр: ибо я воспользовался первой же возможностью, чтобы сесть и не спеша настрогать сажень или две его, чтобы я мог более близко познакомиться с ним, посмотреть, как он режется, и полый ли он на всем протяжении. Лезвие выглядело как широкий пояс, края которого были гофрированы, или как будто растянуты ударами молотка, и оно также было скручено спирально. Конечность была обычно изношенной и рваной от ударов волн. Кусок стебля, который я принес домой, через неделю уменьшился до одной четверти своего размера и был полностью покрыт кристаллами соли, как инеем. Читатель извинит мою неопытность — хотя это не морская неопытность, как у него, быть может, — ибо я живу на берегу реки, где эта водоросль не выбрасывается. Когда мы рассматриваем, на каких лугах она росла, и как ее сгребали, и в какую сенокосную погоду она попала или вышла, мы вполне можем быть любопытны по поводу нее. Тот, кто разбирается в погоде, дал следующее описание этого дела.

«Когда спускается на Атлантику Гигантский Штормовой ветер равноденствия, К берегу в своем гневе он хлещет Трудящиеся волны, Нагруженные морскими водорослями со скал. С рифов Бермуд, с краев Затонувших гряд, На каком-то далеком ярком Азоре; С Багамских островов и хлещущих, Серебристо-сверкающих Волн Сан-Сальвадора; С дрожащего прибоя, который хоронит Оркнейские шхеры, Отвечая хриплым Гебридам; И с обломков и кораблей и дрейфующих Рангоутов, поднимающихся На пустынных дождливых морях; Вечно дрейфуя, дрейфуя, дрейфуя На изменчивых Течениях беспокойного моря».

Но он не думал об этом береге, когда добавил: —

«Пока в защищенных бухтах и плесах Песчаных пляжей Все снова не обрели покой».

Эти водоросли были символами тех гротескных и сказочных мыслей, которые еще не попали в защищенные бухты литературы.

«Вечно дрейфуя, дрейфуя, дрейфуя На изменчивых Течениях беспокойного сердца», И еще не «записанные в книгах Они, как накопленные Домашние слова, больше не уходят».

Пляж был также усеян красивыми морскими медузами, которых мародеры называли Солнечным шквалом, одной из низших форм животной жизни, некоторые белые, некоторые винного цвета, и фут в диаметре. Сначала я подумал, что это нежная часть какого-то морского монстра, которого шторм или какой-то другой враг изуродовал. Какое право имеет море носить в своем лоне такие нежные вещи, как морские медузы и мхи, когда у него такой буйный берег, что самые прочные ткани разбиваются о него? Странно, что оно берется нянчить таких нежных детей в своих объятиях. Я не сразу узнал в них тех же самых, которых раньше видел мириадами в Бостонской гавани, поднимающимися с волнообразным движением к поверхности, как будто навстречу солнцу, и обесцвечивающими воды повсюду, так что мне казалось, будто я плыву через суп из солнечной рыбы. Говорят, что когда вы пытаетесь взять одну, она выскользнет с другой стороны вашей руки, как ртуть. Прежде чем земля поднялась из океана и стала сушей, царил хаос; и между отметкой высокого и низкого уровня воды, где она частично обнажена и поднимается, своего рода хаос царит до сих пор, в котором могут обитать только аномальные существа. Скумбриевые чайки все время летали над нашими головами и среди бурунов, иногда две белые преследовали одну черную; совершенно как дома в шторм, хотя они такие же нежные организмы, как морские медузы и мхи; и мы видели, что они были приспособлены к своим обстоятельствам скорее своим духом, чем телом. Их природа должна быть по существу более дикой, то есть менее человеческой, чем у жаворонков и малиновок. Их крик был похож на звук какого-то вибрирующего металла и хорошо гармонировал с пейзажем и ревом прибоя, как если бы кто-то грубо коснулся струн лиры, которая всегда лежит на берегу; рваный клочок океанской музыки, подброшенный ввысь на брызгах. Но если бы мне потребовалось назвать звук, воспоминание о котором наиболее полно оживляет впечатление, произведенное пляжем, это был бы унылый писк ржанки (Charadrius melodus), которая обитает там. Их голоса также слышны как мимолетная часть в панихиде, которая всегда играется вдоль берега для тех моряков, которые были потеряны в пучине с тех пор, как она была создана. Но сквозь всю эту унылость мы, казалось, имели чистый и безусловный мотив вечной мелодии, ибо всегда один и тот же мотив, который является панихидой для одного дома, является утренней песней радости для другого.

Замечательный метод ловли чаек, заимствованный у индейцев, практиковался в Уэллфлите в 1794 году. «Чайный дом», говорят, «построен с крючьями, закрепленными в земле на пляже», шесты натянуты поперек для крыши, а стороны сделаны плотными из кольев и морских водорослей. «Шесты на крыше покрыты постным китовым мясом. Человек, помещенный внутри, не обнаруживается птицами, и пока они борются за мясо и едят его, он втягивает их одну за другой между шестами, пока не соберет сорок или пятьдесят». Отсюда, быть может, человека называют «gulled» (одураченным), когда он «taken in» (пойман). Мы читаем, что один «вид чаек голландцы называют mallemucke, т. е. глупая муха, потому что они набрасываются на кита так же жадно, как муха, и, действительно, все чайки глупо смелы и их легко подстрелить. Норвежцы называют эту птицу havhest, морской конь (и английский переводчик говорит, что это, вероятно, то, что мы называем олушами). Если они съели слишком много, они извергают это и едят снова, пока не устанут. Именно эта привычка у чаек расставаться со своей собственностью [извергая содержимое своих желудков перед поморниками] породила термины gull, guller и gulling среди людей». Мы также читаем, что они раньше убивали маленьких птиц, которые ночевали на пляже, разводя огонь со свиным салом на сковороде. Индейцы, вероятно, использовали сосновые факелы; птицы слетались на свет, и их сбивали палкой. Мы заметили ямы, вырытые у края берега, где стрелки прячутся, чтобы стрелять в больших чаек, которые летают вверх и вниз на рыбалку, ибо они считаются хорошими на вкус.

Мы нашли несколько больших моллюсков вида Mactra solidissima, которых шторм вырвал со дна и выбросил на берег. Я выбрал одного из самых больших, около шести дюймов в длину, и понес его с собой, думая провести над ним эксперимент. Вскоре после этого мы встретили мародера с багром и веревкой, который сказал, что ищет парусину, которая была частью груза корабля «Франклин», разбившегося здесь весной, во время чего погибло девять или десять человек. Читатель может помнить это кораблекрушение по тому обстоятельству, что в саквояже капитана, который выбросило на берег, было найдено письмо, предписывающее ему разбить судно до того, как он доберется до Америки, и по судебному процессу, который последовал в результате. Мародер сказал, что парусину до сих пор выбрасывает в такие штормы, как этот. Он также сказал нам, что моллюск, который у меня был, — это морской моллюск, или курица, и он хорош на вкус. Мы пообедали под песчаным холмом, покрытым песколюбом, в унылой маленькой лощине на вершине берега, пока попеременно шел дождь и светило солнце. Там, превратив ножом в стружку влажный плавник, который я подобрал на берегу, я развел огонь с помощью спички и бумаги и приготовил своего моллюска на углях к обеду; ибо завтрак был обычно единственным приемом пищи, который я принимал в доме во время этой экскурсии. Когда моллюск был готов, одна створка держала мясо, а другая — сок. Хотя он был очень жестким, я нашел его сладким и вкусным и съел всего с удовольствием. Действительно, с добавлением крекера или двух это был бы обильный обед. Я заметил, что раковины были такими, какие я видел в сахарнице дома. Привязанные к палке, они раньше служили индейцам мотыгой в этих краях.

Наконец, к середине дня, после того как мы увидели две или три радуги над морем, ливни прекратились, и небо постепенно прояснилось, хотя ветер все еще дул так же сильно, а буруны были такими же высокими, как прежде. Продолжая путь, вскоре после этого мы подошли к Благотворительному дому, в который заглянули, чтобы посмотреть, как может чувствовать себя потерпевший кораблекрушение моряк. Далеко в какой-нибудь пустынной лощине у моря, прямо внутри берега, стоит одинокое здание на сваях, вбитых в песок, с легким гвоздем, продетым через скобу, который замерзающий человек может согнуть, с соломой, быть может, на полу, на которой он может лежать или которую может сжечь в камине, чтобы остаться в живых. Возможно, эта хижина никогда не требовалась, чтобы укрыть потерпевшего кораблекрушение человека, и доброжелательный человек, который обещал ежегодно осматривать ее, чтобы убедиться, что солома и спички на месте и что доски защитят от ветра, стал небрежным и думает, что штормы и кораблекрушения закончились; и в эту самую ночь погибающий экипаж может поддеть ее дверь своими онемевшими пальцами и оставить половину своего числа мертвыми здесь к утру. Когда я думал о том, каково должно быть состояние семей, которые одни когда-либо занимали или занимали их, какой должна была быть трагедия зимних вечеров, проведенных людьми вокруг своих очагов, эти дома, хотя они предназначались для человеческого жилья, не выглядели для меня радостными. Они казались лишь сценой для могилы. Чайки летали вокруг и кричали над ними; рев океана во время штормов и шум его волн в штиль — только это раздается внутри них, все темное и пустое внутри, год за годом, за исключением, быть может, одной памятной ночи. Дома развлечений для потерпевших кораблекрушение людей! Что это были за дома моряков?

Обломки под песчаным обрывом

«Каждая хижина», — говорит автор «Описания восточного побережья округа Барнстейбл», — «стоит на сваях, имеет восемь футов в длину, восемь футов в ширину и семь футов в высоту; раздвижная дверь находится на юге, раздвижная ставня на западе, а шест, поднимающийся на пятнадцать футов над крышей здания, — на востоке. Внутри она снабжена соломой или сеном и дополнительно оборудована скамьей». С тех пор они мало изменились по сравнению с этой моделью. Подобные хижины есть на острове Сейбл и Антикости, на севере, и как далеко на юг вдоль побережья — не знаю. Печально читать подробные и верные указания, которые он дает морякам, которые могут потерпеть кораблекрушение на этом побережье, чтобы направить их к ближайшему Благотворительному дому или другому убежищу, ибо, как сказано об Истхэме, хотя в пределах мили от берега есть несколько домов, все же «во время снежной бури, которая свирепствует здесь с чрезмерной яростью, было бы почти невозможно обнаружить их ни ночью, ни днем». Вы слышите, как их воображаемый проводник таким образом выстраивает, подбадривает, направляет промокший, дрожащий, замерзающий отряд; «у входа в эту долину собрался песок, так что в настоящее время необходимо немного взобраться. Перейдя через несколько заборов и стараясь не входить в лес с правой стороны, на расстоянии трех четвертей мили можно найти дом. Этот дом стоит на южной стороне дороги, и недалеко от него на юге находится река Памет, которая течет с востока на запад через массив солончака». Тому, кто выброшен на берег в Истхэме, он говорит: «Молельный дом без шпиля, но его можно отличить от жилых домов рядом с ним по его расположению, которое находится между двумя небольшими рощами акаций, одной на юге и одной на севере — та, что на юге, в три раза длиннее другой. Примерно в миле с четвертью от хижины, на запад-северо-запад, видны верх и крылья ветряной мельницы». И так далее на многих страницах.

Мы не узнали, были ли эти дома средством спасения жизней, хотя этот автор говорит об одном, возведенном в верховьях ручья Стаут в Труро, что «он был построен ненадлежащим образом, имея в себе дымоход; и был помещен на месте, где не рос песколюб. Сильные ветры выдули песок из-под его фундамента, и вес дымохода привел его к земле; так что в январе текущего года [1802] он был полностью разрушен. Это событие произошло примерно за шесть недель до того, как «Брут» потерпел крушение. Если бы он остался, вероятно, весь несчастный экипаж этого корабля был бы спасен, так как они достигли берега всего в нескольких родах от того места, где стояла хижина».

Этот «Благотворительный дом», как называл его мародер, этот «Гуманный дом», как называют его некоторые, то есть тот, к которому мы пришли первыми, не имел ни окна, ни раздвижной ставни, ни обшивки, ни краски. Как мы уже сказали, через скобу был продет ржавый гвоздь. Однако, поскольку мы хотели получить представление о Гуманном доме и надеялись, что у нас никогда не будет лучшей возможности, мы по очереди прикладывали глаза к сучку в двери и после долгого смотрения, не видя, в темноту — не зная, сколько костей потерпевших кораблекрушение людей мы можем увидеть в конце концов, глядя глазом веры, зная, что, хотя тому, кто стучит, не всегда может быть открыто, все же тому, кто смотрит достаточно долго через сучок, внутренность станет видна — ибо у нас была некоторая практика смотрения внутрь — постоянно держа наш другой глаз закрытым от света тем временем, оставляя внешний мир позади, океан и землю, и пляж — пока зрачок не расширился и не собрал лучи света, блуждающие в той темноте (ибо зрачок расширится от смотрения; никогда не было такой темной ночи, чтобы верный и терпеливый глаз, каким бы маленьким он ни был, мог наконец преодолеть ее), — после всего этого, я говорю, вещи начали обретать форму для нашего зрения — если мы можем использовать это выражение там, где не было ничего, кроме пустоты, — и мы получили долгожданное озарение. Хотя сначала мы думали, что это безнадежный случай, после нескольких минут постоянного упражнения божественной способности наши перспективы начали решительно проясняться, и мы были готовы воскликнуть вместе со слепым бардом «Потерянного и возвращенного рая» —

«Приветствую, святой Свет! Первенец Небес, Или Вечного со-вечный луч. Могу ли я выразить тебя без упрека?»

Еще немного, и дымоход красно вспыхнул перед нашим взором. Короче говоря, когда наше зрение привыкло к темноте, мы обнаружили, что на полу были камни и несколько рыхлых комков шерсти, а в дальнем конце — пустой камин; но он не был снабжен спичками, или соломой, или сеном, насколько мы могли видеть, и не был «оборудован скамьей». Действительно, это была руина всей космической красоты внутри.

Повернувшись спиной к внешнему миру, мы таким образом смотрели через сучок в Гуманный дом, в самые недра милосердия; и вместо хлеба мы нашли камень. Это был буквально великий крик (морских чаек снаружи) и немного шерсти. Однако мы были рады посидеть снаружи, под защитой Гуманного дома, чтобы избежать пронизывающего ветра; и там мы думали, как холодно милосердие! как бесчеловечна гуманность! Это, значит, то, что скрывает милосердие! Добродетели античные и далекие, с вечно ржавым гвоздем над защелкой; и к тому же очень трудно поддерживать в исправности, так как очень сомнительно, что кто-нибудь когда-нибудь достигнет пляжа рядом с вами. Так мы дрожали вокруг, не будучи в состоянии войти в него, то и дело глядя через сучок в ту ночь без звезд, пока не пришли к выводу, что это вовсе не гуманный дом, а приморская коробка, теперь закрытая, принадлежащая кому-то из семьи Ночи или Хаоса, где они проводили свое лето у моря ради морского бриза, и что нам не подобает совать нос в их дела.

Мой спутник до этого заявлял, что у меня нет ни капли сентиментальности, в довольно категоричных выражениях, к моему изумлению; но я подозреваю, что он имел в виду, что мои ноги не болели в тот момент, хотя я не совсем чужд этому чувству. Но я не задумывал это как сентиментальное путешествие.

Река Херринг в Уэллфлите

[1] У нас нет слова в английском языке, чтобы выразить звук многих волн, бьющихся одновременно, нежно или яростно, πολυφλοίσβοιος для уха, и, в нежном настроении океана, ἀνάριθμον γέλασμα для глаза.

V УЭЛЛФЛИТСКИЙ УСТРИЧНИК

Пройдя около восьми миль с тех пор, как мы вышли на пляж, и миновав границу между Уэллфлитом и Труро, каменный столб в песке — ибо даже этот песок находится под юрисдикцией того или иного города, — мы повернули вглубь страны через бесплодные холмы и долины, куда море по какой-то причине не последовало за нами, и, проследив Лощину, обнаружили два или три трезвых на вид дома в пределах полумили, необычно близко к восточному побережью. Их чердаки были, по-видимому, настолько полны комнат, что их крыши едва могли лежать прямо, и мы не сомневались, что там есть место для нас. Дома у моря обычно низкие и широкие. Эти были в полтора этажа; но если бы вы просто посчитали окна в их фронтонах, вы бы подумали, что этажей гораздо больше, или, во всяком случае, что полуэтаж — единственный, который сочли достойным иллюстрации. Большое количество окон в торцах домов и их нерегулярность в размере и положении, здесь и в других местах на Кейпе, поразили нас приятно — как будто каждый из различных обитателей, у которых были cunabula позади, пробил дыру там, где требовали его потребности, и в соответствии с его размером и ростом, без оглядки на внешний эффект. Были окна для взрослых и окна для детей — по три или четыре на каждого; как у одного человека была большая дыра, прорезанная в двери сарая для кошки, и другая, поменьше, для котенка. Иногда они были так низко под карнизами, что я думал, что они должны были продырявить балку перекрытия для другой комнаты, и я заметил некоторые, которые были треугольными, чтобы соответствовать этой части более точно. Торцы домов имели таким образом столько же дул, сколько револьвер, и, если у жителей есть та же привычка пялиться в окна, что и у некоторых наших соседей, у путешественника мало шансов с ними.

В общем, старомодные и некрашеные дома на Кейпе выглядели более уютными, а также живописными, чем современные и более претенциозные, которые были менее гармоничны с пейзажем и менее прочно посажены.

Характерный фронтон со множеством окон

Эти дома находились на берегах цепи прудов, числом семь, истока небольшой реки под названием Херринг-Ривер, которая впадает в залив. На Кейпе много рек Херринг; возможно, скоро их будет больше, чем сельдей. Мы постучали в дверь первого дома, но его обитатели все ушли. Тем временем мы видели, как обитатели следующего смотрели в окно на нас, и прежде чем мы достигли его, старая женщина вышла, заперла дверь своего люка и вошла снова. Тем не менее, мы не колебались постучать в ее дверь, когда появился седой мужчина, которого мы приняли за шестидесяти- или семидесятилетнего. Он спросил нас сначала подозрительно, откуда мы и по какому делу, на что мы дали прямые ответы.

«Как далеко Конкорд от Бостона?» — спросил он.

«Двадцать миль по железной дороге».

«Двадцать миль по железной дороге», — повторил он.

«Вы никогда не слышали о Конкорде революционной славы?»

«Не слышал ли я о Конкорде? Почему, я слышал, как стреляли пушки в битве при Банкер-Хилле. [Они слышат звук тяжелой пушки через залив.] Мне почти девяносто; мне восемьдесят восемь лет. Мне было четырнадцать лет во время Конкордского сражения — а где были вы тогда?»

Мы были вынуждены признаться, что не были в бою.

«Ну, входите, мы оставим это женщинам», — сказал он.

Мы вошли, удивленные, и сели, старая женщина взяла наши шляпы и узлы, а старик продолжал, пододвигаясь к большому старомодному камину —

«Я бедный никчемный сукин сын, как говорит Исайя; я весь сломлен в этом году. Я здесь под каблуком у женщин».

Семья состояла из старика, его жены и его дочери, которая выглядела почти такой же старой, как ее мать, дурочки, ее сына (грубого на вид мужчины средних лет, с выдающейся нижней частью лица, который стоял у очага, когда мы вошли, но немедленно вышел) и маленького мальчика десяти лет.

Пока мой спутник разговаривал с женщинами, я разговаривал со стариком. Они сказали, что он стар и глуп, но он был явно слишком знающим для них.

«Эти женщины, — сказал он мне, — обе они бедные никчемные сукины дети. Эта — моя жена. Я женился на ней шестьдесят четыре года назад. Ей восемьдесят четыре года, и она глуха, как гадюка, а другая не намного лучше».

Он был хорошего мнения о Библии, или, по крайней мере, он говорил хорошо, и не думал плохо о ней, ибо это было бы неблагоразумно для человека его возраста. Он сказал, что читал ее внимательно много лет, и многое из нее было у него на языке. Он казался глубоко впечатленным чувством собственной ничтожности и неоднократно восклицал —

«Я — ничто. Из Библии я извлек лишь одно: человек — жалкое, никчемное создание, и все происходит так, как угодно Богу и как Он распорядится».

— Позвольте узнать ваше имя? — спросил я.

— Да, — ответил он, — я не стыжусь своего имени. Меня зовут... Мой прадед приехал из Англии и поселился здесь.

Он был старым устричником из Уэлфлита, сколотившим на этом деле состояние; его сыновья и по сей день занимались тем же промыслом.

Почти все устричные лавки и лотки в Массачусетсе, как мне рассказывали, снабжаются и содержатся уроженцами Уэлфлита, а часть этого города до сих пор называют Биллингсгейт, поскольку раньше там разводили устриц; однако говорят, что местные устрицы вымерли в 1770 году. Называют разные причины этого, например, промерзание грунта, туши черных косаток, гниющие в гавани, и тому подобное, но самое распространенное объяснение — а я обнаружил, что подобное суеверие относительно исчезновения рыбы существует почти везде, — состоит в том, что, когда Уэлфлит начал ссориться с соседними городами из-за права на их сбор, в устрицах появились желтые пятна, и Провидение заставило их исчезнуть. Несколько лет назад шестьдесят тысяч бушелей ежегодно привозили с Юга и высаживали в гавани Уэлфлита, пока они не приобретали «должный привкус Биллингсгейта»; но теперь их обычно завозят уже взрослыми и выкладывают рядом с рынками, в Бостоне и других местах, где вода, представляющая собой смесь соленой и пресной, подходит им больше. Говорят, что бизнес этот по-прежнему хорош и процветает.

Старик сказал, что устрицы могут замерзнуть зимой, если их посадить слишком высоко; но если не «так холодно, что глаза на лоб лезут», то они не страдают. Жители Нью-Брансуика заметили, что «лед не образуется над устричной банкой, если только холод не очень сильный, и когда заливы покрываются льдом, устричные банки легко обнаружить по воде над ними, которая остается незамерзшей, или, как говорят французские поселенцы, degèle». Наш хозяин сказал, что всю зиму они держат их в погребах.

— Без еды и питья? — спросил я.

— Без еды и питья, — ответил он.

— А устрицы могут двигаться?

— Ровно настолько, насколько мой башмак.

Уэлфлитский устричник

Но когда я поймал его на слове, что они «зарываются в песок плоской стороной вверх, круглой вниз», я сказал ему, что мой башмак не смог бы этого сделать без помощи моей ноги внутри; на что он ответил, что они просто оседают по мере роста; если их положить квадратом, то так они и останутся, а вот моллюск может передвигаться довольно быстро. С тех пор устричники с Лонг-Айленда, где устрицы до сих пор водятся в изобилии, рассказывали мне, что их находят большими скоплениями, прикрепленными к материнской особи в центре, и так их и вытаскивают щипцами; в этом случае, говорят они, возраст молодняка доказывает, что никакого движения не могло быть по крайней мере пять или шесть лет. А Бакленд в своих «Диковинках естественной истории» (стр. 50) пишет: «Устрица, которая однажды заняла свое место и закрепилась, будучи совсем молодой, никогда не может его сменить. Тем не менее устрицы, которые не закрепились, а остаются лежать свободно на дне моря, обладают способностью к передвижению; они открывают свои раковины до предела, а затем внезапно сжимают их, и выталкивание воды вперед придает им движение назад. Рыбак из Гернси сказал мне, что часто видел, как устрицы передвигаются таким образом».

Некоторые до сих пор задаются вопросом, «была ли устрица коренным обитателем залива Массачусетс» и была ли гавань Уэлфлита «естественной средой обитания» этой рыбы; но, не говоря уже о свидетельствах старых устричников, которые, я думаю, вполне убедительны, хотя местная устрица там, возможно, уже вымерла, я видел, что их раковины, вскрытые индейцами, были разбросаны по всему Кейпу. Действительно, Кейп был поначалу густо заселен индейцами из-за обилия этой и другой рыбы. Впоследствии мы видели много следов их пребывания в Труро, возле Грейт-Холлоу и на Хай-Хед, недалеко от реки Ист-Харбор-Ривер — устрицы, моллюски, сердцевидки и другие раковины, смешанные с золой и костями оленей и других четвероногих. Я подобрал полдюжины наконечников стрел, а за час-другой мог бы набить ими карманы. Индейцы жили по краям болот, тогда, вероятно, в некоторых случаях прудов, ради укрытия и воды. Более того, Шамплен в издании своих «Путешествий», напечатанном в 1613 году, говорит, что в 1606 году он и Пуатренкур исследовали гавань (Барнстейбл-Харбор?) в южной части того, что сейчас называется заливом Массачусетс, на 42-й широте, примерно в пяти лье к югу, на один румб к западу от Cap Blanc (Кейп-Код), и там они нашли много хороших устриц, и назвали ее «le Port aux Huistres» (Устричная гавань). На одной из версий его карты (1632) «R. aux Escailles» впадает в ту же часть залива, а на карте «Novi Belgii» в «Америке» Огилби (1670) слова «Port aux Huistres» помещены в том же месте. Также Уильям Вуд, покинувший Новую Англию в 1633 году, в своем труде «Перспективы Новой Англии», опубликованном в 1634 году, говорит о «большой устричной банке» в реке Чарльз и о другой в Мистике, каждая из которых препятствовала судоходству по своей реке. «Устрицы, — говорит он, — бывают крупные, по форме напоминающие рожок для обуви; некоторые достигают фута в длину; они размножаются на определенных банках, которые обнажаются во время каждого весеннего прилива. Эта рыба без раковины настолько велика, что ее нужно разделить, прежде чем вы сможете положить ее в рот». Устрицы там встречаются до сих пор. (Также см. «Новый английский Ханаан» Томаса Мортона, стр. 90.)

Наш хозяин сказал нам, что морской моллюск, или «курица», добывается нелегко; его выгребают, но никогда на атлантической стороне, только в небольших количествах выбрасывает на берег во время штормов. Рыбак иногда заходит в воду по колено или глубже и вонзает перед собой в песок заостренную палку. Когда она попадает между створками моллюска, тот захлопывает их на ней, и его вытаскивают. Известны случаи, когда они ловили и удерживали лысух и чирков, которые охотились на них. С тех пор я однажды оказался на берегу Акушнета в Нью-Бедфорде, наблюдая за утками, когда один человек сообщил мне, что, выпустив утром своих молодых уток искать корм среди солероса (Salicornia) и других сорняков вдоль берега реки во время отлива, он в конце концов заметил, что одна из них остается неподвижной среди сорняков, что-то мешало ей следовать за остальными, и, подойдя к ней, он обнаружил, что ее лапа намертво зажата в раковине квахога. Он взял их вместе, принес домой, и его жена, вскрыв раковину ножом, освободила утку и приготовила квахога. Старик сказал, что большие моллюски хороши в пищу, но перед приготовлением они всегда удаляют определенную часть, которая ядовита. «Люди говорили, что она может убить кошку». Я не стал говорить ему, что в тот же день съел одного большого целиком, но начал думать, что я крепче кошки. Он заявил, что коробейники заходят туда и иногда пытаются продать женщинам шумовку, но он отвечал им, что у их женщин есть шумовка получше той, что они могут сделать, — это раковина их моллюсков; она как раз подходящей формы для этой цели. — В некоторых местах их называют «skim-alls» (все-снималки). Он также сказал, что «солнечный шквал» (медуза) ядовит при прикосновении, и когда моряки натыкаются на него, то не трогают, а отбрасывают в сторону. Я сказал ему, что трогал его в тот же день и пока не почувствовал никаких дурных последствий. Но он сказал, что от него чешутся руки, особенно если они были предварительно поцарапаны, или если я положу его за пазуху, то узнаю, что это такое.

Он сообщил нам, что на обратной стороне Кейпа лед никогда не образуется, или не более раза в столетие, и снега там лежит мало, так как он либо впитывается, либо сдувается, либо смывается. Иногда зимой, во время отлива, пляж замерзал и служил твердой дорогой вдоль обратной стороны на добрых тридцать миль, гладкой, как пол. Однажды зимой, когда он был мальчиком, он и его отец «вышли прямо на обратную сторону до рассвета и дошли до Провинстауна и обратно к обеду».

Когда я спросил, что они делают со всей этой бесплодной на вид землей, где я видел так мало возделанных полей, — «Ничего», — сказал он.

— Тогда зачем вы огораживаете свои поля?

— Чтобы песок не разлетался и не засыпал все вокруг.

— В желтом песке, — сказал он, — есть немного жизни, а в белом почти или совсем нет.

Когда в ответ на его вопросы я сказал, что я землемер, он ответил, что те, кто мерил его ферму, привыкли там, где земля неровная, приподнимать каждую цепь до уровня локтей; такова была поправка, которую они делали, и он хотел знать, могу ли я сказать ему, почему их измерения не совпадали с его купчей или не были одинаковыми дважды. Казалось, он больше уважал землемеров старой школы, чему я не удивился. «Король Георг III, — сказал он, — проложил дорогу шириной в четыре жезла и прямую на всем протяжении Кейпа», но где она теперь, он сказать не мог.

Эта история о землемерах напомнила мне одного жителя Лонг-Айленда, который однажды, когда я приготовился прыгнуть с носа его лодки на берег, а он подумал, что я недооценил расстояние и не допрыгну — хотя позже я понял, что он судил об эластичности моих суставов по своим собственным, — сказал мне, что, когда он подходит к ручью, который хочет перепрыгнуть, он поднимает одну ногу, и если его ступня, кажется, закрывает какую-то часть противоположного берега, он знает, что может его перепрыгнуть. «Ну, — сказал я ему, — не говоря уже о Миссисипи и других мелких водных потоках, я мог бы закрыть ногой звезду, но не взялся бы прыгнуть на такое расстояние», и спросил, как он узнает, когда поднял ногу на нужную высоту. Но он считал свои ноги не менее точными, чем пара винтовых циркулей или обычный квадрант, и, казалось, болезненно помнил каждый градус и минуту дуги, которую они описывали; и он хотел бы, чтобы я поверил, что в его тазобедренном суставе есть своего рода зацепка, которая служит этой цели. Я предложил ему соединить обе лодыжки веревкой нужной длины, которая была бы хордой дуги, измеряющей его прыгучесть на горизонтальных поверхностях — при условии, что одна нога перпендикулярна плоскости горизонта, что, однако, могло быть слишком смелым допущением в данном случае. Тем не менее это была своего рода геометрия в ногах, о которой мне было интересно услышать.

Наш хозяин с удовольствием называл нам пруды, большинство из которых мы могли видеть из его окон, и заставлял нас повторять их названия вслед за ним, чтобы проверить, правильно ли мы запомнили. Это были Галл-Понд, самый большой и очень красивый, чистый и глубокий, более мили в окружности, Ньюкомбс, Светтс, Слау, Хорс-Лич, Раунд и Херринг-Понд, все они, если не ошибаюсь, соединяются во время прилива. Геодезисты береговой службы приходили к нему за их названиями, и он рассказал им об одном, которое они не обнаружили. Он сказал, что они стали не такими глубокими, как раньше. Примерно за четыре года до его рождения было землетрясение, которое раскололо ложа прудов, бывшие железными, и заставило их осесть. Я не помню, чтобы читал об этом. Раньше туда слетались бесчисленные чайки; но крупные чайки теперь стали большой редкостью, ибо, как он сказал, англичане разоряли их гнезда далеко на севере, где они выводят птенцов. Он хорошо помнил времена, когда чаек ловили в «чайниковых домиках», а мелких птиц убивали по ночам с помощью сковороды и огня. Его отец однажды потерял из-за этого ценную лошадь. Группа из Уэлфлита, разжегшая костер для этой цели одной темной ночью на острове Биллингсгейт, напугала двадцать лошадей, которые паслись там, и среди них этого жеребенка; пытаясь в темноте пересечь пролив, отделявший их от соседнего пляжа, который тогда был проходим вброд во время отлива, все они были унесены в море и утонули. Я заметил, что многих лошадей до сих пор выпускают пастись на все лето на острова и пляжи в Уэлфлите, Истхеме и Орлеане, как на своего рода общинные земли. Он также описал убийство того, что он называл «дикими курами» здесь, после того как они усаживались на ночлег в лесу, когда он был мальчиком. Возможно, это были «луговые тетерева» (острохвостые тетерева).

Ему нравился морской горошек (Lathyrus maritimus), приготовленный зеленым, не меньше, чем культурный. Он видел, как он растет в изобилии на Ньюфаундленде, где жители тоже ели его, но ему никогда не удавалось собрать спелые семена. Мы прочитали в разделе о Чатеме, что «в 1555 году, во время сильного голода, люди в окрестностях Орфорда, в Сассексе (Англия), спаслись от гибели, поедая семена этого растения, которое росло там в большом изобилии на морском побережье. Коровы, лошади, овцы и козы едят его». Но автор, который это процитировал, не смог узнать, использовали ли их когда-нибудь в округе Барнстейбл.

Значит, он был мореплавателем? О, в свое время он объездил весь мир. Когда-то он считал себя лоцманом для всего нашего побережья; но теперь они изменили названия, так что он мог бы запутаться.

Он дал нам попробовать то, что называл «летним сладеньким» — приятное яблоко, которое он выращивал и часто прививал, но никогда не видел растущим где-либо еще, кроме одного раза — три дерева на Ньюфаундленде или в заливе Шалёр, не помню точно, когда он проплывал мимо. Он был уверен, что узнал бы дерево издалека.

Наконец вошел дурачок, которого мой спутник называл волшебником, бормоча сквозь зубы: «Проклятые книгоноши — все время говорят о книгах. Лучше бы сделали что-нибудь. Проклятье на них. Я их пристрелю. Тут у нас доктор. Проклятье на него, я возьму ружье и пристрелю его»; ни разу не подняв головы. Тут старик встал и громким голосом, как будто привык командовать и не впервые был вынужден проявлять здесь свою власть, сказал: «Джон, иди садись, занимайся своим делом — мы уже слышали, как ты болтаешь — толку от тебя мало — твоя собака лает, да не кусает». Но, не обращая внимания, Джон пробормотал ту же бессмыслицу снова, а затем сел за стол, который оставили старики. Он съел все, что на нем было, а затем переключился на яблоки, которые чистила его престарелая мать, чтобы приготовить гостям яблочный соус на завтрак, но она убрала их и прогнала его.

Уэлфлит

Когда следующим летом я подошел к этому дому через пустынные холмы между ним и берегом, которые достойны того, чтобы быть родиной Оссиана, я увидел волшебника посреди кукурузного поля на склоне холма, но, как обычно, он выглядел так странно, что я принял его за пугало.

Это был самый веселый старик, которого мы когда-либо видели, и один из лучше всего сохранившихся. Его манера разговора была достаточно грубой и простой, чтобы подойти Рабле. Из него вышел бы хороший Панург. Или, скорее, он был трезвым Силеном, а мы — мальчиками Хромисом и Мнасилом, которые слушали его рассказ.

«Ни на Гемонских холмах фракийский бард, ни грозный Феб на Парнасе не были услышаны с большим молчанием или с большим почтением».

В его разговоре странным образом смешивались прошлое и настоящее, ибо он жил при короле Георге и мог помнить, когда родились Наполеон и современные люди вообще. Он сказал, что однажды, когда только начались волнения между Колониями и метрополией, он, пятнадцатилетний мальчик, разбрасывал сено из телеги, и некий Доун, старый тори, беседовавший с его отцом, добрым вигом, сказал ему: «Ну, дядя Билл, вы с таким же успехом можете попытаться вычерпать этот пруд в океан вилами, как Колонии — попытаться добиться независимости». Он хорошо помнил генерала Вашингтона и то, как тот ехал на своей лошади по улицам Бостона, и встал, чтобы показать нам, как он выглядел.

«Он был д-о-в-о-л-ь-н-о крупным и дородным мужчиной, мужественным и решительным на вид офицером, с довольно хорошими ногами, когда сидел на лошади». — «Вот, я скажу вам, вот как это было с Вашингтоном». Затем он снова вскочил и изящно поклонился направо и налево, делая вид, будто машет шляпой. Сказал он: «Вот это был Вашингтон».

Он рассказал нам много анекдотов о Революции и был очень доволен, когда мы сказали ему, что читали то же самое в истории и что его рассказ совпадает с написанным.

— О, — сказал он, — я знаю, я знаю! Я был шестнадцатилетним парнем, уши мои были широко открыты; а парень в этом возрасте, знаете ли, довольно бдителен и любит знать все, что происходит. О, я знаю!

Он рассказал нам историю о крушении «Франклина», которое произошло там прошлой весной: как рано утром к его дому пришел мальчик узнать, чья это лодка у берега, ибо судно терпело бедствие, а он, будучи стариком, сначала позавтракал, а потом дошел до вершины холма у берега и сел там, найдя удобное место, чтобы посмотреть, как корабль терпит крушение. Он был на отмели, всего в четверти мили от него, и еще ближе к людям на пляже, которые приготовили лодку, но не могли оказать никакой помощи из-за бурунов, ибо море было довольно бурным. Пассажиры сгрудились в носовой части корабля, а некоторые выбирались из окон каюты, и их вытаскивали на палубу другие.

«Я видел, как капитан спустил свою лодку, — сказал он, — у него была одна маленькая; и тогда они прыгали в нее один за другим, прямо как стрела. Я считал их. Их было девять. Одна была женщина, и она прыгнула так же прямо, как и любой из них. Затем они отчалили. Море забрало их обратно, одна волна накрыла их, и когда они вынырнули, шестеро все еще цеплялись за лодку; я считал их. Следующая волна перевернула лодку вверх дном и вытряхнула их всех. Никто из них не выбрался на берег живым. Остальные сгрудились на баке, остальные части корабля были под водой. Они видели все, что случилось с лодкой. Наконец тяжелая волна отделила бак от остальной части обломков и отбросила его внутрь самого сильного буруна, и лодка смогла добраться до них, и она спасла всех, кто остался, кроме одной женщины».

Он также рассказал нам о том, как пароход «Камбрия» сел на мель у его берега за несколько месяцев до нашего приезда, и о его английских пассажирах, которые бродили по его землям и которые, по его словам, считали вид с высокого холма у берега «самым восхитительным из всех, что они когда-либо видели», а также о проделках, которые дамы вытворяли с его сачком в прудах. Он говорил об этих путешественниках с кошельками, полными гиней, точно так же, как наши провинциальные отцы говорили о британских щеголях во времена короля Георга III.

Quid loquar? Зачем повторять то, что он нам рассказал?

«Или Сциллу Ниса, чьи чресла, как гласит молва, опоясаны лающими чудовищами, что терзали дулихийские корабли и в глубокой пучине разрывали пугливых моряков морскими псами?»

К вечеру я начал чувствовать силу моллюска, которого съел, и был вынужден признаться нашему хозяину, что я не крепче кошки, о которой он рассказывал; но он ответил, что он человек прямолинейный и может сказать мне, что все это воображение. Во всяком случае, в моем случае это оказалось рвотным, и мне стало совсем плохо на короткое время, пока он смеялся за мой счет. Мне было приятно прочитать позже в «Отношениях Мурта» о высадке паломников в гавани Провинстаун такие слова: «Мы нашли большие мидии (старый редактор говорит, что это были, несомненно, морские моллюски) и очень жирные, полные морского жемчуга; но мы не могли их есть, ибо они вызвали у всех, кто ел, болезнь, как у матросов, так и у пассажиров... но вскоре они снова поправились». Это приблизило меня к паломникам, напомнив подобным опытом, что я так похож на них. Более того, это было ценным подтверждением их истории, и теперь я готов поверить каждому слову «Отношений Мурта». Мне также было приятно обнаружить, что человек и моллюск лежат под одним и тем же углом друг к другу. Но морского жемчуга я не заметил. Подобно Клеопатре, я, должно быть, проглотил его. С тех пор я копал этих моллюсков на отмели в заливе и наблюдал за ними. Они могли брызгать на добрых десять футов против ветра, как видно по следам капель на песке.

