Переведено с издания Cassell & Company 1889 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@coventry.ac.uk

УТЕШЕНИЯ В ПУТЕШЕСТВИЯХ, ИЛИ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ФИЛОСОФА.

СЭРА ГЕМФРИ ДЭВИ, баронета, бывшего президента Королевского общества.

CASSELL & COMPANY, limited: ЛОНДОН, ПАРИЖ, НЬЮ-ЙОРК И МЕЛЬБУРН. 1889

ВВЕДЕНИЕ.

Гемфри Дэви родился в Пензансе, в Корнуолле, 17 декабря 1778 года и скончался в Женеве 29 мая 1829 года в возрасте пятидесяти лет. Он был философом, который превращал знание в мудрость; он был одним из выдающихся английских ученых; и эта книга, написанная им на смертном одре, в которой Разум становится спутником Веры, показывает, как он перешел от земного света к свету небесному.

Его отец владел небольшим наследственным поместьем в Варфелле, в Ладгване. Его мать в раннем детстве потеряла обоих родителей с разницей в несколько часов и была удочерена Джоном Тонкином, выдающимся хирургом из Пензанса, которому, таким образом, Гемфри Дэви стал, так сказать, приемным внуком. Всего таких внуков было пятеро: Гемфри, старший из двух мальчиков (второго звали Джон), и три девочки.

В подготовительной школе и в грамматической школе Пензанса Гемфри Дэви был примечательным мальчиком. Он читал с жадностью, проявлял большую живость воображения, любил легенды, в восьмилетнем возрасте рассказывал истории своим товарищам, а в отрочестве писал стихи. Был там один седельщик-квакер, который смастерил себе электрическую машину и механические модели, вызвавшие живой интерес у юного Дэви; именно от этого седельщика, Роберта Данкина, исходил первый импульс к научным экспериментам. В пятнадцать лет Дэви был отправлен для дальнейшего обучения в школу в Труро. Год спустя его отец умер, и Джон Тонкин 10 февраля 1795 года отдал его в ученики к доктору Борлейсу, хирургу с обширной практикой в Пензансе. В те времена практикующие врачи сами готовили лекарства, и пытливый ум юного ученика, получив доступ к кладовой химикатов, сделал экспериментальную химию его любимым занятием. Его приемный дед позволил ему оборудовать чердак под лабораторию, несмотря на опасения домочадцев, что «этот мальчик, Гемфри, взлетит на воздух вместе с нами».

Активность и оригинальность ума, а также постоянная склонность к исследованиям и экспериментам принесли Дэви друзей, которые могли оценить его способности и помочь ему. Когда доктор Беддос из Бристоля в 1798 году обследовал побережье Корнуолла, он встретил юного Гемфри Дэви, узнал о проведенных им исследованиях и настоял на том, чтобы пригласить его в качестве лаборанта в Пневматический институт, который он тогда основывал в Бристоле. Дэви отправился туда в октябре 1798 года, будучи на двадцатом году жизни; однако его добрый друг и приемный дед всей душой желал, чтобы Гемфри стал выдающимся хирургом, и даже изменил свое завещание, когда юноша поддался искушению заняться исследовательской работой в лаборатории. Людям также знакома тревога курицы, у которой в выводке оказался утенок и которая видит, как этот строптивый цыпленок бросается в воду, оставаясь глухим ко всем предостережениям ее любви.

В Бристоле Гемфри Дэви сблизился с Кольриджем и Саути, которые тогда также находились в начале своего пути; в «Поэтической антологии», изданной Саути, есть и его стихи. Но в то же время Дэви опубликовал в сборнике «West Country Collections» статьи «О теплоте, свете и соединениях света», «О фос-кислороде и его соединениях» и «О теории дыхания», которые заняли более половины тома. Тогда он экспериментировал с газами и гальванизмом, и однажды, проводя эксперимент на себе при вдыхании углеводорода, едва не расстался с жизнью.

В 1799 году граф Румфорд основал Королевский институт, и для него было приобретено здание на Албемарл-стрит. Первый назначенный лектор был болен и в 1801 году был вынужден уйти в отставку. Юный Дэви был уже известен в научных кругах благодаря количеству и новизне своих экспериментов, а также существенной ценности своих химических открытий. В июле 1801 года управляющие постановили назначить Гемфри Дэви помощником лектора по химии, директором химической лаборатории и помощником редактора журналов Королевского института. Его первым вознаграждением была комната в здании, уголь, свечи и 100 фунтов стерлингов в год. Граф Румфорд обещал ему должность профессора с жалованьем 300 фунтов стерлингов в год и полную поддержку в использовании лаборатории для собственных частных исследований. Ему тогда было двадцать три года. Он сразу же удовлетворил ученых и развлек светскую публику. Его энергия была безгранична; в его характере и манерах было некое очарование. Он был блестящим и приятным лектором, а его изобретательный гений постоянно находил что-то новое. Первое предположение о процессе фотографии было высказано им мимоходом среди записей об исследованиях, которые привлекли больше внимания. Дэви пробыл в Королевском институте немногим более года, когда стал его профессором химии. Еще через год он был избран членом общества. Доктор Пэрис, его биограф, пишет, что «восторженное восхищение, которое вызывали его лекции в тот период, едва ли можно вообразить. Люди первого ранга и таланта — литераторы и ученые, практики и теоретики, синие чулки и светские дамы, старые и молодые — все толпились, жадно толпились в лекционном зале». В начале 1805 года его жалованье было увеличено до 400 фунтов стерлингов в год. В мае того же года Королевское общество присудило ему Медаль Копли. В течение следующих двух лет он был избран секретарем Королевского общества. С 1800 года он продвигал науку, проводя эксперименты с гальванизмом. Королевский институт создал специальный фонд, чтобы предоставить в его распоряжение более мощную гальваническую батарею, чем любая из существовавших ранее. Слава о его открытиях распространилась по всей Европе.