«Теперь я собираюсь задать вам вопрос, — сказал старик, — и не знаю, сможете ли вы мне ответить; но вы человек ученый, а я никогда не учился, только тому, что получил от природы». — Тщетно мы напоминали ему, что он может цитировать Иосифа Флавия, чтобы смутить нас. — «Я думал, если когда-нибудь встречу ученого человека, я хотел бы задать ему этот вопрос. Можете ли вы сказать мне, как пишется Акси и что это значит? Акси, — говорит он, — тут есть девушка, ее зовут Акси. Ну что это? Что это значит? Это из Писания? Я читал свою Библию двадцать пять лет снова и снова, и никогда не встречал этого».

— Вы читали ее двадцать пять лет ради этого? — спросил я.

— Ну, как это пишется? Жена, как это пишется? Она сказала: «Это есть в Библии; я видела».

— Ну, как вы это пишете?

— Я не знаю. А-с-х, ах, с-е-х, сех — Ахсе.

— Это читается как Акси? Ну, а вы знаете, что это значит? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— Нет, — ответил я, — я никогда раньше не слышал этого звука.

— Тут однажды был школьный учитель, и его спросили, что это значит, и он сказал, что это значит не больше, чем бобовая палка.

Я сказал ему, что придерживаюсь того же мнения, что и школьный учитель. Я сам был школьным учителем и имел дело со странными именами. Я также слышал здесь такие имена, как Золет, Берия, Амасия, Вефиил и Шеар-Яшув.

Наконец маленький мальчик, сидевший прямо в углу у камина, снял чулки и башмаки, погрел ноги и, получив свежую повязку на больную ногу, отправился спать; затем дурачок обнажил свои узловатые на вид ступни и ноги и последовал за ним; и, наконец, старик тоже выставил свои икры на наш обзор. Нам никогда раньше не доводилось видеть ноги старика, и мы были удивлены, обнаружив их светлыми и пухлыми, как у младенца, и подумали, что он гордится тем, что демонстрирует их. Затем он приступил к приготовлениям ко сну, беседуя тем временем с панурговской прямотой о недугах, которым подвержено старое человечество. Мы были для него редкой добычей. Обычно он мог найти только священников для разговоров, хотя иногда и десяток сразу, и был рад встретить кого-то из мирян на досуге. Вечера ему было мало. Поскольку я был болен, старушка спросила, не пойду ли я спать — для стариков становилось поздно; но старик, который еще не закончил свои истории, сказал: «Вы ведь не привередливы, правда?»

— О, нет, — сказал я, — я не спешу. Думаю, я миновал мыс Моллюсков.

— Они хороши, — сказал он, — хотел бы я сейчас их поесть.

— Они никогда мне не вредили, — сказала старушка.

— Но ведь вы удалили ту часть, которая убила кошку, — сказал я.

Наконец мы прервали его посреди историй, которые он обещал продолжить утром. И все же, после всего, одна из старушек, которая зашла в нашу комнату ночью, чтобы закрепить каминную заслонку, которая дребезжала, выходя, приняла меры предосторожности и заперла нас. Старухи по природе более подозрительны, чем старики. Как бы то ни было, ветры выли вокруг дома и заставляли дребезжать каминные заслонки, а также оконные рамы в ту ночь. Вероятно, это была ветреная ночь для любой местности, но мы не могли отличить гул, свойственный океану, от того, который был вызван только ветром.

Звуки, которые издает океан, должны быть очень значимыми и интересными для тех, кто живет рядом с ним. Когда следующим летом я покидал берег в этом месте и, отойдя на четверть мили, поднимался на холм, меня поразил внезапный громкий звук со стороны моря, как будто большой пароход выпускал пар у берега, так что я перехватил дыхание и почувствовал, как кровь застыла в жилах на мгновение, и я обернулся, ожидая увидеть один из атлантических пароходов так далеко сбившимся с курса, но ничего необычного не было видно. Между мной и океаном, у входа в Холлоу, был низкий берег, и, подозревая, что при подъеме на холм я мог попасть в другой слой воздуха — который доносил до меня только обычный гул моря, — я немедленно спустился снова, чтобы проверить, не перестал ли я его слышать; но, независимо от моего подъема или спуска, он затих через минуту или две, и все же все это время почти не было ветра. Старик сказал, что это то, что они называют «rut» — особый гул моря перед сменой ветра, который, однако, он не мог объяснить. Он думал, что может рассказать все о погоде по звукам, которые издает море.

Старый Джосселин, приехавший в Новую Англию в 1638 году, среди своих примет погоды отмечает, что «гул моря с берега и ропот ветров в лесах без видимого ветра предвещают ветер».

Находясь в другой части побережья однажды ночью с тех пор, я услышал гул прибоя в миле отсюда, и жители сказали, что это знак того, что ветер повернет на восток и будет дождливая погода. Океан был вздыблен где-то на востоке, и этот гул был вызван его попыткой сохранить равновесие, волна достигала берега раньше ветра. Также капитан пакетбота между этой страной и Англией сказал мне, что иногда встречает в Атлантике волну, идущую против ветра, возможно, в спокойном море, что указывало на то, что на расстоянии ветер дует с противоположной стороны, но волнение перемещалось быстрее него. Моряки рассказывают о «приливных течениях» и «донной зыби», которые, как они полагают, были вызваны ураганами и землетрясениями и прошли многие сотни, а иногда даже две или три тысячи миль.

Поиск течи

До восхода солнца на следующее утро они снова выпустили нас, и я побежал на пляж посмотреть, как солнце выходит из океана. Старушка восьмидесяти четырех зим уже была на холодном утреннем ветру, с непокрытой головой, семеня, как молодая девушка, и загоняя корову на дойку. Она приготовила завтрак быстро, без шума и суеты; а тем временем старик возобновил свои истории, стоя перед нами, сидящими, спиной к камину и сплевывая табачный сок направо и налево в огонь позади себя, не обращая внимания на различные блюда, которые там готовились. На завтрак у нас были угри, пахта, холодный хлеб, зеленые бобы, пончики и чай. Старик говорил непрерывным потоком; и когда жена сказала ему, что лучше бы ему позавтракать, он сказал: «Не торопите меня; я прожил слишком долго, чтобы меня торопили». Я ел яблочный соус и пончики, которые, как мне показалось, меньше всего пострадали от выстрелов старика, но мой спутник отказался от яблочного соуса и ел горячую лепешку и зеленые бобы, которые, как ему показалось, занимали самую безопасную часть очага. Но сравнив впечатления позже, я сказал ему, что лепешка из пахты была особенно уязвима, и я видел, как она неоднократно страдала, и поэтому избегал ее; но он заявил, что, как бы то ни было, он был свидетелем того, что яблочный соус был серьезно поврежден, и поэтому отказался от него. После завтрака мы осмотрели его часы, которые были неисправны, и смазали их «куриным жиром» за неимением сладкого масла, ибо он едва мог поверить, что мы не лудильщики или коробейники; тем временем он рассказал историю о видениях, которая относилась к трещине в корпусе часов, сделанной морозом однажды ночью. Ему было любопытно узнать, к какой религиозной секте мы принадлежим. Он сказал, что в молодости ходил слушать тринадцать видов проповедей за один месяц, но не присоединился ни к одной из них — он придерживался своей Библии. В его Библии не было ничего похожего на них. Пока я брился в соседней комнате, я слышал, как он спросил моего спутника, к какой секте он принадлежит, на что тот ответил:

— О, я принадлежу к Всемирному братству.

— Что это? — спросил он. — Сыны трезвости?

Наконец, набив карманы пончиками, которые, как он с удовольствием обнаружил, мы называли тем же именем, что и он, и расплатившись за угощение, мы отправились в путь; но он последовал за нами на улицу и заставил нас назвать ему овощи, которые он вырастил из семян, полученных с «Франклина». Это были капуста, брокколи и петрушка. Поскольку я спрашивал его названия стольких вещей, он в свою очередь испытал меня на всех растениях, которые росли в его саду, как диких, так и культурных. Это было около полуакра, который он возделывал полностью сам. Помимо обычных садовых овощей, там были щавель, мелисса, иссоп, будра, кошачья лапка, мокрица, полынь, девясил и другие растения. Когда мы стояли там, я увидел, как скопа пикирует, чтобы выхватить рыбу из его пруда.

— Вот, — сказал я, — он поймал рыбу.

— Ну, — сказал старик, который все это время смотрел, но ничего не видел, — он не нырял, он просто намочил когти.

И действительно, в этот раз он не нырял, хотя говорят, что они часто это делают, а просто наклонился достаточно низко, чтобы подцепить ее когтями; но когда он нес свою блестящую добычу над кустами, она упала на землю, и мы не видели, чтобы он ее подобрал. Это не в их обычаях.

Таким образом, еще раз поболтав со стариком, стоявшим с непокрытой головой под карнизом, он направил нас «через поля», и мы снова вышли на пляж на еще один день, так как было уже поздно.

Всего через день или два после этого сейф банка Провинстауна был взломан и ограблен двумя людьми из глубинки, и мы узнали, что наши гостеприимные хозяева хотя бы мимолетно питали подозрение, что это были мы.

VI ПЛЯЖ СНОВА

Наш путь к высокой песчаной отмели, которую я описал как простирающуюся вдоль всего побережья, вел, как обычно, через заросли восковника, которые разрастались на песке. Это, после кустарникового дуба, был, пожалуй, самый распространенный кустарник в тех краях. Меня очень привлекали его ароматные листья и маленькие серые ягоды, которые гроздьями располагались на коротких веточках, чуть ниже прошлогоднего прироста. Я знаю только два таких куста в Конкорде, и они, будучи тычиночными растениями, не приносят плодов. Ягоды придавали ему почтенный вид, и они пахли довольно пряно, как маленькие кондитерские изделия. Роберт Беверли в своей «Истории Вирджинии», опубликованной в 1705 году, утверждает, что «в устьях их рек, и вдоль всего моря и залива, и возле многих их ручьев и болот растет мирт, приносящий ягоду, из которой они делают твердый хрупкий воск любопытного зеленого цвета, который при очистке становится почти прозрачным. Из него они делают свечи, которые никогда не бывают жирными на ощупь и не плавятся, лежа в самую жаркую погоду; и фитиль их никогда не оскорбляет обоняние, как у сальной свечи; но, вместо того чтобы быть неприятным, если случай гасит свечу, она источает приятный аромат всем, кто находится в комнате; настолько, что привередливые люди часто гасят их нарочно, чтобы насладиться благовонием угасающего фитиля. Говорят, что плавка этих ягод была впервые обнаружена хирургом в Новой Англии, который совершал чудеса с помощью мази, сделанной из них». По обилию ягод, все еще висящих на кустах, мы решили, что жители обычно не собирают их для сала, хотя мы видели кусок в доме, который только что покинули. С тех пор я сам сделал немного сала. Держа корзину под голыми веточками в апреле, я тер их между ладонями и таким образом собрал около кварты за двадцать минут, к чему добавил достаточно, чтобы получилось три пинты, и мог бы собрать их гораздо быстрее с помощью подходящих граблей и большой мелкой корзины. У них есть небольшие выступы, как у апельсина, все пропитанные салом, которое также заполняет промежутки до самой косточки. Маслянистая часть поднялась наверх, сделав его похожим на вкусный черный бульон, который пах очень похоже на бальзам или другой травяной чай. Вы даете ему остыть, затем снимаете сало с поверхности, снова плавите его и процеживаете. Я получил около четверти фунта веса из своих трех пинт, и еще больше осталось внутри ягод. Небольшая часть остыла в виде маленьких плоских полушарий, похожих на кристаллы, размером с зерно кукурузы (самородками я называл их, когда выковыривал из ягод). Лаудон говорит, что «культурные деревья, как говорят, дают больше воска, чем те, что встречаются в диком виде». (См. Duplessy, Végétaux Résineux, том II, стр. 60.) Если вы испачкали руки смолой в сосновом лесу, вам достаточно потереть немного этих ягод между ладонями, чтобы она сошла. Но океан был великим фактом там, который заставил нас забыть и о восковнике, и о людях.

Сегодня воздух был удивительно чистым, а море больше не было темным и бурным, хотя волны все еще разбивались с пеной вдоль пляжа, но искрились и были полны жизни. Уже в то утро я видел, как день занимается над морем, словно выходя из его лона:—

«Шафраново-одеяная Заря поспешно поднялась из потоков Океана, чтобы принести свет бессмертным и смертным».

Солнце взошло заметно на таком расстоянии над морем, что облачный банк на горизонте, который поначалу скрывал его, не был заметен, пока оно не поднялось высоко позади него, и явно прорвало и рассеяло его, как стрела. Но пока я смотрел на него как на восходящее над землей и не мог без усилий осознать, что оно восходит над морем. Я уже видел на горизонте несколько судов, которые обогнули Кейп ночью и теперь были далеко на своем водном пути к другим землям.

Мы снова вышли на пляж в южной части Труро. В начале дня, пока был прилив и пляж был узким и мягким, мы шли по берегу, который был здесь очень высоким, но не таким ровным, как накануне, будучи более прерывистым из-за небольших ложбин. Автор «Описания восточного побережья» говорит об этой части, что «берег очень высокий и крутой. От его края на запад идет полоса песка шириной в сто ярдов. Затем следует низкий кустарник шириной в четверть мили, почти непроходимый. После чего идет густой, запутанный лес, в котором не найти ни одного дома. Моряки поэтому, хотя расстояние между этими двумя ложбинами (Ньюкомбс и Браш-Холлоус) велико, не должны пытаться войти в лес, так как во время снежной бури они, несомненно, погибнут». Это до сих пор верное описание местности, за исключением того, что осталось не так много высокого леса.

Труро — Начало путешествия

Было много судов, похожих на чаек, скользящих по поверхности моря, то наполовину скрытых в его впадинах, их дельфиньи отбойники бороздили воду, то подбрасываемых на гребни валов. Одно, барк, идущий параллельно побережью, внезапно убрал паруса, встал на якорь и развернулся по ветру, недалеко от нас, всего в полумиле от берега. Сначала мы подумали, что его капитан хочет связаться с нами, и, возможно, мы не обратили внимания на сигнал бедствия, который понял бы моряк, и он проклинал нас как бессердечных мародеров, повернувшихся к нему спиной. Часами мы могли видеть его на якоре позади нас, и мы удивлялись, как он может позволить себе так долго задерживаться в пути. Или это был контрабандист, который выбрал этот дикий пляж, чтобы выгрузить свой груз? Или они хотели порыбачить, или покрасить свое судно? Вскоре другие барки, бриги и шхуны, которые тем временем обогнули Кейп, проплыли мимо него при свежем ветре, и наша совесть успокоилась. Некоторые из этих судов отставали, в то время как другие уверенно шли вперед. Мы внимательно наблюдали за их оснасткой, и кроем их кливеров, и тем, как они ходили по воде, ибо между ними была вся та разница, что есть между живыми существами. Но мы удивлялись, что они помнят о Бостоне, Нью-Йорке и Ливерпуле, держа курс на них, там, вдали; как будто моряк мог забыть свое торговое дело на такой великой магистрали. Они, возможно, привезли апельсины с Западных островов; и везли ли они обратно кожуру? Мы могли бы с таким же успехом перевозить наш старый скарб через океан вечности. Является ли это лишь еще одним «торговым потоком» с его благословенными островами? Является ли Небеса такой же гаванью, как Ливерпульские доки?

Все так же тянулись без перерыва внутренние пустоши и кустарники, пустыня и высокая песчаная отмель с ее ровным склоном, широкий белый пляж, буруны, зеленая вода на отмели и Атлантический океан; и мы с восторгом пересекали новые участки берега; мы получили еще один урок по гривам морских коней и хвостам морских коров, по морским медузам и морским моллюскам, с нашим новым опытом. Море волновалось не меньше, чем накануне. Казалось, с каждой волной оно утихает, потому что таково было наше ожидание, и все же, когда прошли часы, мы не видели никакой разницы. Но вот оно, балансирующее само по себе, беспокойный океан рядом с нами, переваливающийся в своей походке. Каждая волна оставляла песок сплетенным или сотканным, так сказать, с грубой основой и утком, и отчетливым приподнятым краем своей быстрой работы. Мы не спешили, так как хотели увидеть океан на досуге; и действительно, этот мягкий песок был не тем местом, где нужно спешить, ибо одна миля там стоила двух в другом месте. Кроме того, мы были вынуждены часто вытряхивать из наших башмаков песок, который попадал туда при подъеме или спуске с берега.

Когда мы шли близко к кромке воды этим утром, мы случайно обернулись и увидели большой черный объект, который волны только что выбросили на пляж позади нас, но слишком далеко, чтобы мы могли различить, что это такое; и когда мы собирались вернуться к нему, двое мужчин прибежали с берега, где раньше не появлялось ни одного человека, как будто они вышли из песка, чтобы спасти его, прежде чем другая волна заберет его. По мере приближения он последовательно принимал форму огромной рыбы, утопленника, паруса или сети и, наконец, массы парусины, части груза «Франклина», которую люди погрузили на телегу.

Объекты на пляже, будь то люди или неодушевленные предметы, выглядят не только чрезвычайно гротескно, но и намного больше и удивительнее, чем они есть на самом деле. Недавно, приближаясь к морскому побережью на несколько градусов южнее, я увидел перед собой, казалось бы, в полумиле, то, что выглядело как смелые и скалистые утесы на пляже, пятнадцать футов высотой, побеленные солнцем и волнами; но после нескольких шагов это оказалось низкими кучами тряпья — частью груза разбившегося судна — едва ли больше фута в высоту. Однажды мне также довелось искать останки человеческого тела, изуродованного акулами, которые только что выбросило на берег через неделю после крушения, получив направление от маяка: я должен был найти его в миле или двух по песку, в дюжине стержней от воды, покрытое тканью, с воткнутой палкой. Я ожидал, что мне придется очень внимательно смотреть, чтобы найти такой маленький объект, но песчаный пляж, шириной в полмили и простирающийся дальше, чем мог видеть глаз, был настолько идеально гладким и голым, а мираж в сторону моря настолько увеличивающим, что, когда я был в полумиле, незначительная щепка, отмечавшая место, выглядела как выбеленный рангоут, а останки были так же заметны, как если бы они лежали в парадном виде на этой песчаной равнине, или целое поколение трудилось, чтобы навалить там свой курган. Вблизи это были просто кости с небольшим количеством плоти, прилипшей к ним, по сути, лишь небольшая неровность в изгибе берега. В них не было ничего примечательного, и они были удивительно безобидны как для чувств, так и для воображения. Но когда я стоял там, они становились все более внушительными. Они были одни с пляжем и морем, чей глухой гул, казалось, был обращен к ним, и я был впечатлен, как будто между ними и океаном было взаимопонимание, которое неизбежно оставляло меня в стороне с моими хлюпающими симпатиями. Это мертвое тело завладело берегом и царило над ним, как никакое живое не могло бы, во имя определенного величия, которое ему принадлежало.

Впоследствии мы видели много мелких кусков парусины, выброшенных на берег, и я узнал, что их продолжали находить в хорошем состоянии даже в ноябре того же года, по полдюжины рулонов за раз.

Мы с жадностью набивали карманы гладкими круглыми гальками, которые в некоторых местах, даже здесь, были редко разбросаны по песку, вместе с плоскими круглыми раковинами (Scutellæ?); но, как мы читали, когда они высыхали, они теряли свою красоту, и при каждом привале мы снова опустошали карманы от наименее примечательных, пока наша коллекция не была хорошо отобрана. Каждый материал скатывался волнами в форму гальки; не только камни различных видов, но и твердый уголь, который уронило какое-то судно, кусочки стекла, и в одном случае кусок торфа длиной в три фута, где ничего подобного не было видно на многие мили. Все великие реки земного шара ежегодно, если не постоянно, сбрасывают огромное количество лесоматериалов, которые дрейфуют к далеким берегам. Я также видел очень совершенные гальки из кирпича и бруски кастильского мыла с места крушения, скатанные в идеальные цилиндры и все еще спирально исчерченные красным, как столб парикмахера. Когда груз тряпья выбрасывает на берег, каждый старый карман и углубление, подобное сумке, будут заполнены до отказа песком при перекатывании по пляжу; и однажды карманы в одежде потерпевших крушение, будучи таким образом раздутыми, даже после того, как они были вспороты мародерами, ввели меня в заблуждение надеждой идентифицировать их по содержимому. Пара перчаток выглядела точно так, как если бы их наполнила рука. Вода в такой одежде вскоре выжимается и испаряется, но песок, который проникает в каждый шов, не так легко удалить. Губки, которые подбирают на берегу, как известно, сохраняют часть песка пляжа до последнего дня, несмотря на все усилия извлечь его.

На вершине берегового откоса я нашел камень темно-серого цвета, по форме в точности напоминающий гигантскую створку моллюска (Mactra solidissima) и такого же размера; что еще более примечательно, внешняя часть его отслоилась и лежала рядом, повторяя форму и глубину створки этого моллюска, в то время как другая половина была рыхлой, обнажая внутри твердое ядро более темного цвета. Позже я видел камень, похожий на моллюск-бритву, но он был цельным. Казалось, будто камень в процессе своего формирования заполнил форму, оставленную раковиной моллюска, или же тот же закон, что создал моллюска, сотворил его каменный двойник. Мертвых моллюсков, чьи раковины полны песка, называют песчаными моллюсками. Там было много крупных раковин, наполненных песком; иногда одна створка была заполнена отдельно, до самых краев, словно ее насыпали с верхом, а затем сровняли. Даже среди множества мелких камней на вершине откоса я нашел один наконечник стрелы.

Помимо гигантского моллюска и морских желудей, на берегу мы нашли мелкого моллюска (Mesodesma arctata), которых я в изобилии выкапывал руками на отмелях и которых местные жители иногда употребляют в пищу, когда поблизости нет Mya arenaria. Большинство их пустых раковин были кем-то просверлены. Также

Astarte castanea.

Съедобная мидия (Mytilus edulis) на немногих камнях, выброшенная на берег любопытными гроздьями по сорок-пятьдесят штук, скрепленных вместе ее похожей на веревку биссусной нитью.

Морской гребешок (Pecten concentricus), используемый для изготовления подставок для визиток и игольниц.

Сердцевидки, или «кукушки» (Natica heros), и их примечательные кладки, называемые «песчаными кольцами», похожие на верхнюю часть каменного кувшина без пробки, сломанную с одной стороны, или на широкий воротник из наждачной бумаги. Также

Cancellaria Couthouyi (?), и

Морские улитки (?) (Fusus decemcostatus).

Позже на берегу залива мы видели и другие виды. Гулд утверждает, что этот Кейп «до сих пор служил барьером для миграции многих видов моллюсков». — «Из ста девяноста семи видов [которые он описал в 1840 году как обитающие в Массачусетсе], восемьдесят три не переходят на южный берег, а пятьдесят не встречаются на северном берегу Кейпа».

Среди ракообразных встречались панцири крабов и омаров, часто выбеленные добела высоко на пляже; морские или пляжные блохи (Amphipoda); и панцири мечехвостов, или «сковородочных рыб» (Limulus Polyphemus), которых мы видели много живыми на стороне залива, где ими кормят свиней. Их хвосты индейцы использовали в качестве наконечников для стрел.

Из иглокожих встречались морские ежи (Echinus granulatus), обычно лишенные игл; плоские круглые панцири (Scutella parma?), покрытые иглами цвета шоколада, но становящиеся гладкими и белыми, с пятью лепестковидными фигурами; несколько морских звезд, или «пятипальцев» (Asterias rubens); и медузы (Aureliæ).

Там был также по крайней мере один вид губки.

Растения, которые я замечал здесь и там на чистой песчаной полосе между обычной отметкой прилива и подножием откоса, были морская горчица (Cakile Americana), солянка (Salsola kali), песчанка (Honkenya peploides), дурнишник (Xanthium echinatum), молочай (Euphorbia polygonifolia); также песколюб (Arundo, Psamma или Calamagrostis arenaria), золотарник (Solidago sempervirens) и чина морская (Lathyrus maritimus).

Иногда мы помогали береговому мародеру перевернуть бревно покрупнее обычного или развлекались, скатывая камни с откоса, но нам редко удавалось докатить хоть один до воды — пляж был слишком мягким и широким; или же мы купались на мелководье внутри отмели, где море при каждом приливе засыпало нас песком, хотя вода была довольно холодной и ветреной. Океан там в жаркую погоду обычно представляет собой лишь дразнящее зрелище, ибо, как нам позже сказали, при всем этом обилии воды перед вами, купаться на стороне Атлантики нельзя из-за донного течения и слухов об акулах. У маяка, как в Истхеме, так и в Труро — единственных домах прямо на берегу, — на следующий год уверяли, что не стали бы купаться там «ни за какие деньги», ибо иногда видели, как акул выбрасывало на берег, где они еще мгновение бились на песке. Другие смеялись над этими историями, но, возможно, могли себе это позволить лишь потому, что вообще нигде не купались. Один старый мародер рассказал нам, что убил настоящую акулу-людоеда длиной четырнадцать футов и вытащил ее своими волами там, где мы купались; а другой — что его отец поймал меньшую акулу того же вида, которую выбросило на берег, поставив ее на нос, чтобы волны не могли ее унести. Вам расскажут немало жутких историй об акулах по всему Кейпу, в которых я не берусь сомневаться до конца — например, как они иногда переворачивают лодку или разрывают ее на части, чтобы добраться до человека внутри. Я легко могу поверить в донное течение, но не сомневаюсь, что одной акулы в дюжину лет достаточно, чтобы поддерживать репутацию пляжа длиной в сто миль. Добавлю, однако, что в июле мы прошли по берегу четверть мили параллельно рыбе длиной около шести футов, возможно, акуле, которая медленно рыскала в двух родах от берега. Она была бледно-коричневого цвета, удивительно призрачная и неясная в воде, словно сама природа покровительствовала этому дитя океана, и показывала множество более темных поперечных полос или колец всякий раз, когда приближалась к поверхности. Хорошо известно, что разные рыбы, даже одного вида, окрашиваются в зависимости от воды, в которой обитают. Мы видели, как она зашла в небольшую бухточку или «ванну», где мы только что купались, где вода в то время была глубиной всего четыре-пять футов, и, исследовав ее, медленно вышла обратно; но мы продолжали купаться там, лишь предварительно наблюдая с берега, не занята ли бухта. Нам показалось, что вода там была более полна жизни, возможно, более насыщена воздухом, чем в заливе, как газированная вода, ибо мы были разборчивы, как молодые лососи, и ожидание встречи с акулой ничуть не убавляло ее животворных качеств.

Иногда мы сидели на мокром песке и наблюдали за пляжными птицами, песочниками и другими, которые семенили вдоль кромки каждой волны, ожидая, пока море выбросит их завтрак. Первые (Charadrius melodus) бегали с большой скоростью, а затем замирали, вытянувшись во весь рост, так что их едва можно было отличить от пляжа. Мокрый песок был покрыт мелкими прыгающими морскими блохами, которые, по-видимому, составляют часть их рациона. Последние — маленькие мусорщики пляжа, и их так много, что они могут за очень короткое время обглодать крупных рыб, выброшенных на берег. Одна маленькая птичка, не больше воробья — возможно, это был плавунчик, — садилась на бурлящую поверхность, где буруны достигали пяти-шести футов в высоту, и плавала там, как утка, ловко взлетая на несколько футов в воздух над пенящимся гребнем каждой волны, но иногда благополучно преодолевая значительный вал, который скрывал ее на несколько секунд, когда инстинкт подсказывал ей, что он не обрушится. Это было маленькое создание, так игравшее с океаном, но оно было столь же совершенно в своем роде, как и сами буруны. Также была почти непрерывная линия черных турпанов, поднимавшихся и опускавшихся на волнах в нескольких родах от берега на всем протяжении Кейпа. Они составляли такую же постоянную часть границы океана, как кувшинки или стрелолист — границы пруда. Мы прочитали следующее о качурке Вильсона (Thalassidroma Wilsonii), которую можно увидеть как в заливе, так и снаружи: «Перья на груди качурки, как и у всех водоплавающих птиц, водонепроницаемы; но вещества, не способные смачиваться водой, именно по этой причине лучше всего подходят для сбора масла с ее поверхности. Эту функцию выполняют перья на груди качурок, когда они касаются поверхности; и хотя это, возможно, не единственный способ, которым они добывают пищу, это, безусловно, тот, с помощью которого они получают ее большую часть. Они несутся вперед, пока не нагрузят свои перья, а затем замирают на волне и удаляют масло клювами».

Так мы продолжали путь вдоль полого изгибающегося берега, видя сразу на две-три мили вперед — вдоль этого океанского тротуара, где не было никого, кому нужно было бы уступить дорогу, с серединой дороги — большой дорогой наций — справа от нас и песчаными утесами Кейпа слева. Сегодня до полудня мы видели часть обломков судна, вероятно, «Франклина», большой кусок пятнадцать футов в квадрате, все еще свежевыкрашенный. С помощью багра и веревки мы могли бы спасти его, ибо волны неоднократно выносили его на расстояние броска, но столь же часто забирали обратно. Это был бы удачный улов для какого-нибудь бедного мародера, ибо мне рассказывали, что один человек, заплативший три или четыре доллара за часть обломков этого судна, продал из них железа на пятьдесят или шестьдесят долларов. Другой, тот самый, что подобрал капитанский саквояж с памятным письмом в нем, показал мне растущие в его саду многие грушевые и сливовые деревья, которые прибило к берегу с того судна, все аккуратно связанные и с этикетками, и сказал, что мог бы получить товара на пятьсот долларов; ибо некий мистер Белл ввозил ядро питомника, который должен был быть основан близ Бостона. Его семена репы были из того же источника. Также ценные рангоуты с того же судна и с «Кактуса» лежали у него во дворе. Короче говоря, жители посещают пляж, чтобы посмотреть, что они поймали, так же регулярно, как рыбак свою запруду или лесоруб свой бон; Кейп — это их бон. Я слышал об одном, кто недавно подобрал двадцать бочек яблок в хорошем состоянии, вероятно, часть палубного груза, сброшенного во время шторма.

Хотя назначены смотрители за обломками, чтобы присматривать за ценным имуществом, которое должно быть объявлено, несомненно, огромное количество ценностей тайно уносится. Но разве мы все не мародеры, придумывающие, как бы какое-нибудь сокровище прибило к нашему берегу, чтобы мы могли его присвоить, и разве мы не судим о привычках этих мародеров из Носета и Барнегата по обычным способам добывания средств к существованию?

Море, каким бы огромным и диким оно ни было, несет таким образом отходы и обломки человеческого искусства к своим самым отдаленным берегам. Неизвестно, что оно может извергнуть. Оно не дает ничему лежать; даже гигантским моллюскам, которые цепляются за его дно. Оно все еще выбрасывает парусину «Франклина», и, возможно, кусок какого-нибудь старого пиратского корабля, потерпевшего крушение более ста лет назад, прибивает к берегу сегодня. Несколько лет назад, когда здесь разбилось судно, в грузе которого были мускатные орехи, они были разбросаны по всему пляжу и долгое время не портились от соленой воды. Вскоре после этого рыбак поймал треску, которая была полна ими. Почему тогда жители Островов Пряностей не могли бы стряхивать свои мускатные деревья в океан и позволить всем народам, которые в них нуждаются, подбирать их? Однако через год я обнаружил, что мускатные орехи с «Франклина» стали мягкими.

Можно было бы составить любопытный список предметов, которые проглотили рыбы — матросские складные ножи, яркие жестяные табакерки, не зная, что в них, — и кувшины, и драгоценности, и Иону. На днях я наткнулся на следующую заметку в газете.

«Религиозная рыба. — Некоторое время назад хозяин Стюарт из отеля "Дентон" приобрел морского окуня весом около шестидесяти фунтов. Вскрыв его, он обнаружил внутри свидетельство о членстве в Методистской епископальной церкви, которое мы прочли следующим образом: —

Член Методистской Е. церкви. Основана в 1784 г. Квартальный билет. 18... Священник.

«Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу». — 2 Кор. iv. 17.

«О, что значат все мои страдания здесь, Если, Господь, Ты сочтешь меня достойным Предстать пред тем восторженным сонмом И поклониться у Твоих ног!»

«Бумага была, конечно, в помятом и мокром состоянии, но после того, как ее выставили на солнце и разгладили складки, она стала вполне читаемой. — Дентон (Мэриленд) Джорнал».

Время от времени мы сами спасали какой-нибудь обломок, ящик или бочку, ставили их на торец и помечали скрещенными палками; и они будут лежать там, возможно, уважаемые собратьями-мародерами, пока какой-нибудь более сильный шторм не заберет их, действительно потерянные для человека, пока их снова не выбросит на берег. Мы также спасли, ценой лишь мокрых ног, ценный линь и буй, часть невода, с которыми играло море, ибо казалось невежливым отказаться от малейшего дара, который предлагает вам столь великая особа. Мы принесли это домой и до сих пор используем как садовую бечевку. Я подобрал бутылку, наполовину зарытую в мокрый песок, покрытую морскими уточками, но плотно закупоренную и наполовину полную красного эля, который все еще отдавал можжевельником — все, что осталось, как мне представилось, от крушения шумного мира, — этот великий соленый океан с одной стороны и это маленькое море эля с другой, сохраняющие свои отдельные характеры. Что, если бы она могла рассказать нам о своих приключениях через бесчисленные океанские волны! Человек не остался бы человеком после таких испытаний, через которые она прошла. Но когда я медленно выливал ее на песок, мне показалось, что сам человек подобен наполовину опустошенной бутылке светлого эля, которую Время выпило до такой степени, но плотно закупорило на время, и которая дрейфует в океане обстоятельств; но суждено вскоре смешаться с окружающими волнами или быть пролитой среди песков далекого берега.

Летом я видел двух человек, ловивших здесь окуня. Их наживкой была бычья лягушка или несколько мелких лягушек в связке, за неимением кальмара. Они следовали за отступающей волной и, вращая лески вокруг голов со все возрастающей быстротой, забрасывали их как можно дальше в море; затем, отступая, садились прямо на песок и ждали поклевки. Это было буквально (или литорально) хождение к берегу и забрасывание лески в Атлантику. Я бы не знал, что может ухватиться за другой конец, Протей или кто-то другой. Во всяком случае, если вы не могли вытащить его, что ж, вы могли отпустить его, не будучи вытащенным самим. И они по опыту знали, что это будет полосатый окунь, а может быть, треска, ибо эти рыбы играют недалеко от берега.

Время от времени мы сидели под защитой песчаного холма на откосе, слегка покрытого грубым песколюбом, и пристально смотрели на море или наблюдали за судами, идущими на юг, — все, конечно, «Благословения Залива». Мы могли видеть чуть больше половины круга океана, помимо проблесков Залива, которые мы видели позади нас; море там не было диким и унылым во всех отношениях, ибо часто на Атлантике можно было увидеть сотню парусов сразу. Обычно в благоприятный летний день можно насчитать около восьмидесяти, и лоцманы иногда высаживаются и поднимаются на откос, чтобы высматривать те из них, которые требуют их услуг. Они ждали хорошей погоды и вышли из Бостонской гавани вместе. То же самое происходит, когда они собираются в проливе Виньярд, так что в один день вы можете увидеть лишь несколько, а на следующий — целый флот. Шхуны со множеством кливеров и стакселей заполняли всю морскую дорогу; суда с прямым парусным вооружением с их огромной высотой и шириной парусов то и дело появлялись из далекого горизонта или исчезали и тонули в нем; здесь и там лоцманское судно буксировало свою маленькую лодку на корме к какому-нибудь далекому иностранцу, который только что выстрелил из пушки, эхо чего вдоль берега звучало как обвал откоса. Мы могли видеть лоцмана, смотрящего в свою подзорную трубу на далекий корабль, который поворачивал назад, чтобы поговорить с ним. Он проплывает много миль, чтобы встретить ее; и теперь она ставит паруса на брасы и общается с ним вдоль борта — посылает какое-то важное сообщение владельцам, а затем прощается с этими берегами навсегда; или, возможно, проходил винтовой пароход, пришвартованный к какому-нибудь поврежденному судну или такому, которое легло в дрейф, чей груз фруктов мог испортиться. Хотя они молча и по большей части неразговорчиво занимались своим делом, они, несомненно, были источником бодрости и своего рода обществом друг для друга.

Разгрузка дневного улова

Сегодня это было Пурпурное море, эпитет, который я раньше не принял бы. Были отчетливые пятна цвета пурпурного винограда, с которого стерли налет. Но в конечном счете море бывает всех цветов. Хорошо пишет Гилпин о «блестящих оттенках, которые постоянно играют на поверхности спокойного океана», а этот был не слишком бурным на расстоянии от берега. «Прекрасны, — говорит он, — без сомнения, в высшей степени те мерцающие оттенки, которые часто облекают вершины гор; но они — лишь искры по сравнению с этими морскими цветами, которые постоянно меняются и переходят друг в друга во всем ярком великолепии радуги на пространстве часто в несколько лиг». Обычно в спокойную погоду на полмили от берега, где дно окрашивает его, море зеленое или зеленоватое, как некоторые пруды; затем синее на многие мили, часто с пурпурными оттенками, ограниченное вдали полосой, почти серебристой; за которой обычно находится темно-синяя кайма, подобная горному хребту на горизонте, как будто, подобно ему, она обязана своим цветом промежуточной атмосфере. В другой день оно будет отмечено длинными полосами, попеременно гладкими и рябистыми, светлыми и темными, даже как наши внутренние луга во время паводка, и показывающими, в какую сторону дует ветер.

Так мы сидели на пенящемся берегу, глядя на винно-цветный океан —

Φίν’ ἔφ’ ἁλὸς πολιῆς, ὁρόων ἐπὶ οἴνοπα πόντον.

Здесь и там на его поверхности было более темное пятно, тень облака, хотя небо было таким ясным, что иначе никакого облака не заметили бы, и никакой тени не было бы видно на земле, где сразу видна гораздо меньшая поверхность. Так, моряк в течение дня может видеть со всех сторон далекие облака и ливни, которые не обязательно предвещают дождь там, где он находится. В июле мы видели похожие темно-синие пятна, где косяки менхэдена рябили поверхность, едва отличимые от теней облаков. Иногда море было усеяно ими повсюду, такова его неисчерпаемая плодовитость. Вблизи вы видите их спинной плавник, который очень длинный и острый, выступающий на два или три дюйма над водой. Время от времени мы также видели белые брюха окуней, играющих вдоль берега.

Было поэтическим развлечением наблюдать за теми далекими парусами, держащими курс в полусказочные порты, сами названия которых — таинственная музыка для наших ушей: Файал, и Баб-эль-Мандеб, да, и Чагрес, и Панама — направляющиеся в знаменитый залив Сан-Франциско, и золотые потоки Сакраменто и Сан-Хоакин, к реке Фезер и Американ-Ривер, где господствует форт Саттера, а в глубине страны стоит город Лос-Анджелес. Примечательно, что люди не плавают по морю с большими ожиданиями. Ничего примечательного никогда не было достигнуто в прозаическом настроении. Герои и первооткрыватели находили правду более значимой, чем предполагалось ранее, только тогда, когда они ожидали и мечтали о чем-то большем, чем мечтали их современники, или даже чем они сами открывали, то есть когда они были в душевном состоянии, подходящем для созерцания истины. По меркам мира они всегда безумны. Даже дикари косвенно догадывались об этом. Гумбольдт, говоря о Колумбе, приближающемся к Новому Свету, пишет: «Благодатная прохлада вечернего воздуха, эфирная чистота звездного небосвода, бальзамический аромат цветов, доносимый до него сухопутным бризом, — все это наводило его на мысль (как говорит нам Эррера в своих Декадах), что он приближается к Эдемскому саду, священному обиталищу наших прародителей. Ориноко казалась ему одной из четырех рек, которые, согласно почтенному преданию древнего мира, вытекали из Рая, чтобы орошать и разделять поверхность земли, вновь украшенную растениями». Так даже экспедиции по поиску Эльдорадо и Фонтана Молодости приводили к реальным, если не компенсаторным открытиям.

Мы различали суда так далеко, когда начинали смотреть, что на горизонте были видны только верхушки их мачт, и требовалось сильное напряжение глаза и его самая благоприятная сторона, чтобы увидеть их вообще, и иногда мы сомневались, не считаем ли мы свои ресницы. Чарльз Дарвин утверждает, что видел с подножия Анд «мачты судов, стоящих на якоре в заливе Вальпараисо, хотя они находились не менее чем в двадцати шести географических милях», и что Ансон был удивлен расстоянием, на котором его суда были обнаружены с побережья, не зная причины, а именно — большой высоты земли и прозрачности воздуха. Пароходы можно обнаружить гораздо дальше, чем парусные суда, ибо, как говорят, когда их корпуса и мачты из дерева и железа скрыты, их дымные мачты и шлейфы все еще выдают их; и тот же автор, говоря о сравнительных преимуществах битуминозного и антрацитового угля для военных пароходов, утверждает, что «из-за подъема столбов дыма над горизонтом движения пароходов в гавани Кале [на побережье Франции] во все времена наблюдаемы в Рамсгите [на английском побережье], от первого разжигания огней до выхода в море; и что в Америке пароходы, сжигающие жирный битуминозный уголь, можно отследить в море по крайней мере на семьдесят миль, прежде чем корпуса станут видимыми, по густым столбам черного дыма, вырывающимся из их труб и тянущимся вдоль горизонта».

Хотя на этом огромном расстоянии на горизонте со всех сторон было множество судов, все же огромные пространства между ними, подобно пространствам между звездами, как бы далеки они ни были от нас, так же они были друг от друга — более того, некоторые были вдвое дальше друг от друга, чем от нас, — внушали нам чувство необъятности океана, «бесплодного океана», как его называли, и мы могли видеть, какую долю человек и его дела составляют по отношению к земному шару. Когда мы смотрели вдаль и видели, как вода становится все темнее и темнее, все глубже и глубже, чем дальше мы смотрели, пока не становилось страшно об этом думать, и казалось, что она не имеет никакого отношения к дружелюбной земле, ни как берег, ни как дно, — какая польза от дна, если оно вне поля зрения, если оно в двух или трех милях от поверхности, и вы утонете так задолго до того, как доберетесь до него, даже если бы оно было сделано из того же материала, что и ваша родная почва? — над тем океаном, где, как говорит Веда, «нет ничего, что могло бы дать опору, не на что опереться, не за что ухватиться», я чувствовал, что я — сухопутное животное. Человек в воздушном шаре даже может обычно приземлиться на землю через несколько мгновений, но единственная надежда моряка — достичь далекого берега. Я мог тогда оценить героизм старого мореплавателя. Сэр Хамфри Гилберт, о котором рассказывают, что, будучи застигнутым штормом по возвращении из Америки в 1583 году, далеко к северо-востоку от того места, где мы были, сидя на корме с книгой в руке, прямо перед тем, как его поглотила пучина, он крикнул своим товарищам на «Хинде», когда они подошли на расстояние слышимости: «Мы так же близки к Небесам по морю, как и по суше». Я видел, что это будет нелегко осознать.

На Кейп-Коде следующая самая восточная земля, о которой вы слышите, — это банка Сент-Джордж (рыбаки рассказывают о «Джорджесе», «Кэшусе» и других затонувших землях, которые они посещают). У каждого жителя Кейпа есть теория о том, что банка Джорджа когда-то была островом, и в своих рассказах они постепенно уменьшают мелководье с шести, пяти, четырех, двух саженей до чьего-то уверенного утверждения, что он видел скумбриевую чайку, сидящую на куске суши там. Это напомнило мне, когда я думал о кораблекрушениях, которые там произошли, об Острове Демонов, нанесенном у этого побережья на старых картах Нового Света. Должно быть что-то чудовищное, мне кажется, в видении морского дна над какой-нибудь банкой в тысяче миль от берега, более ужасное, чем его воображаемая бездонность; утонувший континент, весь синюшный и пенящийся у ноздрей, как тело утопленника, которое лучше глубоко утопить, чем держать близко к поверхности.

Я был удивлен, обнаружив с парохода мелководье самого Массачусетского залива. У мыса Биллингсгейт я мог бы коснуться дна шестом, и я ясно видел его, по-разному затененного морскими водорослями, в пяти или шести милях от берега. Это «Мелководье Кейпа», это правда, но в других местах залив не намного глубже деревенского пруда. Нам говорят, что самая глубокая вода в Английском канале между утесом Шекспира и мысом Гри-Не во Франции составляет сто восемьдесят футов; а Гюйо говорит, что «Балтийское море имеет глубину всего сто двадцать футов между побережьями Германии и Швеции», а «Адриатическое море между Венецией и Триестом имеет глубину всего сто тридцать футов». Пруд в моем родном городе, длиной всего полмили, имеет глубину более ста футов.

Океан — это лишь озеро побольше. В середине лета вы иногда можете увидеть на нем полосу зеркальной гладкости, шириной в несколько родов и длиной во много миль, как будто поверхность там покрыта тонкой пленкой масла, точно так же, как на деревенском пруду; своего рода затишье, сказали бы вы, на встрече или расхождении двух потоков воздуха (если это не отмечает скорее нерябистую устойчивость потока воды внизу), ибо моряки рассказывают об океанском и сухопутном бризе, встречающихся между передними и задними парусами судна, в то время как последние полны, а первые внезапно оказываются в положении «в бейдевинд». Дэниел Уэбстер в одном из своих писем, описывающих ловлю луфаря у Мартас-Винъярд, ссылаясь на те гладкие места, которые рыбаки и моряки называют «сликами», говорит: «Мы встретили их вчера, и наш лодочник направился к ним, как только обнаружил. Он сказал, что они вызваны тем, что луфарь кромсает свою добычу. То есть эти прожорливые ребята попадают в косяк менхэдена, которые слишком велики, чтобы проглотить их целиком, и они кусают их на куски по своему вкусу. И масло от этой бойни, поднимаясь на поверхность, создает "слик"».

И все же этот самый спокойный Океан, сейчас такой же вежливый, как городская гавань, место для кораблей и торговли, вскоре будет взбит в внезапную ярость, и все его пещеры и утесы будут резонировать от шума. Он безжалостно будет бросать эти суда из стороны в сторону, разбивать их на куски в своих песчаных или каменных челюстях и отдавать их экипажи морским чудовищам. Он будет играть с ними, как с морскими водорослями, раздувать их, как мертвых лягушек, и носить их с собой, то высоко, то низко, чтобы показать рыбам, давая им покусать. Этот нежный Океан будет бросать и рвать лохмотья человеческого тела, как отец бешеных быков, и его родственников можно будет видеть ищущими останки неделями вдоль берега. Из какой-нибудь тихой деревушки в глубине страны они бросились, плача, к неслыханному берегу и теперь стоят в нерешительности там, где недавно был похоронен моряк среди песчаных холмов.

Обычно считается, что те, кто долго общался с Океаном, могут предсказать по определенным признакам, таким как его рев и крики морских птиц, когда он сменится со штиля на шторм; но, вероятно, такого старого моряка, о котором мы мечтаем, не существует; они знают не больше, по крайней мере, чем старые моряки о том путешествии жизни, в которое мы все отправились. Тем не менее, мы любим слушать высказывания старых моряков и их рассказы о природных явлениях, которые полностью игнорируют науку и игнорируются ею; и, возможно, они не всегда смотрели за фальшборт так долго напрасно. Кальм повторяет историю, которую ему рассказал в Филадельфии некий мистер Кок, который однажды плыл в Вест-Индию на небольшой яхте со стариком на борту, который был хорошо знаком с теми морями. «Старик, промеряя глубину, позвал помощника, чтобы тот сказал мистеру Коку немедленно спустить лодки и посадить в них достаточное количество людей, чтобы буксировать яхту во время штиля, чтобы они могли добраться до острова перед ними как можно скорее, так как в течение двадцати четырех часов будет сильный ураган. Мистер Кок спросил его, какие у него есть причины так думать; старик ответил, что при промере он увидел лот в воде на расстоянии многих саженей больше, чем видел его раньше; что, следовательно, вода внезапно стала прозрачной, что он рассматривал как верный признак надвигающегося урагана в море». Продолжение истории в том, что по счастливой случайности и благодаря гребле им удалось достичь безопасной гавани до того, как ураган достиг своей силы; но в конце концов он бушевал с такой яростью, что не только многие корабли были потеряны и дома остались без крыш, но даже их собственное судно в гавани было выброшено так далеко на берег, что прошло несколько недель, прежде чем его удалось снять.

Греки не назвали бы океан ἀτρύγετος, или бесплодным, хотя он не производит пшеницу, если бы они рассматривали его в свете современной науки; ибо натуралисты теперь утверждают, что «море, а не суша, является главным местом обитания жизни», — хотя и не растительной жизни. Дарвин утверждает, что «наши самые густонаселенные леса кажутся почти пустынями, когда мы сравниваем их с соответствующими регионами океана». Агассис и Гулд говорят нам, что «море кишит животными всех классов, далеко за пределами крайней точки цветковых растений»; но они добавляют, что «эксперименты по дноуглублению в очень глубокой воде также научили нас, что бездна океана почти пустыня»; — «так что современные исследования», цитируя слова Дезора, «лишь подтверждают великую идею, которая смутно предвосхищалась древними поэтами и философами, что Океан является началом всех вещей». И все же морские животные и растения занимают более низкий ранг в шкале бытия, чем сухопутные животные и растения. «Неизвестно ни одного случая, — говорит Дезор, — чтобы животное становилось водным в своем совершенном состоянии, после того как жило на низшей стадии на суше», но, как в случае с головастиком, «прогресс неизменно указывает на сушу». Короче говоря, сама суша пришла через воду и из воды на своем пути к небесам, ибо, «возвращаясь через геологические эпохи, мы приходим к эпохе, когда, по всем признакам, суши не существовало, и когда поверхность нашего земного шара была полностью покрыта водой». Мы смотрели на море, таким образом, еще раз, не как на ἀτρύγετος, или бесплодное, а как его более верно называли, «лабораторию континентов».

Хотя мы предавались некоторым спокойным размышлениям в последнее время, читатель не должен забывать, что шум и рев волн были непрерывными. Действительно, было бы хорошо, если бы он читал с большой раковиной у уха. Но, несмотря на то, что сегодня было очень холодно и ветрено, это был такой холод, который, как мы думали, не заставит простудиться того, кто был подвержен ему, из-за солености воздуха и сухости почвы. И все же автор старого «Описания Велфлита» говорит: «Атмосфера очень сильно пропитана солеными частицами, что, возможно, вместе с большим употреблением рыбы и пренебрежением к сидру и еловому пиву, может быть причиной того, что люди более подвержены болям во рту и горле, чем в других местах».

VII ЧЕРЕЗ КЕЙП

Когда мы возвращались с морского побережья, мы иногда спрашивали себя, почему мы не проводили больше времени, глядя на море; но очень скоро путешественник не смотрит на море больше, чем на небеса. Что касается внутренних районов, если можно сказать, что возвышенная песчаная коса посреди океана имеет какие-либо внутренние районы, то это был чрезвычайно пустынный ландшафт, с редко встречающимся возделанным или пригодным для обработки полем в поле зрения. Мы не видели деревень и редко — дом, ибо они обычно находятся на стороне Залива. Это была череда кустарниковых холмов и долин, теперь носящих осенний оттенок. Вы часто думали бы, по характеру поверхности, карликовым деревьям и толокнянке вокруг, что вы находитесь на вершине горы. Единственный лес в Истхеме был на краю Велфлита. Сосны обыкновенные были не выше пятнадцати или восемнадцати футов. Более крупные покрыты лишайниками — часто увешаны длинным серым уснеем. На предплечье Кейпа почти нет белой сосны. И все же в северо-западной части Истхема, недалеко от лагеря, мы видели следующим летом некоторые вполне сельские и даже лесные убежища, ибо Кейп, где небольшие шелестящие рощи дубов и акаций и шепчущих сосен на совершенно ровной земле создавали маленький рай. Акации, как пересаженные, так и растущие естественным образом вокруг домов там, казалось, процветали лучше, чем любое другое дерево. В Велфлите и Труро были тонкие пояса леса, в миле или более от Атлантики, но, по большей части, мы могли видеть горизонт сквозь них, или, если они были обширными, деревья не были большими. И дубы, и сосны часто имели тот же плоский вид, что и яблони. Обычно дубовые леса двадцатипятилетней давности были просто корявым кустарником высотой девять или десять футов, и мы часто могли дотянуться до их самого верхнего листа. Многое из того, что называют «лесами», было примерно вдвое ниже этого — только участки кустарникового дуба, восковника, пляжной сливы и диких роз, заросшие жимолостью. Когда розы были в цвету, эти участки посреди песка демонстрировали такое изобилие цветов, смешанное с ароматом восковника, что никакой итальянский или другой искусственный розарий не мог сравниться с ними. Они были совершенно элизийскими и воплощали мою идею оазиса в пустыне. Кусты черники были очень обильны, и следующим летом они принесли замечательное количество того вида галлов, называемых черничным яблоком, образуя довольно красивые, хотя и чудовищные цветы. Но нужно добавить, что этот кустарник кишел лесными клещами, иногда очень неприятными паразитами, и чтобы раздавить их, нужны очень роговые пальцы.

Тропа в Труро

Жители этих городов с большим уважением относятся к дереву, хотя их стандарт для него не обязательно ни большой, ни высокий; и когда они рассказывают вам о больших деревьях, которые когда-то росли здесь, вы должны думать о них не как об абсолютно больших, а больших по сравнению с нынешним поколением. Их «храбрые старые дубы», о которых они говорят с таким уважением и которые они укажут вам как реликвии первобытного леса, сто или сто пятьдесят, да, если они знают, двести лет, имеют смехотворно карликовый вид, который вызывает улыбку у наблюдателя. Самые большие и самые почтенные, которые они покажут вам в таком случае, возможно, не более двадцати или двадцати пяти футов в высоту. Я был особенно позабавлен лилипутскими старыми дубами в южной части Труро. Неопытному глазу, который оценивал только их пропорции, они могли показаться огромными, как дерево, которое спасло его королевское величество, но измеренные, они были сразу уменьшены почти до лишайников, которые олень мог съесть за утро. И все же они скажут вам, что большие шхуны когда-то строились из древесины, которая росла в Велфлите. Старые дома также построены из древесины Кейпа; но вместо лесов, посреди которых они изначально стояли, бесплодные пустоши, с бедной травой вместо вереска, теперь простираются во все стороны. Современные дома построены из того, что называется «размерной древесиной», импортируемой из Мэна, готовой к установке, так что обычно они больше не касаются ее топором. Почти вся древесина, используемая для топлива, импортируется судами или течениями, и, конечно, весь уголь. Мне сказали, что, вероятно, четверть топлива и значительная часть пиломатериалов, используемых в Северном Труро, — это плавник. Многие получают все свое топливо с пляжа.

Из птиц, не встречающихся во внутренних районах штата — по крайней мере, в моем районе, — я слышал летом черногрудую овсянку (Fringilla Americana) среди кустарника, а на открытой местности — полевого кулика (Totanus Bartramius), чьи дрожащие ноты то и дело переходили в ясный, несколько жалобный, но похожий на ястребиный крик, который звучал на очень неопределенном расстоянии. Птица могла быть в соседнем поле, хотя звучала за милю.

Сегодня мы шли через Труро, город с населением около восемнадцати сотен человек. Мы уже дошли до реки Памет, которая впадает в Залив. Это был предел путешествия пилигримов вверх по Кейпу из Провинстауна, когда они искали место для поселения. Она берет начало в лощине в нескольких родах от Атлантики, и тот, кто живет недалеко от ее истока, сказал нам, что во время высоких приливов море просачивается, но ветер и волны сохраняют нетронутым барьер между ними, и таким образом вся река неуклонно движется на запад, комлем вперед — исток, русло и маяк в устье, все вместе.

Рано днем мы достигли маяка Хайленд, чью белую башню мы видели поднимающейся из откоса перед нами последние милю или две. Он находится в четырнадцати милях от маяков Носет, на так называемых Глиняных Фунтах, огромном пласте глины, примыкающем к Атлантике, и, как сказал нам смотритель, простирающемся через весь Кейп, который здесь всего около двух миль в ширину. Мы сразу почувствовали разницу в почве, ибо было прерывание пустыни и легкое появление дерна под нашими ногами, чего мы не видели последние два дня.

Договорившись о ночлеге на маяке, мы побродили через Кейп к Заливу, по удивительно мрачной и бесплодной на вид местности, состоящей из округлых холмов и лощин, называемых геологами дилювиальными возвышениями и депрессиями — своего рода пейзаж, который сравнивали с «рубленым морем», хотя это предполагает слишком внезапный переход. Существует изображение этого самого ландшафта в «Отчете о геологии Массачусетса» Хичкока, работе, которая, по крайней мере, по своему размеру, напоминает само дилювиальное возвышение. Глядя на юг от маяка, Кейп казался возвышенным плато, спускающимся очень регулярно, хотя и слегка, вниз от края откоса на стороне Атлантики, примерно на сто пятьдесят футов над океаном, к таковому на стороне Залива. Пересекая это, мы обнаружили, что оно прерывается широкими долинами или оврагами, которые становятся лощинами в откосе, когда море доходит до них. Они обычно расположены под прямым углом к берегу и часто простираются через весь Кейп. Некоторые из долин, однако, круглые, сто футов глубиной без какого-либо выхода, как будто Кейп осел в тех местах или его пески вытекли. Немногие разбросанные дома, мимо которых мы проходили, будучи расположенными на дне лощин для укрытия и плодородия, были, по большей части, скрыты полностью, так же, как если бы они были поглощены землей. Даже деревня со своим молитвенным домом, которую мы оставили чуть более чем в броске камня позади, погрузилась в землю, шпиль и все остальное, и мы видели только поверхность возвышенности и море с обеих сторон. Приближаясь к ней, мы приняли колокольню за летний домик на равнине. Мы начали думать, что можем свалиться в деревню, прежде чем осознаем это, как в яму муравьиного льва, и быть втянутыми в песок безвозвратно. Самыми заметными объектами на земле были далекая ветряная мельница или молитвенный дом, стоящий в одиночестве, ибо только они могли позволить себе занять открытое место. Большая часть городка, однако, представляет собой бесплодную, похожую на пустошь равнину, и, возможно, одна треть его лежит в общем пользовании, хотя и является собственностью отдельных лиц. Автор старого «Описания Труро», говоря о почве, говорит: «Снег, который был бы существенным подспорьем для нее, при условии, что он лежал бы ровно и покрывал землю, сдувается в сугробы и в море». Эта своеобразная открытая местность, с участками кустарника здесь и там, простирается на целых семь миль, или от реки Памет на юге до Хай-Хед на севере, и от Океана до Залива. Ходьба по ней производит на незнакомца такое впечатление, как будто он в море, и он находит невозможным оценить расстояния в любую погоду. Ветряная мельница или стадо коров могут казаться далеко на горизонте, но, пройдя несколько родов, он окажется вплотную к ним. Он также обманут другими видами миража. Когда летом я видел семью, собирающую чернику в миле от меня, гуляющую среди карликовых кустов, которые не поднимались выше их щиколоток, они казались мне расой гигантов, по крайней мере двадцати футов высотой.

Самая высокая и песчаная часть рядом с Атлантикой была слегка покрыта песколюбом и индиго. Рядом с этим поверхность возвышенности обычно состояла из белого песка и гравия, как крупная соль, через которую пробивалась скудная растительность. Это даст орнитологу некоторое представление о ее бесплодности, если я упомяну, что в следующем июне, месяце травы, я нашел там яйца козодоя, и что почти любой квадратный род поблизости, взятый наугад, был бы подходящим местом для такой кладки. Кулик-галстучник, который любит подобную местность, также откладывает там свои яйца и наполняет воздух над собой своим шумом. Эта возвышенность также производила лишайники Cladonia, бедную траву, астру с душистыми листьями (Diplopappus linariifolius), кошачью лапку, толокнянку и т. д. На нескольких склонах холмов астра с душистыми листьями и кошачья лапка в одиночку создавали довольно плотный дерн, который, как говорят, очень красив, когда астра в цвету. В некоторых частях два вида бедной травы (Hudsonia tomentosa и ericoides), которые заслуживают лучшего названия, царят на многие мили в виде маленьких полусферических пучков или островков, похожих на мох, разбросанных по пустоши. Они остаются в цвету там до середины июля. Иногда возле пляжа эти округлые грядки, как и грядки морской песчанки (Honkenya peploides), были заполнены песком в пределах дюйма от их верхушек и были твердыми, как большие муравейники, в то время как окружающий песок был мягким. Летом, если бедная трава растет в начале Лощины, глядящей на море, в мрачном месте, где дует ветер, северная или открытая половина пучка иногда бывает вся черной и мертвой, как метла для печи, в то время как противоположная половина желтая от цветов, таким образом, весь склон холма представляет собой замечательный контраст, если смотреть с бедной и процветающей стороны. Это растение, которое во многих местах считалось бы украшением, здесь презирается многими из-за того, что оно ассоциируется с бесплодием. Оно вполне могло бы быть принято для герба Барнстейбла, в поле sableux. Я бы гордился им. Здесь и там были участки песколюба, смешанные с золотарником и чиной морской, которые напоминали нам еще более настойчиво об океане.

Молитвенный дом в Труро на холме

Мы читали, что в Труро не было ни одного ручья. И все же здесь когда-то были олени, которые, должно быть, часто задыхались напрасно; но я почти уверен, что позже видел небольшой пресноводный ручей, впадающий в южную сторону реки Памет, хотя я был настолько неосторожен, что не попробовал его. Во всяком случае, маленький мальчик поблизости сказал мне, что он пил из него. Не было ни одного дерева, насколько мы могли видеть, а это было много миль в каждую сторону, общий уровень возвышенности был примерно одинаковым везде. Даже со стороны Атлантики мы смотрели на Залив и видели мыс Маномет в Плимуте, и лучше с той стороны, потому что она была самой высокой. Почти повсеместная нагота и гладкость ландшафта были столь же приятны, сколь и новы, делая его гораздо более похожим на палубу судна. Мы видели суда, плывущие на юг в Залив, с одной стороны, и на север вдоль атлантического побережья, с другой, все с попутным ветром.

Единственная дорога, тянущаяся вдоль всего Кейп-Кода, то петляющая по равнине, то проходящая сквозь заросли кустарника, царапающие борта дилижанса, была лишь проселочной колеей в песке, обычно не огороженной никакими заборами и постоянно меняющей направление — то в одну сторону, то в другую, к более твердой почве, а порой и в обход прилива. Но местные жители путешествуют по этой пустоши, кто как, подобно пилигримам, с посохом в руке, по узким тропинкам, сквозь которые просыпается песок, обнажая наготу земли. Мы содрогались при мысли о том, чтобы жить здесь и совершать свои послеобеденные прогулки по этим бесплодным холмам, где можно было окинуть взглядом каждый шаг своего пути, прежде чем его сделать, и где пришлось бы молиться о тумане или снежной буре, чтобы скрыть свою судьбу. Идущий здесь вскоре должен вкусить горечь своего сердца.

В северной части города на протяжении нескольких миль нет ни одного дома от берега до берега, и здесь так же дико и пустынно, как когда-то было на западных прериях. В самом деле, тот, кто видел каждый дом в Труро, удивится, узнав о числе жителей, но, возможно, пятьсот мужчин и мальчиков этого маленького городка в то время находились в море на своих промыслах. Лишь немногие остаются дома, чтобы возделывать песок или следить за черными косатками. Фермеры здесь — это фермеры-рыбаки, и они лучше понимают, как пахать море, нежели землю. Они не особо тревожат свои пески, хотя в бухтах полно морских водорослей, не говоря уже о черных косатках, которые время от времени гниют на берегу. Между Пондом и деревней Ист-Харбор была интересная плантация сосны обыкновенной, площадью в двадцать или тридцать акров, похожая на те, что мы уже видели из дилижанса. Один из местных жителей сказал, что земля была куплена двумя людьми по шиллингу или двадцати пяти центам за акр. Некоторая земля не считается стоящей того, чтобы оформлять на нее купчую. Эта почва, или песок, частично покрытая песколюбом, щавелем и прочим, была вспахана с интервалами около четырех футов, и семена высевались машиной. Сосны взошли на удивление хорошо и в первый год выросли на три-четыре дюйма, а во второй — на шесть и более. Там, где семена были посажены недавно, белый песок был свежеобнажен в бесконечной борозде, извивающейся вокруг склонов глубоких впадин вертикальной спиралью, что производило весьма своеобразный эффект, словно вы заглядываете в обратную сторону огромного полосатого щита. Этот эксперимент, столь важный для Кейпа, казалось, был весьма успешным, и, возможно, придет время, когда большая часть таких земель в округе Барнстейбл будет покрыта искусственным сосновым лесом, как это было сделано в некоторых частях Франции. В той стране в 1811 году близ Байонны таким образом было засажено 12 500 акров дюн. Их называют pignadas, и, согласно Лаудону, они «составляют главное богатство жителей там, где прежде была дрейфующая пустыня». Казалось, это более благородный вид урожая, чем даже кукуруза.

Стадо коров

Несколько лет назад Труро был примечателен среди городов Кейпа количеством разводимых в нем овец; но мне сказали, что в настоящее время только два человека держат овец в городе, а в 1855 году десятилетний мальчик из Труро сказал мне, что никогда их не видел. Раньше их пасли на неогороженных землях или общих полях, но теперь владельцы стали более ревностно отстаивать свои права, а огораживание стоило слишком дорого. Жерди привозят из штата Мэн, и для обычных целей хватает двух жердей, но для овец требуется четыре. Это была причина, названная тем, кто раньше держал их, почему он больше этого не делает. Материал для заборов настолько дорог, что я видел заборы, сделанные всего из одной жерди, и очень часто жердь, когда она раскалывалась, была аккуратно перевязана веревкой. В одной из деревень следующим летом я видел корову, привязанную веревкой длиной в шесть стержней, причем веревка была длинной настолько, насколько скудным и редким был корм. Шестьдесят стержней, да, все канаты Кейпа, были бы не более чем справедливой мерой. Привязана в пустыне из страха, что она попадет в Аравию Счастливую! Я помог человеку взвесить охапку сена, которую он продавал соседу, придерживая один конец шеста, с которого она свисала на крюке безмена, и это была лишь половина всего его урожая. Короче говоря, местность выглядела настолько бесплодной, что я несколько раз воздерживался от того, чтобы просить у жителей веревку или кусок оберточной бумаги, опасаясь, что обкрадываю их, ибо они явно были вынуждены импортировать эти вещи, так же как и жерди, а там, где не было разносчиков газет, я не видел, что бы они делали с макулатурой.

Предметы вокруг нас, плоды изобретательности рыбаков на берегу, часто заставляли нас смотреть вниз, чтобы проверить, стоим ли мы на твердой земле. В колодцах повсюду вместо ворота использовали блок и тали, чтобы поднимать ведро, а у почти каждого дома был сложен рангоут или пара досок, испещренных отверстиями от бурава, спасенных с места кораблекрушения. Ветряные мельницы были частично построены из них, и они же шли на общественные мосты. Смотритель маяка, который как раз крыл дранкой свой сарай, мимоходом сказал мне, что сделал три тысячи хороших дранки для этой цели из мачты. Иногда можно было увидеть старое весло, используемое в качестве жерди. Часто также какая-нибудь украшавшая судно в хорошую погоду вещь, сорванная штормом у побережья, была прибита к сараю. Я видел прикрепленную к сараю возле маяка длинную новую вывеску со словами «A NGLO S AXON» крупными позолоченными буквами, как будто это была бесполезная деталь, которую корабль мог позволить себе потерять или которую моряки списали одновременно с лоцманом. Но это заинтересовало меня, словно это была часть «Арго», отколовшаяся при прохождении через Симплегады.

Для рыбака сам Кейп — это своего рода транспортное судно, груженное припасами, — более безопасное и крупное судно, которое перевозит женщин и детей, стариков и больных; и, действительно, морские фразы здесь так же обычны, как на борту корабля. Так всегда бывает с мореходным народом. Древние норманны называли «килевым хребтом» страны горный хребет Дофрафьелль, словно земля была перевернутой лодкой. Здесь мне часто вспоминали норманнов. Жители Кейпа часто одновременно и фермеры, и морские бродяги; они больше, чем викинги или короли заливов, ибо их власть распространяется и на открытое море. Фермер из Уэлфлита, в доме которого я позже провел ночь, который в предыдущем году собрал пятьдесят бушелей картофеля, что является большим урожаем для Кейпа, и имел обширные солеварни, указал на свою шхуну, стоявшую в поле зрения, на которой он, его работник и мальчик время от времени ходили вдоль побережья торговать вплоть до мысов Вирджинии. Это была его торговая повозка, и его наемный работник умел ею управлять. Так он гнал две упряжки в поле,

«прежде чем высокие моря показались под открывающимися веками утра».

Хотя, вероятно, он не услышал бы многого о «серой мухе» на своем пути в Вирджинию.

Значительная часть жителей Кейпа всегда находится в отъезде, занимаясь своими делами на той или иной океанской магистрали, и история одного из их обычных рейсов затмила бы поход аргонавтов. Я только что слышал о капитане с Кейп-Кода, которого ждали домой в начале зимы из Вест-Индии, но давно уже сочли погибшим, пока его родственники наконец с радостью не услышали, что, подойдя на сорок миль к маяку Кейп-Код, он был отброшен девятью последовательными штормами к Ки-Уэсту, между Флоридой и Кубой, и снова держал курс домой. Так он провел свою зиму. В древние времена приключения этих двух или трех мужчин и мальчиков стали бы основой мифа, но теперь такие рассказы сжаты в одну строку стенографических знаков, подобно алгебраической формуле в сводках о судоходстве. «Где бы в мире, — сказал Палфри в своей речи в Барнстейбле, — вы ни увидели развевающиеся звезды и полосы, вы можете питать добрую надежду, что под ними найдется кто-то, кто сможет назвать вам глубины Барнстейбла, или Уэлфлита, или гавани Чатем».

Однажды я проходил мимо дома чьего-то (или каждого) дяди Билла на берегу Плимута. Это была шхуна, наполовину накренившаяся в грязи: мы разбудили хозяина от крепкого сна в полдень, колотя по днищу его судна, пока он не показался в люке, ибо мы хотели одолжить его лопату для моллюсков. Намереваясь нанести ему визит, я выглянул на следующее утро, и о чудо! — он ушел к «Соснам» еще накануне вечером, опасаясь восточного шторма. Он пережил великий шторм весной 1851 года, мечась в одиночестве по Плимутскому заливу. Он добывает морские водоросли, разгружает суда и спасает потерпевших крушение. Я все еще видел его лежащим в грязи у «Сосен» на горизонте, откуда он не мог уйти, даже если бы захотел, до прилива. Но он бы, вероятно, и не ушел. Это ожидание прилива — своеобразная черта жизни на морском берегу. Часто можно услышать ответ: «Ну! Вы еще не сможете отправиться в путь в течение двух часов». Для сухопутного человека это нечто новое, и поначалу он не склонен ждать. История гласит, что «два жителя Труро были первыми, кто отправился на Фолклендские острова в погоне за китами. Это путешествие было предпринято в 1774 году по совету адмирала Монтегю из британского флота и увенчалось успехом».

В деревне Понд мы видели пруд длиной в три восьмых мили, густо заросший рогозом высотой в семь футов — хватило бы на всех бондарей в Новой Англии.

Деревня Понд

Западный берег был почти таким же песчаным, как и восточный, но вода была гораздо спокойнее, а дно частично покрыто тонкими, похожими на траву водорослями (Zostera), которых мы не видели на стороне Атлантики; там также было несколько грубых сараев для вытопки жира из рыбы на пляже, что делало его менее диким. На немногих болотах с этой стороны мы позже видели солерос, розмарин и другие растения, новые для нас, жителей внутренних районов.

Летом и осенью иногда сотни черных косаток (социальный кит, Globicephalus Melas по Де Кею; также называемый черным китом, воющим китом, бутылконосом и т. д.) длиной пятнадцать футов и более выбрасываются на берег целой стаей. Я был свидетелем такой сцены в июле 1855 года. Плотник, работавший на маяке, придя рано утром, заметил, что не знает, не потерял ли он пятьдесят долларов, придя на работу; ибо, проходя по стороне залива, он слышал, как они загоняют стаю черных косаток на берег, и раздумывал, не пойти ли ему присоединиться к ним и взять свою долю, но решил прийти на работу. После завтрака я пришел на это место, примерно в двух милях оттуда, и возле пляжа встретил нескольких рыбаков, возвращавшихся с охоты. Глядя вверх и вниз по берегу, я мог видеть примерно в миле к югу большие черные массы на песке, которые, как я знал, должны быть черными косатками, и пару человек возле них. Прогуливаясь к ним, я вскоре подошел к огромной туше, у которой не было головы и чей жир был содран несколько недель назад; прилив только начинал двигать ее, и зловоние заставило меня сделать большой крюк. Когда я подошел к Грейт-Холлоу, я нашел рыбака и нескольких мальчиков на посту и насчитал около тридцати черных косаток, только что убитых, со множеством ран от копий, и вода вокруг была более или менее кровавой. Они были частично на берегу, частично в воде, удерживаемые веревкой за хвосты, пока прилив не оставит их. Лодка была немного пробита хвостом одной из них. Они были гладкими, блестящими, черными, как каучук, и имели удивительно простые и неуклюжие формы для живых существ, с тупой круглой мордой или головой, как у кита, и простыми жесткими на вид ластами. Самые крупные были около пятнадцати футов в длину, но одна или две были всего пять футов в длину и все еще без зубов. Рыбак полоснул одну своим складным ножом, чтобы показать мне, насколько толст жир — около трех дюймов; и когда я провел пальцем через разрез, он был густо покрыт маслом. Жир выглядел как свинина, и этот человек сказал, что когда они вытапливают его, мальчики иногда приходят с куском хлеба в одной руке и берут кусок жира в другую, чтобы съесть его, предпочитая его шкваркам. Он также разрезал плоть под ним, которая была твердой и красной, как говядина, и сказал, что со своей стороны предпочитает ее свежей, а не говядину. Утверждается, что в 1812 году черные косатки использовались в пищу бедняками Бретани. Они ждали, пока прилив оставит этих рыб на суше, чтобы они могли содрать жир и отвезти его в своих лодках на заводы по вытопке жира, где они вытапливают его прямо на пляже. Обычно они получают бочку масла стоимостью пятнадцать или двадцать долларов с рыбы. В лодках было много копий и гарпунов — гораздо более тонких инструментов, чем я ожидал. Старик проехал по пляжу на лошади с повозкой, раздавая обеды рыбакам, которые их жены сложили в маленькие ведерки и кувшины, и которые он собрал в деревне Понд, и за эту услугу, я полагаю, он получал долю масла. Если кто-то не мог узнать свое ведерко, он брал первое попавшееся.

Когда я стоял там, они подняли крик «еще одна стая», и мы могли видеть их черные спины и фонтаны примерно в миле к северу, когда они прыгали через море, словно лошади. Некоторые лодки уже были в погоне там, загоняя их к пляжу. Другие рыбаки и мальчики, подбежав, начали прыгать в лодки и сталкивать их с того места, где я стоял, и я мог бы пойти тоже, если бы захотел. Вскоре в погоне было двадцать пять или тридцать лодок, некоторые крупные под парусом, другие гребли изо всех сил, держась снаружи стаи, те, кто был ближе к рыбам, били по бортам своих лодок и трубили в рога, чтобы загнать их на пляж. Это была захватывающая гонка. Если им удается загнать их на берег, каждая лодка получает одну долю, а затем каждый человек, но если они вынуждены бить их в море, компания каждой лодки берет то, что они добудут. Я быстро шел вдоль берега к северу, в то время как рыбаки гребли еще быстрее, чтобы присоединиться к своим товарищам, а маленький мальчик, который шел рядом со мной, поздравлял себя с тем, что лодка его отца обгоняет другую. Старый слепой рыбак, которого мы встретили, спросил: «Где они? Я не вижу. Они поймали их?» Тем временем рыбы повернули и спасались на север в сторону Провинстауна, лишь изредка можно было увидеть спину одной из них. Поэтому ближайшие экипажи были вынуждены бить их, и мы вскоре увидели несколько лодок, каждая из которых была привязана к своей рыбе, которая, находясь в четырех или пяти стержнях впереди, тянула ее, как скаковая лошадь, прямо к пляжу, выпрыгивая наполовину из воды, выдувая кровь и воду из своего дыхала и оставляя позади полосу пены. Но они выбросились на берег слишком далеко на севере для нас, хотя мы могли видеть, как рыбаки выпрыгивают и закалывают их на песке. Это было в точности как на картинках с китобойного промысла, которые я видел, и рыбак сказал мне, что это почти так же опасно. В своей первой попытке он был очень взволнован и в спешке использовал копье вместе с ножнами, но, тем не менее, пронзил им рыбу насквозь.

Я узнал, что за несколько дней до этого сто восемьдесят черных косаток были загнаны на берег одной стаей в Истхеме, немного южнее, и что смотритель маяка Биллингсгейт-Пойнт вышел однажды утром примерно в то же время и вырезал свои инициалы на спинах большой стаи, которая выбросилась на берег ночью, и продал свое право на них Провинстауну за тысячу долларов, и, вероятно, Провинстаун заработал столько же. Другой рыбак сказал мне, что девятнадцать лет назад триста восемьдесят были загнаны на берег одной стаей в Грейт-Холлоу. В «Библиотеке натуралиста» говорится, что зимой 1809-10 годов одна тысяча сто десять «приблизились к берегу Хралфьорда, Исландия, и были захвачены». Де Кей говорит, что неизвестно, почему они выбрасываются на берег. Но один рыбак заявил мне, что они выскочили на берег в погоне за кальмарами и что обычно они подходят к побережью около конца июля.

Примерно неделю спустя, когда я пришел на этот берег, он был усеян, насколько я мог видеть в стекло, тушами черных косаток, с которых был содран жир и отрезаны головы; последние лежали выше. Прогулка по пляжу была невозможна из-за зловония. Между Провинстауном и Труро они лежали прямо на пути дилижанса. И все же не было предпринято никаких шагов, чтобы уменьшить это неудобство, и люди ловили омаров, как обычно, прямо у берега. Мне сказали, что иногда они все же буксируют их и топят; однако я удивлялся, где они берут камни, чтобы утопить их. Конечно, их можно было бы превратить в гуано, а Кейп-Код не настолько плодороден, чтобы его жители могли позволить себе обходиться без этого удобрения — не говоря уже о болезнях, которые они могут вызвать.