Институт Франции присудил Дэви премию Наполеона в три тысячи франков за лучшие эксперименты в области гальванизма. В 1810 году в Дублине Дэви заплатили четыреста гиней за несколько лекций о его открытиях. Ирландское фермерское общество выплатило ему 750 фунтов стерлингов за шесть лекций по химии применительно к сельскому хозяйству. В следующем году он получил более тысячи фунтов за два курса лекций в Дублине и вернулся домой с почетной степенью доктора права. В апреле 1812 года он был посвящен в рыцари, ушел с поста профессора в Королевском институте и «чтобы еще сильнее подчеркнуть высокое признание его заслуг» был избран почетным профессором химии. В том же месяце Дэви женился на молодой и богатой вдове, очаровавшей весь Эдинбург своей красотой и остроумием. Через два месяца после свадьбы сэр Гемфри Дэви посвятил своей жене «Элементы химической философии». В марте 1813 года он опубликовал «Элементы сельскохозяйственной химии». Он путешествовал за границей и был с почестями принят главными учеными во всех местах, которые посещал. Когда в Павии он впервые встретился с Вольтой, то обнаружил, что Вольта надел парадный мундир, чтобы принять его.

В августе 1815 года внимание Дэви было привлечено к гибели людей от взрывов рудничного газа, и к концу года он разработал свою безопасную лампу. Владельцы угольных шахт собрали 1500 фунтов стерлингов на памятный подарок, а также устроили в его честь обед и преподнесли сервиз. В октябре 1818 года он получил титул баронета. В ноябре 1820 года он был избран президентом Королевского общества.

Его следующие исследования были посвящены главным образом электромагнетизму и защите медной обшивки днищ кораблей. В конце 1826 года его здоровье серьезно пошатнулось. Он отправился в Италию; в июле 1827 года ушел с поста президента Королевского общества; вернулся в Англию, тоскуя по «свежему горному воздуху»; написал и опубликовал свою книгу «Сальмония, или Дни рыбной ловли на мушку». Весной 1828 года он снова покинул Англию. Зимой 1829 года он был в Риме, все еще занимаясь спокойными исследованиями, и именно тогда он написал свои «Утешения в путешествиях, или Последние дни философа». Его жена, блиставшая в лондонском обществе, не поехала с ним в это последнее путешествие, но день и ночь спешила к нему, когда ей и его брату Джону, который был врачом, пришло известие, что его снова разбил паралич и он умирает. Тот паралитический удар последовал сразу же за завершением книги, которую читатель держит в руках. Дэви дожил до того, чтобы снова увидеть жену и брата, оправился настолько, чтобы уехать с ними из Рима, и 28 мая 1829 года добрался до Женевы. В следующую ночь он скончался.

Г. М.

ПРИМЕЧАНИЕ,

предваряющее первое издание, написанное братом сэра Гемфри Дэви.

Как сказано в последующем предисловии, эта работа была создана в период телесного недомогания; она была завершена в самый момент начала последней болезни автора. Если бы его жизнь продлилась, вероятно, были бы внесены некоторые дополнения и изменения. Редактор не считает себя вправе делать что-либо, кроме как представить миру верную копию, сделав лишь несколько пропусков и словесных правок. Персонажи диалога задумывались как идеальные, по крайней мере, в значительной степени такими их и следует воспринимать читателю; и есть надежда, что введенные события, как и сами лица, будут рассматриваться лишь как второстепенные и подчиненные чувствам и доктринам. Посвящение, следует особо отметить, принадлежит самому автору и написано именно теми словами, которые он продиктовал в то время, когда потерял способность писать, кроме как с огромным трудом, из-за паралитического удара, хотя он и сохранил в удивительной степени все свои умственные способности нетронутыми и ясными.

ДЖОН ДЭВИ. Лондон, 6 января 1830 г.

ТОМАСУ ПУЛУ, ЭСКВАЙРУ, ИЗ НЕТЕР-СТОУИ, В ПАМЯТЬ О ТРИДЦАТИ ГОДАХ НЕПРЕРЫВНОЙ И ВЕРНОЙ ДРУЖБЫ.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА.

«Сальмония» была написана во время частичного выздоровления после долгой и опасной болезни. Настоящая работа была создана сразу после этого, в тех же неблагоприятных и мучительных обстоятельствах, и в период, когда организм автора страдал от новых приступов. Он извлек некоторое удовольствие и некоторое утешение, когда большинство других источников утешения и удовольствия были для него закрыты, из этого упражнения своего ума; и он осмеливается надеяться, что эти часы болезни могут быть не совсем бесполезны для людей, находящихся в полном здравии.

Рим, 21 февраля 1829 г.

ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ. ВИДЕНИЕ.

Осень и начало зимы 18-- и 18-- годов я провел в Риме. Общество было, как это обычно бывает в этой столице старого христианского мира, многочисленным и разнообразным. В нем можно было встретить много интеллектуальных иностранцев, а среди них — некоторых выдающихся британцев, у которых была более высокая цель пребывания в этом городе, чем просто праздность или смутное любопытство. Среди этих моих соотечественников были два джентльмена, с которыми я особенно сблизился и которые часто сопровождали меня в посещениях памятников величия древних римлян и шедевров античного и современного искусства. Одного из них я назову Амброзио: это был человек с высококультурным вкусом, глубокой классической эрудицией и детальными историческими познаниями. В религии он придерживался римско-католического вероисповедания, но был католиком самой либеральной школы, который в другую эпоху мог бы стать секретарем Ганганелли. Его взгляды на политику и религию были широкими, но он скорее склонялся к власти одного магистрата, чем к авторитету демократии или даже олигархии. Другой друг, которого я назову Онуфрио, был человеком совсем иного склада. Принадлежа к английской аристократии, он имел некоторые предрассудки, обычно свойственные рождению и положению, но его манеры были мягкими, нрав — добрым, а характер — любезным. Получив отчасти образование в одном из северных университетов Британии, он принял религиозные взгляды, которые выходили даже за рамки веротерпимости и могли рассматриваться как граничащие со скептицизмом. Для патриция он был очень либерален в своих политических взглядах. Его воображение было поэтичным и пытливым, вкус — хорошим, а такт — чрезвычайно тонким, настолько изысканным, что иногда приближался к болезненной чувствительности, заставляя его брезговать малейшими изъянами и остро чувствовать небольшие совершенства, к которым обычные умы остались бы равнодушны.