После возвращения домой, желая узнать, что известно о черных косатках, я обратился к отчетам зоологических исследований штата и обнаружил, что Сторер справедливо опустил ее в своем «Отчете о рыбах», поскольку это не рыба; поэтому я обратился к «Отчету о млекопитающих» Эммонса, но был удивлен, обнаружив, что тюлени и киты были опущены им, потому что у него не было возможности наблюдать за ними. Учитывая, как этот штат поднялся и процветал благодаря своему рыболовству — что законодательный орган, санкционировавший Зоологическое исследование, заседал под эмблемой трески — что Нантакет и Нью-Бедфорд находятся в наших пределах — что ранний пташка может найти на берегу утром черных косаток на тысячу или полторы тысячи долларов — что пилигримы видели, как индейцы разделывали черную косатку на берегу в Истхеме, и назвали часть этого берега «Грампус-Бэй» из-за количества черных косаток, которых они там нашли, прежде чем добрались до Плимута — и что с тех пор эти рыбы продолжают обогащать один или два округа почти ежегодно, и что их разлагающиеся туши теперь отравляли воздух одного округа на протяжении более тридцати миль — я счел примечательным, что ни популярного, ни научного названия не нашлось в отчете о наших млекопитающих — каталоге продукции нашей земли и воды.

Отсюда, как и со всего Кейпа, у нас был прекрасный вид на Провинстаун, в пяти или шести милях по воде на запад, под его поросшими кустарником песчаными холмами, с гаванью, теперь полной судов, чьи мачты смешивались со шпилями церквей, что придавало ему вид довольно крупного портового города.

Жители всех нижних городов Кейпа наслаждаются таким образом видом на два моря. Стоя на западном, или левом, берегу и глядя через воду туда, где вырисовывается далекий материк, они могут сказать: «Это залив Массачусетс»; а затем, после часовой неспешной прогулки, они могут встать на правом борту, за которым не видно никакой земли, и сказать: «Это Атлантический океан».

На обратном пути к маяку, по чьей побеленной башне мы ориентировались так же уверенно, как моряк по его свету ночью, мы прошли через кладбище, которое, по-видимому, было спасено от выдувания песка своими сланцевыми плитами, ибо они позволили густым зарослям черники укорениться среди могил. Мы подумали, что стоит прочитать эпитафии там, где так много людей погибло в море; однако, поскольку не только их жизни, но и тела обычно были потеряны или не опознаны, эпитафий такого рода было меньше, чем мы ожидали, хотя их было немало. Их кладбище — океан. Возле восточной стороны мы спугнули лису в лощине, единственный вид дикого четвероногого, если не считать скунса на солончаке, которого мы видели за всю нашу прогулку (если только расписных и коробчатых черепах можно назвать четвероногими). Это был крупный, упитанный, лохматый зверь, похожий на желтую собаку, с, как обычно, белым кончиком хвоста, и выглядел так, будто неплохо устроился на Кейпе. Он ускакал в кустарниковые дубы и заросли восковника, которые случайно росли там, но были едва ли достаточно высокими, чтобы скрыть его. Следующим летом я видел другого, прыгающего через верхушку пляжной сливы немного севернее, небольшую дугу его пути (который, я надеюсь, еще не окончен), по которой я тщетно пытался вычислить всю его орбиту: было слишком много неизвестных притяжений, которые нужно было учесть. Я также видел останки третьего, быстро погружающиеся в песок, и добавил череп в свою коллекцию. Отсюда я заключил, что их должно быть много в тех краях; но путешественник может встретить больше, чем местный житель, поскольку он с большей вероятностью выберет нехоженый маршрут через страну. Мне рассказывали, что в некоторые годы они вымирали в огромных количествах от своего рода безумия, под воздействием которого их видели кружащимися на месте, словно в погоне за собственными хвостами. В описании Гренландии Кранца говорится: «Они (лисы) живут птицами и их яйцами, а когда не могут их достать, то водяникой, мидиями, крабами и тем, что выбрасывает море».

Перед самым прибытием к маяку мы увидели, как солнце садится в залив — ибо стояние на этом узком Кейпе было, как я уже сказал, подобно пребыванию на палубе судна, или, скорее, на марсе военного корабля в тридцати милях в море, хотя мы знали, что в тот же момент солнце садится за нашими родными холмами, которые были как раз под горизонтом в том направлении. Это зрелище вытеснило все остальное из наших голов, и Гомер и Океан снова нахлынули с новой силой —

Ἐν δ’ ἔπεσ’ Ὠκεανῷ λαμπρὸν φάος ἠελίοιο,

сияющий факел солнца упал в океан.

VIII МАЯК ХАЙЛЕНД

Этот маяк, известный морякам как Кейп-Код или маяк Хайленд, является одним из наших «первичных береговых огней» и обычно первым видимым теми, кто приближается к входу в залив Массачусетс из Европы. Он находится в сорока трех милях от маяка Кейп-Энн и в сорока одной миле от Бостонского маяка. Он стоит примерно в двадцати стержнях от края берега, который здесь сложен из глины. Я одолжил рубанок и угольник, уровень и циркуль у плотника, который крыл дранкой сарай неподалеку, и, используя одну из тех дранки, сделанных из мачты, соорудил грубое подобие квадранта с булавками для прицелов и осями, и получил угол возвышения берега напротив маяка, а с помощью пары тресковых лесок длиной в его склон измерил его высоту на дранке. Он поднимается на сто десять футов над своим непосредственным основанием, или примерно на сто двадцать три фута над средним уровнем малой воды. Грэм, который тщательно обследовал оконечность Кейпа, определяет его в сто тридцать футов. Смесь песка и глины лежала под углом сорок градусов к горизонту, где я измерял его, но глина обычно гораздо круче. Ни корова, ни курица никогда не спускаются по нему. В полумиле южнее берег на пятнадцать или двадцать пять футов выше, и это, по-видимому, была самая высокая земля в Северном Труро. Даже этот огромный глиняный берег быстро разрушается. Небольшие ручьи воды, стекающие по нему с интервалами в два или три стержня, оставили промежуточную глину в форме крутых готических крыш высотой пятьдесят футов или более, гребни которых остры и скалисты на вид; и в одном месте берег любопытно выеден в форме большого полукруглого кратера.

Вытаскивание дори на пляж

По словам смотрителя маяка, Кейп разрушается здесь с обеих сторон, хотя больше всего с восточной. В некоторых местах он потерял много стержней за последний год, и вскоре маяк придется перенести. Мы подсчитали, исходя из его данных, как скоро Кейп будет полностью разрушен в этом месте, «ибо», сказал он, «я могу помнить шестьдесят лет назад». Мы были даже больше удивлены этим последним заявлением — то есть медленной потерей жизненных сил и энергии у нашего информатора, ибо мы приняли его не более чем за сорок, — чем быстрым разрушением Кейпа, и мы подумали, что у него есть неплохие шансы пережить последнее.

Между этим октябрем и июнем следующего года я обнаружил, что берег потерял около сорока футов в одном месте, напротив маяка, и к последней дате он был треснут более чем на сорок футов дальше от края, а берег был усеян недавним мусором. Но я решил, что в целом он разрушается здесь со скоростью не более шести футов в год. Любые выводы, сделанные на основе наблюдений всего нескольких лет или одного поколения, скорее всего, окажутся ложными, и Кейп может обмануть ожидания своей долговечностью. В некоторых местах даже тропинка мародера вниз по берегу держится несколько лет. Один старый житель сказал нам, что когда маяк был построен в 1798 году, было рассчитано, что он простоит сорок пять лет, допуская, что берег будет разрушаться на одну длину забора каждый год, «но», сказал он, «вот он» (или, скорее, другой рядом с тем же местом, примерно в двадцати стержнях от края берега).

Море не наступает на Кейп повсюду, ибо один человек рассказал мне о судне, потерпевшем крушение давным-давно к северу от Провинстауна, чьи «кости» (это было его слово) все еще видны на много стержней внутри нынешней линии пляжа, наполовину зарытые в песок. Возможно, они лежат рядом с ребрами кита. Общее утверждение жителей заключается в том, что Кейп разрушается с обеих сторон, но расширяется в определенных точках на юге и западе, как на пляжах Чатем и Мономой, а также на мысах Биллингсгейт, Лонг и Рейс. Джеймс Фримен заявлял в свое время, что за предыдущие пятьдесят лет к пляжу Мономой добавилось более трех миль, и говорят, что он все еще расширяется так же быстро, как и всегда. Писатель в «Массачусетском журнале» в прошлом веке говорит нам, что «когда англичане впервые поселились на Кейпе, у Чатема, на расстоянии трех лиг, был остров под названием Уэббс-Айленд, площадью двадцать акров, покрытый красным кедром или можжевельником. Жители Нантакета возили с него дрова»; но он добавляет, что в его время лишь большой камень отмечал это место, а вода там была глубиной в шесть саженей. Вход в гавань Носет, который когда-то был в Истхеме, теперь переместился на юг в Орлеан. Острова в гавани Уэлфлит когда-то образовывали непрерывный пляж, хотя теперь между ними проходят небольшие суда. И так со многими другими частями этого побережья.

Возможно, то, что Океан забирает у одной части Кейпа, он отдает другой — грабит Петра, чтобы заплатить Павлу. На восточной стороне море, по-видимому, повсюду наступает на сушу. Не только земля подмывается, и ее руины уносятся течениями, но и песок выдувается с пляжа прямо вверх по крутому берегу, где он достигает ста пятидесяти футов в высоту, и покрывает первоначальную поверхность там на много футов в глубину. Если вы сядете на край, вы получите наглядное доказательство этого, вскоре набив глаза песком. Таким образом, берег сохраняет свою высоту так же быстро, как разрушается. Этот песок неуклонно движется на запад с большой скоростью, «более ста ярдов», говорит один писатель, на памяти ныне живущих жителей; так что в некоторых местах торфяные луга глубоко погребены под песком, и торф прорезается сквозь него; и в одном месте большой торфяной луг появился на берегу в склоне, покрытый на много футов в глубину, и там добывали торф. Это объясняет тот большой кусок торфа, который мы видели в прибое. Старый устричник рассказывал нам, что много лет назад он потерял «скотину» из-за того, что она увязла в болоте возле атлантической стороны к востоку от его дома, а двадцать лет назад он потерял само болото, но с тех пор видел признаки его появления на пляже. Он также сказал, что видел кедровые пни «размером с колеса телеги»(!) на дне залива, в трех милях от Биллингсгейт-Пойнт, когда наклонялся через борт своей лодки в хорошую погоду, и что это была суша еще недавно. Другой рассказал нам, что лодка-долбленка, которая, как известно, была похоронена много лет назад на стороне залива в Ист-Харборе в Труро, где Кейп чрезвычайно узок, в конце концов появилась на атлантической стороне, так как Кейп перекатился через нее, и одна старуха сказала: «Ну вот, видишь, это правда, что я тебе говорила, что Кейп движется».

Отмели вдоль побережья смещаются с каждым штормом, и во многих местах их временами вовсе нет. Мы сами наблюдали эффект одного шторма с высоким приливом ночью в июле 1855 года. Он переместил песок на пляже напротив маяка на глубину шести футов и ширину в три стержня, насколько мы могли видеть на север и юг, и унес его целиком неизвестно куда, обнажив в одном месте большой камень высотой пять футов, который был невидим раньше, и сузив пляж до такой степени. Обычно, как я уже сказал, на обратной стороне Кейпа не купаются из-за донного течения, но когда мы были там в последний раз, море три месяца назад выбросило бар возле этого маяка длиной две мили и шириной десять стержней, через который прилив не переливался, оставляя узкую бухту, тогда длиной в четверть мили, между ним и берегом, которая обеспечивала отличное купание. Эта бухта время от времени закрывалась по мере того, как бар двигался на север, в одном случае заперев четыре или пять сотен мерлангов и трески, которые там погибли, и вода так же часто становилась пресной, а в конечном итоге уступала место песку. Этот бар, как уверяли нас жители, мог быть полностью удален, и вода глубиной шесть футов там могла появиться за два или три дня.

Смотритель маяка сказал, что когда ветер дул сильно на берег, волны быстро съедали берег, но когда он дул от берега, они не уносили песок; ибо в первом случае ветер нагонял поверхность воды к пляжу, и для сохранения равновесия немедленно возникало сильное донное течение обратно в море, которое уносило с собой песок и все, что попадалось на пути, и оставляло пляж твердым для ходьбы; но во втором случае донное течение направлялось к берегу и уносило песок с собой, так что потерпевшим кораблекрушение людям было особенно трудно добраться до земли, когда ветер дул на берег, но легче, когда он дул от него. Это донное течение, встречаясь со следующей поверхностной волной на баре, который оно само создало, образует часть плотины, через которую последняя разбивается, как о вертикальную стену. Море таким образом играет с землей, удерживая песчаную отмель в своей пасти некоторое время, прежде чем проглотит ее, как кошка играет с мышью; но роковой захват в конце концов обязательно произойдет. Море посылает свой хищный восточный ветер, чтобы ограбить землю, но прежде чем первый успевает уйти далеко со своей добычей, земля посылает свой честный западный ветер, чтобы вернуть часть своего. Но, согласно лейтенанту Дэвису, формы, протяженность и распределение песчаных баров и отмелей определяются главным образом не ветрами и волнами, а приливами.

Наш хозяин сказал, что вы удивились бы, если бы оказались на пляже, когда ветер дует ураганом прямо на него, увидев, что никакой плавник не выбрасывается на берег, а весь он уносится прямо на север и параллельно берегу так быстро, как может идти человек, прибрежным течением, которое сильно направлено в этом направлении во время прилива. Сильнейшие пловцы также уносятся вместе с ним и никогда не продвигаются ни на дюйм к пляжу. Даже большой камень был перемещен на полмили на север вдоль пляжа. Он уверял нас, что море никогда не бывает спокойным на обратной стороне Кейпа, а обычно поднимается до вашей головы, так что большую часть времени вы не могли бы спустить там лодку, и даже в самую спокойную погоду волны набегают на шесть или восемь футов на пляж, хотя тогда вы могли бы уйти на доске. Шамплен и Пуртренкур не могли высадиться здесь в 1606 году из-за зыби (la houlle), однако дикари вышли к ним на каноэ. В «Relation des Caraibes» Сьера де ла Борда, мое издание которого было опубликовано в Амстердаме в 1711 году, на странице 530 он говорит:—

«Курумон а Карайб, также звезда [т.е. бог], создает великие lames à la mer и переворачивает каноэ. Lames à la mer — это длинные vagues, которые не разбиты (entrecoupées), и такие, какие видишь приходящими к берегу целиком, от одного конца пляжа до другого, так что, как бы мало ни было ветра, шлюпка или каноэ едва ли могли бы пристать (aborder terre), не перевернувшись или не наполнившись водой».

Но на стороне залива вода даже у самой кромки часто бывает такой же гладкой и спокойной, как в пруду. Обычно вдоль этого пляжа лодки не используются. Была лодка, принадлежавшая маяку Хайленд, которую следующий смотритель после того, как пробыл там год, не спускал на воду, хотя он сказал, что прямо у берега есть хорошая рыбалка. Обычно спасательные шлюпки нельзя использовать, когда они нужны. Когда волны очень высокие, невозможно спустить лодку, как бы умело вы ни управляли ею, ибо она часто будет полностью накрыта изгибающимся краем приближающегося буруна, как аркой, и таким образом наполнена водой, или она будет поднята за нос, перевернута прямо назад, и все содержимое высыпано. С рангоутом длиной тридцать футов поступают так же.

Я слышал о группе, которая отправилась на рыбалку за Уэлфлит несколько лет назад, на двух лодках, в спокойную погоду, которые, когда они нагрузили свои лодки рыбой и снова приблизились к земле, обнаружили такую зыбь, разбивающуюся о нее, хотя ветра не было, что они побоялись войти в нее. Сначала они думали грести к Провинстауну, но приближалась ночь, а до него было много миль. Их положение казалось отчаянным. Как только они приближались к берегу и видели ужасные буруны, которые преграждали путь, они отступали. Короче говоря, они были в полном ужасе. Наконец, выбросив рыбу за борт, те, кто был в одной лодке, выбрали благоприятную возможность и преуспели, благодаря мастерству и удаче, в достижении земли, но они не хотели брать на себя ответственность говорить другим, когда входить, и, поскольку другой рулевой был неопытен, их лодка была немедленно затоплена, однако всем удалось спастись.

Гораздо меньшие волны вскоре делают лодку «nail-sick», как говорят. Смотритель сказал, что после долгого и сильного удара ветра будет три большие волны, каждая последовательно больше предыдущей, а затем некоторое время не будет больших, и что, когда они хотели пристать на лодке, они входили на последней и самой большой волне. Сэр Томас Браун (как цитируется в «Популярных древностях» Брэнда, стр. 372), по вопросу о том, что десятая волна «больше или опаснее любой другой», после цитирования Овидия —

«Qui venit hic fluctus, fluctus supereminet omnes Posterior nono est, undecimo que prior»,

говорит: «Что, тем не менее, явно ложно; и это не может быть подтверждено ни наблюдением на берегу, ни в океане, как мы с усердием исследовали и там, и там. И, конечно, напрасно мы ожидаем регулярности в волнах моря или в конкретных движениях оных, как мы можем в его общих возвратно-поступательных движениях, чьи причины постоянны, а эффекты, следовательно, соответственны; тогда как его колебания — лишь движения подчиненные, которые ветры, штормы, берега, отмели и всякое препятствие делают нерегулярными».

Мы читаем, что Клэй-Паундс были так названы, «потому что суда имели несчастье быть разбитыми о них во время штормов», что мы считаем сомнительной этимологией. Здесь есть небольшие пруды, поддерживаемые глиной, которые раньше назывались Клэй-Питс. Возможно, это, или Клэй-Пондс, является происхождением названия. Вода находится в глине совсем близко к поверхности; но мы слышали об одном человеке, который вырыл колодец в песке неподалеку, «пока не смог увидеть звезды в полдень», не найдя никакой. Над этим голым Хайлендом ветер имеет полный простор. Даже в июле он сдувает крылья над головами молодых индеек, которые не знают, как повернуть против него; а во время штормов двери и окна вваливаются внутрь, и вы должны держаться за маяк, чтобы вас не сдуло в Атлантику. Те, кто просто остается на пляже во время шторма зимой, иногда вознаграждаются Гуманным обществом. Если вы хотите почувствовать всю силу бури, поселитесь на вершине горы Вашингтон или на маяке Хайленд в Труро.

В 1794 году говорили, что больше судов терпит крушение на восточном берегу Труро, чем где-либо в округе Барнстейбл. Несмотря на то, что с тех пор был построен этот маяк, почти после каждого шторма мы читаем об одном или нескольких судах, потерпевших крушение здесь, а иногда с этой точки видно более дюжины обломков одновременно. Жители слышат грохот разбивающихся судов, сидя у своих очагов, и обычно ведут отсчет от какого-нибудь памятного кораблекрушения. Если бы историю этого пляжа можно было написать от начала до конца, это была бы захватывающая страница в истории торговли.

Труро был основан в 1700 году как Денджерфилд. Это было очень подходящее название, ибо позже я прочитал на памятнике на кладбище, возле реки Памет, следующую надпись:—

Священно памяти 57 граждан Труро, которые погибли на семи судах, затонувших в море в памятный шторм 3 октября 1841 года.

Их имена и возраст по семьям были записаны на разных сторонах камня. Говорят, что они погибли на Джорджес-Бэнк, и мне сказали, что только одно судно прибило к обратной стороне Кейпа, с мальчиками, запертыми в каюте и утонувшими. Говорят, что дома всех были «в радиусе двух миль». Двадцать восемь жителей Денниса погибли в тот же шторм; и я прочитал, что «за один день, сразу после этого шторма, почти или ровно сто тел были подобраны и похоронены на Кейп-Коде». Страховая компания Труро обанкротилась из-за нехватки шкиперов, чтобы взять на себя управление ее судами. Но выжившие жители снова отправились на рыбалку в следующем году, как обычно. Я обнаружил, что там нельзя говорить о кораблекрушениях, ибо почти каждая семья потеряла кого-то из своих членов в море. «Кто живет в том доме?» — спросил я. «Три вдовы», — был ответ. Чужестранец и местный житель смотрят на берег совершенно разными глазами. Первый, возможно, приехал, чтобы увидеть и полюбоваться океаном во время шторма; но второй смотрит на него как на место, где потерпели крушение его ближайшие родственники. Когда я заметил старому, частично слепому мародеру, который сидел на краю берега, куря трубку, которую он только что зажег спичкой из сушеного песколюба, что, полагаю, ему нравится слушать шум прибоя, он ответил: «Нет, мне не нравится слушать шум прибоя». Он потерял по крайней мере одного сына в «памятный шторм» и мог рассказать немало историй о кораблекрушениях, свидетелем которых он был там.

В 1717 году известный пират по имени Беллами был заведен на мель у Уэлфлита капитаном судна типа snow, которое он захватил, которому он предложил свое судно снова, если тот проведет его в гавань Провинстауна. Предание гласит, что последний выбросил ночью горящую бочку с дегтем, которая прибилась к берегу, и пираты последовали за ней. Начался шторм, весь их флот был разбит, и более ста трупов лежали вдоль берега. Шестеро, избежавших кораблекрушения, были казнены. «По сей день» (1793), говорит историк Уэлфлита, «иногда подбирают медные монеты короля Вильгельма и королевы Марии, а также куски серебра, называемые коб-монетами. Сила морей перемещает пески на внешней отмели, так что временами железный камбуз корабля [то есть Беллами] во время отливов был виден». Другой говорит нам, что: «Многие годы после этого кораблекрушения человек с очень странным и пугающим видом каждую весну и осень путешествовал по Кейпу, и предполагалось, что он был одним из членов экипажа Беллами. Предполагается, что он ходил в какое-то место, где пираты спрятали деньги, чтобы получить такой запас, какой требовали его нужды. Когда он умер, много золотых монет было найдено в поясе, который он постоянно носил».

Старый мародер дома

Когда я гулял по пляжу здесь во время своего последнего визита, ища ракушки и гальку, сразу после того шторма, который, как я упоминал, переместил песок на большую глубину, не зная, не найду ли я какую-нибудь коб-монету, я действительно подобрал французскую крону, стоимостью около доллара и шести центов, возле линии прилива, на все еще влажном песке, прямо под крутым, осыпающимся основанием берега. Она была темно-сланцевого цвета и выглядела как плоская галька, но все еще несла очень отчетливую и красивую голову Людовика XV и обычную легенду на обороте. Sit Nomen Domini Benedictum (Благословенно Имя Господне), приятное чувство — читать на песках морского берега, на чем бы оно ни было выбито, и я также разобрал дату, 1741. Конечно, сначала я подумал, что это та самая старая пуговица, которую я находил так много раз, но мой нож вскоре показал серебро. Позже, бродя по отмелям во время отлива, я обманул своего спутника, подняв круглые ракушки (Scutellæ) между пальцами, после чего он быстро разделся и пришел ко мне.

Во время Революции британский военный корабль под названием «Сомерсет» потерпел крушение возле Клэй-Паундс, и все на борту, числом в несколько сотен, были взяты в плен. Мой информатор сказал, что никогда не видел упоминания об этом в историях, но что, во всяком случае, он знал о серебряных часах, которые один из тех пленных случайно оставил там, которые все еще шли, чтобы рассказать историю. Но это событие отмечено некоторыми писателями.

Следующим летом я видел шлюп из Чатема, тралящий якоря и цепи прямо у этого берега. У него были спущены лодки для работы, пока он перемещался различными галсами, и, когда что-то находилось, подтягивался, чтобы поднять это на борт. Это своеобразное занятие, за которое люди регулярно нанимаются и получают плату за свое усердие, охотиться сегодня в хорошую погоду за якорями, которые были потеряны — утонувшая вера и надежда моряков, на которые они тщетно полагались; теперь, возможно, это ржавый якорь какого-нибудь старого пиратского корабля или нормандского рыбака, чей канат порвался здесь двести лет назад; а теперь лучший становой якорь кантонского или калифорнийского судна, которое отправилось по своим делам. Если бы рейды духовного океана можно было так же тралить, какие ржавые лапы обманутой надежды и порванные якорные цепи веры могли бы снова быть подняты на борт! Достаточно, чтобы потопить судно нашедшего или оснастить новые флоты до скончания времен. Дно моря усеяно якорями, некоторые глубже, некоторые мельче, и попеременно покрывается и открывается песком, возможно, с небольшой длиной железного каната, все еще прикрепленного — к которому, где другой конец? Так много незаконченных историй, которые будут продолжены в другой раз. Итак, если бы у нас были водолазные колокола, приспособленные к духовным глубинам, мы увидели бы якоря с прикрепленными к ним канатами, густо, как угри в уксусе, все тщетно извивающиеся к своей удерживающей почве. Но это не сокровище для нас, которое потерял другой человек; скорее, для нас искать то, что никто другой не нашел или не может найти — не быть чатемцами, тралящими якоря.

Летопись этого ненасытного берега! Кто мог бы ее написать, если не потерпевший кораблекрушение моряк? Сколько из тех, кто видел его, видели его лишь посреди опасности и бедствия, как последнюю полоску земли, которую созерцали их смертные очи. Подумайте о том, сколько страданий повидала одна лишь эта коса. Древние изобразили бы ее морским чудовищем с разверстой пастью, более страшным, чем Сцилла и Харибда. Один житель Труро рассказал мне, что примерно через две недели после того, как «Сент-Джон» потерпел крушение у Кохассета, он нашел на берегу у Клэй-Паундс два тела. Это были мужчина и дородная женщина. На мужчине были толстые сапоги, хотя головы не было, но она «лежала рядом». Нашедшему потребовалось несколько недель, чтобы оправиться от увиденного. Возможно, они были мужем и женой, и то, что соединил Бог, океанские течения не смогли разъединить. И все же, какими незначительными случайностями они могли быть связаны в своем дрейфе поначалу. Некоторые тела тех пассажиров были подобраны далеко в море, уложены в ящики и затоплены; некоторые были вынесены на берег и погребены. У кораблекрушения больше последствий, чем замечают страховщики. Гольфстрим может вернуть некоторых на родные берега или оставить в какой-нибудь укромной пещере Океана, где время и стихии напишут новые загадки их костями. Но вернемся снова на сушу.

На этом берегу, над глинистым слоем, летом я насчитал две сотни нор береговой ласточки на участке длиной в шесть род, и по меньшей мере тысяча взрослых птиц кружилась в пределах расстояния втрое большего, щебеча над прибоем. Раньше я никогда не связывал их в своих мыслях с пляжем. Один маленький мальчик, промышлявший разорением гнезд, добыл восемьдесят яиц ласточек! Не говорите об этом Обществу покровительства животным. На глине внизу было много птенцов, которые выпали из гнезд и погибли. Также по сухим полям прыгало множество черных дроздов, а полевые ржанки гнездились совсем рядом с маяком. Смотритель однажды отрезал одной из них крыло во время косьбы, когда она сидела там на яйцах. Это место также является излюбленным курортом для охотников осенью, чтобы стрелять золотистых ржанок. Как вокруг прудов можно увидеть стрекоз, бабочек и т. д., так и здесь, к моему удивлению, в то же время года я видел огромных стрекоз, пропорционально больших или почти размером с мой палец, непрестанно курсирующих вдоль кромки берега, а также бабочек, порхающих над ним, и я никогда не видел так много майских жуков и различных видов жуков, как те, что устилали пляж. По-видимому, они перелетели через берег ночью и не смогли подняться снова, а некоторые, возможно, упали в море и были выброшены на берег. Возможно, их отчасти привлекали огни маяка.

Клэй-Паундс — более плодородная местность, чем обычно. Мы видели здесь несколько неплохих участков с корнеплодами и кукурузой. Как это обычно бывает на Кейпе, растения имели мало стеблей или листьев, но удивительно быстро шли в семена. Кукуруза была едва ли не вдвое ниже, чем в глубине страны, однако початки были крупными и полными, и один фермер сказал нам, что может собрать сорок бушелей с акра без удобрений и шестьдесят с ними. Колосья ржи также были удивительно крупными. Ирга (Amelanchier), приморская слива и голубика (Vaccinium Pennsylvanicum), подобно яблоням и дубам, были очень низкорослыми, стелющимися по песку, но в то же время очень плодоносными. Голубика была высотой всего в дюйм или два, и ее плоды часто лежали на земле, так что вы не подозревали о присутствии кустов, даже на этих голых холмах, пока не наступали на них. Я подумал, что это плодородие должно быть связано главным образом с обилием влаги в атмосфере, ибо я заметил, что та немногочисленная трава, что была, по утрам была удивительно покрыта росой, а летом густые, сковывающие туманы часто держатся до полудня, превращая бороду человека в мокрый платок на горле, и старейший житель может сбиться с пути в двух шагах от своего дома или быть вынужденным следовать вдоль берега в качестве ориентира. Кирпичный дом, пристроенный к маяку, был чрезвычайно сырым в то время года, и писчая бумага теряла в нем всю свою жесткость. Невозможно было высушить полотенце после купания или засушить цветы, чтобы они не заплесневели. Воздух был настолько влажным, что нам редко хотелось пить, хотя мы в любое время могли почувствовать вкус соли на своих губах. Соль редко использовали за столом, и наш хозяин сказал нам, что его скот неизменно отказывался от нее, когда ее предлагали, они получали ее так много с травой и с каждым вдохом, но он сказал, что больной конь или только что привезенный из сельской местности иногда делал большой глоток соленой воды, и, казалось, любил ее и чувствовал себя лучше.

Удивительно было видеть, сколько воды содержалось в верхушечной почке приморского золотарника, растущего в песке в начале июля, а также как репа, свекла, морковь и т. д. процветали даже в чистом песке. Человек, путешествовавший по берегу недалеко оттуда незадолго до нас, заметил что-то зеленое, растущее в чистом песке пляжа, как раз на уровне прилива, и, подойдя ближе, обнаружил, что это грядка свеклы, энергично растущая, вероятно, из семян, вымытых из «Франклина». Также свекла и репа всходили в морских водорослях, используемых в качестве удобрения во многих частях Кейпа. Это наводит на мысль о том, как различные растения могли распространяться по миру на далекие острова и континенты. Суда с семенами в грузах, направлявшиеся в определенные порты, где, возможно, они не были нужны, терпели крушение на пустынных островах, и хотя их экипажи погибали, некоторые из их семян сохранялись. Из многих видов немногие находили почву и климат, подходящие для них, акклиматизировались и, возможно, в конце концов вытесняли местные растения, тем самым подготавливая землю для обитания человека. Нет худа без добра, и в свое время прискорбные кораблекрушения могут таким образом привнести новое растение в запас континента и оказаться в целом непреходящим благословением для его жителей. Или ветры и течения могли бы совершить то же самое без вмешательства человека. Что же на самом деле представляют собой различные суккуленты, растущие на пляже, как не такие грядки свеклы и репы, возникшие первоначально из семян, которые, возможно, были брошены в воды для этой цели, хотя мы не знаем того «Франклина», из которого они вышли? В древние времена некий мистер Белл (?) плыл этим путем в своем ковчеге с семенами гулявника, солянки, песчанки, песколюба, морского укропа, восковницы, полыни и т. д., все аккуратно подписано с инструкциями, намереваясь основать где-нибудь питомник; и разве питомник не был основан, хотя он думал, что потерпел неудачу?

Вокруг маяка летом я наблюдал хорошенькую истод многобрачный (Polygala polygama), стелющуюся лучами плоско по земле, белые пастбищные чертополохи (Cirsium pumilum), а среди кустарника смилакс сизый (Smilax glauca), о котором обычно говорят, что он не растет так далеко на севере; около края береговых откосов примерно в полумиле к югу водяника Конрада (Empetrum Conradii), для которой Плимут является единственным местом в Массачусетсе, обычно упоминаемым, образует красивые зеленые холмики четыре или пять футов в диаметре и один фут высотой — мягкие, пружинистые постели для путника. Позже я видел ее в Провинстауне, но красивее всех очный цвет полевой, или «бедняцкий барометр» (Anagallis arvensis), приветствует вас в хорошую погоду почти на каждом квадратном ярде песка. Из Ярмута я получил хризопсис серповидный (Chrysopsis falcata) (золотая астра) и вакциниум тычинковый (Vaccinium stamineum) (черника-оленья или «индейская черника») с несъедобными плодами, иногда размером с клюкву (7 сентября).

Маяк Хайленд

Маяк Хайленд, где мы остановились, представляет собой солидное на вид кирпичное здание, выкрашенное в белый цвет и увенчанное железным колпаком. К нему пристроено жилище смотрителя, одноэтажное, также кирпичное, построенное правительством. Поскольку мы собирались провести ночь на маяке, мы хотели получить максимум от столь необычного опыта и поэтому сказали нашему хозяине, что хотели бы сопровождать его, когда он пойдет зажигать огни. При довольно раннем свете свечи он зажег небольшую японскую лампу, позволив ей дымить немного больше, чем нам нравится в обычных случаях, и велел нам следовать за ним. Он повел нас сначала через свою спальню, которая была расположена ближе всего к маяку, а затем через длинный, узкий, крытый проход между побеленными стенами, похожий на тюремный коридор, в нижнюю часть маяка, где вокруг было расставлено много больших бочек с маслом; оттуда мы поднялись по извилистой и открытой железной лестнице, с постоянно усиливающимся запахом масла и лампового дыма, к люку в железном полу и через него в фонарное помещение. Это было опрятное здание, где все было в идеальном порядке, и не было опасности, что что-либо заржавеет там из-за нехватки масла. Свет состоял из пятнадцати ламп Арганда, помещенных внутри гладких вогнутых отражателей диаметром двадцать один дюйм и расположенных двумя горизонтальными кругами один над другим, обращенными во все стороны, кроме как прямо вниз на Кейп. Они были окружены на расстоянии двух или трех футов большими окнами из листового стекла, которые бросали вызов штормам, с железными переплетами, на которых покоился железный колпак. Все железные детали, кроме пола, были выкрашены в белый цвет. И таким образом маяк был завершен. Мы медленно ходили по этому узкому пространству, пока смотритель зажигал каждую лампу по очереди, беседуя с ним в тот самый момент, когда многие моряки в глубине видели зажжение маяка Хайленд. Его обязанностью было наполнять, подрезать и зажигать лампы, а также поддерживать блеск отражателей. Он наполнял их каждое утро и подрезал обычно один раз в течение ночи. Он жаловался на качество масла, которое поставлялось. Этот дом потребляет около восьмисот галлонов в год, которые стоят не намного меньше одного доллара за галлон; но, возможно, несколько жизней было бы спасено, если бы предоставлялось лучшее масло. Другой смотритель маяка сказал, что такая же доля зимнего масла отправлялась на самый южный маяк в Союзе, как и на самый северный. Раньше, когда на этом маяке были окна с маленькими и тонкими стеклами, сильный шторм иногда разбивал стекло, и тогда они были вынуждены в спешке ставить деревянную ставню, чтобы спасти свои огни и отражатели — и иногда во время бурь, когда моряк больше всего нуждался в их руководстве, они таким образом почти превращали маяк в темный фонарь, который излучал лишь несколько слабых лучей, и те обычно на сушу или подветренную сторону. Он говорил о беспокойстве и чувстве ответственности, которые он испытывал в холодные и штормовые ночи зимой; когда он знал, что многие бедняги зависят от него, а его лампы горели тускло, так как масло застывало. Иногда он был вынужден подогревать масло в чайнике у себя в доме в полночь и наполнять лампы снова — ибо он не мог развести огонь на маяке, это вызывало такой пот на окнах. Его преемник сказал мне, что в таком случае он не мог поддерживать слишком сильный огонь. Все это из-за того, что масло было плохим. Правительство освещает моряков на своем зимнем побережье летним маслом, чтобы сэкономить расходы! Это была, безусловно, летняя милость.

Преемник этого смотрителя, который любезно принимал меня в следующем году, заявил, что в одну чрезвычайно холодную ночь, когда этот и все соседние маяки горели на летнем масле, но он был достаточно предусмотрителен, чтобы приберечь немного зимнего масла на случай чрезвычайных ситуаций, он проснулся от беспокойства и обнаружил, что его масло застыло, а огни почти погасли; и когда после многочасовых усилий ему удалось пополнить свои резервуары зимним маслом у фитиля и с трудом заставить их гореть, он выглянул наружу и обнаружил, что другие огни в округе, которые обычно были видны ему, погасли, и позже он услышал, что огни Памет-Ривер и Биллингсгейт также были погашены.

Наш хозяин сказал, что иней на окнах также доставлял ему много хлопот, а в душные летние ночи мотыльки покрывали их и приглушали его огни; иногда даже маленькие птицы врезались в толстое листовое стекло и утром их находили на земле внизу со сломанными шеями. Весной 1855 года он нашел девятнадцать маленьких желтых птичек, возможно, щеглов или миртовых певунов, лежащих таким образом мертвыми вокруг маяка; и иногда осенью он видел, где золотистая ржанка ударялась о стекло ночью и оставляла пух и жирную часть своей грудки на нем.

Так он боролся всеми способами, чтобы его свет продолжал сиять перед людьми. Безусловно, у смотрителя маяка ответственная, пусть и легкая, должность. Когда его лампа гаснет, гаснет и он сам; или, в крайнем случае, прощается только один такой несчастный случай.

Я подумал, что жаль, что какой-нибудь бедный студент не живет там, чтобы воспользоваться всем этим светом, поскольку он не обокрал бы моряка. «Ну, — сказал он, — я иногда прихожу сюда и читаю газету, когда они шумят внизу». Подумайте о пятнадцати лампах Арганда, чтобы читать газету! Правительственное масло! — света достаточно, возможно, чтобы читать Конституцию! Я подумал, что при таком свете он должен читать не меньше, чем свою Библию. У меня был однокурсник, который готовился к колледжу при лампах маяка, что было большим светом, как мы думаем, чем тот, что предоставлял Университет.

Когда мы спустились и отошли на дюжину род от маяка, мы обнаружили, что не можем получить полную силу его света на узкой полоске земли между ним и берегом, будучи слишком низко для фокуса, и мы видели только множество слабых и безлучевых звезд; но в сорока род вглубь страны мы могли читать, хотя все еще были обязаны только одной лампе. Каждый отражатель испускал отдельный «веер» света — один светил на ветряную мельницу, а другой в лощину, в то время как промежуточные пространства были в тени. Говорят, что этот свет виден на двадцать морских миль и более с расстояния пятнадцати футов над уровнем моря. Мы могли видеть вращающийся свет на Рейс-Пойнт, оконечности Кейпа, примерно в девяти милях, а также свет на Лонг-Пойнт, у входа в гавань Провинстауна, и один из далеких огней гавани Плимута, через залив, почти в створе с последним, как звезда на горизонте. Смотритель думал, что другой Плимутский огонь скрыт, находясь точно в створе с огнем Лонг-Пойнт. Он сказал нам, что моряка иногда сбивал с толку фонарь скумбриевой флотилии, который боялся, что его протаранят ночью, или даже свет коттеджа, принимая их за какой-нибудь хорошо известный огонь на побережье, и, когда он обнаруживал свою ошибку, он имел обыкновение без причины проклинать благоразумного рыбака или бодрствующего жителя коттеджа.

Хотя однажды было заявлено, что Провидение поместило эту массу глины здесь специально для того, чтобы построить маяк, смотритель сказал, что маяк следовало построить на полмили южнее, где побережье начинает изгибаться и где свет можно было бы видеть одновременно с огнями Носет и отличать их от них. Сейчас они говорят о строительстве одного там. Случается, что нынешний теперь более бесполезен, так близко к оконечности Кейпа, потому что с тех пор там были построены другие маяки.

Среди многих правил Совета по маякам, висящих здесь на стене, многие из них, возможно, превосходны, если бы здесь был расквартирован полк для их выполнения, есть одно, требующее от смотрителя вести учет количества судов, проходящих мимо его огня в течение дня. Но в поле зрения одновременно находится сотня судов, идущих во всех направлениях, многие на самом краю горизонта, и у него должно быть больше глаз, чем у Аргуса, и он должен быть гораздо дальновиднее, чтобы сказать, какие из них проходят мимо его огня. Это занятие в некоторых отношениях лучше всего подходит привычкам чаек, которые курсируют здесь вверх и вниз и кружат над морем.

Следующий смотритель рассказал мне, что 8 июня, в особенно ясное и прекрасное утро, он встал примерно за полчаса до восхода солнца и, имея немного свободного времени, ибо его обычаем было гасить огни на восходе, пошел к берегу, чтобы посмотреть, что он может найти. Когда он добрался до края берега, он посмотрел вверх и к своему изумлению увидел солнце, встающее и уже частично над горизонтом. Думая, что его часы спешат, он поспешил назад, и хотя по часам было еще слишком рано, погасил свои лампы, и когда он закончил и спустился, он выглянул в окно и к еще большему своему изумлению увидел солнце точно там, где оно было раньше, на две трети над горизонтом. Он показал мне, где его лучи падали на стену через комнату. Он принялся разводить огонь, и когда закончил, солнце все еще было на той же высоте. После чего, больше не доверяя своим глазам, он позвал жену посмотреть на него, и она тоже увидела его. В океане были видны суда, и их экипажи, сказал он, тоже должны были видеть его, ибо его лучи падали на них. Оно оставалось на этой высоте около пятнадцати минут по часам, а затем взошло как обычно, и ничего более необычного в тот день не произошло. Хотя он привык к побережью, он никогда раньше не видел и не слышал о таком явлении. Я предположил, что на горизонте могло быть облако, невидимое для него, которое поднялось вместе с солнцем, и его часы были лишь такими же точными, как в среднем; или, возможно, поскольку он отрицал возможность этого, это было такое марево солнца, которое, как говорят, случается на озере Верхнем и в других местах. Сэр Джон Франклин, например, говорит в своем «Повествовании», что когда он был на берегу Полярного моря, горизонтальная рефракция однажды утром варьировалась настолько, что «верхний край солнца дважды появлялся на горизонте, прежде чем окончательно взошел».

Он, безусловно, должен быть сыном Авроры, для которого солнце мареет, когда есть так много миллионов, для которых оно скорее мрачнеет или которые никогда не видят его до часа после того, как оно взошло. Но нам, старым служакам, подобает держать наши лампы подрезанными и горящими до последнего, а не полагаться на марево солнца.

Этот смотритель отметил, что центр пламени должен быть точно напротив центра отражателей, и что, соответственно, если он не будет осторожен, чтобы опустить фитили утром, солнце, падающее на отражатели на южной стороне здания, подожжет их, как зажигательное стекло, в самый холодный день, и он посмотрит вверх в полдень и увидит, что они все зажжены! Когда ваш свет готов давать свет, он готовнее всего принять его, и солнце зажжет его. Его преемник сказал, что он никогда не знал, чтобы они вспыхивали в таком случае, а просто дымили.

Я видел, что это место чудес. В морской туман или неглубокий туман, пока я был там следующим летом, когда над головой было ясно, край берега в двадцати род расстояния казался горным пастбищем на горизонте. Я был полностью обманут этим, и тогда я мог понять, почему моряки иногда выбрасывались на берег в таких случаях, особенно ночью, полагая, что он далеко, хотя они могли видеть землю. Однажды после этого, находясь в большой устричной лодке в двух или трех сотнях миль отсюда, темной ночью, когда на суше и на воде была тонкая пелена тумана, мы подошли так близко к тому, чтобы наскочить на землю, прежде чем наш шкипер осознал это, что первым предупреждением был звук прибоя под моим локтем. Я почти мог выпрыгнуть на берег, и мы были вынуждены очень внезапно развернуться, чтобы предотвратить удар. Далекий огонь, на который мы держали курс, полагая, что это маяк в пяти или шести милях, пробивался сквозь щели рыбацкой койки не более чем в шести род расстояния.

Смотритель любезно принимал нас в своем уединенном маленьком океанском доме. Он был человеком исключительного терпения и интеллекта, который, когда наши вопросы поражали его, звенел в ответ, как колокол. Лампы маяка в нескольких футах светили прямо в мою комнату и делали ее яркой, как днем, так что я точно знал, как стоит маяк Хайленд всю ту ночь, и я не был в опасности потерпеть крушение. В отличие от последнего, здесь было тихо, как в летнюю ночь. Я думал, лежа там, полусонный и полубодрствующий, глядя вверх через окно на огни над моей головой, сколько бессонных глаз далеко в Океанском потоке — моряков всех наций, рассказывающих свои байки в течение различных вахт ночи — были направлены на мое ложе.

[1] С тех пор маяк был перестроен и показывает свет Френеля.

IX МОРЕ И ПУСТЫНЯ

Лампы маяка все еще горели, хотя теперь серебристым блеском, когда я встал, чтобы увидеть, как солнце выходит из Океана; ибо оно все еще вставало к востоку от нас; но я был убежден, что оно должно было выйти из сухого русла за этим потоком, хотя казалось, что оно выходит из воды.

«Солнце вновь коснулось полей, Поднимаясь к небесам из прекрасного текучего Глубоководного Океана».

Теперь мы видели бесчисленные паруса скумбриевых флотилий в глубине, один флот на севере только что огибал Кейп, другой стоял вниз к Чатему, и сын нашего хозяина отправился присоединиться к какому-то отставшему члену первого, который еще не покинул залив.

Перед тем как покинуть маяк, мы были вынуждены добросовестно смазать наши ботинки салом, ибо ходьба по пляжу, в соленой воде и песке, превратила их в красные и хрустящие. Чтобы уравновесить это, я заметил, что морской берег, даже там, где он илистый, как здесь нет, удивительно чист; ибо, несмотря на брызги воды и грязи и брызги моллюсков во время ходьбы к лодке и обратно, ваши лучшие черные брюки не сохраняют ни пятен, ни грязи, какие они приобрели бы от ходьбы в сельской местности.

Мы слышали, что через несколько дней после этого, когда банк Провинстауна был ограблен, быстрые эмиссары из Провинстауна делали особые запросы относительно нас на этом маяке. Действительно, они проследили нас по всему Кейпу и пришли к выводу, что мы приехали этим необычным путем вниз по задней стороне и пешком, чтобы мы могли обнаружить способ уйти с нашей добычей, когда совершим ограбление. Кейп такой длинный и узкий, и к тому же такой голый, что незнакомцу почти невозможно посетить его без ведома его жителей в целом, если только он не потерпит крушение на него ночью. Поэтому, когда произошло это ограбление, все их подозрения, по-видимому, сразу сосредоточились на нас двоих, путешественниках, которые только что прошли по нему. Если бы мы случайно не покинули Кейп так скоро, нас бы, вероятно, арестовали. Настоящими грабителями были двое молодых людей из округа Вустер, которые путешествовали с коловоротом и, как говорят, проделали свою работу очень аккуратно. Но единственный банк, в который мы заглянули, был большой песчаный банк Кейп-Кода, и мы ограбили его только на старую французскую крону, несколько ракушек и камешков, и материалы для этой истории.

Снова мы вышли на пляж на еще один день (13 октября), идя вдоль берега шумящего моря, решив впитать его в себя. Мы хотели общаться с Океаном, пока он не потерял прудоподобный вид, который он носит для деревенского жителя. Мы все еще думали, что можем видеть другую сторону. Его поверхность была еще более сверкающей, чем накануне, и мы созерцали «бесчисленные улыбки океанских волн»; хотя некоторые из них были довольно широкими ухмылками, ибо все еще дул ветер и валы разбивались в пене вдоль пляжа. Ближайший пляж к нам на другой стороне, куда мы смотрели, строго на восток, был на побережье Галисии, в Испании, чья столица Сантьяго, хотя по расчетам старых поэтов это должна была быть Атлантида или Геспериды; но небо теперь оказывается дальше на запад. Сначала мы были на траверзе той части Португалии entre Douro e Mino, а затем Галисия и порт Понтеведра открылись нам, когда мы шли вдоль; но мы не вошли, буруны были слишком высокими. Смелый мыс Финистерре, немного севернее востока, выступал к нам следующим, со своим тщетным хвастовством, ибо мы отбросили назад: — «Здесь Кейп-Код — Кейп Начало-Земли». Небольшое углубление к северу — ибо земля марела в нашем воображении из-за обычного миража — мы знали, что это Бискайский залив, и мы пели: —

«Там мы лежали до следующего дня. В Бискайском заливе О!»

Немного южнее востока был Палос, где Колумб снялся с якоря, и еще дальше столпы, которые воздвиг Геркулес; относительно которых, когда мы спрашивали во весь голос, что на них написано — ибо утреннее солнце было у нас в лицах, и мы не могли видеть отчетливо — жители кричали Ne plus ultra (не дальше), но ветер донес до нас только правду, plus ultra (дальше), и над заливом на запад эхом отдавалось ultra (дальше). Мы говорили с ними через прибой о Дальнем Западе, истинной Гесперии, ἕω πέρας или конце дня, этой Стороне Заката, где солнце гасло в Тихом океане, и мы советовали им выдернуть колья и посадить эти свои столпы на берегу Калифорнии, куда ушли все наши люди — единственное ne plus ultra теперь. На что они выглядели пристыженными на своих скалах, ибо мы выбили ветер из всех их парусов.

Мы не могли заметить, чтобы что-либо из их остатков прибивало сюда, хотя мы подобрали детскую игрушку, маленькую разобранную лодку, которая, возможно, была потеряна в Понтеведре.

Кейп становился все уже и уже по мере того, как мы приближались к его запястью между Труро и Провинстауном, и берег склонялся более решительно на запад. У истока Ист-Харбор-Крик Атлантика отделена лишь полудюжиной род песка от приливных вод Залива. От Клэй-Паундс берег выравнивался на последние десять миль до оконечности на Рейс-Пойнт, хотя самые высокие части, которые называются «островами» из-за их вида на расстоянии в море, все еще были на семьдесят или восемьдесят футов выше Атлантики и давали хороший вид на последнюю, а также постоянный вид на Залив, так как не было деревьев или холма, достаточного, чтобы прервать его. Также пески начали все больше вторгаться на землю, пока, наконец, не завладели ею полностью от моря до моря, в самой узкой части. На протяжении трех или четырех миль между Труро и Провинстауном не было жителей от берега до берега, и было всего три или четыре дома на вдвое большее расстояние.

Пока мы плелись вдоль, либо по кромке океана, где песок быстро впитывал последнюю волну, которая его намочила, либо по песчаным холмам берега, скумбриевая флотилия продолжала течь вокруг Кейпа к северу от нас, в десяти или пятнадцати милях, в бесчисленном количестве, шхуна за шхуной, пока они не образовали город на воде. Они были такими густыми, что многие казались сцепленными друг с другом; теперь все стояли на этом галсе, теперь на том. Мы видели, как хорошо новоанглийцы последовали предложениям капитана Джона Смита относительно рыболовства, сделанным в 1616 году — до какой степени они довели «это презренное ремесло рыбы», как он значительно называет его, и теперь были равны голландцам, чей пример он ставит англичанам для подражания; несмотря на то, что «в этой способности», как он говорит, «первые настолько акклиматизировались и со своими рынками сбыта настолько определенно знакомы, что нет вероятности, что они когда-либо будут превзойдены, имея две или три тысячи бусов, плоскодонок, меч-пинков, тодов и тому подобного, что воспитывает их моряков, матросов, солдат и купцов, никогда не быть вытесненными из этого ремесла и пригодными для любого другого». Мы думали, что потребовались бы все эти названия и больше, чтобы описать многочисленные суда, которые мы видели. Даже тогда, за несколько лет до того, как наши «знаменитые предки» со своими «несравненными дамами» ступили на Плимут-Рок, он писал: «Ньюфаундленд ежегодно фрахтует около восьмисот парусных судов с глупой, тощей, костлявой, бедной рыбой», хотя все их припасы должны ежегодно перевозиться из Европы. Почему бы тогда не основать здесь колонию и не выращивать эти припасы на месте? «Из всех четырех частей света, — говорит он, — которые я еще видел, не населенных, если бы я мог иметь средства для перевозки колонии, я бы предпочел жить здесь, чем где-либо еще. И если бы она не содержала себя, были бы мы только однажды сносно хорошо оснащены, пусть мы умрем с голоду». Тогда «рыбача перед вашими дверями», вы «можете каждую ночь спать спокойно на берегу, с хорошим настроением и какими угодно огнями, или, когда пожелаете, со своими женами и семьей». Уже он предвидит «новые города в Новой Англии в память об их старых» — и кто знает, что может быть обнаружено в «сердце и внутренностях» земли, «видя даже самые края» и т. д., и т. д.

Буксировка вдоль берега

Все это было достигнуто, и даже больше, и где теперь Голландия? Поистине, голландцы взяли это. Не было долгого промежутка между предложением Смита и панегириком Берка.

Все еще одна за другой скумбриевые шхуны появлялись в поле зрения вокруг оконечности Кейпа, «отбеливая всю морскую дорогу», и мы наблюдали за каждой на мгновение с нераздельным интересом. Это казалось приятным спортом. Здесь, в сельской местности, только несколько праздных мальчишек или бездельников ходят на рыбалку в дождливый день; но там казалось, что каждый здоровый мужчина и полезный мальчик в Заливе отправились на увеселительную прогулку на своих яхтах, и все в конце концов высадятся и съедят похлебку на Кейпе. Газетчик серьезно говорит вам, сколько мужчин и мальчиков этих городов заняты в китобойном, тресковом и скумбриевом промысле, сколько отправляются на банки Ньюфаундленда или побережье Лабрадора, проливы Бел-Айл или залив Шалёр (Шалор называют его моряки); как если бы я подсчитал количество мальчиков в Конкорде, которые заняты летом ловлей окуня, щуки, леща, сомика и красноперки, статистику которых никто не ведет — хотя я думаю, что это преследуется с такой же пользой для морального и интеллектуального человека (или мальчика), и, конечно, с меньшей опасностью для физического.

Один из моих товарищей по играм, который был учеником печатника и был немного шутником, спросил своего хозяина однажды днем, может ли он пойти на рыбалку, и его хозяин согласился. Его не было три месяца. Когда он вернулся, он сказал, что был на Большой банке, и снова принялся набирать текст, как будто прошел только один день.

Признаюсь, я был удивлен, обнаружив, что так много людей проводят весь свой день, ай, почти всю свою жизнь, на рыбалке. Примечательно, какое серьезное дело люди делают из добывания своих обедов, и как повсеместно безалаберность и низменный вкус находят убежище в чисто муравьиной индустрии. Лучше остаться без обеда, подумал я, чем быть так вечно рыбачащим за ним, как баклан. Конечно, если смотреть с берега, наши занятия в сельской местности кажутся ничуть не менее легкомысленными.

Я однажды сам проплыл три мили в скумбриевом круизе. Это был воскресный вечер после очень теплого дня, в который были частые грозы, и я прошел вдоль берега от Кохассета до Даксбери. Я хотел перебраться из последнего места на остров Кларка, но никакая лодка не могла сдвинуться, сказали они, на этой стадии прилива, так как они были оставлены высоко на грязи. Наконец я узнал, что трактирщик Уинсор собирается вечером на скумбрию с семью людьми и возьмет меня. Когда была сделана должная задержка, мы один за другим неторопливо побрели к берегу, как будто все еще ожидая прилива, и в резиновых сапогах, или неся обувь в руках, побрели к лодкам, каждый из экипажа нес охапку дров, а один еще и ведро нового картофеля. Затем они решили, что каждый должен принести еще по одной охапке дров, и этого будет достаточно. У них уже была бочка воды, и было еще немного в шхуне. Мы толкнули лодки на дюжину род по грязи и воде, пока они не поплыли, затем, проплыв полмили до судна, поднялись на борт, и вот мы в скумбриевой шхуне, прекрасном крепком судне в сорок три тонны, название которого я забыл. Наживка не высохла на крючках. Там была мельница, в которой они мололи скумбрию, и корыто, чтобы держать ее, и ковш с длинной ручкой, чтобы бросать ее за борт; и уже в гавани мы видели поверхность, покрытую рябью от косяков мелкой скумбрии, настоящей Scomber vernalis. Экипаж неторопливо принялся поднимать якорь и поднимать свои два паруса, при попутном, но очень слабом ветре; — и солнце теперь садилось ясно и светило на судно после гроз, я подумал, что не мог бы начать путешествие под более благоприятными знамениями. У них было четыре дори, и они обычно рыбачили в них, иначе они рыбачили с правого борта на корме, где их снасти висели наготове, по две на человека. Гик качнулся раз или два, и Уинсор выбросил за борт грязный сок скумбрии, смешанный с дождевой водой, который оставался в его корыте, а затем мы собрались вокруг рулевого и рассказывали истории. Я помню, что на компас влияло железо в его окрестностях, и он отклонялся на несколько градусов. Среди нас был один, только что вернувшийся из Калифорнии, который теперь ехал пассажиром ради своего здоровья и развлечения. Они ожидали отсутствовать около недели, начать рыбалку на следующее утро и доставить свою рыбу свежей в Бостон. Они высадили меня на острове Кларка, где высадились пилигримы, ибо мои спутники хотели получить немного молока для путешествия. Но я видел все это. Остальное было только выходом в море и ловлей скумбрии. Более того, было хорошо, что я не остался с ними, учитывая небольшое количество припасов, которые они взяли.

Теперь я видел скумбриевую флотилию на ее месте лова, хотя поначалу не осознавал этого. Так что мой опыт был полным.

Сегодня было еще холоднее и ветренее, чем раньше, и мы часто были рады укрыться за песчаным холмом. Ни один из элементов не отдыхал. На пляже царит непрерывная активность, всегда что-то происходит, в шторм и в штиль, зимой и летом, ночью и днем. Даже сидячий человек здесь наслаждается широтой обзора, которая почти эквивалентна движению. В ясную погоду самый ленивый может взглянуть через Залив до самого Плимута одним взглядом, или через Атлантику так далеко, как достигает человеческое зрение, просто подняв веки; или если он слишком ленив, чтобы смотреть вообще, он едва ли может не слышать непрерывный плеск и рев прибоя. Беспокойный океан может в любой момент выбросить кита или потерпевшее крушение судно к вашим ногам. Все репортеры в мире, самые быстрые стенографисты, не могли бы сообщить новости, которые он приносит. Ни одно существо не могло двигаться медленно там, где вокруг было так много жизни. Немногие мародеры либо уходили, либо приходили, и корабли, и песочники, и кричащие чайки над головой; ничто не стояло на месте, кроме берега. Маленькие пляжные птички пробегали мимо близко к кромке воды или останавливались лишь на мгновение, чтобы проглотить свою пищу, в такт стихиям. Я удивлялся, как они вообще привыкли к морю, что отважились так близко к волнам. Таких крошечных обитателей породила земля! кроме одной лисы. И что могла сделать лиса, глядя на Атлантику с того высокого берега? Что такое море для лисы? Иногда мы встречали мародера с его тележкой и собакой — и слабый лай его собаки на нас, путников, слышимый сквозь рев прибоя, звучал смехотворно слабо. Видеть маленькую дрожащую изящную дворняжку, стоящую на краю океана и безрезультатно лающую на пляжную птичку, посреди рева Атлантики! Прийти с намерением лаять на кита, возможно! Этот звук подойдет для скотных дворов. Все собаки выглядели неуместно там, голые и как будто дрожащие от необъятности; и я подумал, что их бы там не было, если бы не присутствие их хозяев. Еще меньше можно было подумать о кошке, направляющей свои шаги в ту сторону и трясущей своей мокрой лапой над Атлантикой; но даже это случается иногда, говорят мне. Летом я видел нежных птенцов ржанки, похожих на только что вылупившихся цыплят, просто комочки пуха на двух ногах, бегающих стайками, со слабым писком, вдоль кромки волн. Я привык видеть стаи полудиких собак, преследующих одинокий пляж на южном берегу Статен-Айленда, в Нью-Йоркской бухте, ради падали, там выброшенной; и я помню, что однажды, когда долгое время я слышал яростный лай в высокой траве болота, стая из полудюжины больших собак вырвалась на пляж, преследуя маленькую, которая побежала прямо ко мне за защитой, и я предоставил ее с помощью нескольких камней, хотя и с некоторым риском для себя; но на следующий день маленькая была первой, кто лаял на меня. В этих обстоятельствах я не мог не вспомнить слова поэта: —

«Дуй, дуй, зимний ветер, Ты не так недобр, Как его неблагодарность; Твой зуб не так остер, Потому что ты не виден, Хотя твое дыхание грубо. Замерзай, замерзай, горькое небо, Ты не кусаешь так близко, Как забытые благодеяния; Хотя ты искривляешь воды, Твое жало не так остро, Как друг, не вспомненный».

Иногда, когда я приближался к туше лошади или быка, лежащей на пляже там, где не было видно ни одного живого существа, собака неожиданно появлялась из нее и ускользала с полным ртом падали.

Морской берег — это своего рода нейтральная территория, наиболее выгодная точка, с которой можно созерцать этот мир. Это даже тривиальное место. Волны, вечно катящиеся к суше, слишком много путешествовали и неукротимы, чтобы быть знакомыми. Ползая вдоль бесконечного пляжа посреди солнечного шквала и пены, нам приходит в голову, что мы тоже являемся продуктом морской слизи.

Это дикое, заросшее место, и в нем нет лести. Усеянное крабами, мечехвостами и морскими черенками, и всем, что выбрасывает море — огромный морг, где изголодавшиеся собаки могут бродить стаями, а вороны прилетают ежедневно, чтобы собрать гроши, которые оставляет им прилив. Туши людей и зверей вместе лежат величественно на его полке, гниют и белеют на солнце и волнах, и каждый прилив переворачивает их в их постелях и подтыкает свежий песок под них. Там голая Природа, бесчеловечно искренняя, не тратящая ни мысли на человека, грызущая скалистый берег, где чайки кружатся посреди брызг.

Мы видели сегодня до полудня то, что на расстоянии выглядело как выбеленное бревно с веткой, все еще оставшейся на нем. Это оказалась одна из основных костей кита, чья туша, будучи очищенной от жира в море и пущенной по воле волн, была выброшена на берег несколько месяцев назад. Случилось так, что это было самым убедительным доказательством, которое мы встретили, чтобы доказать то, что утверждают копенгагенские антиквары, что эти берега были Furdustrandas, мимо которых Торхалл, спутник Торфинна во время его экспедиции в Винланд в 1007 году, проплыл с отвращением. По-видимому, после того, как они покинули Кейп и исследовали страну вокруг Страум-Фьордра (Баззардс-Бэй!), Торхалл, который был разочарован тем, что не получил вина, чтобы выпить там, решил плыть на север снова в поисках Винланда. Хотя антиквары дали нам оригинальный исландский, я предпочитаю цитировать их перевод, поскольку их латынь — единственная, которая, как я знаю, была нацелена на Кейп-Код.

«Cum parati erant, sublato velo, cecinit Thorhallus: Eò redeamus, ubi conterranei sunt nostri! faciamus aliter, expansi arenosi peritum, lata navis explorare curricula: dum procellam incitantes gladii moræ impatientes, qui terram collaudant, Furdustrandas inhabitant et coquunt balænas».

Другими словами: «Когда они были готовы и их парус поднят, Торхалл пел: Вернемся туда, где наши соотечественники. Давайте сделаем птицу [1] искусной летать через небо песка [2], чтобы исследовать широкий путь кораблей; в то время как воины, которые побуждают к буре мечей [3], которые хвалят землю, населяют Чудо-Берега и готовят китов». И так он поплыл на север мимо Кейп-Кода, как говорят антиквары, «и потерпел кораблекрушение в Ирландии».

Хотя когда-то здесь выбрасывало больше китов, я думаю, что никогда не было более дико, чем сейчас. Мы не связываем идею древности с океаном, и не удивляемся, как он выглядел тысячу лет назад, как мы делаем это с землей, ибо он был одинаково диким и непостижимым всегда. Индейцы не оставили следов на его поверхности, но он одинаков для цивилизованного человека и дикаря. Изменился только вид берега. Океан — это пустыня, достигающая вокруг земного шара, более дикая, чем бенгальские джунгли, и более полная монстров, омывающая самые причалы наших городов и сады наших приморских резиденций. Змеи, медведи, гиены, тигры быстро исчезают по мере продвижения цивилизации, но самый густонаселенный и цивилизованный город не может отпугнуть акулу далеко от своих причалов. Он не более продвинут, чем Сингапур с его тиграми в этом отношении. Бостонские газеты никогда не говорили мне, что в гавани есть тюлени. Я всегда связывал их с эскимосами и другими чужеземными людьми. И все же из окон гостиной вдоль всего побережья вы можете видеть семьи их, резвящихся на отмелях. Они были такими же странными для меня, как был бы русал. Дамы, которые никогда не гуляют в лесу, плавают по морю. Выйти в море! Почему, это значит получить опыт Ноя — осознать потоп. Каждое судно — это ковчег.

Мы не видели заборов, когда шли по пляжу, никаких березовых жердей, самых высоких из рельсов, выступающих в море, чтобы удержать коров от хождения вокруг, ничего, что напоминало бы нам, что человек был владельцем берега. И все же житель Труро сказал нам, что владельцы земли на восточной стороне этого города считаются владеющими пляжем, чтобы они могли иметь контроль над ним настолько, чтобы защитить себя от посягательств песка и песколюба — ибо даже этот друг иногда рассматривается как враг; но он сказал, что это не так на стороне Залива. Также я видел в защищенных частях Залива временные заборы, идущие до уровня отлива, столбы которых установлены в порогах или шпалах, расположенных поперечно.

После того как мы шли много часов, скумбриевая флотилия все еще висела на северном горизонте почти в том же направлении, но дальше, корпус вниз. Хотя их паруса были подняты, они никогда не уплывали, и не вставали на якорь, но стояли на различных галсах так близко друг к другу, как суда в гавани, и мы в своем невежестве думали, что они терпеливо борются со встречными ветрами, двигаясь на восток; но позже мы узнали, что они были даже тогда на своем месте лова, и что они ловили скумбрию, не убирая свои гроты и не вставая на якорь, «свежий бриз» (отсюда называемый скумбриевым бризом) «считается», как говорит один, «наиболее благоприятным» для этой цели. Мы насчитали около двухсот парусных скумбриевых судов в пределах одной небольшой дуги горизонта, и почти равное количество исчезло на юге. Так они висели вокруг оконечности Кейпа, как мотыльки вокруг свечи; огни на Рейс-Пойнт и Лонг-Пойнт были яркими свечами для них ночью — и на этом расстоянии они выглядели красивыми и белыми, как будто они еще не влетели в свет, но ближе к делу позже, мы видели, как некоторые из них раньше опалили свои крылья и тела.

Деревня кажется такой, когда все её трудоспособные мужчины вместе пашут океан, словно общее поле. В Северном Труро женщины и девушки могут сидеть у своих дверей и видеть, как их мужья и братья собирают урожай скумбрии в пятнадцати или двадцати милях от берега, среди сотен белых «уборочных фургонов», точно так же, как в сельской местности жены фермеров иногда видят своих мужей, работающих на дальнем склоне холма. Но звук обеденного рожка не долетит до уха рыбака.

Миновав самую узкую часть «талии» Кейп-Кода, хотя всё ещё находясь в Труро — ведь этот городок тянется вдоль берега около двенадцати миль, — мы перешли на сторону залива, до которой было не более полумили, чтобы провести полдень на ближайшем поросшем кустарником песчаном холме в Провинстауне, называемом горой Арарат, которая возвышается на сто футов над океаном. По пути туда нам довелось полюбоваться разнообразными прекрасными формами и цветами песка, и мы заметили интересный мираж, который, как я впоследствии узнал, Хичкок также наблюдал на песках Кейпа. Мы пересекали неглубокую долину в Пустыне, где гладкий и безупречный песок со всех сторон полого поднимался к горизонту, а в самой низкой части тянулась длинная цепь прозрачных, но мелких луж. Когда мы приближались к ним, чтобы напиться, двигаясь по диагонали через долину, они казались наклоненными под небольшим, но отчетливым углом к горизонту, хотя были ясно и широко соединены друг с другом, и не было ни малейшей ряби, которая указывала бы на течение; так что к тому времени, как мы добрались до удобного места у одной из них, нам казалось, что мы поднялись на несколько футов. Они словно по волшебству лежали на склоне долины, как зеркало, оставленное в наклонном положении. Это был весьма красивый мираж для провинстаунской пустыни, но он не дотягивал до того, что на санскрите называется «жаждой газели», поскольку здесь в основе была настоящая вода, и в конце концов мы смогли утолить свою жажду.

Профессор Рафн из Копенгагена полагает, что мираж, который я заметил, но о котором старый житель Провинстауна, которому я упомянул об этом, никогда не видел и не слышал, имел какое-то отношение к названию «Furdustrandas», то есть «Чудо-берега», данному, как я уже говорил, в старом исландском описании экспедиции Торфинна в Винланд в 1007 году той части побережья, на которую он высадился. Но эти пески более примечательны своей протяженностью, нежели миражами, которые свойственны всем пустыням, и причина названия, которую сами норманны приводят — «потому что потребовалось много времени, чтобы проплыть мимо них», — является достаточной и более применимой к этим берегам. Впрочем, если бы вы проплыли весь путь от Гренландии до залива Баззардс вдоль побережья, вы бы увидели немало песчаных пляжей. Но видел ли Торфинн здесь мираж или нет, Торо, один из той же семьи, видел; и, возможно, именно потому, что Лейф Счастливый в предыдущем плавании снял Торера и его людей со скалы посреди моря, Торо и родился, чтобы увидеть его.

Это был не единственный мираж, который я видел на Кейпе. Та половина пляжа, что прилегает к берегу, обычно ровная или почти ровная, в то время как другая наклонена к воде. Когда я шел по краю берега в Уэллфлите на закате, мне показалось, что внутренняя половина пляжа поднимается вверх к воде, встречаясь с другой и образуя гребень высотой десять или двенадцать футов на всем протяжении берега, причем всегда более высокий напротив того места, где я стоял; и я не был убежден в обратном, пока не спустился с берега, хотя затененные контуры, оставленные волнами предыдущего прилива лишь на полпути вниз по кажущемуся склону, могли бы научить меня лучшему. Чужестранец легко может заметить то, что странно для старейшего жителя, ибо странное — это его удел. Старый устричник, говоря об охоте на чаек, сказал, что нужно целиться ниже, когда стреляешь вниз с берега.

Сосед рассказал мне, что однажды в августе, глядя в подзорную трубу с Ношона на суда, плывшие недалеко от Мартас-Винъярд, вода вокруг них казалась совершенно гладкой, так что они отражались в ней, и все же их полные паруса доказывали, что она должна быть в ряби, и те, кто был с ним, подумали, что это мираж, то есть отражение от дымки.

С вышеупомянутого песчаного холма мы обозрели Провинстаун и его гавань, ныне опустевшую от судов, а также широкое пространство океана. Поскольку мы не хотели входить в Провинстаун до наступления темноты, хотя было холодно и ветрено, мы вернулись через Пустыни к Атлантической стороне и снова пошли вдоль пляжа почти до Рейс-Пойнт, все еще жадные до морского влияния. Все это время было не так спокойно, как может предположить читатель, но дуло, дуло, дуло — ревело, ревело, ревело — топало, топало, топало — без перерыва. Берег теперь тянулся почти с востока на запад.

Перед закатом, уже увидев возвращающуюся в залив скумбриевую флотилию, мы покинули морской берег к северу от Провинстауна и направились через Пустыню к восточной оконечности города. С первого высокого песчаного холма, покрытого до самой вершины песколюбом и кустарником, на краю пустыни, мы обозрели поросшую кустарником холмистую и болотистую местность, которая окружает Провинстаун с севера и в некоторой степени защищает его от наступающего песка. Несмотря на всеобщую бесплодность и близость пустыни, я никогда не видел осеннего пейзажа, раскрашенного так прекрасно, как этот. Это было похоже на самый богатый ковер, какой только можно вообразить, расстеленный по неровной поверхности; никакой дамаст, ни бархат, ни тирский пурпур или ткани, ни работа любого ткацкого станка никогда не могли бы сравниться с ним. Там был невероятно яркий красный цвет черники и красновато-коричневый цвет восковника, смешанные с яркой и живой зеленью маленьких сосен, а также более тусклой зеленью восковника, гаультерии и сливы, желтовато-зеленым цветом кустарникового дуба и разнообразными золотистыми, желтыми и палевыми оттенками березы, клена и осины — каждый создавал свой узор, а посреди них несколько желтых песчаных оползней на склонах холмов выглядели как белый пол, видимый сквозь прорехи в ковре. Приехав из сельской местности, как я, и увидев много осенних лесов, это было, пожалуй, самое новое и примечательное зрелище, которое я видел на Кейпе. Вероятно, яркость оттенков усиливалась контрастом с песком, окружавшим этот участок. Это была часть убранства Кейп-Кода. Мы днями ходили по длинной и унылой веранде, которая тянется вдоль ее Атлантической стороны, затем по песчаному полу ее залов, а теперь нас вводили в ее будуар. Сотни белых парусов, теснящихся вокруг Лонг-Пойнт в гавань Провинстауна, видимые поверх раскрашенных холмов впереди, выглядели как игрушечные корабли на каминной полке.

Особенность этого осеннего пейзажа заключалась в низкорослости и густоте кустарника, не меньше, чем в яркости оттенков. Он был похож на плотную шерстяную ткань или руно и выглядел так, будто великан мог взять его за край, или, скорее, за бахрому с кисточками, которая волочилась по песку, и встряхнуть, хотя встряхивать его не было нужды. Но, без сомнения, в этом случае полетела бы пыль, ибо немало ее скопилось под ним. Не такой ли осенний пейзаж навел нас на мысль о наших ярких коврах и половиках? Впредь, когда я буду смотреть на более богатый, чем обычно, ковер и изучать его узоры, я буду думать: вот черничные холмы, а вот более густые заросли гаультерии и голубики: вот участки кустарникового дуба и восковника, вот клены, березы и сосны. Какие еще красители могут сравниться с этими? Это были более теплые цвета, чем те, что я связывал с побережьем Новой Англии.

Миновав болото, полное гаультерии, и взобравшись на несколько холмов, покрытых кустарниковым дубом, без тропы, где потерпевшие кораблекрушение люди рисковали погибнуть ночью, мы спустились к восточной оконечности четырех досок, которые тянутся вдоль всей длины улицы Провинстауна. Этот город, последний на Кейпе, расположен в основном на одной улице вдоль изогнутого пляжа, выходящего на юго-восток. Песчаные холмы, покрытые кустарником и перемежающиеся болотами и прудами, поднимались непосредственно за ним в форме полумесяца, который имеет от полумили до мили или более в ширину посередине, а за ними находится пустыня, составляющая большую часть его территории, простирающаяся к морю на восток, запад и север. Город компактно построен в узком пространстве, от десяти до пятидесяти стержней глубиной, между гаванью и песчаными холмами, и в то время насчитывал около двадцати шестисот жителей. Дома, в которых более современный и претенциозный стиль в конце концов возобладал над рыбацкой хижиной, стоят на внутренней или дощатой стороне улицы, а рыбные и складские дома, с живописными ветряными мельницами солеварен — на стороне воды. Узкая часть пляжа между ними, образующая улицу, шириной около восемнадцати футов, единственная, где одна повозка могла разъехаться с другой, если бы в городе было больше одной повозки, выглядела гораздо «тяжелее», чем любая часть пляжа или пустыни, по которой мы ходили, будучи выше досягаемости самого высокого прилива, а песок оставался рыхлым из-за случайного прохода путешественника. Мы узнали, что четыре доски, по которым мы шли, были куплены на долю города от Излишков Дохода, распоряжение которыми было яблоком раздора между жителями, пока они мудро не решили таким образом пустить их под ноги. И все же некоторые, как говорили, были так раздосадованы тем, что не получили свою долю деньгами, что долгое время после постройки тротуара упорно ходили по песку. Это единственный случай, о котором мне довелось знать, когда излишки дохода оказались благом для какого-либо города. Излишки долларов из казны, чтобы остановить большее зло излишков песка из океана. Они рассчитывали сделать твердую дорогу к тому времени, как эти доски износятся. Действительно, они уже сделали это с тех пор, как мы там были, и почти забыли свое песчаное крещение.

Проходя мимо, мы наблюдали, как жители занимались сушкой рыбы или грубого соленого сена, которое они принесли домой и разложили на пляже перед своими дверями, выглядящего таким желтым, как будто они выгребли его из моря. Участки перед домами выглядели как то, чем они на самом деле и были — огороженные части пляжа, на которых рос песколюб, как будто их иногда покрывал прилив. Там все еще можно было подобрать ракушки и гальку. Среди домов было несколько деревьев, особенно серебристые тополя, ивы и бальзамические тополя; и один человек показал мне молодой дуб, который он пересадил из-за города, приняв его за яблоню. Но каждому свое ремесло. Хотя он мало смыслил в лесе, он был не менее сведущ в погоде и сообщил нам одну деталь: он заметил, что когда грозовая туча приходила с приливом, дождя не было. Это был самый морской город, в котором мы когда-либо бывали. Это была просто хорошая гавань, окруженная сухой, если не твердой землей — обитаемый пляж, на котором рыбаки сушили и хранили свою рыбу, без какой-либо глубинки. Находясь на берегу, жители все равно ходят по доскам. Несколько небольших участков были отвоеваны у болот, каждый из которых обычно содержал всего полдюжины квадратных стержней. Мы видели один, который был огорожен четырьмя рейками; также забор, сделанный целиком из клепок от бочек, воткнутых в землю. Это и было всей возделанной и пригодной для обработки землей в Провинстауне. Нам сказали, что всего там тридцать или сорок акров, но мы не обнаружили и четвертой части этого, и та была хорошо присыпана песком и выглядела так, будто пустыня забирает ее себе. Сейчас они превращают некоторые свои болота в клюквенные луга в довольно значительном масштабе.

Клюквенный луг

И все же, будучи далеко не в стороне, Провинстаун находится прямо на пути навигатора, и счастлив тот, кто не наткнется на него в темноте. Он расположен на одной из торговых магистралей, и люди со всех уголков земного шара заходят туда в течение года.