В начале октября, в очень прекрасный день, я поехал с этими двумя друзьями в Колизей — памятник, который даже в сотый раз я созерцал с новым восхищением; мои друзья разделяли мои чувства. Я передам разговор, который там произошел, их собственными словами. Онуфрио сказал: «Как впечатляющи эти руины! Какой характер они дают нам о древних римлянах, какая величественность замысла, какое величие исполнения! Если бы у нас не было исторических документов, сообщающих нам о периоде, когда было возведено это сооружение, и о целях, для которых оно было предназначено, можно было бы вообразить, что это работа расы гигантов, Совет для тех титанов, которые, согласно мифам, сражались против богов языческой мифологии. Размер масс травертина, из которых он состоит, гармонирует с огромным масштабом здания. Едва ли стоит удивляться тому, что народ, который возводил такие сооружения для своих ежедневных игр, для своих обычных развлечений, должен был обладать силой, выносливой энергией и упорством, достаточными для того, чтобы позволить им завоевать мир. Они, по-видимому, всегда строили свои планы и делали свои комбинации так, словно их власть была вне досягаемости случая, независима от влияния времени и основана для неограниченной продолжительности — для вечности!»

Амброзио подхватил рассуждение Онуфрио и сказал: «Вид этой удивительной груды руин настолько живописен, что невозможно сожалеть об их разрушении; и в это время года цвета растительности гармонируют с цветами разрушающихся руин, и как идеально весь пейзаж выдержан в тоне! Остатки дворца Цезарей и золотых залов Нерона виднеются вдалеке, их серые и шаткие башни и покрытые мхом арки покоятся, так сказать, на увядающей растительности: и нет ничего, что отмечало бы существование жизни, кроме немногих благочестивых верующих, которые бродят от станции к станции на арене внизу, преклоняя колени перед крестом и демонстрируя триумф религии, которая испытала в этом самом месте в ранний период своего существования одно из самых суровых преследований и которая, тем не менее, сохранила то, что осталось от этого здания, где предпринимались попытки задушить ее почти при рождении; ибо без влияния христианства эти величественные руины были бы рассеяны или сровнены с землей. Разграбленные варварами, готами и вандалами, лишенные свинца и железа, и даже камней римскими князьями, Барберини, они обязаны тем, что осталось от их реликвий, освящающему влиянию той веры, которая сохранила для мира все, что стоило сохранять, — не только искусства и литературу, но также и то, что составляет прогрессивную природу интеллекта, и институты, которые даруют нам счастье в этом мире и надежды на благословенное бессмертие в следующем. И, будучи верным Риму, я могу сказать, что сохранение этой груды камней благодаря освящающему эффекту нескольких крестов, установленных вокруг нее, — это почти чудесное событие. И какой контраст представляет нынешнее применение этого здания, связанное со святыми чувствами и возвышенными надеждами, с тем, что было в древности, когда оно использовалось для демонстрации римскому народу уничтожения людей дикими зверями или людей, более диких, чем звери, друг другом, чтобы удовлетворить ужасный аппетит к жестокости, основанный на еще более отвратительной похоти — похоти к всемирному господству! И кто мог бы предположить во времена Тита, что вера, презираемая в своем незначительном происхождении и преследуемая из-за предполагаемой безвестности своего основателя и своих принципов, воздвигнет купол в память об одном из своих самых смиренных учителей, более славный, чем когда-либо был создан для Юпитера или Аполлона в древнем мире, и сохранит даже руины храмов языческих божеств, и вспыхнет в блеске и величии, освящая истину среди святилищ заблуждения, используя идолов римского суеверия для самых святых целей и поднимаясь ярким и постоянным светом среди темной и беззвездной ночи, которая последовала за разрушением Римской империи!»

Онуфрио теперь возобновил дискуссию. Он сказал: «У меня нет таких возвышенных взглядов на предмет, которые наш друг Амброзио так красноречиво выразил. Некоторая часть того совершенного состояния, в котором существуют эти руины, возможно, была обусловлена причинами, которые он описал; но эти причины начали действовать лишь недавно, и ущерб был нанесен до того, как христианство утвердилось в Риме. Чувствуя иначе по этим вопросам, я восхищаюсь этой почтенной руиной скорее как свидетельством разрушения власти величайшего народа, который когда-либо существовал, чем как доказательством триумфа христианства; и я уношусь в меланхолическом предвкушении к периоду, когда даже величественный купол собора Святого Петра будет в состоянии, подобном тому, в котором сейчас находится Колизей, и когда его руины могут быть сохранены освящающим влиянием какой-то новой и неизвестной веры; когда, возможно, статуя Юпитера, которая в настоящее время принимает поцелуй верующего как изображение Святого Петра, может быть использована для другой святой цели, как олицетворение будущего святого или божества; и когда памятники папского величия смешаются с той же пылью, что сейчас покрывает гробницы Цезарей. Такова, к сожалению, общая история всех работ и институтов, принадлежащих человечеству. Они возникают, процветают, а затем приходят в упадок и гибнут; и период их упадка обычно пропорционален периоду их возвышения. В древних Фивах или Мемфисе особый гений народа оставил нам памятники, по которым мы можем судить об их искусствах, хотя мы не можем понять природу их суеверий. От Вавилона и Трои почти ничего не осталось; и то, что мы знаем об этих знаменитых городах, почти полностью почерпнуто из литературных записей. Древнюю Грецию и Рим мы созерцаем в немногих остатках их памятников; и придет время, когда современный Рим станет тем, чем сейчас является древний Рим; а древний Рим и Афины станут тем, чем сейчас являются Тир или Карфаген, известными лишь по цветной пыли в пустыне или цветному песку, содержащему фрагменты кирпичей или стекла, выброшенным волной штормового моря. Я мог бы продолжить эти мысли еще дальше и показать, что дерево креста или бронза статуи разрушаются так же быстро, как если бы они не были освящены; и я думаю, что мог бы показать, что их влияние обусловлено воображением, которое, если рассматривать бесконечное время или даже ход веков, равно нулю, а его эффект незаметен; и подобные результаты происходят независимо от того, является ли вера верой Осириса, Юпитера, Иеговы или Иисуса».