Скумбриевая флотилия почти вся вошла до нас, так как была субботняя ночь, за исключением того дивизиона, который утром стоял в сторону Чатема; и с холма, куда мы поднялись, чтобы увидеть закат в заливе, мы насчитали двести красивых шхун, стоящих на якоре в гавани на разном расстоянии от берега, и еще больше их огибало Кейп. Когда каждая вставала на якорь, она убирала паруса, разворачивалась по ветру и спускала шлюпку. Они принадлежали в основном Уэллфлиту, Труро и Кейп-Энну. Это был тот самый город парусов, который мы видели на горизонте. Вблизи, с убранными парусами, они были неожиданно черными судами, μέλαιναι νῆες. Рыбак сказал нам, что в скумбриевой флотилии было полторы тысячи судов, и что однажды он насчитал триста пятьдесят в гавани Провинстауна. Будучи вынужденными встать на якорь на значительном расстоянии от берега из-за мелководья, они производили впечатление более крупного флота, чем суда у причалов большого города. Поскольку они маневрировали там весь день, казалось, для нашего развлечения, пока мы шли на северо-запад вдоль Атлантики, так теперь мы обнаружили, что они стекаются в гавань Провинстауна ночью, как раз когда мы прибыли, словно чтобы встретить нас и показать себя вблизи. Проходя мимо Рейс-Пойнт и Лонг-Пойнт с разной скоростью, они напоминали мне птиц, возвращающихся домой на ночлег.

Это были подлинные суда Новой Англии. В журнале Мозеса Принса, брата летописца, под датой 1721 года, когда он посетил Глостер, указано, что первое судно класса, называемого шхуной, было построено в Глостере около восьми лет назад Эндрю Робинсоном; и в конце того же века некий Коттон Тафтс приводит нам предание с некоторыми подробностями, которые он узнал во время посещения того же места. Согласно последнему, Робинсон, построив судно, которое он оснастил мачтами и такелажем особым образом, при его спуске со стапелей, один из присутствующих воскликнул: «О, как она скользит!» (O, how she scoons!), на что Робинсон ответил: «Пусть будет шхуна!» (A schooner let her be!). «С того времени, — говорит Тафтс, — суда с такой мачтовкой и такелажем стали называться шхунами; до этого суда такого описания не были известны в Европе». (См. Mass. Hist. Coll., Vol. IX., 1st Series, and Vol. I., 4th Series.) И все же я с трудом могу в это поверить, ибо шхуна всегда казалась мне типичным судном.

Согласно К. Э. Поттеру из Манчестера, Нью-Гэмпшир, само слово «шхуна» имеет новоанглийское происхождение, происходя от индейского «schoon» или «scoot», что означает «мчаться», как в слове «Schoodic», от «scoot» и «anke» — место, где вода мчится. N. B. Кто-то из Глостера должен был прочитать доклад по этому вопросу перед генеалогическим обществом в Бостоне 3 марта 1859 года, согласно Boston Journal, q. v.

Почти все, кто выходит, должны идти по четырем доскам, о которых я упоминал, так что вы почти наверняка встретите всех жителей Провинстауна, которые выходят в течение дня, при условии, что вы сами будете на улице. В этот вечер доски были переполнены скумбриевыми рыбаками, которым мы уступали дорогу и у которых мы ее брали, возвращаясь в наш отель. Этот отель содержал портной: его мастерская была по одну сторону двери, его отель — по другую, и его день, казалось, был разделен между нарезанием мяса и нарезанием сукна.

На следующее утро, хотя было еще холоднее и ветренее, чем накашли, мы снова отправились в Пустыни, ибо проводили наши дни полностью на открытом воздухе, на солнце, когда оно было, и на ветру, который никогда не утихал. Пройдя через поросшую кустарником холмистую местность в юго-западном конце города, к западу от болота Шанк-Пейнтер, чье выразительное название — ибо мы поняли его сначала так, как естественно понял бы сухопутный человек — придавало ему важность в наших глазах, мы пересекли пески к берегу к югу от Рейс-Пойнт в трех милях оттуда, а затем бродили на восток через пустыню туда, где мы оставили море накануне вечером. Мы прошли пять или шесть миль после того, как выбрались туда, по изогнутой линии, а могли бы пройти девять или десять, по обширным блюдцам чистого песка, посреди которых мы не могли видеть ни частицы растительности, за исключением далеких тонких полей песколюба, которые венчали и образовывали гребни, к которым песок полого поднимался с каждой стороны; — все это время под лицом пронизывающего ветра, холодного, как в январе; действительно, мы не испытывали такой холодной погоды почти два месяца спустя. Эта пустыня простирается от оконечности Кейпа через Провинстаун в Труро, и много раз, когда мы пересекали ее, нам вспоминали «Повесть Райли» о его пленении в песках Аравии, несмотря на холод. Наши глаза увеличивали участки песколюба до кукурузных полей на горизонте, и мы, вероятно, преувеличивали высоту гребней из-за миража. Мне было приятно узнать впоследствии из «Путешествий Кальма по Северной Америке», что жители Нижнего Св. Лаврентия называют эту траву (Calamagrostis arenaria), а также морскую траву (Elymus arenarius), «seigle de mer»; и он добавляет: «Меня уверяли, что эти растения растут в большом изобилии в Ньюфаундленде и на других берегах Северной Америки; места, покрытые ими, выглядят издалека как кукурузные поля; что могло бы объяснить отрывок в наших северных отчетах [он писал в 1749 году] о превосходной винной земле [Винланд добрый, переводчик], в котором упоминается, что они нашли целые поля пшеницы, растущей в диком виде».

Песколюб — это «трава высотой от двух до четырех футов, морского зеленого цвета», и говорят, что она широко распространена по всему миру. На Гебридах ее используют для циновок, вьючных седел, сумок, шляп и т. д.; из нее делали бумагу в Дорчестере в этом штате, и скот ест ее, когда она нежная. У нее колосья, несколько похожие на ржаные, от шести дюймов до фута в длину, и она размножается как корнями, так и семенами. Чтобы выразить ее любовь к песку, некоторые ботаники назвали ее Psamma arenaria, что по-гречески означает песок, уточненный латинским словом для песчаного — или песчаный песок. Поскольку она разносится ветром, удерживаясь корнями, она описывает мириады кругов на песке так же точно, как если бы они были сделаны циркулем.

Это был самый унылый пейзаж, какой только можно вообразить. Единственными животными, которых мы видели на песке в то время, были пауки, которые встречаются почти везде, будь то на снегу, ледяной воде или песке, — и ядовитого вида длинный, узкий червь, один из многоножек, или тысяченожка. Мы были удивлены, увидев паучьи норы в этом сыпучем песке с краем, таким же твердым, как у каменного колодца.

В июне этот песок был испещрен следами черепах, как больших, так и маленьких, которые выходили ночью, ведя к болотам и обратно. Мне сказал один «terræ filius», у которого есть «ферма» на краю пустыни и который знаком со славой Провинстауна, что один человек поймал там двадцать пять каймановых черепах прошлой весной. Его собственный метод ловли заключался в том, чтобы посадить жабу на крючок для скумбрии и забросить его в пруд, привязав леску к пню или колышку на берегу. Неизменно черепаха, попавшись на крючок, ползла вверх по леске к пню и находилась там в ожидании своего похитителя, сколько бы времени спустя это ни было. Он также сказал, что там встречаются норки, ондатры, лисы, еноты и дикие мыши, но нет белок. Мы слышали о морской черепахе размером с бочку, найденной на пляже и на болоте Ист-Харбор, но были ли они там местными или потерялись с какого-то судна, не было ясно. Возможно, это была соленая черепаха или гладкая черепаха, найденная так далеко на севере. Много жаб встречалось там, где не было ничего, кроме песка и песколюба. В Труро я был удивлен количеством больших светло-окрашенных жаб, повсюду прыгающих по сухим и песчаным полям, их цвет соответствовал цвету песка. Змеи также обычны на этих чистых песчаных пляжах, и я никогда не был так обеспокоен комарами, как в таких местах. В то же время года там в изобилии росли клубника в маленьких ложбинах на краю пустыни, стоя среди песколюба в песке, а плоды ирги или Amelanchier, которые жители называют «Джош-груши» (некоторые думают от «сочный»?), очень обильны на холмах. Я встретил любезного человека, который проводил меня к лучшему месту для сбора клубники. Он сказал, что не показал бы мне это место, если бы не видел, что я чужестранец и не смогу опередить его в следующем году; поэтому я чувствую себя обязанным по чести не раскрывать его. Когда мы подошли к пруду, он, будучи местным, взял на себя почести и перенес меня на своих плечах, как Синдбад. Одна добрая услуга заслуживает другой, и если он когда-нибудь будет в наших краях, я сделаю для него то же самое.

В одном месте мы видели многочисленные мертвые верхушки деревьев, выступающие через в остальном непрерывную пустыню, где, как мы позже узнали, тридцать или сорок лет назад стоял процветающий лес, а теперь, когда деревья обнажались из года в год, жители срезали их верхушки на топливо.

Мы никого не видели в тот день за пределами города; было слишком по-зимнему для тех, кто видел «Заднюю сторону» раньше, или для большинства, кто никогда не желает ее видеть, чтобы рисковать выходить; и мы едва видели след, чтобы показать, что кто-то когда-либо пересекал эту пустыню. И все же мне сказали, что некоторые всегда находятся на «Задней стороне» днем и ночью в суровую погоду, высматривая обломки, чтобы получить работу по разгрузке груза или тому подобное — и таким образом потерпевшие кораблекрушение люди получают помощь. Но, вообще говоря, жители редко посещают эти пески. Тот, кто прожил в Провинстауне тридцать лет, сказал мне, что за это время он не был на северной стороне. Иногда сами местные жители чуть не погибают, сбиваясь с пути во время снежных бурь за городом.

Ветер был не сирокко или самум, которые мы связываем с пустыней, а новоанглийский норд-ост — и мы тщетно искали укрытия под песчаными холмами, ибо он дул вокруг них, закругляя их в конусы, и обязательно находил нас, с какой бы стороны мы ни сидели. Время от времени мы ложились и пили из маленьких луж в песке, наполненных чистой пресной водой, всем, что осталось, вероятно, от пруда или болота. Воздух был наполнен пылью, как снегом, и режущим песком, от которого покалывало лицо, и мы увидели, каково это — встретить его, когда погода была суше и, если возможно, еще ветренее — встретить мигрирующую песчаную косу в воздухе, которая собрала свои пожитки и ушла — быть отхлестанным кошкой, не девятихвостой, а мириадами хвостов, и каждый из них с жалом. Мистер Уитмен, бывший священник Уэллфлита, имел обыкновение писать своим друзьям в глубинке, что дующий песок царапает окна так, что он был вынужден вставлять по одному новому стеклу каждую неделю, чтобы видеть наружу.

На краю поросшего кустарником леса песок выглядел как наводнение, которое поглощало его, заканчиваясь резким берегом, на много футов выше поверхности, на которой они стояли, и частично похоронив внешние деревья. Движущиеся песчаные холмы Англии, называемые дюнами, с которыми их сравнивали, либо образованы песком, выброшенным морем, либо песком, взятым с самой земли в первую очередь ветром и гонимым еще дальше вглубь. Здесь это прилив песка, движимый волнами и ветром, медленно текущий от моря к городу. Говорят, что северо-восточные ветры самые сильные, но северо-западные перемещают больше песка, потому что они самые сухие. На берегу Бискайского залива многие деревни были ранее разрушены таким образом. Некоторые из гребней песколюба, которые мы видели, были посажены правительством много лет назад, чтобы сохранить гавань Провинстауна и оконечность Кейпа. Я разговаривал с некоторыми, кто был занят на посадке. В «Описании восточного побережья», на которое я уже ссылался, говорится: «Песколюб в течение весны и лета вырастает примерно на два с половиной фута. Если он окружен голым пляжем, осенние и зимние штормы насыпают песок со всех сторон и заставляют его подняться почти до верхушки растения. Следующей весной трава поднимается снова; зимой снова покрывается песком; и таким образом холм или гребень продолжает расти, пока есть достаточное основание, чтобы поддерживать его, или пока окружающий песок, также покрытый песколюбом, больше не будет поддаваться силе ветров». Песчаные холмы, образованные таким образом, иногда достигают ста футов в высоту и имеют всевозможные формы, как снежные заносы или арабские палатки, и постоянно смещаются. Трава очень прочно укореняется. Когда я пытался вырвать ее, она обычно ломалась на десять дюймов или фут ниже поверхности, на уровне, который был поверхностью в прошлом году, как видно по многочисленным отросткам там, будучи прямым, твердым, круглым побегом, показывающим по своей длине, сколько песка накопилось за последний год; и иногда мертвые пеньки предыдущего сезона вырывались вместе с ней из еще более глубокого слоя песка, с прикрепленным к ним их собственным более разложившимся побегом — так что возраст песчаного холма и скорость его увеличения за несколько лет довольно точно записаны таким образом.

Песчаные дюны, намываемые на деревья

Старый Джерард, английский травник, говорит, стр. 1250: «Я нахожу упоминание в Хронике Стоу, в 1555 году, о неком бобовом или горохе, как они его называют, с помощью которого бедные люди в то время, когда был большой голод, были чудесным образом спасены: он так упоминает об этом. В августе (говорит он), в Саффолке, в месте у моря, состоящем из твердого камня и гальки, называемом в тех краях шельфом, лежащем между городами Орфорд и Олдборо, где не росла ни трава, ни когда-либо была видна земля; случилось так, что в этом бесплодном месте внезапно взошло без всякой обработки или посева великое множество гороха, из которого бедные собрали (как судили люди) более ста четвертей, однако оставалось еще немного спелого и немного цветущего, столько же, сколько было раньше: к этому месту приехали епископ Нориджа и лорд Уиллоуби, с другими в большом количестве, которые не нашли ничего, кроме твердого, скалистого камня на пространстве трех ярдов под корнями этого гороха, корни которого были большими и длинными, и очень сладкими». Он также говорит нам, что Геснер узнал от доктора Каюса, что там было достаточно, чтобы прокормить тысячи людей. Он продолжает говорить, что «они, без сомнения, росли там много лет раньше, но не были замечены, пока голод не заставил их обратить на них внимание и не ускорил их изобретательность, которая обычно у наших людей очень тупая, особенно в нахождении пищи такого рода. Мой достопочтенный друг доктор Арджент сказал мне, что много лет назад он был в этом месте и заставил своего слугу копаться руками среди пляжа и следовать за корнями так долго, пока он не достал некоторые, равные по длине его росту, но так и не смог добраться до их концов». Джерард никогда их не видел и не уверен, какого они были вида.

В «Путешествиях Дуайта по Новой Англии» указано, что жителей Труро раньше регулярно предупреждали в соответствии с законом в апреле ежегодно сажать песколюб, как в других местах их предупреждают ремонтировать шоссе. Они выкапывали траву пучками, которые затем делили на несколько более мелких и сажали примерно в трех футах друг от друга, рядами, расположенными так, чтобы перекрывать стыки и препятствовать прохождению ветра. Она быстро распространялась, вес семян при созревании сгибал верхушки травы, и они падали прямо рядом и прорастали там. Таким образом, например, они восстановили ту часть Кейпа между Труро и Провинстауном, где море прорвалось в прошлом веке. У них теперь есть общественная дорога рядом с этим местом, сделанная путем укладки дерна, который был полон корней, нижней стороной вверх и вплотную друг к другу на песок, в два слоя посередине пути, затем равномерно распределяя хворост по песку с каждой стороны на полдюжины футов, сажая песколюб на берегах правильными рядами, как описано выше, и втыкая забор из хвороста против впадин.

Внимание центрального правительства было впервые привлечено к опасности, угрожавшей гавани Кейп-Код из-за набегов песка, около тридцати лет назад, и комиссары были в то время назначены Массачусетсом для осмотра помещений. Они сообщили в июне 1825 года, что из-за того, что «деревья и кустарник были вырублены, а песколюб уничтожен на обращенной к морю стороне Кейпа, напротив гавани», первоначальная поверхность земли была разрушена и удалена ветром в сторону гавани — в течение предыдущих четырнадцати лет — на пространстве «полмили в ширину и около четырех с половиной миль в длину». — «Пространство, где несколько лет назад были одни из самых высоких земель на Кейпе, покрытые деревьями и кустарником», представляло «обширную пустошь волнистого песка»; — и что в течение предыдущих двенадцати месяцев песок «приблизился к гавани на среднее расстояние в пятьдесят стержней, на протяжении четырех с половиной миль!» и если не будут приняты меры для сдерживания его продвижения, он через несколько лет уничтожит как гавань, так и город. Поэтому они рекомендовали посадить песколюб по изогнутой линии на пространстве десять стержней в ширину и четыре с половиной мили в длину, а также запретить скоту, лошадям и овцам ходить повсюду, а жителям — вырубать кустарник.

Мне сказали, что всего на эту цель было выделено около тридцати тысяч долларов, хотя жаловались, что большая часть этого была потрачена глупо, как это обычно бывает с государственными деньгами. Некоторые говорят, что пока правительство сажает песколюб за городом для защиты гавани, жители сваливают песок в гавань на тачках, чтобы сделать участки под дома. Патентное ведомство недавно импортировало семена этой травы из Голландии и распространило их по стране, но, вероятно, у нас их столько же, сколько у голландцев.

Таким образом, Кейп-Код прикован к небесам, можно сказать, мириадами маленьких кабелей из песколюба, и если бы они подвели, он стал бы полным обломком и вскоре пошел бы ко дну. Раньше коровам разрешалось ходить свободно, и они съели много прядей кабеля, которым пришвартован Кейп, и чуть не пустили его в дрейф, как бык сделал с лодкой, которая была пришвартована травяной веревкой; но теперь им не разрешается бродить.

Часть Труро, на которой есть значительная налогооблагаемая собственность, недавно была добавлена к Провинстауну, и мне сказал один человек из Труро, что его горожане говорили о подаче петиции в законодательный орган, чтобы отделить следующую милю их территории также к Провинстауну, чтобы она могла получить свою долю как постного, так и жирного, и позаботиться о дороге через нее; ибо вся ее ценность буквально в том, чтобы удерживать Кейп вместе, и даже этого она не всегда делала. Но Провинстаун решительно отклоняет этот дар.

Ветер дул так сильно с северо-востока, что, как ни было холодно, мы решили увидеть буруны на Атлантической стороне, чей гул мы слышали все утро; поэтому мы продолжали путь на восток через Пустыню, пока снова не вышли на берег к северо-востоку от Провинстауна, и подвергли себя полной силе пронизывающего порыва. Там есть обширные отмели, над которыми море разбивалось с большой силой. На полмили от берега это была одна масса белых бурунов, которые вместе с ветром создавали такой гул, что мы едва могли слышать друг друга. Об этой части побережья говорят: «Северо-восточный шторм, самый жестокий и фатальный для моряков, так как он часто сопровождается снегом, дует прямо на сушу: сильное течение идет вдоль берега; добавьте к этому, что корабли во время действия такого шторма стараются работать на север, чтобы попасть в залив. Если они не смогут обогнуть Рейс-Пойнт, ветер гонит их на берег, и кораблекрушение неизбежно. Соответственно, берег повсюду покрыт обломками судов». Но с тех пор, как был воздвигнут маяк Хайленд, эта часть побережья менее опасна, и говорят, что больше кораблекрушений происходит к югу от этого маяка, где они были едва известны раньше.

Белые буруны на Атлантической стороне

Это было самое штормовое море, которое мы видели — более бурное, подтвердил мой спутник, чем пороги Ниагары, и, конечно, в гораздо большем масштабе. Это был океан в шторм, ясный, холодный день, с единственным парусом на горизонте, который тяжело трудился, как будто тревожно искал гавань. Был прилив, когда мы достигли берега, и в одном месте, на значительном расстоянии, каждая волна ударяла так высоко, что было трудно пройти между ней и берегом. Дальше на юг, где берег был выше, было бы опасно пытаться это сделать. Уроженец Кейпа сказал мне, что много лет назад три мальчика, его товарищи по играм, отправившись на этот пляж в Уэллфлите, чтобы посетить место кораблекрушения, когда море отступило, побежали к обломкам, а когда оно пришло, побежали перед ним к берегу, но море, быстро следуя по пятам, заставило берег обвалиться и похоронить их заживо.

Это было ревущее море, θάλασσα ἠχήεσσα,—

ἀμφὶ δὲ τ’ ἄκραι Ἠϊόνες βοόωσιν, ἐρευγομένης ἁλὸς ἔξω.

И вершины берега вокруг резонируют, море извергается наружу.

Стоя и глядя на эту сцену, мы постепенно убедились, что рыбалка здесь и в пруду — это не во всех отношениях одно и то же, и что тот, кто ждет хорошей погоды и спокойного моря, может никогда не увидеть сверкающую кожу скумбрии и не подобраться к треске ближе, чем деревянная эмблема в Капитолии.

Задержавшись на берегу, пока мы не продрогли до костей от ветра и были готовы укрыться в Доме милосердия, мы снова повернули наши обветренные лица к Провинстауну и заливу, теперь уже более чем удвоив Кейп.

[1] Т. е. судно.

[2] Море, которое выгнуто над своим песчаным дном, как небеса.

[3] Битва.

X ПРОВИНСТАУН

Рано утром следующего дня я зашел в рыбный дом рядом с нашим отелем, где три или четыре человека были заняты тем, что вывозили на тачках соленую рыбу и раскладывали ее сушиться. Они сказали мне, что судно недавно пришло с Банков с сорока четырьмя тысячами трески. Тимоти Дуайт говорит, что как раз перед тем, как он прибыл в Провинстаун, «шхуна пришла с Большой Банки с пятьдесят шестью тысячами рыб, почти одна тысяча пятьсот квинталов, взятых за один рейс; главная палуба была по ее возвращении на восемь дюймов под водой в спокойную погоду». Треска в этом рыбном доме, только что из рассола, лежала упакованной на несколько футов в глубину, и три или четыре человека стояли на ней в сапогах из воловьей кожи, перебрасывая ее на тачки инструментом, у которого был один железный наконечник. Один молодой человек, который жевал табак, неоднократно плевал на рыбу. Ну, сэр, подумал я, когда тот пожилой человек увидит вас, он поговорит с вами. Но вскоре я увидел, как пожилой человек сделал то же самое. Это напомнило мне инжир из Смирны. «Сколько времени требуется, чтобы вылечить эту рыбу?» — спросил я.

«Два хороших сухих дня, сэр», — был ответ.

Я снова перешел улицу в отель, чтобы позавтракать, и хозяин спросил, не возьму ли я «рубленую рыбу или бобы». Я взял бобы, хотя они никогда не были моим любимым блюдом. Следующим летом я обнаружил, что это все еще единственная альтернатива, предлагаемая здесь, и хозяин все еще менял эти два слова. В первом блюде была замечательная пропорция рыбы. По мере того как вы путешествуете вглубь страны, преобладает картофель. Случилось так, что я не пробовал свежей рыбы любого вида на Кейпе, и меня заверили, что ее там используют не так часто, как в сельской местности. Это там, где ее лечат, и где иногда путешественников лечат от ее поедания. Никакого свежего мяса не забивали в Провинстауне, но то немногое, что использовалось в общественных домах, привозилось из Бостона на пароходе.

В гавани Провинстауна

Очень многие дома здесь были окружены рыбными чешуйками вплотную к порогам со всех сторон, с узким проходом в два или три фута шириной к парадной двери; так что вместо того, чтобы смотреть на цветочную или травяную клумбу, вы смотрели на столько-то квадратных стержней трески, вывернутой наизнанку. Говорили, что эти партеры меньше всего похожи на цветник в хороший сухой день в середине лета. Там были чешуйки всех возрастов и узоров, а некоторые настолько ржавые и заросшие лишайниками, что выглядели так, будто могли служить основателям рыболовства здесь. Некоторые обрушились под тяжестью последовательных урожаев. Основным занятием жителей в это время, казалось, было вывозить свою рыбу и раскладывать ее утром, и приносить ее вечером. Я видел, как много бездельников, которым случалось выйти достаточно рано, получали работу по вывозу рыбы своего соседа, который стремился использовать весь погожий день. Теперь, значит, я знал, где ловят соленую рыбу. Они повсюду лежали на спинах, их ключицы выступали, как лацканы куртки матроса военного корабля, и приглашали все вещи прийти и отдохнуть в их объятиях; и все вещи, за несколькими исключениями, принимали приглашение. Я думаю, кстати, что если бы вы завернули большую соленую рыбу вокруг маленького мальчика, у него был бы сюртук такого фасона, какой я видел у многих, кто носил его на смотр. Соленая рыба была сложена на причалах, выглядя как колотые дрова, клен и желтая береза с оставленной корой. Сначала я принял их за это, и в некотором смысле они ими и были — топливо для поддержания наших жизненных огней — восточное дерево, которое выросло на Больших Банках. Некоторые были сложены в форме огромных цветочных горшков, будучи уложенными небольшими кругами хвостами наружу, каждый круг последовательно больше предыдущего, пока стопка не достигала трех или четырех футов в высоту, когда круги быстро уменьшались, чтобы образовать коническую крышу. На берегах Нью-Брансуика это покрывается березовой корой, и на нее кладутся камни, и, будучи таким образом сделанной непроницаемой для дождя, она оставляется для созревания перед упаковкой для экспорта.

Ходят слухи, что осенью коров здесь иногда кормят головами трески! Божественная часть трески, которая, как и человеческая голова, любопытно и чудесно сделана, право, имеет не меньше мозга в себе — придя к такому концу, чтобы быть разгрызенной коровами! Я чувствовал, как мой собственный череп трескается от сочувствия. Что, если бы головы людей отрезали, чтобы кормить коров высшего порядка существ, которые населяют острова в эфире? Прочь идет ваш прекрасный мозг, дом мысли и инстинкта, чтобы раздуть жвачку жвачного животного! — Однако житель заверил меня, что они не практикуют кормление коров головами трески; коровы просто иногда ели их; но я мог бы прожить там все свои дни и никогда не увидеть, как это делается. Корова, нуждающаяся в соли, также иногда вылизывала всю мягкую часть трески на чешуйках. Это, как он хотел, чтобы я поверил, было основой этой рыбной истории.

Это была постоянная сказка путешественника и, возможно, клевета, теперь уже тысячи лет, латиняне и греки повторяли ее, что та или иная нация кормит свой скот, или лошадей, или овец рыбой, как можно увидеть у Элиана и Плиния, но в журнале Неарха, который был адмиралом Александра и совершил плавание от Инда до Евфрата за триста двадцать шесть лет до Христа, сказано, что жители части промежуточного побережья, которых он называл ихтиофагами или рыбоедами, не только ели рыбу сырой, а также сушеной и толченой в позвонке кита в качестве ступки и сделанной в пасту, но и давали ее своему скоту, так как на побережье не было травы; и несколько современных путешественников — Брайбоза, Нибур и другие — делают тот же отчет. Поэтому, взвешивая доказательства, я все еще сомневаюсь насчет коров Провинстауна. Что касается других домашних животных, капитан Кинг в своем продолжении журнала капитана Кука в 1779 году говорит о собаках Камчатки: «Их пища зимой состоит исключительно из голов, внутренностей и позвоночников лосося, которые откладываются и сушатся для этой цели; и этой диетой их кормят лишь скудно». (Журнал Кука, том VII., стр. 315.)

Поскольку мы рассматриваем рыбные дела, позвольте мне вставить то, что говорит Плиний, что «командиры флотов Александра Великого рассказывали, что гедросии, которые живут на берегах реки Арабис, имеют обыкновение делать двери своих домов из челюстей рыб и стропилить крыши их костями». Страбон говорит то же самое об ихтиофагах. «Хардуэн отмечает, что баски его времени имели обыкновение огораживать свои сады ребрами кита, которые иногда превышали двадцать футов в длину; и Кювье говорит, что в настоящее время челюсть кита используется в Норвегии для изготовления балок или столбов для зданий». (Изд. Bohn, пер. Плиния, том II., стр. 361.) Геродот говорит, что жители озера Прасиас во Фракии (живущие на сваях) «дают рыбу в качестве корма своим лошадям и вьючным животным».

Провинстаун был, по-видимому, тем, что называется процветающим городом. Некоторые из жителей спрашивали меня, не думаю ли я, что они выглядят вполне обеспеченными в целом. Я сказал, что да, и спросил, сколько их в богадельне. «О, только один или два, немощные или идиоты», — ответили они. Внешний вид домов и магазинов часто предполагал бедность, которую их внутренний комфорт и даже богатство опровергали. Вы могли встретить леди, изящно одетую в субботнее утро, пробирающуюся среди песчаных холмов из церкви, где, казалось, не было дома, подходящего для ее приема, но, без сомнения, интерьер дома соответствовал экстерьеру леди. Что касается интерьера жителей, я все еще в неведении об этом. У меня было немного общения с некоторыми, кого я встречал на улице, и я часто был приятно разочарован, обнаруживая интеллект грубых и, что считалось бы бесперспективными, экземпляров. Более того, я рискнул навестить одного гражданина следующим летом, по специальному приглашению. Я нашел его сидящим в дверях своего дома, в тот субботний вечер, готовым к тому, что я приду к нему; но, к несчастью для его репутации гостеприимного хозяина, через его ворота была натянута круговая паутина самого большого вида и совершенно целая. Это выглядело так зловеще, что я действительно свернул в сторону и пошел с черного хода.

Это утро понедельника было прекрасно мягким и спокойным, как на суше, так и на воде, обещая нам плавный переход через залив, и рыбаки опасались, что это будет не такой хороший сушильный день, как холодный и ветреный, который предшествовал ему. Едва ли мог быть больший контраст. Это был первый из дней бабьего лета, хотя в поздний час утра мы обнаружили, что колодцы в песке за городом все еще покрыты льдом, который образовался ночью. Что с ветром и солнцем, моя самая заметная черта довольно сильно облезла. Но уверяю вас, потребуется больше, чем два хороших сушильных дня, чтобы вылечить меня от бродяжничества. После экскурсии среди холмов в окрестностях болота Шанк-Пейнтер и выполнения небольшой работы в его линии, мы заняли наше место на самом высоком песчаном холме, возвышающемся над городом, в воздухе, на длинной доске, растянутой между двумя песчаными холмиками, где некоторые мальчики тщетно пытались запустить своего воздушного змея; и там мы оставались остаток этого утра, глядя на спокойную гавань и наблюдая за первым появлением парохода из Уэллфлита, чтобы мы могли быть готовы подняться на борт, когда услышим свисток у Лонг-Пойнт.

Тем временем мы узнавали всё, что могли, от местных мальчишек. Мальчики из Провинстауна, разумеется, все моряки, и у них «моряцкие глаза». Прошлым летом, когда мы были у маяка Хайленд, в семи или восьми милях от гавани Провинстауна, и в одно воскресное утро хотели узнать, не пришла ли из Бостона известная яхта «Олата», чтобы вернуться на ней, один десятилетний мальчик из Провинстауна, случайно оказавшийся за столом, заметил, что пришла. Я спросил его, откуда он знает. «Я видел, как она вошла», — сказал он. Когда я выразил удивление, что он смог отличить её от других судов на таком расстоянии, он ответил, что таких двухмачтовых шхун здесь не так много, чтобы он не смог её узнать. Палфри в своей речи в Барнстабле сказал, что утка не сходит на воду с более верным инстинктом, чем барнстаблский мальчик. [Он мог бы сказать то же самое и о мальчике с Кейп-Кода.] Он прыгает из детских вожжей прямо в ванты; от материнских колен до верхушки мачты — всего один прыжок. Он знает компас ещё в своих младенческих монологах. К тому времени, как он начинает запускать воздушного змея, он уже умеет работать со снастями, брать рифы и стоять у руля.

Это был именно тот день, который стоило выбрать, чтобы посидеть на холме, глядя на море и сушу, и предаться размышлениям. Скумбриевая флотилия стремительно уходила в море, шхуна за шхуной, огибая Кейп, словно птицы, покидающие свои насесты поутру, чтобы разлететься по дальним полям. Черепахоподобные навесы солеварен были втиснуты в каждый уголок холмов прямо за городом, а их ныне бездействующие ветряки выстроились вдоль берега. Стоило посмотреть, с помощью какой грубой и простой химии добывается этот почти необходимый для жизни продукт, где солнце выступает в роли подмастерья, а один-единственный ученик выполняет всю черную работу для огромного предприятия. Это своего рода тропический труд, к тому же совершаемый в самый солнечный сезон; он интереснее, чем промывка золота или алмазов, на которую, как мне кажется, он издали чем-то похож. В производстве предметов первой необходимости природа охотно помогает человеку. Так же обстоит дело на поташных заводах, которые я видел в Халле, где сжигают стебли морской капусты и вываривают золу. Поистине, химия — это не пустяки, когда у вас в лаборатории полдюжины необразованных ирландцев. Говорят, что из-за отражения солнца от песчаных холмов и полного отсутствия пресной воды, впадающей в гавань, то же количество площади дает здесь больше соли, чем в любой другой части округа. Небольшой дождь считается необходимым, чтобы очистить воздух и сделать соль крепкой и качественной, ибо, как краска не сохнет, так и вода не испаряется в жаркие собачьи дни. Но теперь, как и повсюду на Кейпе, они разбирали свои солеварни и продавали их на дрова.

С этой высоты мы могли наблюдать за действиями жителей почти так же хорошо, как если бы с домов сняли крыши. Они были заняты тем, что покрывали плетеные сушилки вокруг своих домов соленой рыбой, и теперь мы увидели, что задние дворы использовались для этой цели не меньше, чем передние; где заканчивалась рыба одного человека, начиналась рыба другого. Почти на каждом дворе мы замечали какую-нибудь небольшую постройку, из которой выкатывали и систематически раскладывали эти сокровища, и мы увидели, что в раскладывании рыбы есть не только сноровка, но и искусство, и что разделение труда здесь успешно применяется. Один человек отодвигал свою рыбу на несколько дюймов от носа соседской коровы, которая вытянула шею через изгородь, чтобы дотянуться до неё. Это казалось вполне домашним занятием, вроде сушки белья, и, действительно, в некоторых частях округа женщины принимают в этом участие.

Я заметил в нескольких местах на Кейпе своего рода «сушилки для одежды». Они расстилают на земле хворост, огораживают его, а затем кладут на него одежду, чтобы она не касалась песка. Это и есть кейп-кодский бельевой двор.

Песок здесь — главный враг. Вершины некоторых холмов были огорожены, и была выставлена табличка, запрещающая всем входить внутрь, чтобы ноги не потревожили песок и не заставили его разлетаться или осыпаться. Жители обязаны получать разрешение у властей на вырубку леса за городом для изготовления сушилок для рыбы, кольев для фасоли, веток для гороха и тому подобного, хотя, как нам сказали, они могут пересаживать деревья из одной части поселка в другую без разрешения. Песок дрейфует, как снег, и иногда нижний этаж дома оказывается скрыт им, хотя его и удерживает стена. Раньше дома строили на сваях, чтобы наносимый песок мог проходить под ними. Мы видели несколько старых домов, которые до сих пор стоят на сваях, но теперь они заколочены, будучи защищены своими более молодыми соседями. Прямо под холмом, на котором мы сидели, стояла школа, засыпанная песком до самых парт, и, конечно, учитель и ученики бежали оттуда. Возможно, они неосмотрительно оставили окна открытыми или забыли починить разбитое стекло. И всё же в одном месте было объявление: «Здесь продается мелкий песок» — я едва мог поверить своим глазам, — вероятно, просеянный уличный песок, — хороший пример того, что человек придает ценность самой никчемной вещи, связав её с собой; согласно этому правилу, мы, должно быть, придали ценность всей задней стороне Кейп-Кода. Но я подумал, что если бы они могли рекламировать «Плодородную почву» или, возможно, «Избавление от мелкого песка», да и «Здесь вытряхивают обувь», это было бы куда заманчивее. Глядя на город сверху, я подумал, что вижу человека, который, вероятно, жил за пределами дощатого настила и пробирался к нему в своего рода снегоступах, но, возможно, я ошибался. На некоторых картинах Провинстауна жители не прорисованы ниже щиколоток, так как предполагается, что они по колено в песке. Тем не менее, уроженцы Провинстауна уверяли меня, что могут без труда ходить по середине дороги даже в туфлях, ибо научились ставить ноги и поднимать их так, чтобы не зачерпнуть песка. Один человек сказал, что удивился бы, если бы нашел в своих туфлях вечером хоть полдюжины песчинок, и добавил, что молодые леди обладают ловким способом вытряхивать обувь при каждом шаге, на что чужаку потребовалось бы много времени, чтобы научиться. Ободья колес дилижансов были около пяти дюймов в ширину, а ободья телег на Кейпе обычно на дюйм или два шире, поскольку песок здесь на дюйм или два глубже, чем в других местах. Я видел детскую коляску с ободьями шириной в шесть дюймов, чтобы она держалась ближе к поверхности. Чем шире колеса, тем меньше устают лошади. И всё же за всё время, что мы были в Провинстауне — два дня и две ночи, — мы видели только одну лошадь с телегой, и они везли гроб. В обычных случаях они там таких экспериментов не ставят. На следующее лето я видел только двухколесную конную повозку, которая довезла меня на тридцать родсов до гавани по пути к пароходу. И всё же мы читали, что в 1791 году здесь было две лошади и две пары волов, и нам сказали, что когда мы были там, их было ещё несколько, помимо упряжки дилижанса. В «Исторических коллекциях» Барбера сказано: «Колесные экипажи встречаются здесь так редко, что вызывают некоторое любопытство у младшей части населения. Мальчик, который разбирался в навигации в океане гораздо лучше, чем в сухопутных путешествиях, увидев человека, ведущего повозку по улице, выразил удивление, что тот может ехать так прямо без помощи руля». Грохота телег не было, да и не было бы, даже если бы они были. Несколько верховых лошадей, проехавших мимо отеля вечером, лишь заставили песок разлететься с шуршащим звуком, похожим на то, как писатель обильно посыпает песком свою бумагу, но звука их шагов не было слышно. Несомненно, сейчас там больше лошадей и телег. Сани здесь никогда не видели, или, по крайней мере, это большая диковинка на Кейпе, так как снег либо поглощается песком, либо сдувается в сугробы.

Тем не менее, жители Кейпа в целом не жалуются на свою «почву», а говорят вам, что она достаточно хороша для того, чтобы сушить на ней рыбу.

Несмотря на весь этот песок, мы насчитали на этой улице три молитвенных дома и четыре школы почти такого же размера, хотя некоторые из них были обнесены плотным дощатым забором, чтобы сохранить участок внутри ровным и твердым. Подобные заборы, стоящие даже в футе от многих домов, придавали городу менее жизнерадостный и гостеприимный вид, чем он мог бы иметь в противном случае. Нам сказали, что в целом за последние десять лет песок не продвинулся, так как коровам больше не разрешают ходить свободно, и принимаются все меры, чтобы остановить песчаный прилив.

В 1727 году Провинстаун был «наделен особыми привилегиями» для его поощрения. Один или два раза он был почти заброшен, но теперь участки на улице стоят дорого, хотя права на них были впервые получены путем владения и улучшения, и они до сих пор передаются только по актам отказа от претензий, поскольку поселок является собственностью штата. Но хотя участки на улице были такими ценными, во многих местах можно было добросить камнем до того места, где человек всё ещё мог получить землю, или песок, просто заняв её или начав обрабатывать.

Провинстаун — кусочек деревни с пристани

Камни на Кейпе — большая редкость. Я видел очень мало мелких камней, использованных для мостовых и подпорных стен в одном или двух местах во время моей прогулки, но они настолько дефицитны, что, как мне сообщили, судам было запрещено брать их с берега в качестве балласта, и поэтому их экипажи раньше высаживались по ночам и воровали их. Я не слышал ни об одном родсе настоящей каменной стены ниже Орлеана. И всё же я видел одного человека, который подпирал новый дом в Истхеме какими-то «скалами», как он их называл, которые, по его словам, сосед собирал с большим трудом в течение многих лет и в конце концов передал ему. Я подумал, что это дар, достойный того, чтобы быть записанным — почти равный передаче калифорнийских «скал». Другой человек, который помогал ему и казался внимательным наблюдателем природы, намекнул мне на местонахождение скалы в тех краях, которая была «сорок два шага в окружности и пятнадцать футов в высоту», ибо он видел, что я чужак и, вероятно, не унесу её с собой. И всё же я подозреваю, что местонахождение немногих крупных скал на «предплечье» Кейпа хорошо известно жителям в целом. Я даже встретил одного человека, который нахватался верхушек минералогии, но где он их подобрал, я не мог угадать. Я подумал, что его ждут интересные геологические орешки, которые ему придется расколоть, если он когда-нибудь посетит материк, например, Кохассет или Марблхед.

Камни для колодцев у маяка Хайленд привозили из Хингема, но колодцы и погреба на Кейпе обычно строятся из кирпича, который также привозной. Погреба, как и колодцы, делают круглой формы, чтобы песок не давил на стену. Первые имеют диаметр всего от девяти до двенадцати футов и, как говорят, очень дешевы, поскольку для погреба даже больших размеров достаточно одного ряда кирпичей. Конечно, если вы живете в песке, вам не потребуется большой погреб для хранения корнеплодов. В Провинстауне, когда раньше позволяли песку наноситься под дома, уничтожая все зачатки погреба, они не выращивали овощей, чтобы их туда класть. Один фермер в Уэллфлите, который вырастил пятьдесят бушелей картофеля, показал мне свой погреб под углом дома, диаметром не более девяти футов, похожий на цистерну: но у него был ещё один такого же размера под сараем.

Почти везде недалеко от берега Кейпа нужно выкопать всего несколько футов, чтобы найти пресную воду. Но та, что мы пробовали, была неизменно плохой, хотя жители называли её хорошей, как будто сравнивали с соленой водой. В описании Труро сказано: «Колодцы, вырытые у берега, пересыхают во время отлива, или, скорее, во время так называемого молодого прилива, но наполняются с приходом воды» — соленая вода, которая находится ниже всего в песке, по-видимому, вытесняет пресную вверх. Когда вы выражаете удивление зеленью сада в Провинстауне на берегу в засушливый сезон, вам иногда говорят, что прилив выталкивает влагу к ним. Интересен тот факт, что низкие песчаные отмели посреди океана, возможно, даже те, что обнажаются только во время отлива, являются резервуарами пресной воды, из которых жаждущий мореплаватель может пополнить свои запасы. Они кажутся огромными губками, удерживающими дождь и росу, которые выпадают на них и которые благодаря капиллярному притяжению не смешиваются с окружающей соленой водой.

Гавань Провинстауна, которую, как и большую часть залива и широкое океанское пространство, мы обозревали с нашего насеста, заслуженно знаменита. Она открыта на юг, свободна от скал и никогда не замерзает. Говорят, что единственный лед, который в ней видят, иногда приплывает из Барнстабла или Плимута. Дуайт отмечает: «Штормы, которые преобладают на американском побережье, обычно приходят с востока; и на наветренном берегу в радиусе двухсот миль нет другой такой гавани». Дж. Д. Грэм, который провел очень тщательную и подробную съемку этой гавани и прилегающих вод, утверждает, что «её вместимость, глубина воды, отличная якорная стоянка и полная защита от всех ветров в совокупности делают её одной из самых ценных корабельных гаваней на нашем побережье». Это гавань Кейпа и рыбаков Массачусетса в целом. Она была известна мореплавателям по крайней мере за несколько лет до основания Плимута. На карте Новой Англии капитана Джона Смита, датированной 1614 годом, она носит название Милфорд-Хейвен, а залив Массачусетс — Стюардс-Бэй. Его Высочество принц Чарльз изменил название Кейп-Код на Кейп-Джеймс; но даже принцы не всегда имеют власть изменить название к худшему, и, как сказал Коттон Мэзер, Кейп-Код — это «название, которое, я полагаю, никогда не исчезнет, пока косяки трески не будут плавать на его высочайших холмах».

Многие ранние мореплаватели неожиданно попадали на этот «крючок» и оказывались в заливе. На последовательных картах Кейп-Код выглядит усыпанным французскими, голландскими и английскими названиями, как если бы он был частью Новой Франции, Новой Голландии и Новой Англии. На одной карте гавань Провинстауна называется «Залив Фуик (боунет?)», залив Барнстабл — «Статен-Бэй», а море к северу от него — «Mare del Noort», или Северное море. На другой оконечность Кейпа называется «Staten Hoeck», или Мыс Штатов. На другой, работы Янга, есть Noord Zee, Staten hoeck или Hit hoeck, но копия в Кембридже не имеет даты; весь Кейп называется «Niew Hollant» (в честь Гудзона); а на ещё одной берег между Рейс-Пойнт и Вуд-Энд, по-видимому, называется «Bevechier». На великолепной карте Новой Франции Шамплена, включающей самую старую узнаваемую карту того, что сейчас является побережьем Новой Англии, с которой я знаком, Кейп-Код называется C. Blan (т.е. Белый мыс) из-за цвета его песков, а залив Массачусетс — Baye Blanche. Его посетили Де Мон и Шамплен в 1605 году, а в следующем году его дополнительно исследовали Пуатренкур и Шамплен. Последний дал подробный отчет об этих исследованиях в своих «Путешествиях», вместе с отдельными картами и промерами глубин двух его гаваней — Malle Barre, Плохой бар (гавань Носет?), название, которое сейчас применяется к тому, что французы называли Cap Baturier; и Port Fortune, по-видимому, гавань Чатем. Оба эти названия скопированы на карте «Novi Belgii» в «Америке» Огилби. Он также подробно описывает нравы и обычаи дикарей и представляет на гравюре, как дикари нападают на французов и убивают пятерых или шестерых из них. Французы впоследствии убили некоторых туземцев и хотели в отместку забрать нескольких с собой, чтобы они мололи зерно на их ручной мельнице в Порт-Рояле.

Примечательно, что на английском языке нет адекватного или правильного описания французского исследования того, что сейчас является побережьем Новой Англии, между 1604 и 1608 годами, хотя признано, что именно они совершили первое постоянное европейское поселение на континенте Северной Америки к северу от Сент-Огастина. Если бы львы были художниками, всё было бы иначе. Это упущение, вероятно, отчасти объясняется тем, что раннее издание «Путешествий» Шамплена не было изучено для этой цели. Оно содержит, безусловно, самую подробную и, я думаю, самую интересную главу того, что мы можем назвать до-пилигримской историей Новой Англии, объемом в сто шестьдесят страниц кварто; но, по-видимому, оно одинаково неизвестно как историку, так и оратору на Плимут-Роке. Бэнкрофт вообще не упоминает Шамплена среди авторитетов экспедиции Де Мона, и не говорит, что он когда-либо посещал побережье Новой Англии. Хотя он носил титул лоцмана Де Мона, он был, в другом смысле, ведущим духом, а также историком экспедиции. Холмс, Хилдрет и Барри, и, по-видимому, все наши историки, упоминающие Шамплена, ссылаются на издание 1632 года, в котором все отдельные карты наших гаваней и т.д., а также около половины повествования опущены; ибо автор впоследствии исследовал так много земель, что мог позволить себе забыть часть того, что сделал. Хилдрет, говоря об экспедиции Де Мона, пишет, что «он заглянул в Пенобскот [в 1605 году], который Принг открыл двумя годами ранее», ничего не говоря об обширном исследовании его Шампленом для Де Мона в 1604 году (Холмс говорит 1608 и ссылается на Пёрчаса); а также что он следовал по следам Принга вдоль побережья «до Кейп-Кода, который он назвал Малабар». (Галибертон сделал то же самое заявление до него в 1829 году. Он назвал его Cap Blanc, а Malle Barre (Плохой бар) было названием, данным гавани на восточной стороне Кейпа). Принг ничего не говорит о реке там. Белкнап говорит, что Уэймут открыл его в 1605 году. Сэр Ф. Горджес говорит в своем повествовании (Maine Hist. Coll., Vol. II., p. 19), 1658, что Принг в 1606 году «совершил полное открытие всех рек и гаваней». Это всё, что я могу найти. Бэнкрофт приписывает Шамплену открытие более западных рек в Мэне, не называя Пенобскот; однако он должен был быть первооткрывателем расстояний на этой реке (см. Белкнап, стр. 147). Принг отсутствовал в Англии всего около шести месяцев и проплыл мимо этой части Кейп-Кода (Малабар), потому что там не было сассафраса, в то время как французы, которые, вероятно, не слышали о Принге, годами терпеливо исследовали побережье в поисках места для поселения, промеряя и изучая его гавани.

Карта Джона Смита, опубликованная в 1616 году на основе наблюдений 1614-15 годов, многими считается старейшей картой Новой Англии. Это первая карта, сделанная после того, как эта страна была названа Новой Англией, ибо он так её назвал; но в «Путешествиях» Шамплена, издание 1613 года (и Лескарбо в 1612 году цитирует ещё более ранний отчет о его путешествии), есть карта, сделанная тогда, когда она была известна христианскому миру как Новая Франция, под названием Carte Géographique de la Nouvelle Franse faictte par le Sieur de Champlain Saint Tongois Cappitaine ordinaire pour le roi en la Marine — faict l’en 1612, на основе его наблюдений между 1604 и 1607 годами; карта, простирающаяся от Лабрадора до Кейп-Кода и на запад до Великих озер, переполненная информацией: географической, этнографической, зоологической и ботанической. Он даже приводит склонение компаса, наблюдаемое им самим в ту дату во многих частях побережья. Это, вместе со многими отдельными картами гаваней и их промерами глубин в крупном масштабе, которые содержит этот том — среди прочих Qui ni be quy (Кеннебек), Chouacoit R. (река Сако), Le Beau port, Port St. Louis (около мыса Энн) и другие на нашем побережье, — но которых нет в издании 1632 года, делает её более полной картой Новой Англии и прилегающего северного побережья, чем та, что была сделана полвека спустя, почти, можно сказать, до тех пор, пока другой француз, Де Барр, не сделал другую для нас, которую заменила только наша недавняя Береговая съемка. Большинство карт этого побережья, сделанных долгое время спустя, выдают свою зависимость от Шамплена. Он был искусным мореплавателем, человеком науки и географом короля Франции. Он пересекал Атлантику около двадцати раз и не придавал этому значения; часто на небольшом судне, на котором немногие осмелились бы выйти в море сегодня; а однажды совершил плавание из Тадуссака в Сен-Мало за восемнадцать дней. Он находился в этих краях, то есть между Аннаполисом, Новая Шотландия, и Кейп-Кодом, наблюдая за землей и её обитателями и составляя карту побережья с мая 1604 года по сентябрь 1607 года, или около трех с половиной лет, и он подробно описал свой метод съемки гаваней. По его собственному отчету, часть его карты была выгравирована в 1604 (?). Когда Пон-Грав и другие вернулись во Францию в 1606 году, он остался в Порт-Рояле с Пуатренкуром, «чтобы, — говорит он, — с помощью Божьей закончить карту побережий, которую я начал»; и снова в своем томе, напечатанном до того, как Джон Смит посетил эту часть Америки, он говорит: «Мне кажется, что я выполнил свой долг, насколько мог, если не забыл нанести на свою карту всё, что видел, и дать публике особое знание о том, что никогда не было описано или открыто так подробно, как это сделал я, хотя кто-то другой, возможно, и писал об этом ранее; но это было очень незначительное дело по сравнению с тем, что мы открыли за последние десять лет».

Потомки пилигримов обычно не помнят, если вообще знают, что когда их предки проводили свою первую памятную зиму в Новом Свете, у них были соседи — французская колония не дальше Порт-Рояля (Аннаполис, Новая Шотландия), в трехстах милях (Принс, кажется, считает около пятисот миль); где, несмотря на многие превратности, они жили уже пятнадцать лет. Они построили там мукомольную мельницу ещё в 1606 году; также делали кирпичи и скипидар на ручье, говорит Уильямсон, в 1606 году. Де Мон, который был протестантом, привез с собой своего священника, который вступил в драку с католическим священником на почве религии. Хотя эти основатели Акадии вынесли не меньше, чем пилигримы, и примерно такая же их часть — тридцать пять из семидесяти девяти (в «Мэне» Уильямсона сказано тридцать шесть из семидесяти) — умерла в первую зиму в Сент-Круа, 1604-5, шестнадцатью годами ранее, ни один оратор, насколько мне известно, никогда не прославлял их предприятие (история Мэна Уильямсона делает это значительно), в то время как испытания, которые их преемники и потомки вынесли от рук англичан, послужили темой как для историка, так и для поэта. (См. «Историю» Бэнкрофта и «Эванджелину» Лонгфелло.) Остатки их форта в Сент-Круа были обнаружены в конце прошлого века и помогли решить, где находится настоящий Сент-Круа, наша граница.

Сами надгробия тех французов, вероятно, старше, чем самый старый английский памятник в Новой Англии к северу от островов Элизабет, или, возможно, где-либо в Новой Англии, ибо если остались какие-то следы склада Госнольда, то его укрепления исчезли. Бэнкрофт в 1834 году предусмотрительно говорит: «Нужен верующий глаз, чтобы разглядеть руины форта»; и что в 1837 году руин форта не было. Доктор Чарльз Т. Джексон говорит мне, что в ходе геологической съемки в 1827 году он обнаружил надгробие, плиту из трапповой породы, на острове Коз-Айленд, напротив Аннаполиса (Порт-Рояль), в Новой Шотландии, с масонским гербом и датой 1606, что на четырнадцать лет раньше высадки пилигримов. Оно было оставлено во владении судьи Галибертона из Новой Шотландии.

Иезуитские священники были в том, что с тех пор называют Новой Англией, обращая дикарей на горе Дезерт, тогда Сент-Сэвиор, в 1613 году — прибыв в Порт-Рояль в 1611 году, хотя они были почти сразу же прерваны англичанами, за годы до того, как пилигримы пришли сюда, чтобы наслаждаться своей собственной религией. Это согласно Шамплену. Шарлевуа говорит то же самое; и после прибытия из Франции в 1611 году он отправился на запад от Порт-Рояля вдоль побережья до Кеннебека в 1612 году и часто переправлялся из Порт-Рояля на гору Дезерт.

Действительно, история Новой Англии англичанина начинается только тогда, когда она перестает быть Новой Францией. Хотя Кабот первым открыл континент Северной Америки, Шамплен в издании своих «Путешествий», напечатанном в 1632 году, после того как англичане на время завладели Квебеком и Порт-Роялем, с немалым основанием жалуется: «Общее согласие всей Европы состоит в том, чтобы представлять Новую Францию простирающейся по крайней мере до тридцать пятого и тридцать шестого градусов широты, как видно из карт мира, напечатанных в Испании, Италии, Голландии, Фландрии, Германии и Англии, пока они не завладели побережьями Новой Франции, где находятся Акадия, Этчемины (Мэн и Нью-Брансуик), Алмушикуа (Массачусетс?) и Великая река Святого Лаврентия, где они навязали, согласно своей прихоти, такие названия, как Новая Англия, Шотландия и другие; но нелегко стереть память о вещи, которая известна всему христианскому миру».

То, что Кабот просто высадился на непригодном для жизни берегу Лабрадора, не давало англичанам законного права на Новую Англию или на Соединенные Штаты в целом, не больше, чем на Патагонию. Его внимательный биограф (Биддл) не уверен, в каком именно плавании он прошел вдоль побережья Соединенных Штатов, как сообщается, и никто не говорит нам, что он видел. Миллер в «New York Hist. Coll.», Vol. I., p. 28, говорит, что он, по-видимому, нигде не высаживался. Сравните с этим пятнадцатидневное пребывание Верраццано в одном месте на побережье Новой Англии и частые экскурсии вглубь страны оттуда. Так случилось, что письмо последнего Франциску I в 1524 году содержит «самый ранний оригинальный отчет об атлантическом побережье Соединенных Штатов»; и даже с того времени северная его часть начала называться La Terra Francese, или Французская Земля. Часть её называлась Новой Голландией до того, как её назвали Новой Англией. Англичане очень неохотно исследовали и заселяли континент, на который наткнулись. Французы опередили их как в своих попытках колонизировать континент Северной Америки (Каролина и Флорида, 1562-4), так и в своем первом постоянном поселении (Порт-Рояль, 1605); и право владения, вполне естественно, было тем, которое Англия в основном уважала и признавала в случае с Испанией, Португалией, а также Францией со времен Генриха VII.

Исследования французов дали миру первые ценные карты этих побережий. Дени из Онфлёра составил карту залива Святого Лаврентия в 1506 году. Как только Картье исследовал реку Святого Лаврентия в 1535 году, его соотечественники начали публиковать удивительно точные карты этой реки вплоть до Монреаля. Это почти всё, что есть на континенте к северу от Флориды, что вы узнаете на картах более чем поколение спустя — хотя грубый план Верраццано (составленный под эгидой французов) рассматривался Хаклюйтом более пятидесяти лет после его путешествия (в 1524 году) как самое точное изображение нашего побережья. Французский след отчетлив. Они ходили, измеряя и промеряя глубины, и когда возвращались домой, им было что показать за свои путешествия и исследования. Не было опасности, что их карты будут потеряны, как карты Кабота.

Самыми выдающимися мореплавателями того времени были итальянцы или люди итальянского происхождения, а также португальцы. Французы и испанцы, хотя и менее продвинутые в науке навигации, чем первые, обладали большим воображением и духом приключений, чем англичане, и были лучше приспособлены к тому, чтобы быть исследователями нового континента даже в 1751 году.

Именно этот дух так рано привел французов к Великим озерам и Миссисипи на севере, а испанцев — к той же реке на юге. Прошло много времени, прежде чем наши границы достигли их поселений на западе, и «voyageur» или «coureur de bois» до сих пор является нашим проводником там. «Prairie» — французское слово, как «Sierra» — испанское. Сент-Огастин во Флориде и Санта-Фе в Нью-Мексико [1582], оба построенные испанцами, считаются старейшими городами в Соединенных Штатах. На памяти старейшего человека англо-американцы были ограничены Аппалачскими горами и морем, «пространством шириной не более двухсот миль», в то время как Миссисипи по договору была восточной границей Новой Франции. (См. брошюру о заселении Огайо, Лондон, 1763, переплетенную с путешествиями сэра Джона Бартрама.) Что касается внутренних открытий, авантюрный дух англичан был духом моряков, которые высаживаются лишь на день, а их предприятие — предприятием торговцев. Кабот говорил как англичанин, каким он и был, если он сказал, как сообщают, в отношении открытия Американского континента, когда обнаружил, что он тянется к северу, что это было для него большим разочарованием, так как он был на пути в Индию; но мы предпочли бы добавить к славе столь великого первооткрывателя, а не умалять её.

Сэмюэл Пенхаллоу в своей истории (Бостон, 1726), стр. 51, говоря о «Порт-Рояле и Новой Шотландии», говорит о последней, что её «первый захват был совершен сэром Себастьяном Коббетом для короны Великобритании в правление короля Генриха VII; но оставался в бездействии до 1621 года», когда сэр Уильям Александр получил на неё патент и владел ею несколько лет; а впоследствии сэр Дэвид Кирк был её владельцем, но вскоре, «к удивлению всех мыслящих людей, она была отдана французам».

Даже в 1633 году мы находим Уинтропа, первого губернатора колонии Массачусетс, который вряд ли мог быть дезинформирован, который, более того, имеет славу, по крайней мере, открытия горы Вачусетт (разглядел её в сорока милях вглубь страны), говорящим о «Великом озере» и «отвратительных болотах вокруг него», близ которых брали начало Коннектикут и «Потомак»; и среди памятных событий 1642 года он записывает экспедицию Дарби Филда, ирландца, к «Белому холму», с вершины которого он видел на востоке то, что «счел заливом Канады», а на западе то, что «счел великим озером, из которого вытекает река Канада», и где он нашел много «московитского стекла» и «мог отщеплять куски длиной сорок футов и шириной семь или восемь». В то время как сами жители Новой Англии таким образом сочиняли басни о стране в ста милях вглубь страны, которая была для них terra incognita — или, скорее, за много лет до самой ранней упомянутой даты — Шамплен, первый губернатор Канады, не говоря уже о внутренних открытиях Картье, Роберваля и других предыдущего века, и его собственном более раннем путешествии, уже пошел войной против ирокезов в их лесных фортах, проник к Великим озерам и перезимовал там, прежде чем хоть один пилигрим услышал о Новой Англии.

В «Путешествиях» Шамплена, напечатанных в 1613 году, есть гравюра, изображающая битву, в которой он помогал канадским индейцам против ирокезов, недалеко от южного конца озера Шамплен, в июле 1609 года, за одиннадцать лет до основания Плимута. Бэнкрофт говорит, что он присоединился к алгонкинам в экспедиции против ирокезов, или Пяти Наций, на северо-западе Нью-Йорка. Это то самое «Великое озеро», которое англичане, услышав о нем слухи от французов, долгое время спустя помещают в «Воображаемую провинцию под названием Лакония» и потратили несколько лет около 1630 года на тщетные попытки его обнаружить. (Сэр Фердинанд Горджес в Maine Hist. Coll., Vol. II., p. 68.) У Томаса Мортона есть глава об этом «Великом озере». В издании карты Шамплена, датированной 1632 годом, появляются Ниагарские водопады; а в большом озере к северо-западу от Mer Douce (озеро Гурон) изображен остров, над которым написано: «Isle ou il y a une mine de cuivre» — «Остров, где есть медный рудник». Это сойдет за противовес «московитскому стеклу» нашего губернатора. Об этих приключениях и открытиях у нас есть подробный и верный отчет, дающий факты и даты, а также карты и промеры глубин, всё научно и по-французски, почти без единой басни или рассказа путешественника.

Вероятно, Кейп-Код посещали европейцы задолго до семнадцатого века. Может быть, сам Кабот видел его. Верраццано в 1524 году, согласно его собственному отчету, провел пятнадцать дней на нашем побережье, на широте 41 градус 40 минут (некоторые предполагают, что в гавани Ньюпорта), и часто уходил на пять или шесть лиг вглубь страны, и он говорит, что отплыл оттуда сразу на сто пятьдесят лиг к северо-востоку, всегда в пределах видимости побережья. В «Divers Voyages» Хаклюйта есть карта, составленная по плану Верраццано, который Хаклюйт хвалит за точность, но я не могу различить на ней Кейп-Код, если только это не «C. Arenas», который находится на правильной широте, хотя и в десяти градусах к западу от «Claudia», которую считают островом Блок.

«Biographic Universelle» сообщает нам, что «Древняя рукописная карта, составленная в 1529 году Диего Рибейро, испанским космографом, сохранила память о путешествии Гомеса [португальца, отправленного Карлом Пятым]. В ней читается под (au dessous) местом, занимаемым штатами Нью-Йорк, Коннектикут и Род-Айленд, Terre d’Etienne Gomez, qu’il découvrit en 1525 (Земля Этьена Гомеса, которую он открыл в 1525 году)». Эта карта с мемуаром была опубликована в Веймаре в прошлом веке.

Жан Альфонс, лоцман Роберваля в Канаде в 1542 году, один из самых искусных мореплавателей своего времени, давший удивительно подробные и точные указания для плавания вверх по реке Святого Лаврентия, показывая, что он знает, о чем говорит, пишет в своем «Routier» (он есть у Хаклюйта): «Я был в заливе до сорок второго градуса, между Норимбегой [Пенобскот?] и Флоридой, но я не исследовал его дно, и я не знаю, проходит ли он от одной земли до другой», т.е. в Азию. («J’ai été à une Baye jusques par les 42e degres entre la Norimbegue et la Floride; mais je n’en ai pas cherché le fond, et ne sçais pas si elle passe d’une terre à l’autre».) Это может относиться к заливу Массачусетс, если не, возможно, к западному наклону побережья немного южнее. Когда он говорит: «Я не сомневаюсь, что Норимбега входит в реку Канада», он, возможно, так интерпретирует какой-то отчет, который индейцы дали относительно пути от реки Святого Лаврентия к Атлантике через Сент-Джон, или Пенобскот, или, возможно, даже реку Гудзон.

Мы слышим слухи об этой стране «Норумбега» и её великом городе из многих источников. В рассуждении великого французского морского капитана в третьем томе Рамузио (1556-65) говорится, что это название, данное земле её жителями, и Верраццано называется её первооткрывателем; другой в 1607 году заставляет туземцев называть её, или реку, Агунсия. На прилагаемой карте она представлена как остров. Старые авторы часто говорят о ней как о стране неопределенного размера между Канадой и Флоридой, и на карте, составленной по плану Верраццано в «Divers Voyages» Хаклюйта, она появляется как большой остров с мысом Бретон на восточной оконечности. Эти карты и слухи, возможно, были источником представления, распространенного среди ранних поселенцев, что Новая Англия — это остров. Страна и город Норумбега появляются примерно там, где сейчас Мэн, на карте в Ортелиусе («Theatrum Orbis Terrarum», Антверпен, 1570), а «R. Grande» нарисована там, где могли бы быть Пенобскот или Сент-Джон.

В 1604 году Шамплен, будучи посланным сьером де Моном исследовать побережье Норумбеги, проплыл вверх по Пенобскоту на двадцать две или двадцать три лиги от «Isle Haute», или пока его не остановили водопады. Он говорит: «Я думаю, что эта река — та самая, которую многие лоцманы и историки называют Норумбегой и которую большая часть описала как великую и просторную, с многочисленными островами; и её вход на сорок третьем или сорок третьем с половиной, или, согласно другим, сорок четвертом градусе широты, более или менее». Он убежден, что «большая часть» тех, кто говорит о великом городе там, никогда его не видели, а повторяют лишь слухи, но он думает, что некоторые видели устье реки, поскольку оно соответствует их описанию.

Под датой 1607 года Шамплен пишет: «В трех или четырех лигах к северу от Cap de Poitrincourt [около вершины залива Фанди в Новой Шотландии] мы нашли крест, который был очень старым, покрытым мхом и почти полностью разрушенным, что было явным признаком того, что там раньше были христиане».

Также следующий отрывок из Лескарбо покажет, насколько часто соседние побережья посещались европейцами в шестнадцатом веке. Говоря о своем возвращении из Порт-Рояля во Францию в 1607 году, он говорит: «Наконец, в четырех лигах от Кампсо [пролив Кансо], мы прибыли в гавань [в Новой Шотландии], где рыбачил достойный старый джентльмен из Сен-Жан-де-Люз по имени капитан Саваль, который принял нас с величайшей любезностью. И так как эта гавань, которая мала, но очень хороша, не имеет названия, я дал ей на своей географической карте название Савалет. [Она есть и на карте Шамплена.] Этот достойный человек сказал нам, что это путешествие было сорок вторым, которое он совершил в те края, и всё же ньюфаундлендцы (Terre neuviers) совершают только одно в год. Он был удивительно доволен своим промыслом и сообщил нам, что ежедневно добывает трески на пятьдесят крон, и что его путешествие будет стоить десять тысяч франков. У него было шестнадцать человек в подчинении; и его судно было восьмидесяти тонн, которое могло перевозить сто тысяч сушеной трески». (Histoire de la Nouvelle France, 1612.) Они сушили свою рыбу на скалах на берегу.

«Isola della Réna» (остров Сейбл?) появляется на карте «Nuova Francia» и Норумбеги, сопровождающей «Рассуждение», упомянутое выше в третьем томе Рамузио, издание 1556-65. Шамплен говорит о том, что на острове Сейбл в 1604 году была «трава, на которой паслись волы (bœufs) и коровы, которых португальцы завезли туда более шестидесяти лет назад», т.е. за шестьдесят лет до 1613 года; в более позднем издании он говорит, что они были с испанского судна, которое погибло при попытке поселиться на острове Сейбл; и он утверждает, что люди Де ла Роша, которые были оставлены на этом острове на семь лет с 1598 года, жили мясом этого скота, который они нашли «en quantie», и строили дома из обломков судов, которые приходили на остров («возможно, Гилберта»), так как там не было ни дерева, ни камня. Лескарбо говорит, что они жили «рыбой и молоком коров, оставленных там около восьмидесяти лет назад бароном де Лери и Сен-Жюстом». Шарлевуа говорит, что они съели скот, а затем жили рыбой. Галибертон говорит о скоте, оставленном там, как о слухе. Де Лери и Сен-Жюст предлагали планы колонизации на острове Сейбл ещё в 1515 (1508?) году, согласно Бэнкрофту, ссылающемуся на Шарлевуа. Это лишь немногие из примеров, которые я мог бы привести.

Обычно говорят, что Кейп-Код был открыт в 1602 году. Мы подробно рассмотрим, при каких обстоятельствах, с какими наблюдениями и ожиданиями первые англичане, которых ясно различает история, приближались к побережью Новой Англии. Согласно отчетам Арчера и Бреретона (оба сопровождали Госнольда), 26 марта 1602 года по старому стилю капитан Бартоломью Госнольд отплыл из Фалмута, Англия, в северную часть Вирджинии на небольшом барке под названием «Конкорд», всего их было, говорит один отчет, «тридцать два человека, из которых восемь матросов и моряков, двенадцать намеревались после открытия вернуться с кораблем в Англию, остальные остаются там для заселения». Это рассматривается как «первая попытка англичан совершить поселение в пределах Новой Англии». Следуя новым и более коротким курсом, чем обычный через Канарские острова, «14-го апреля следующего года» они увидели Сент-Мэри, остров Азорских островов. Поскольку их матросов было мало и «не из лучших» (я использую их собственные фразы), и они «шли к неизвестному побережью», они не были «слишком смелы, чтобы приближаться к берегу, кроме как в ясную погоду»; поэтому они совершили свое первое открытие земли с помощью лота. 23 апреля океан показался желтым, но при взятии некоторого количества воды в ведро «она не изменилась ни в цвете, ни во вкусе от лазурного моря». 7 мая они увидели разных птиц, чьи имена они знали, и многих других на своем «английском языке без названия». 8 мая «вода изменилась на желтовато-зеленую, где на семидесяти саженях» они «имели дно». 9-го числа у них на лоте было «много блестящих камней» — «которые могли обещать некоторое минеральное вещество на дне». 10-го числа они были над банкой, которую считали близкой к западной оконечности острова Сент-Джон, и видели косяки рыбы. 12-го числа они говорят: «постоянно проплывали мимо нас морские водоросли, которые, казалось, имели свое подвижное движение к северо-востоку». 13-го числа они наблюдали «большие пласты сорняков, много дерева и много чего ещё, плавающего мимо», и «имели запах берега, как от южного мыса и Андалусии в Испании». В пятницу, 14-го числа, рано утром они увидели землю на севере, на широте сорока трех градусов, по-видимому, какую-то часть побережья Мэна. Уильямсон («История Мэна») говорит, что это определенно не могло быть южнее центрального острова Шолс. Белкнап склонен думать, что это южная сторона мыса Энн. Идя прямо вдоль берега, около двенадцати часов того же дня они бросили якорь и были посещены восемью дикарями, которые подошли к ним «в бискайском баркасе, с парусом и веслами» — «железная кошка и медный котел». Их они поначалу приняли за «христиан, терпящих бедствие». Один из них был «одет в жилет и бриджи из черной саржи, сделанные по нашей морской моде, на ногах чулки и туфли; все остальные (кроме одного, у которого была пара бриджи из синей ткани) были голыми». Они, по-видимому, имели дело с «некоторыми басками из Сен-Жан-де-Люз и понимали гораздо больше, чем мы», говорят англичане, «из-за нехватки языка, могли понять». Но они вскоре «подняли паруса на запад, оставив их и их побережье». (Это было замечательное открытие для первооткрывателей.)

«15-го числа», — пишет Габриэль Арчер, — «мы снова увидели землю, которая шла впереди, будучи, как мы думали, островом, из-за большого пролива, который появился на западе между ней и материком, ибо, подойдя к западному концу его, мы заметили большое отверстие, мы назвали его Шол-Хоуп. Рядом с этим мысом мы бросили якорь на пятнадцати саженях, где взяли большое количество трески, из-за чего изменили название и назвали его Кейп-Код. Здесь мы видели косяки сельди, скумбрии и другой мелкой рыбы в большом изобилии. Это низкая песчаная отмель, но без опасности; также мы снова бросили якорь на шестнадцати саженях, прямо у земли на широте сорока двух градусов. Этот мыс шириной почти в милю и лежит на северо-восток к востоку. Капитан высадился здесь и обнаружил, что земля полна гороха, клубники, черники и т.д., тогда ещё незрелых, песок также у берега несколько глубокий; дрова, взятые нами там, были из кипариса, березы, ведьминого ореха и бука. Молодой индеец подошел здесь к капитану, вооруженный луком и стрелами, и имел на ушах медные пластины; он проявил готовность помочь нам в наших делах».

«16-го числа мы держали курс вдоль побережья на юг; местность была равнинной и изобиловала травой, острова же — несколько лесистыми».

Или, согласно отчету Джона Бреретона: «стоя здесь» — то есть там, где они впервые вступили в контакт с туземцами, — «в не самой лучшей гавани, да к тому же сомневаясь в погоде, около трех часов пополудни того же дня мы снялись с якоря и, держа курс на юг в открытое море остаток дня и следующую ночь при свежем ветре, утром обнаружили, что зажаты в бухте могучим мысом; но, бросив якорь около девяти часов того же дня в лиге от берега, мы спустили на воду половину нашего баркаса, и капитан Бартоломью Госнольд, я сам и трое других сошли на берег, который был белым, песчаным и весьма обрывистым; промаршировав весь тот день с мушкетами на плечах по высочайшим холмам, какие мы видели (погода стояла очень жаркая), мы в конце концов поняли, что этот мыс является частью материка, а вокруг него лежит множество островов; возвращаясь к вечеру к нашему баркасу (ибо к тому времени вторая часть его была доставлена на берег и собрана), мы заметили индейца, молодого человека статного телосложения и приятной наружности, и, немного пообщавшись с ним, оставили его на берегу и вернулись на наш корабль, где за пять или шесть часов нашего отсутствия мы так забили корабль треской, что выбросили множество ее обратно за борт; и я, безусловно, убежден, что в марте, апреле и мае у этого побережья рыбалка лучше и рыбы не меньше, чем в Ньюфаундленде; ибо косяки скумбрии, сельди, трески и другой рыбы, которые мы ежедневно видели, когда шли к берегу и обратно, были удивительны» и т. д.

«От этого места мы обогнули мыс почти по всем румбам компаса, берег был очень обрывистым; но, поскольку ни одно побережье не свободно от опасностей, я убежден, что это не опаснее любого другого. Земля несколько низменная, полная прекрасных лесов, но местами равнинная».

Не совсем ясно, на какой стороне Кейп-Кода они высадились. Если внутри, как следует из слов Бреретона: «От этого места мы обогнули мыс почти по всем румбам компаса», то это должно было быть на западном берегу Труро или Уэлфлита. Для того, кто плывет на юг в залив Барнстейбл вдоль Кейпа, единственный «белый, песчаный и весьма обрывистый берег», который предстает взору, находится именно в этих городах, хотя береговой вал там не такой высокий, как на восточной стороне. На расстоянии четырех или пяти миль песчаные утесы выглядят как длинный форт из желтого песчаника, настолько они ровные и правильные, особенно в Уэлфлите, — форт земли, защищающийся от посягательств Океана. Местами они испещрены красноватым песком, словно раскрашены. Южнее берег более плоский и менее явно и резко песчаный, а легкий зеленоватый оттенок тут и там на болотах кажется моряку редким и драгоценным изумрудом. Но в журнале плавания Принга следующего года (а Салтерн, который был с Прингом, сопровождал Госнольда) сказано: «Отбыв отсюда [т. е. от Сэвидж-Рокс], мы направились к тому великому заливу, который капитан Госнольд прошел мимо годом ранее».

Итак, они обогнули Кейп, назвав юго-восточную оконечность «Мысом Пещеры» (Point Cave), пока не подошли к острову, который назвали Мартас-Винъярд (ныне называемый Но-Манс-Ленд), и другому, на котором они некоторое время жили, который назвали островом Елизаветы в честь королевы, — один из группы, так называемой с тех пор, ныне известной под своим индейским названием Каттиханк. Там они построили небольшой склад, первый дом, построенный англичанами в Новой Англии, чей погреб еще недавно можно было увидеть, сложенный частично из камней, взятых с пляжа. Бэнкрофт говорит (издание 1837 года), что руины форта больше не различимы. Те, кто должен был остаться, стали проявлять недовольство, и 18 июня следующего года все вместе отплыли в Англию с грузом сассафраса и других товаров.

На следующий год прибыл Мартин Принг в поисках сассафраса, и после этого они стали прибывать густо и быстро, пока сассафрас не утратил свою репутацию.

Это старейшие отчеты, которые у нас есть о Кейп-Коде, если только, быть может, Кейп-Код не является, как некоторые полагают, тем самым «Kial-ar-nes», или Киль-мысом, у которого, согласно старым исландским рукописям, Торвальд, сын Эрика Рыжего, после многодневного плавания на юго-запад от Гренландии, сломал свой киль в 1004 году; и где, согласно другой, в некоторых отношениях менее заслуживающей доверия рукописи, Торфинн Карлсефни («то есть тот, кто обещает или которому суждено стать способным или великим человеком»; говорят, что у него родился сын в Новой Англии, от которого произошел скульптор Торвальдсен), проплывая мимо в 1007 году со своей женой Гудрид, Снорри Торбрандссоном, Бьярни Гринольфссоном и Торхаллом Гарнлассоном, выдающимися норманнами, на трех кораблях, содержащих «сто шестьдесят человек и всякого рода домашний скот» (вероятно, первыми среди прочих были норвежские крысы), имея землю «по правую руку» от себя, «высадились на берег» и обнаружили «ör-æfi (бездорожные пустыни)» и «Strand-ir láng-ar ok sand-ar (длинные узкие пляжи и песчаные холмы)» и «назвали берега Furdustrand-ir (Чудо-берега), потому что плавание вдоль них казалось долгим».

Согласно исландским рукописям, Торвальд был, таким образом, первым, если только, возможно, некий Бьярни Херьольфссон (т. е. сын Херьольфа), которого охватило великое желание путешествовать, плывя из Исландии в Гренландию в 986 году, чтобы присоединиться к отцу, который переселился туда, ибо он решил, говорит рукопись, «провести следующую зиму, как и все предыдущие, с отцом», — будучи отнесенным далеко на юго-запад штормом, когда прояснилось, увидел низкую землю Кейп-Кода, смутно вырисовывающуюся вдали; но поскольку это не соответствовало описанию Гренландии, он развернул судно и, плывя на север вдоль побережья, в конце концов достиг Гренландии и своего отца. Во всяком случае, он может выдвинуть веские претензии на то, чтобы считаться первооткрывателем американского континента.

Эти норманны были выносливым народом, чьи младшие сыновья наследовали океан и бороздили его без карт и компасов, и говорят, что они были «первыми, кто освоил искусство плавания при ветре». Более того, у них была привычка выбрасывать за борт свои дверные косяки и селиться там, где они высаживались. Но поскольку Бьярни, Торвальд и Торфинн не упомянули широту и долготу достаточно четко, хотя мы питаем огромное уважение к ним как к искусным и предприимчивым мореплавателям, мы должны пока оставаться в сомнении относительно того, какие именно мысы они видели. Мы полагаем, что они были значительно севернее.