На это Амброзио ответил, и выражение его лица, и тона его голоса выражали некоторое волнение: «Я не думаю, Онуфрио, что вы рассматриваете этот вопрос с вашей обычной проницательностью или остротой; действительно, я никогда не слышу вас по вопросу религии без боли и без чувства сожаления о том, что вы не применили свой мощный разум к более детальному и правильному изучению доказательств откровения религии. Вы тогда, я думаю, увидели бы в возникновении, прогрессе, возвышении, упадке и падении империй древности доказательства того, что они были предназначены для определенной цели в схеме человеческого искупления; вы нашли бы пророчества, которые были полностью подтверждены; и основание или разрушение королевства, которое кажется в гражданской истории таким великим событием, в истории человека, в его религиозных институтах, как сравнительно маловажное; вы нашли бы установление поклонения единому Богу среди презираемого и униженного народа как самое важное обстоятельство в истории раннего мира; вы нашли бы, что христианское вероучение естественно вытекает из иудейского, а доктрины языческих народов — все подготовительные к триумфу и окончательному установлению вероучения, подходящего для самого просвещенного состояния человеческого разума и одинаково приспособленного к каждому климату и каждому народу».

На этот оживленный призыв Амброзио Онуфрио ответил самым спокойным образом и с видом невозмутимого философа: — «Вы ошибаетесь, Амброзио, если считаете меня враждебным христианству. Я не из школы французских энциклопедистов или английских неверующих. Я считаю религию необходимой для человека и принадлежащей человеческому разуму точно так же, как инстинкты принадлежат животному миру, светом, если хотите, откровения, чтобы вести его через тьму этой жизни и поддерживать его неугасающую надежду на бессмертие: но простите меня, если я считаю этот инстинкт одинаково полезным во всех его различных формах и все же божественным светом, через какую бы среду или облако человеческой страсти или предрассудка он ни проходил. Я почитаю его в последователях Брахмы, в ученике Магомета, и я удивляюсь ему во всем разнообразии форм, которые он принимает в христианском мире. Вы не должны сердиться на меня за то, что я не признаю непогрешимость вашей Церкви, будучи сам воспитан родителями-протестантами, которые были жестко привязаны к доктринам Кальвина».

Я видел, как лицо Амброзио вспыхнуло при объяснении Онуфрио своих мнений, и он, казалось, обдумывал гневный ответ. Я попытался перевести разговор на состояние Колизея, с которого он начался. «Эти руины, — сказал я, — как вы оба заметили, весьма впечатляющи; однако, когда я видел их шесть лет назад, они произвели более сильное впечатление на мое воображение; было ли это очарование новизны, или мой ум был свежее, или обстоятельства, при которых я их видел, были особенными, я не знаю, но, вероятно, все эти причины действовали, влияя на мой ум. Это был тихий и прекрасный вечер в конце мая; последние солнечные лучи угасали в западном небе, а первые лунные лучи сияли в восточном; яркие оранжевые оттенки освещали руины и, так сказать, зажигали снега, которые все еще оставались на далеких Апеннинах, видимых с самой высокой доступной части амфитеатра. В этом сиянии красок зелень поздней весны смягчала серые и желтые оттенки разрушающихся камней, и по мере того, как огни постепенно становились слабее, массы казались грандиознее и гигантнее; и когда сумерки полностью исчезли, контраст света и тени в лучах полной луны и под небом самого яркого сапфира, но настолько сильно освещенным, что были видны только Юпитер и несколько звезд первой величины, придал торжественность и великолепие сцене, которая пробудила высшую степень того чувства, которое так правильно называется возвышенным. Красота и постоянство небес и принцип сохранения, принадлежащий системе вселенной, работы Вечного и Божественного Архитектора, были прекрасно противопоставлены гибнущим и деградирующим работам человека в его самом активном и мощном состоянии. И в этот момент настолько смиренным казалось мне состояние самых возвышенных существ, принадлежащих земле, настолько слабыми их комбинации, настолько крошечной точка пространства и настолько ограниченным период времени, в который они действуют, что я едва мог избежать сравнения поколений людей и эффектов его гения и силы с роями luceoli или светлячков, которые танцевали вокруг меня и которые, казалось, порхали и сверкали среди мрака и тьмы руин, но которые больше не были видны, когда они поднимались над горизонтом, их слабый свет терялся и полностью затмевался яркостью лунных лучей на небесах».

Онуфрио сказал: «Я не сожалею, что вы изменили разговор. Вы дали нам историю самого интересного воспоминания и хорошо выразили торжественное, хотя и унизительное чувство. В такие моменты и среди таких сцен невозможно не поразиться ничтожности человеческой славы и скоротечности человеческих работ. Это, один из величайших памятников на лице земли, был воздвигнут народом, тогда его хозяевами, всего семнадцать веков назад; через несколько веков он будет лишь пылью, и из всех свидетельств тщеславия или силы человека, воздвигнутых ли для увековечения его имени или для того, чтобы содержать его разлагающиеся кости без имени, ни одно, как известно, не имеет продолжительности, превышающей то, что измеряется существованием ста поколений; и стоит лишь умножить стократно, например, период времени, и мемориалы деревни и памятники сельского церковного кладбища могут быть сравнены с таковыми империи и остатками мира».

Амброзио, которому разговор казался неприятным, напомнил нам о договоренности провести вечер на conversazione знаменитой дамы и предложил вызвать карету. Размышления, которые разговор и сцена оставили в моем уме, мало располагали меня к обществу. Я попросил их выполнить свою договоренность и сказал, что решил провести час среди одиночества руин, и попросил их прислать карету обратно за мной. Они оставили меня, выразив надежду, что моя поэтическая или меланхолическая фантазия не станет причиной простуды, и пожелали мне компании некоторых призраков древних римлян.

Когда я остался один, я сел в лунном свете на одну из ступеней, ведущих к местам, которые, как предполагается, занимали патриции в Колизее во время публичных игр. Поток идей, которым я предавался до того, как мои друзья покинули меня, продолжал течь с яркостью и силой, усиленными тишиной и одиночеством сцены; и полная луна всегда имеет особый эффект на эти настроения в моем уме, придавая им дикость и своего рода неопределенное ощущение, такое, какое, я полагаю, всегда принадлежит истинному поэтическому темпераменту. Так должно быть, подумал я про себя; никакой новый город не восстанет снова из двойных руин этого; никакая новая империя не будет основана на этих колоссальных остатках империи древних римлян. Мир, как и индивид, процветает в юности, достигает силы в зрелости, впадает в упадок в старости; и руины империи подобны дряхлой раме индивида, за исключением того, что они имеют некоторые оттенки красоты, которые природа дарует им. Солнце цивилизации взошло на Востоке, продвинулось к Западу и сейчас находится в зените; через несколько веков оно, вероятно, будет видно опускающимся за горизонт даже в новом мире, и останется только тьма там, где есть яркий свет, пустыни песка там, где были густонаселенные города, и застойные болота там, где когда-то появлялся зеленый луг или яркое хлебное поле. Я вызывал образы такого рода в своем воображении. «Время, — сказал я, — которое очищает и, так сказать, освящает ум, разрушает и приводит в полное разложение тело; и даже в природе его влияние всегда кажется деградирующим. Она представлена поэтами как вечная в своей юности, но среди этих руин она кажется мне вечной в своей старости, и здесь не появляется никаких следов обновления в древности дней». Я едва закончил это идеальное предложение, как мое мечтание стало глубже, руины, окружающие меня, казалось, исчезли из моего поля зрения, свет луны стал более интенсивным, и сам диск, казалось, расширился в потоке великолепия. В то же время, когда мои зрительные органы казались так необычно затронутыми, самые мелодичные звуки наполнили мое ухо, более мягкие, но в то же время более глубокие и полные, чем я когда-либо слышал в самом гармоничном и совершенном концерте. Мне казалось, что я вошел в новое состояние существования, и я был так совершенно потерян в новом виде ощущения, которое я испытал, что у меня не было воспоминаний и не было восприятий идентичности. Внезапно музыка прекратилась, но яркий свет продолжал окружать меня, и я услышал низкий, но чрезвычайно отчетливый и сладкий голос, который, казалось, исходил из центра его. Звуки были сначала музыкальными, как у арфы, но вскоре стали членораздельными, как прелюдия к какому-то произведению возвышенной поэтической композиции. «Вы, как и все ваши братья, — сказал голос, — совершенно невежественны во всем, что касается вас самих, мира, который вы населяете, ваших будущих судеб и схемы вселенной; и все же у вас есть глупость верить, что вы знакомы с прошлым, настоящим и будущим. Я — интеллект, несколько превосходящий вас, хотя есть миллионы существ, настолько выше меня по силе и по интеллекту, насколько человек выше самого низшего и слабого гада, который ползает под его ногами; все же кое-чему я могу научить вас: отдайте свой ум полностью влиянию, которое я окажу на него, и вы будете разочарованы в своих взглядах на историю мира и на систему, которую вы населяете». В этот момент яркий свет исчез, сладкий и гармоничный голос, который был единственным доказательством присутствия высшего интеллекта, прекратился; я был в полной тьме и тишине и казался себе быстро несомым на потоке воздуха, без какого-либо другого ощущения, кроме ощущения быстрого движения через пространство. Пока я был еще в движении, тусклый и туманный свет, который казался похожим на свет сумерек в дождливое утро, пробился к моему зрению, и постепенно страна открылась моему взору, покрытая лесами и болотами. Я видел диких животных, пасущихся на больших саваннах, и плотоядных зверей, таких как львы и тигры, время от времени беспокоящих и уничтожающих их; я видел голых дикарей, питающихся дикими фруктами или пожирающих моллюсков, или сражающихся дубинами за остатки кита, который был выброшен на берег. Я заметил, что у них не было жилищ, что они скрывались в пещерах или под укрытием пальм, и что единственной вкусной пищей, которую природа, казалось, дала им, был финик и кокосовый орех, и их было в очень малых количествах, и они были предметом раздора. Я видел, что некоторые из этих жалких человеческих существ, которые населяли широкую пустыню перед моими глазами, имели оружие с наконечниками из кремня или рыбьей кости, которое они использовали для уничтожения птиц, четвероногих или рыб, которых они ели сырыми; но их самым большим деликатесом, казалось, был личинка или червь, которого они искали с большим упорством в почках пальмы. Когда я бросил взгляд на разнообразные черты этой меланхолической сцены, которая теперь освещалась восходящим солнцем, я снова услышал тот же голос, который поразил меня в Колизее и который сказал: — «Смотри на рождение Времени! Посмотри на человека в его недавно созданном состоянии, полном юности и бодрости. Видишь ли ты что-нибудь в этом состоянии, чтобы восхищаться или завидовать?» Когда последние слова упали на мой слух, я снова, как и прежде, был быстро приведен в движение, и я казался снова непреодолимо влекомым на потоке воздуха, и снова в полной тьме. В мгновение ока неясный свет снова появился перед моими глазами, и страна открылась моему взору, которая казалась частично дикой, а частично возделанной; было меньше лесов и болот, чем в сцене, которую я только что видел; я созерцал людей, которые были покрыты шкурами животных и которые гнали скот на огороженные пастбища; я видел других, которые пожинали и собирали зерно, других, которые делали из него хлеб; я видел коттеджи, обставленные многими удобствами жизни, и народ в том состоянии сельскохозяйственного и пастбищного улучшения, которое было воображено поэтами как принадлежащее золотому веку. Тот же голос, который я назову голосом Гения, сказал: «Посмотри на эти группы людей, которые избежали состояния младенчества: они обязаны своим улучшением нескольким высшим умам, все еще находящимся среди них. Тот пожилой человек, которого ты видишь с толпой вокруг него, научил их строить коттеджи; от другого они научились одомашнивать скот; от других — собирать и сеять зерно и семена фруктов. И эти искусства никогда не будут потеряны; другое поколение увидит их более совершенными; дома, через столетие, будут больше и удобнее; стада скота — многочисленнее; хлебные поля — обширнее; болота будут осушены, количество фруктовых деревьев увеличено. Тебе будут показаны другие видения прохождения времени, но поскольку ты несешься вдоль потока, который течет от периода творения до настоящего момента, я буду только останавливать твой транзит, чтобы заставить тебя наблюдать некоторые обстоятельства, которые продемонстрируют истины, которые я хочу, чтобы ты знал, и которые объяснят тебе то немногое, что мне позволено понять о схеме вселенной». Я снова обнаружил себя в темноте и в движении, и я снова был остановлен открытием новой сцены перед моими глазами. Я опишу эту сцену и другие в последовательности, в которой они появлялись передо мной, и наблюдения, которыми они сопровождались в голосе удивительного существа, которое появилось как мой интеллектуальный проводник. В сцене, которая последовала за сценой сельскохозяйственного или пастбищного народа, я видел большое пространство возделанных равнин, большие города на морском берегу, дворцы — форумы и храмы, украшающие их; людей, объединенных в группы, верхом на лошадях и выполняющих военные упражнения; галеры, движимые веслами в океане; дороги, пересекающие страну, покрытую путешественниками и содержащую кареты, движимые людьми или лошадьми. Гений