Если бы время и место позволяли, я мог бы представить претензии других достойных лиц. Лескарбо в 1609 году утверждает, что французские моряки с незапамятных времен привыкли посещать Ньюфаундлендские банки, «ради трески, которой они кормят почти всю Европу и снабжают все морские суда», и, соответственно, «язык ближайших земель наполовину баскский»; и он цитирует Постеля, ученого, но экстравагантного французского автора, родившегося в 1510 году, всего через шесть лет после того, как баски, бретонцы и нормандцы, как говорят, открыли Большую банку и прилегающие острова, который в своей «Charte Géographique», которую мы не видели, говорит: «Terra haec ob lucrosissimam piscationis utilitatem summa litterarum memoria a Gallis adiri solita, et ante mille sexcentos annos frequentari solita est; sed eo quod sit urbibus inculta et vasta, spreta est». «Эта земля, из-за своей весьма прибыльной рыбной ловли, была привычна для посещения галлами с самой зари истории, и более шестнадцати сотен лет назад ее привыкли посещать; но поскольку она не была украшена городами и была пустынна, ею пренебрегали».

Это старая история. Боб Смит открыл шахту, но я открыл ее миру. И теперь Боб Смит предъявляет свои права.

Но не будем смеяться над Постелем и его видениями. Возможно, он был лучше осведомлен, чем мы; и если он кажется преувеличивающим, то, возможно, потому, что ему пришлось стрелять издалека — через всю Атлантику. Если Америка была найдена и снова потеряна однажды, как полагает большинство из нас, то почему не дважды? Тем более что записей о более раннем открытии, вероятно, было очень мало. Подумайте, из чего сделана история — что по большей части это просто история, согласованная потомками. Кто скажет нам даже, сколько русских участвовало в битве при Черной речке на днях? И все же, без сомнения, мистер Скриблерус, историк, установит определенное число, чтобы школьники заучили его на свои превосходные памяти. Что тогда сказать о количестве персов при Саламине? Историк, которого я читал, знал о положении сторон и их тактике в последнем упомянутом деле столько же, сколько те, кто описывает недавнюю битву в статье для прессы в наши дни, до того как прибыли подробности. Я верю, что если бы мне самому пришлось прожить жизнь человечества заново (чего я бы не согласился сделать), имея в руках «Всемирную историю», я не смог бы сказать, что есть что.

Во всяком случае, раньше даты, к которой отсылает Постель. Кейп-Код лежал в полной тьме для цивилизованного мира, хотя даже тогда солнце каждый день вставало с востока из моря и, перекатываясь через Кейп, заходило на западе в залив. Это был даже тогда Кейп и залив — да, мыс Трески (Cape of Codfish) и залив Массачусетса, возможно.

Совсем недавно, 11 ноября 1620 года по старому стилю, как хорошо известно, паломники на «Мейфлауэр» бросили якорь в гавани Кейп-Кода. Они вышли из Плимута, Англия, 6 сентября, и, по словам «Отношения Мурта», «после многих трудностей в бурных штормах, наконец, по Божьему провидению, 9 ноября мы увидели землю, которую сочли Кейп-Кодом, что впоследствии и подтвердилось. 11 ноября мы бросили якорь в заливе, который является хорошей гаванью и приятным заливом, окруженным со всех сторон, кроме входа, который составляет около четырех миль от земли до земли, окруженным до самого моря дубами, соснами, можжевельником, сассафрасом и другим душистым деревом. Это гавань, в которой могут безопасно стоять тысяча кораблей. Там мы подкрепились дровами и водой и освежили наших людей, пока наш баркас был снаряжен для плавания вдоль залива в поисках места для жилья». Там мы остановились в отеле Фуллера, пройдя мимо «Пигрим Хаус» как слишком дорогого для нас (позже мы узнали, что нам не нужно было быть такими разборчивыми), и подкрепились рубленой рыбой и бобами, помимо запаса жидкостей (которые не были опьяняющими), пока наши ноги были приведены в порядок для плавания вдоль обратной стороны. Далее паломники говорят: «Мы не могли подойти к берегу ближе чем на три четверти английской мили из-за мелководья; что было большим неудобством для нас; ибо наши люди, идя на берег, были вынуждены брести по пояс в воде, что вызвало у многих простуды и кашель; ибо погода часто была морозной». Позже они говорят: «Это принесло много слабости среди нас»; и, без сомнения, это привело к смерти некоторых в Плимуте.

Гавань Провинстауна очень мелкая у берега, особенно около мыса, где высадились паломники. Когда я покидал это место следующим летом, пароход не мог подойти к пристани, но нас везли к большой лодке в телеге на целых тридцать стержней по мелководью, в то время как отряд маленьких мальчиков составлял нам компанию, бродя вокруг, и оттуда мы тянулись к пароходу по канату. Поскольку гавань таким образом мелкая и песчаная у берега, каботажные суда привыкли заходить сюда, чтобы красить свои суда, которые остаются высоко и сухо, когда отлив уходит.

Случилось так, что в воскресное утро, когда мы были там, я присоединился к группе мужчин, которые курили и бездельничали над грудой досок на одной из пристаней (nihil humanum a me, etc.), когда наш хозяин, который был своего рода церковным старостой, отправился остановить нескольких моряков, занятых покраской своего судна. Наша группа время от времени пополнялась другими горожанами, которые приходили, протирая глаза, как будто только что встали с постели; и один старик заметил мне, что там принято лежать в постели очень поздно в воскресенье, так как это день отдыха. Я заметил, что, по моему мнению, они могли бы позволить мужчинам красить, по крайней мере, нам. Это была не шумная работа, и она не помешала бы нашим молитвам. Но молодой человек в компании, вынув трубку изо рта, сказал, что это явное противоречие закону Божьему, который он процитировал, и если бы у них не было такого правила, суда заходили бы туда, чтобы смолить, оснащать и красить, и у них вообще не было бы субботы. Это был достаточно хороший аргумент, если бы он не приплел сюда религию. Следующим летом, когда я сидел на холме в знойный воскресный день, окна молитвенного дома были открыты, мои размышления были прерваны шумом проповедника, который кричал, как боцман, оскверняя тихую атмосферу, и который, как мне показалось, должен был снять свой сюртук. Мало что могло быть более отвратительным или обескураживающим. Я хотел, чтобы церковный староста остановил его.

День отдыха

Паломники говорят: «Там было величайшее множество птиц, которое мы когда-либо видели».

Мы не видели там никакой птицы, кроме чаек различных видов; но величайшее их множество, которое мы когда-либо видели, было на отмели, лишь слегка покрытой водой на восточной стороне гавани, и мы наблюдали человека, который высадился там с лодки, ползая вдоль берега, чтобы сделать выстрел по ним, но они все поднялись и улетели в великой рассеивающейся стае, слишком рано для него, по-видимому, уже пообедав, хотя он своего обеда не получил.

Примечательно, что паломники (или их репортер) описывают эту часть Кейпа не только как хорошо лесистую, но и как имеющую глубокую и отличную почву, и едва упоминают слово «песок». Теперь то, что поражает путешественника, — это бесплодие и запустение земли. Они нашли «землю или почву песчаных холмов, очень похожую на дюны в Голландии, но гораздо лучше корку земли, глубиной в лопату, отличную черную землю». Мы обнаружили, что земля потеряла свою корку — если она вообще когда-либо ее имела — и что почвы, о которой стоит говорить, не было. Мы не видели достаточно черной земли в Провинстауне, чтобы заполнить цветочный горшок, если только на болотах. Они нашли ее «всю заросшую дубами, соснами, сассафрасом, можжевельником, березой, падубом, виноградными лозами, некоторым количеством ясеня, грецкого ореха; лес по большей части открытый и без подлеска, пригодный как для ходьбы, так и для езды». Мы едва видели что-либо достаточно высокое, чтобы называться деревом, кроме небольшого низкого леса на восточном конце города и нескольких декоративных деревьев в его дворах — только несколько небольших экземпляров некоторых из вышеперечисленных видов на песчаных холмах позади; но это был сплошной густой кустарник, без какого-либо крупного леса над ним, совершенно непригодный ни для ходьбы, ни для езды. Большая часть земли была совершенной пустыней желтого песка, покрытой рябью, как волны от ветра, в которой лишь немного песколюба росло тут и там. Они говорят, что сразу после прохождения верховья Ист-Харбор-Крик ветви и кусты «разорвали» их «саму броню в клочья» (то же самое случилось с такой броней, которую носили мы, когда из любопытства мы полезли в кусты); или они выходили в глубокие долины, «полные кустарника, восковника и длинной травы», и «находили источники пресной воды».

По большей части мы не видели ни ветки, ни куста, даже кустарника, о который можно было бы порвать одежду, если бы мы захотели, и овца не потеряла бы ни клочка своей шерсти, даже если бы нашла там достаточно травы, чтобы шерсть росла. Мы видели скорее пляжную траву и бедную траву, и лишь достаточно щавеля, чтобы окрасить поверхность. Я полагаю, тогда под восковником (Woodgaile) они имеют в виду мирику.

Все отчеты сходятся в утверждении, что эта часть Кейпа была сравнительно хорошо лесистой столетие назад. Но, несмотря на большие изменения, которые произошли в этих отношениях, я не могу не думать, что мы должны сделать некоторую скидку на наивность паломников в этих вопросах, которая заставила их видеть зелень. Мы не верим, что деревья были большими или почва была глубокой здесь. Их отчет может быть правдивым в деталях, но в целом он ложен. Они видели буквально, а также фигурально, только одну сторону Кейпа. Они естественно преувеличивали красоту и привлекательность земли, ибо были рады попасть на любую землю вообще после того тревожного путешествия. Все казалось им цвета розы и имело запах можжевельника и сассафраса. Совсем другой является общая и беглая оценка, данная капитаном Джоном Смитом, который был на этом побережье шестью годами ранее и говорит как старый путешественник, мореплаватель и солдат, который видел слишком много мира, чтобы преувеличивать или даже долго останавливаться на его части. В своем «Описании Новой Англии», напечатанном в 1616 году, после упоминания Акомака, с тех пор называемого Плимутом, он говорит: «Кейп-Код — следующий, который представляется, который является лишь мысом из высоких песчаных холмов, заросших кустарниковыми соснами, черникой и подобным мусором, но отличной гаванью для любой погоды. Этот мыс образован открытым морем с одной стороны и большим заливом с другой, в форме серпа». Шамплен уже написал: «Который мы назвали Cap Blanc (Белый мыс), потому что это были пески и дюны (sables et dunes), которые выглядели так».

Когда паломники добираются до Плимута, их репортер снова говорит: «Земля для корки земли — глубиной в лопату» — это, по-видимому, их рецепт для земной коры — «отличный черный перегной и жирный местами». Однако, согласно самому Брэдфорду, которого некоторые считают автором части «Отношения Мурта», те, кто прибыл на «Фортуне» на следующий год, были несколько обескуражены, когда «они вошли в гавань Кейп-Кода и увидели там только голое и бесплодное место». Они вскоре обнаружили свою ошибку в отношении качества плимутской почвы. И все же, когда наконец, спустя несколько лет, когда они полностью убедились в бедности места, которое выбрали, «большая часть», говорит Брэдфорд, «согласилась на переселение в место под названием Носет», они согласились переселиться все вместе в Носет, ныне Истхэм, что было прыжком из огня да в полымя; и некоторые из самых уважаемых жителей Плимута действительно переселились туда соответственно.

Надо признаться, что паломники обладали лишь немногими качествами современного пионера. Они не были предками американских лесорубов. Они не пошли сразу в леса со своими топорами. Они были семьей и церковью и больше беспокоились о том, чтобы держаться вместе, пусть даже на песке, чем исследовать и колонизировать Новый Свет. Когда вышеупомянутая компания переселилась в Истхэм, церковь в Плимуте осталась, чтобы использовать выражение Брэдфорда, «как древняя мать, состарившаяся и покинутая своими детьми». Хотя они высадились на острове Кларка в гавани Плимута 9 декабря (ст. ст.), а 16-го все руки прибыли в Плимут, и 18-го они бродили по материку, а 19-го решили поселиться там, прошло 8 января, прежде чем Фрэнсис Биллингтон отправился с одним из помощников капитана посмотреть на великолепный пруд или озеро, ныне называемое «Море Биллингтона», примерно в двух милях отсюда, которое он обнаружил с верхушки дерева и принял за великое море. И 7 марта «Мастер Карвер с пятью другими отправился к великим прудам, которые кажутся отличными для рыбалки», оба пункта находятся в пределах обычного послеобеденного похода — как бы дика ни была страна. Это правда, что они были заняты сначала своим строительством и были задержаны в этом плохой погодой; но группа эмигрантов в Калифорнию или Орегон, имея не меньше работы на руках — и более враждебных индейцев — сделала бы столько же исследований в первый же день, а сьер де Шамплен искал бы встречи с дикарями и исследовал страну до Коннектикута и составил бы ее карту, прежде чем Биллингтон взобрался на свое дерево. Или сравните их только с французами, ищущими медь около залива Фанди в 1603 году, прослеживающими небольшие ручьи с индейскими проводниками. Тем не менее, паломники были пионерами и предками пионеров в гораздо более грандиозном предприятии.

К этому времени мы увидели маленький пароход «Нашон», входящий в гавань, услышали звук его свистка и спустились с холмов, чтобы встретить его у пристани. Так мы попрощались с Кейп-Кодом и его жителями. Нам очень понравились манеры последних, то немногое, что мы видели. Они были особенно прямолинейны и добродушны. Старые люди выглядели удивительно хорошо сохранившимися, как будто соленостью атмосферы, и, однажды ошибшись, мы никогда не могли быть уверены, разговариваем ли мы с ровесником наших бабушек и дедушек или с человеком нашего возраста. Говорят, что они являются более чистыми потомками паломников, чем жители любой другой части штата. Нам сказали, что «иногда, когда суд собирается в Барнстейбле, им некого судить, и тюрьма закрыта». Она была «в аренду», когда мы были там. До недавнего времени не было ни одного постоянного юриста ниже Орлеана. Кто тогда будет жаловаться на несколько обычных акул-людоедов вдоль обратной стороны?

Один из священников Труро, когда я спросил, что рыбаки делают зимой, ответил, что они ничего не делают, кроме как ходят в гости, сидят и рассказывают истории — хотя летом они много работали. И все же это не долгий отпуск, который они получают. Мне жаль, что я не был там зимой, чтобы послушать их байки. Почти каждый человек с Кейпа — капитан какого-нибудь судна или чего-то еще — каждый человек, по крайней мере, который является главой своих собственных дел, хотя не каждый является таковым, ибо некоторые головы имеют силу Alpha privative, отрицая все усилия, которые Природа хотела бы сделать через них. Большинство людей — просто капралы. Стоит поговорить с тем, к кому соседи обращаются как к капитану, хотя его судно, возможно, давно затонуло, и он держится зубами за разбитую мачту одной лишь трубки, и только наполовину пьян в переносном смысле, теперь. Он почти наверняка в конце концов отстоит свое право на титул — может рассказать по крайней мере одну или две хорошие истории.

По большей части мы видели только обратную сторону городов, но наша история правдива, насколько это возможно. Мы могли бы сделать больше из стороны залива, но мы были склонны открыть глаза шире всего на Атлантику. Мы не заботились о том, чтобы видеть те черты Кейпа, в которых он уступает или просто равен материку, а только те, в которых он своеобразен или превосходит. Мы не можем сказать, как выглядят его города спереди для того, кто идет им навстречу; мы пошли посмотреть на океан позади них. Они были просто плотом, на котором мы стояли, и мы обратили внимание на ракушки, которые прилипли к нему, и некоторые резьбы на нем.

Прежде чем мы покинули пристань, мы познакомились с пассажиром, которого видели в отеле. Когда мы спросили его, каким путем он пришел в Провинстаун, он ответил, что его выбросило на берег в Вуд-Энде в субботу вечером, в тот же шторм, в который потерпел крушение «Сент-Джон». Он работал плотником в Мэне и сел на судно до Бостона на шхуне, груженной лесом. Когда начался шторм, они попытались войти в гавань Провинстауна. «Было темно и туманно», — сказал он, — «и когда мы держали курс на маяк Лонг-Пойнт, мы внезапно увидели землю рядом с нами — ибо наш компас был не в порядке — отклонился на несколько градусов [моряк всегда сваливает вину на свой компас] — но поскольку на берегу был туман, мы подумали, что он дальше, чем был, и поэтому продолжали путь, и мы немедленно ударились о бар. Говорит капитан: «Мы все погибли». Говорю я капитану: «Теперь не давай ей удариться снова таким образом; направляй ее прямо». Капитан подумал мгновение, а затем направил ее. Море полностью смыло нас и чуть не выбило дух из моего тела. Я держался за бегучий такелаж, но я научился держаться за стоячий такелаж в следующий раз». «Ну, были ли утонувшие?» — спросил я. «Нет; мы все благополучно добрались до дома в Вуд-Энде в полночь, промокшие до нитки и полузамерзшие». Он, по-видимому, провел время с тех пор, играя в шашки в отеле и поздравлял себя с тем, что обыграл высокого соседа по пансиону в этой игре. «Судно должно быть продано с аукциона сегодня», — добавил он. (Мы слышали звук колокола глашатая, который рекламировал это.) «Капитан немного расстроен из-за этого, но я говорю ему взбодриться, и он скоро получит другое судно».

В этот момент капитан позвал его с пристани. Он выглядел как человек только что из деревни, с кепкой из шкуры сурка, и теперь, когда я услышал часть его истории, он казался удивительно обездоленным — капитан без какого-либо судна, только в шинели! И та, возможно, одолженная! Даже собака не следовала за ним; только его титул прилип к нему. Я также видел одного из членов экипажа. У всех них были кепки того же фасона, и они носили подавленный вид, в дополнение к своим естественно орлиным чертам лица, как будто бурун — «гребень» — смыл их. Проходя мимо Вуд-Энда, мы заметили груду леса на берегу, которая составляла груз их судна.

Около Лонг-Пойнта летом вы обычно видите их ловящими омаров для нью-йоркского рынка с небольших лодок прямо у берега, или, скорее, омары ловят себя сами, ибо они цепляются за сетку, на которой помещена приманка, по своей собственной воле, и таким образом вытаскиваются. Они продают их свежими по два цента за штуку. Человеку нужно знать не намного больше, чем омару, чтобы поймать его в свои ловушки. Скумбриевая флотилия выходила в море, одна за другой, с полуночи, и когда мы покидали Кейп, мы прошли мимо многих из них под парусом и получили более близкий вид, чем имели; — полдюжины краснорубашечных мужчин и мальчиков, наклонившихся через перила, чтобы посмотреть на нас, шкипер выкрикивал количество бочек, которые он поймал, в ответ на наш запрос. Все моряки останавливаются, чтобы посмотреть на пароход, и кричат в приветствие или насмешку. На одном большой ньюфаундленд поставил лапы на перила и встал так же высоко, как любой из них, и выглядел таким же мудрым. Но шкипер, который не хотел, чтобы его видели не лучше занятым, чем собака, постучал его по носу и отправил вниз. Такова человеческая справедливость! Я подумал, что слышу, как он делает эффективный призыв там внизу от человеческой к божественной справедливости. У него, должно быть, была гораздо более чистая совесть из двоих.

Рыболовное судно Провинстауна

Все еще, за много миль позади нас через залив, мы видели белые паруса скумбриевых рыбаков, парящих вокруг Кейп-Кода, и когда они были все скрыты за горизонтом, и низкая оконечность Кейпа была также внизу, их белые паруса все еще появлялись по обе стороны от него, вокруг того места, где он утонул, как город на океане, провозглашая редкие качества гавани Кейп-Кода. Но прежде чем оконечность Кейпа полностью утонула, он выглядел как пленочная полоска земли, лежащая плоско на океане, и позже еще как просто отражение песчаной косы на дымке выше. Его название предполагает простую истину, но было бы более поэтично, если бы оно описывало впечатление, которое он производит на зрителя. Некоторые мысы имеют особенно наводящие на размышления названия. Есть мыс Гнев (Cape Wrath), северо-западная точка Шотландии, например; какое хорошее название для мыса, лежащего далеко в темноте над водой под хмурым небом!

Мягко, как было на берегу этим утром, ветер был холодным и пронизывающим на воде. Хотя это самый жаркий день в июле на суше, и путешествие должно длиться всего четыре часа, возьмите с собой самую толстую одежду, ибо вы собираетесь плыть над растаявшими айсбергами. Когда я покидал Бостон на пароходе 25 июня следующего года, это был довольно теплый день на берегу. Пассажиры были одеты в свою самую тонкую одежду и сначала сидели под своими зонтиками, но когда мы были уже в заливе, те, у кого были только их пальто, страдали от холода и искали убежища в доме лоцмана и тепла дымохода. Но когда мы приблизились к гавани Провинстауна, я был удивлен, заметив, какое влияние эта низкая и узкая полоска песка, всего в милю или две шириной, имела на температуру воздуха на многие мили вокруг. Мы проникли в знойную атмосферу, где наши тонкие пальто снова были в моде, и обнаружили, что жители изнывают от жары.

Оставив далеко в стороне мыс Маномет в Плимуте и берег Скитуэйта, после того как час или два были вне поля зрения земли, ибо было довольно туманно, мы снова приблизились к скалам Кохассет у выступа Майнота и увидели огромное дерево тупело на краю Скитуэйта, которое поднимает свой купол, как зонтичное растение, высоко над окружающим лесом и заметно на многие мили над сушей и водой. Здесь был новый железный маяк, тогда незаконченный, в форме яичной скорлупы, окрашенный в красный цвет и помещенный высоко на железных столбах, как яйцо морского чудовища, плавающее на волнах — предназначенное быть фосфоресцирующим. Когда мы проходили мимо него при половинном приливе, мы видели брызги, подброшенные почти до скорлупы. Человек должен был жить в этой яичной скорлупе день и ночь, в миле от берега. Когда я проезжал мимо него следующим летом, он был закончен, и в нем жили два человека, и смотритель маяка сказал, что они сказали ему, что в недавний шторм он качался так, что сбрасывал тарелки со стола. Подумайте о том, чтобы устроить свою постель таким образом на гребне волны! Чтобы волны, как стая голодных волков, всегда смотрели на вас, день и ночь, и время от времени делали прыжок на вас, почти уверенные, что в конце концов получат вас. И никто из всех этих путешественников не может прийти вам на помощь — но когда ваш свет погаснет, это будет знаком того, что свет вашей жизни тоже погас. Какое место, чтобы сочинить работу о бурунах! Этот маяк был в центре внимания всех глаз. Каждый пассажир наблюдал за ним по крайней мере полчаса; однако цветной повар, принадлежащий лодке, которого я видел несколько раз выходящим из своих помещений, чтобы вылить свои блюда за борт с размахом, случайно выйдя как раз тогда, когда мы были на траверзе этого света, и не более чем в сорока стержнях от него, и все мы смотрели на него, когда он отвел руку назад, увидел его и с удивлением воскликнул: «Что это?» Он работал на этой лодке год и проходил мимо этого света каждый будний день, но поскольку ему никогда не случалось выливать свои блюда именно в этой точке, он никогда не видел его раньше. Смотреть на огни было делом лоцмана; он следил за кухонным огнем. Это навело на мысль, как мало некоторые, кто путешествовал вокруг света, могли увидеть. Вы почти так же легко поверили бы, что есть люди, которым еще никогда не случалось выйти в нужное время, чтобы увидеть солнце. Какая польза от того, что свет помещен на вершине холма, если вы проводите всю свою жизнь прямо под холмом? Он мог бы так же хорошо быть под бушелем. Этот маяк, как хорошо известно, был смыт в шторм в апреле 1851 года, и два человека в нем, и на следующее утро ни следа его нельзя было увидеть с берега.

Житель Халла сказал мне, что он помогал установить столб из белого дуба на выступе Майнота за несколько лет до этого. Он был пятнадцать дюймов в диаметре, сорок один фут высотой, погружен на четыре фута в скалу и был закреплен четырьмя растяжками — но он простоял только один год. Камень, сложенный в виде коба около того же места, простоял восемь лет.

Когда я пересекал залив на «Мелроуз» в июле, мы прижимались к берегу Скитуэйта как можно дольше, чтобы воспользоваться ветром. Далеко в заливе (у этого берега) мы спугнули выводок молодых уток, вероятно, черных, выведенных здесь, которых пакетбот часто беспокоил в своих рейсах. Горожанин, который совершал путешествие впервые, медленно подошел к рулевому, когда мы были посреди залива, и, глядя на море, прежде чем сесть там, заметил с такой оригинальностью, какая была возможна для того, кто использовал заимствованное выражение: «Это великая страна». Он был торговцем лесом, и я позже видел, как он измерял диаметр грот-мачты своей палкой и оценивал ее высоту. Я вернулся с той же экскурсии на «Олате», очень красивой и быстроходной яхте, которая покинула Провинстаун в то же время с двумя другими пакетботами, «Мелроуз» и «Фролик». Сначала едва дул ветерок, и мы около часа слонялись вокруг Лонг-Пойнта вместе — с головами над перилами, наблюдая за большими песчаными кругами и рыбами на дне в спокойной воде глубиной пятнадцать футов. Но после прохождения Кейпа мы оснастили летучий кливер, и, как предсказывал капитан, вскоре показали нашим спутникам наши пятки. В шести или восьми милях к северу, около Кейпа, был пароход, буксирующий большое судно к Бостону. Его дым растянулся совершенно горизонтально на несколько миль над морем и внезапным изменением своего направления предупредил нас об изменении ветра, прежде чем мы его почувствовали. Пароход казался очень далеко от судна, и некоторые молодые люди, которые часто использовали капитанский бинокль, но не подозревали, что суда связаны, выразили удивление, что они держались на одном и том же расстоянии друг от друга в течение стольких часов. На что капитан сухо заметил, что, вероятно, они никогда не приблизятся друг к другу. Пока держался ветер, мы шли в ногу с пароходом, но в конце концов он почти полностью стих, и летучий кливер делал всю работу. Когда мы прошли плавучий маяк у выступа Майнота, «Мелроуз» и «Фролик» были едва видны в десяти милях позади.

Рассмотрите острова, носящие имена всех святых, ощетинившиеся фортами, как каштановые колючки, или морские ежи, однако полиция не позволит паре ирландцев устроить частный спарринг на одном из них, так как это государственная монополия; все великие морские порты находятся в боксерской позе, и вы должны плыть благоразумно между двумя ярусами каменных костяшек, прежде чем почувствуете тепло их груди.

Говорят, что Бермудские острова были открыты испанским кораблем с таким названием, который потерпел крушение на них, «который до тех пор», говорит сэр Джон Смит, «в течение шести тысяч лет был безымянным». Англичане не наткнулись на них в своих первых рейсах в Вирджинию; и первый англичанин, который когда-либо был там, потерпел крушение на них в 1593 году. Смит говорит: «Ни одно известное место не имеет лучших стен или более широкого рва». И все же при самом первом их заселении примерно шестьюдесятью людьми в 1612 году первый губернатор в том же году «построил и заложил фундамент восьми или девяти фортов». Чтобы быть готовым, можно сказать, принять первую судовую компанию, которая должна была бы в следующий раз потерпеть крушение на них. Было бы разумнее построить столько же «домов милосердия». Это и есть те самые «vexed Bermoothees».

Наши большие паруса поймали весь воздух, какой был, и наш низкий и узкий корпус вызвал наименьшее возможное трение. Поднимаясь по гавани против течения, мы смели все. Некоторые молодые люди, возвращавшиеся с рыболовной экскурсии, подошли к борту своего судна, пока мы так неуклонно проходили мимо них, и, кланяясь, заметили с наилучшей возможной грацией: «Мы сдаемся». И все же иногда мы были почти в тупике. Моряки наблюдали (два) объекта на берегу, чтобы определить, продвигаемся ли мы или отступаем. В гавани это было похоже на вечер праздника. Восточный пароход прошел мимо нас с музыкой и приветствием, как будто они шли на бал, когда они могли идти к — Дэйви Джонсу.

Я слышал, как мальчик рассказывал историю Никса Мейта некоторым девочкам, когда мы проходили мимо того места. Это было имя моряка, повешенного там, сказал он. — «Если я виновен, этот остров останется; но если я невиновен, он будет смыт», и теперь он весь смыт!

Следующим (?) был форт на острове Джорджа. Это неуклюжие приспособления: не наши fortes, а наши foibles. Вулф проплыл мимо сильнейшего форта в Северной Америке в темноте и взял его.

Я восхищался мастерством, с которым судно было наконец доставлено на свое место в доке, около конца Лонг-Уорф. Был свет свечей, и мои глаза не могли различить пристани, выступающие к нам, но это выглядело как ровная линия берега, плотно заполненная судами. Вы не могли бы угадать в пределах четверти мили от Лонг-Уорф. Тем не менее, нас должно было сдуть в щель среди них — направляясь прямо в лабиринт. Вниз идет грот, и только кливер тянет нас вперед. Теперь мы в четырех стержнях от судов, уже увернувшись от нескольких аутсайдеров; но это все еще только лабиринт мачт, такелажа и корпусов — ни одной щели не видно. Вниз идет кливер, но мы все еще продвигаемся. Капитан стоит на корме с одной рукой на румпеле, а другой держит свой ночной бинокль — его сын стоит на бушприте, напрягая глаза — пассажиры чувствуют, что их сердца наполовину во рту, ожидая столкновения. «Вы видите там место?» — спрашивает капитан тихо. Он должен принять решение за пять секунд, иначе он снесет бушприт того судна или потеряет свой собственный. «Да, сэр, вот место для нас»; и через три минуты мы пришвартованы к пристани в маленьком промежутке между двумя большими судами.

И теперь мы были в Бостоне. Кто бы ни был на конце Лонг-Уорф и не прошел через рынок Куинси, тот видел Бостон.

Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Чарльстон, Новый Орлеан и остальные — это названия пристаней, выступающих в море (окруженных магазинами и жилищами купцов), хорошие места для приема и разгрузки груза (для выгрузки продуктов других климатов и погрузки экспорта нашего собственного). Я вижу много бочек и барабанов из-под инжира — груды дерева для зонтичных ручек — блоки гранита и льда — большие груды товаров и средства для их упаковки и перевозки — много оберточной бумаги и шпагата — много ящиков и бочек и грузовиков — и это Бостон. Чем больше бочек, тем больше Бостон. Музеи, научные общества и библиотеки случайны. Они собираются вокруг песков, чтобы сэкономить на перевозке. Портовые крысы и таможенники, и разорившиеся поэты, ищущие удачи среди бочек. Их лучшие или худшие лицеи, проповеди и врачевания — это тоже случайно, а аллеи общин — всегда мелкая картошка. Когда я еду в Бостон, я естественно иду прямо через город (проходя рынок по пути), вниз к концу Лонг-Уорф, и смотрю вдаль, ибо у меня нет кузенов в задних переулках — и там я вижу много соотечественников в рубашках из Мэна, Пенсильвании и вдоль всего берега и вглубь страны, и некоторых иностранцев кроме того, загружающих и разгружающих и направляющих свои команды вокруг, как на деревенской ярмарке.

Когда мы достигли Бостона в том октябре, у меня была пинта песка Провинстауна в моих ботинках, и в Конкорде все еще оставалось достаточно, чтобы посыпать мои страницы на многие дни; и мне казалось, что я слышу рев моря, как будто я жил в раковине, в течение недели после этого.

Места, которые я описал, могут показаться странными и отдаленными моим горожанам — действительно, от Бостона до Провинстауна в два раза дальше, чем от Англии до Франции; однако садитесь в вагоны, и через шесть часов вы можете стоять на тех четырех досках и увидеть Кейп, который, как говорят, открыл Госнольд, и который я так плохо описал. Если бы вы начали, когда я впервые посоветовал вам, вы могли бы увидеть наши следы на песке, все еще свежие, и достигающие всю дорогу от огней Носета до Рейс-Пойнта, около тридцати миль — ибо на каждом шагу мы производили впечатление на Кейп, хотя мы не осознавали этого, и хотя наш отчет, возможно, не произвел никакого впечатления на ваши умы. Но что такое наш отчет? В нем нет рева, нет пляжных птиц, нет грубой ткани.

Мы часто любим думать теперь о жизни людей на пляжах — по крайней мере в середине лета, когда погода безмятежна; их солнечные жизни на песке, среди песколюба и мирики, их компаньон — корова, их богатство — груда плавника или несколько пляжных слив, а их музыка — прибой и писк пляжной птицы.

Мы поехали посмотреть на Океан, и это, вероятно, лучшее место из всего нашего побережья, куда можно поехать. Если вы едете по воде, вы можете испытать, что значит покидать и приближаться к этим берегам; вы можете увидеть качурку по пути, θαλασσοδρόμα, бегущую по морю, и если погода лишь немного густая, можете потерять из виду землю на середине пути. Я не знаю, где есть другой пляж в Атлантических штатах, прикрепленный к материку, такой длинный и в то же время такой прямой и полностью не прерываемый ручьями или бухтами или пресноводными реками или болотами; ибо хотя на карте могут быть чистые места, они, вероятно, были бы найдены пешим путешественником пересеченными ручьями и болотами; конечно, нет такого, где есть двойной путь, такой как я описал, пляж и берег, который в то же время показывает вам землю и море, а часть времени два моря. Великий Южный пляж Лонг-Айленда, который я с тех пор посетил, еще длиннее без входа, но это буквально просто песчаная коса, открытая, в нескольких милях от острова, а не край континента, разрушающийся перед натиском Океана. Хотя дикий и пустынный, так как ему не хватает обрывистого берега, он обладает лишь половиной величия Кейп-Кода в моих глазах, и воображение не удовлетворяется его южным аспектом. Единственные другие пляжи большой длины на нашем Атлантическом побережье, о которых я слышал, как говорят моряки, — это пляжи Барнегата на берегу Джерси и Карритак между Вирджинией и Северной Каролиной; но они, как и последние, являются низкими и узкими песчаными косами, лежащими у побережья и отделенными от материка лагунами. Кроме того, по мере того как вы идете дальше на юг, приливы слабее и перестают добавлять разнообразие и величие берегу. На Тихоокеанской стороне нашей страны также, без сомнения, можно найти хорошую прогулку; недавний писатель и житель там говорит нам, что «побережье от мыса Разочарования (или реки Колумбия) до мыса Флаттери (у пролива Хуан-де-Фука) почти север и юг и может быть пройдено почти по всей своей длине по красивому песчаному пляжу», за исключением двух заливов, четырех или пяти рек и нескольких точек, выступающих в море. Обычные моллюски, найденные там, кажутся часто соответствующими типами, если не идентичными видами, с таковыми Кейп-Кода. Пляж, который я описал, однако, недостаточно тверд для экипажей, но должен быть исследован пешком. Когда один экипаж проехал, следующий погружается еще глубже в свою колею. У него в настоящее время нет названия, как и славы. Та часть к югу от гавани Носет обычно называется пляжем Чатем. Часть в Истхэме называется пляжем Носет, а у Уэлфлита и Труро — обратной стороной, или иногда, возможно, пляжем Кейп-Кода. Я думаю, что та часть, которая простирается без перерыва от гавани Носет до Рейс-Пойнта, должна называться пляжем Кейп-Кода, и я так говорю о нем.

Одним из самых привлекательных мест для посетителей является северо-восточная часть Уэлфлита, где жилье (я имею в виду для мужчин и женщин с терпимым здоровьем и привычками) можно было бы, вероятно, получить в пределах полумили от морского берега. Он лучше всего сочетает в себе сельскую местность и морское побережье. Хотя Океан вне поля зрения, его самый слабый ропот слышен, и вам нужно только подняться на холм, чтобы оказаться на его краю. Это всего лишь шаг от зеркальной поверхности прудов Херринг до большого Атлантического пруда, где волны никогда не перестают разбиваться. Или, возможно, маяк Хайленд в Труро может конкурировать с этой местностью, ибо там есть более непрерывный вид на Океан и залив, и летом на краю берега там всегда есть некоторое движение воздуха, так что жители не знают, что такое жаркая погода. Что касается вида, смотритель маяка с одним или несколькими членами своей семьи выходит на край берега после каждого приема пищи, чтобы посмотреть вдаль, как будто они не жили там все свои дни. Короче говоря, он будет хорошо носиться. И какую картину вы замените на это, на своих стенах? Но дамы не могут спуститься с берега там в настоящее время без помощи блока и тали.

Большинство людей посещают морское побережье в теплую погоду, когда туманы часты, а атмосфера обычно густая, и очарование моря в некоторой степени теряется. Но я подозреваю, что осень — лучшее время года, ибо тогда атмосфера более прозрачна, и это большее удовольствие смотреть на море. Чистый и бодрящий воздух, и штормы осени и зимы даже, необходимы для того, чтобы мы могли получить впечатление, которое море рассчитано произвести. В октябре, когда погода не невыносимо холодная, и пейзаж носит свои осенние оттенки, такие, как, мне кажется, только пейзаж Кейп-Кода когда-либо носит, особенно если у вас есть шторм во время вашего пребывания — это, я убежден, лучшее время для посещения этого берега. Осенью, даже в августе, начинаются вдумчивые дни, и мы можем ходить куда угодно с пользой. Кроме того, внешняя холодность и унылость, которые делают необходимым искать убежище ночью, придают дух приключения прогулке.

Должно прийти время, когда это побережье станет местом курорта для тех новоанглийцев, которые действительно хотят посетить морское побережье. В настоящее время оно совершенно неизвестно модному миру, и, вероятно, оно никогда не будет приятным для них. Если это просто кегельбан, или круговая железная дорога, или океан мятного джулепа, который ищет посетитель — если он думает больше о вине, чем о рассоле, как я подозреваю, некоторые делают в Ньюпорте — я надеюсь, что в течение долгого времени он будет разочарован здесь. Но этот берег никогда не будет более привлекательным, чем он есть сейчас. Такие пляжи, как модные, здесь создаются и разрушаются за день, я могу почти сказать, морем, сдвигающим свои пески. Линн и Нантаскет! эта голая и согнутая рука — это то, что делает залив, в котором они лежат так уютно. Что такое источники и водопады? Здесь источник источников, водопад водопадов. Шторм осенью или зимой — время посетить его; маяк или хижина рыбака — настоящий отель. Человек может стоять там и оставить всю Америку позади себя.

[1] Примечательно, что первой, если не единственной, частью Новой Англии, которую увидел Картье, был Вермонт (он также видел горы Нью-Йорка), с горы Монреаль в 1535 году, за шестьдесят семь лет до того, как Госнольд увидел Кейп-Код. Если видеть — значит открывать — а это все, что доказано, что Кэбот знал о побережье Соединенных Штатов — тогда Картье (если опустить Веррацано и Гомеса) был первооткрывателем Новой Англии, а не Госнольд, который обычно так именуется.

[2] «Сэвидж-Рок», который некоторые предполагали, исходя из названия, быть «Salvages», выступом примерно в двух милях от Рокленда, Кейп-Энн, вероятно, был «Nubble», большой, высокой скалой около берега, на восточной стороне гавани Йорк, Мэн. Первая земля, сделанная Госнольдом, предполагается опытными мореплавателями быть мысом Элизабет, на том же побережье. (См. Историю Глостера, Массачусетс, Бэбсона.)

Университетская пресса, Кембридж, США.