теперь сказал: «Ты видишь раннее состояние цивилизации человека; коттеджи последней расы, которую ты видел, стали улучшенными в величественные жилища, дворцы и храмы, в которых польза сочетается с украшением. Немногие люди, которым, как я сказал ранее, были обязаны основы этих улучшений, имели божественные почести, возданные их памяти. Но посмотри на инструменты, принадлежащие этому поколению, и ты обнаружишь, что они только из латуни. Ты видишь людей, которые разговаривают с толпами вокруг них, и других, которые, по-видимому, развлекают слушающие группы своего рода песней или декламацией; это самые ранние барды и ораторы; но все их знаки мысли — устные, ибо письменный язык еще не существует». Следующая сцена, которая появилась, была сценой разнообразного бизнеса и образов. Я видел человека, который нес в своих руках те же инструменты, что и наши современные кузнецы, представляя вазу, которая, казалось, была сделана из железа, среди возгласов собравшегося множества, участвующего в триумфальном шествии перед алтарями, удостоенными именем Аполлона в Дельфах; и я видел в том же месте людей, которые несли свитки папируса в своих руках и писали на них тростниками, содержащими чернила, сделанные из сажи дерева, смешанной с раствором клея. «Смотри, — сказал Гений, — огромное изменение, произведенное в состоянии общества двумя искусствами, происхождение которых ты здесь видишь; одно — искусство делать железо ковким, которое обязано одному человеку, безвестному греку; другое — искусство делать мысль постоянной в письменных знаках, искусство, которое постепенно возникло из иероглифов, которые ты можешь наблюдать на вон тех пирамидах. Ты теперь увидишь человеческую жизнь, более наполненную силой и активностью». Снова другая сцена ворвалась в мое видение. Я видел бронзовые инструменты, которые принадлежали прежнему состоянию общества, выброшенными; ковкое железо, превращенное в твердую сталь, эту сталь, примененную к тысяче целей цивилизованной жизни; я видел группы людей, которые использовали ее для защитной брони и для наступательного оружия; я видел этих закованных в железо людей, в малых количествах покоряющих тысячи дикарей и устанавливающих среди них свои искусства и институты; я видел немногих людей на восточных берегах Европы, сопротивляющихся с теми же материалами объединенным силам Азии; я видел избранный отряд, умирающий в защиту своей страны, уничтоженный армией в тысячу раз более многочисленной; и я видел эту же армию, в свою очередь, заставленную исчезнуть и уничтоженную или изгнанную с берегов Европы братьями того отряда замученных патриотов; я видел тела этих людей, пересекающих море, основывающих колонии, строящих города и, где бы они ни обосновывались, несущих с собой свои особые искусства. Города и храмы возникли, содержащие школы и библиотеки, заполненные свитками папируса. Ту же сталь, такой огромный инструмент силы в руках воина, я видел примененной гением художника, чтобы высечь формы, даже более совершенные, чем формы жизни, из грубого мрамора; и я видел стены дворцов и храмов, покрытые картинами, в которых исторические события были изображены с правдой природы и поэзией ума. Голос теперь пробудил мое внимание, сказав: «У тебя теперь перед глазами видение того состояния общества, которое является объектом восхищения молодежи современных времен, и воспоминания о котором, и заповеди, основанные на этих воспоминаниях, составляют важную часть твоего образования. Твои максимы войны и политики, твой вкус в письмах и искусствах происходят из моделей, оставленных тем народом, или их непосредственными подражателями, которых ты теперь увидишь». Я открыл глаза и узнал то самое место, в котором я сидел, когда видение началось. Я был на вершине аркады под шелковым навесом, глядя вниз на десятки тысяч людей, которые были переполнены на местах Колизея, украшенного всеми трофеями, которые богатство мира может дать; я видел на арене внизу животных самого необычного вида, и которые редко были видны живыми в современной Европе — жирафа, зебру, носорога и страуса из пустынь Африки за Нигером, гиппопотама из Верхнего Нила и королевского тигра и гну с берегов Ганга. Глядя на Рим, который в своем величии дворцов и храмов и в своих колоссальных акведуках, приносящих воду даже со снегов далеких Апеннин, казался больше похожим на творение сверхъестественной силы, чем на работу человеческих рук; глядя на Рим на далекий пейзаж, я видел все лицо, так сказать, древнего мира, украшенное миниатюрными изображениями этой великолепной метрополии. Где римлянин завоевывал, там он цивилизовал; где он нес свое оружие, там он закреплял также своих домашних богов; и от пустынь Аравии до гор Каледонии казался лишь один народ, имеющий те же искусства, язык и письма — все греческого происхождения. Я посмотрел снова и увидел полное изменение в блестящем аспекте этого римского мира — народ завоевателей и героев больше не был виден; города были заполнены праздным и роскошным населением; те фермы, которые были возделаны воинами, которые оставляли плуг, чтобы принять командование армиями, были теперь в руках рабов; и ополчение свободных людей было вытеснено группами наемников, которые продавали империю тому, кто предложит самую высокую цену. Я видел огромные массы воинов, собирающихся на севере и востоке, несущих с собой никаких других доказательств цивилизации, кроме своих лошадей и стального оружия; я видел этих дикарей повсюду атакующими эту могучую империю, грабящими города, уничтожающими памятники искусств и литературы и, как дикие звери, пожирающие благородное животное, разрывающими на части и уничтожающими римскую власть. Руины, запустение и тьма были передо мной, и я закрыл глаза, чтобы избежать меланхолической сцены. «Смотри, — сказал Гений, — меланхолическое завершение власти, считавшейся ее основателями непобедимой и предназначенной быть вечной. Но ты обнаружишь, хотя слава и величие, принадлежащие ее военному гению, прошли, все же те, что принадлежат искусствам и институтам, которыми она украшала и облагораживала жизнь, снова возникнут в другом состоянии общества». Я открыл глаза снова и увидел Италию, оправляющуюся от своего запустения — города, возникающие с правительствами почти по модели древних Афин и Рима, и эти различные малые государства — соперники в искусствах и оружии; я видел остатки библиотек, которые были сохранены в монастырях и церквях святым влиянием, которое даже гот и вандал уважали, снова открытыми для народа; я видел Рим, поднимающийся из своего пепла, фрагменты статуй, найденные среди руин ее дворцов и императорских вилл, становящиеся моделями для регенерации искусства; я видел великолепные храмы, воздвигнутые в этом городе, ставшие метрополией нового и христианского мира и украшенные самыми блестящими шедеврами искусств дизайна; я видел тосканский город, так сказать, соперничающий с Римом за превосходство в произведениях гения, и дух, пробужденный в Италии, распространяющий свое влияние с Юга на Север. «Теперь, — сказал Гений, — общество приняло свой современный и постоянный аспект. Рассмотри на мгновение его отношения к письмам и к оружию, как противопоставленные таковым древнего мира». Я посмотрел и увидел, что на месте свитков папируса библиотеки теперь были заполнены книгами. «Узри, — сказал Гений, — печатный станок; изобретением Фауста произведения гения, так сказать, сделаны нетленными, способными к бесконечному умножению и сделанными неотчуждаемым наследием человеческого разума. Этим искусством, по-видимому, таким смиренным, прогресс общества обеспечен, и человек избавлен от унижения снова видеть сцены, подобные тем, что последовали за разрушением Римской Империи. Теперь посмотри на воинов современных времен; ты видишь, копье, дротик, щит и кираса изменены на мушкет и легкую артиллерию. Немецкий монах, который открыл порох, не незначительно повлиял на судьбы человечества; войны стали менее кровавыми, становясь менее личными; простая грубая сила сделана сравнительно малополезной; все ресурсы цивилизации требуются, чтобы поддерживать и перемещать большую армию; богатство, изобретательность и упорство становятся главными элементами успеха; цивилизованный человек сделан в результате бесконечно превосходящим дикаря, и порох дает постоянство его триумфу и обеспечивает цивилизованные нации от того, чтобы когда-либо снова быть наводненными набегами миллионов варваров. Существует так много идентичности черт в характере двух или трех веков, которые только что прошли, что я хочу, чтобы ты только взглянул очень мимолетно на политические и военные события, принадлежащие им. Ты обнаружишь попытки, сделанные главами некоторых великих наций, приобрести преобладание и империю; ты увидишь те попытки, после того как они были частично успешными, сопротивляемыми другими нациями, и баланс власти, по-видимому, на мгновение нарушенный, снова восстановленным. Среди соперничающих наций, которые могут рассматриваться как формирующие республику современной Европы, ты увидишь одну, превосходящую своей морской силой и колониальным и коммерческим предприятием, и ты обнаружишь, что она сохраняет свое превосходство только потому, что оно благоприятно для свободы человечества. Но ты не должен еще позволить видению современной Европы пройти от твоих глаз, не просмотрев некоторые другие результаты усилий людей гения, которые, подобно результатам пороха и прессы, иллюстрируют времена, к которым они принадлежат, и формируют блестящие эпохи в истории мира. Если ты оглянешься назад в школы регенерированной Италии, ты увидишь в них работы греческих мастеров философии; и если ты обратишь внимание на науку, преподаваемую в них, ты обнаружишь ее расплывчатой, неясной и полной ошибочных понятий. Ты обнаружишь в этот ранний период улучшения ветви философии, даже примененные к целям заблуждения; самая возвышенная из департаментов человеческого знания — астрономия — злоупотребляемая самозванцами, которые из аспекта планетарного мира претендовали предсказывать судьбы и предназначения индивидов. Ты увидишь в лабораториях алхимиков, ищущих универсальное лекарство, эликсир жизни и философский камень, или метод превращения всех металлов в золото; но неожиданные и полезные открытия ты обнаружишь, даже в этот век, возникающие среди облаков обмана и дыма печи. Заблуждение и ошибка исчезают и проходят, и истины, схваченные немногими высшими людьми, становятся постоянными и собственностью просвещающегося мира. Среди персон, которые принадлежат к этому раннему периоду, есть две, которых я должен попросить тебя заметить — одна англичанин, который указал пути к открытию научных истин, и другая тосканец, который предоставил самые счастливые экспериментальные иллюстрации спекулятивных взглядов своего брата в науке. Ты увидишь академии, сформированные столетием позже в Италии, Франции и Британии, в которых науки расширены новыми и разнообразными экспериментами, и истинная система вселенной, развитая прославленным англичанином, преподаваемая и объясненная. Практические результаты прогресса физики, химии и механики — самого удивительного вида, и чтобы сделать их все отчетливыми, потребовалось бы сравнение древних и современных состояний: корабли, которые были движимы человеческим трудом в древнем мире, транспортируются ветрами; и кусок стали, тронутый магнитом, указывает моряку его безошибочный курс из старого в новый мир; и усилиями одного человека гения, подкрепленного ресурсами химии, сила, которая старыми философами едва ли могла быть воображена, была сгенерирована и применена почти ко всей машинерии активной жизни; паровой двигатель выполняет не только труд лошадей, но и человека, комбинациями, которые кажутся почти обладающими интеллектом; вагоны движимы им, конструкции сделаны, суда заставлены выполнять путешествия в оппозиции к ветру и приливу, и сила помещена в человеческие руки, которая кажется почти неограниченной. К этим новым и все еще расширяющимся улучшениям могут быть добавлены другие, которые, хотя и вторичного вида, все же материально влияют на комфорты жизни, собирание из ископаемых материалов элементов горения и применение их так, чтобы освещать, одной операцией, дома, улицы и даже города. Если ты посмотришь на результаты химических искусств, ты обнаружишь новые вещества самого необычайного характера, примененные к различным новым целям; ты обнаружишь несколько экспериментов в электричестве, ведущих к удивительному результату разоружения грозового облака от его ужасов, и ты увидишь новые инструменты, созданные человеческой изобретательностью, обладающие теми же силами, что и электрические органы живых животных. К какой бы части видения современных времен ты ни бросил свои глаза, ты обнаружишь знаки превосходства и улучшения, и я хочу внушить тебе убеждение, что результаты интеллектуального труда или научного гения постоянны и неспособны быть потерянными. Монархи меняют свои планы, правительства — свои объекты, флот или армия осуществляют свою цель, а затем проходят; но кусок стали, тронутый магнитом, сохраняет свой характер навсегда и обеспечивает человеку господство над бездорожным океаном. Новый период общества может послать армии с берегов Балтики к таковым Эвксина, и империя последователей Магомета может быть разбита в куски северным народом, и господство британцев в Азии может разделить судьбу такового Тамерлана или Чингисхана; но пароход, который поднимается по Делавэру или Святому Лаврентию, будет продолжен быть использованным и будет нести цивилизацию улучшенного народа в пустыни Северной Америки и в дикие места Канады. В общей истории мира, как скомпилированной авторами в целом, почти все великие изменения наций смешаны с изменениями в их династиях, и события обычно отнесены либо к суверенам, вождям, героям или их армиям, которые, фактически, происходят из совершенно других причин, либо интеллектуального, либо морального характера. Правительства зависят гораздо больше, чем обычно предполагается, от мнения народа и духа века и нации. Иногда случается, что гигантский ум обладает верховной властью и поднимается выше века, в котором он рожден, таким был Альфред в Англии и Петр в России, но такие случаи очень редки; и, в целом, это не среди суверенов или высших классов общества, что великие улучшители или благодетели человечества должны быть найдены. Работы самых прославленных имен были мало оценены во времена, когда они были произведены, и их авторы либо презираемы, либо заброшены; и великим, действительно, должно было быть чистое и абстрактное удовольствие, проистекающее из усилия интеллектуального превосходства и открытия истины и дарования выгод и благословений обществу, которое побуждало людей жертвовать всеми своими обычными наслаждениями и всеми своими привилегиями как граждан этим усилиям. Анаксагор, Архимед, Роджер Бэкон, Галилео Галилей, в своих смертях или своих тюремных заключениях, предлагают примеры такого рода, и ничто не может быть более поразительным, чем то, что кажется неблагодарностью людей по отношению к своим величайшим благодетелям; но впредь, когда ты поймешь больше о схеме вселенной, ты увидишь причину и эффект этого, и ты обнаружишь всю систему, управляемую принципами неизменной справедливости. Я сказал, что в прогрессе общества все великие и реальные улучшения увековечены; то же зерно, которое четыре тысячи лет назад было выращено из улучшенной травы изобретателем, которому поклонялись две тысячи лет в древнем мире под именем Цереры, все еще формирует основную пищу человечества; и картофель, возможно, величайшее благо, которое Старый извлек из Нового Света, распространяется по Европе и будет продолжать питать обширное население, когда имя расы, которой он был впервые возделан в Южной Америке, забыто».

«Теперь я обращу ваше внимание на некоторые примечательные законы, относящиеся к истории общества, при рассмотрении которых вы сможете постепенно развить более высокие и возвышенные принципы бытия. Ничто не кажется более случайным, чем пол младенца, однако возьмите любой крупный город или любую провинцию, и вы обнаружите, что соотношение мужчин и женщин неизменно. Далее, часть чистого атмосферного воздуха постоянно поглощается при горении и дыхании; живые растения выделяют этот принцип в процессе своего роста; ничто не кажется более случайным, чем пропорция растительной жизни к животной на поверхности Земли, однако они совершенно эквивалентны, и баланс полов, подобно строению атмосферы, зависит от принципов безошибочного разума. Вы видели в упадке Римской империи народ, ослабленный роскошью, изнуренный излишествами, захваченный грубыми воинами; вы видели, как гиганты Севера и Востока смешивались с пигмеями Юга и Запада. Империя была разрушена, но семена нравственного и физического совершенствования в новой расе были посеяны; новое население, возникшее в результате союзов мужчин Севера с женщинами Юга, было более энергичным, более полным физической силы и более способным к интеллектуальным усилиям, чем их, казалось бы, плохо подходящие друг другу прародители; и нравственные последствия или конечные причины миграции рас, планы завоеваний и амбиций, которые привели к революциям и смене царств, задуманные человеком для столь разных целей, были одинаковы в своих конечных результатах — улучшении путем смешения различных семейств людей. Аларих или Аттила, выступающий с легионами варваров ради каких-то грубых видов на грабеж или амбиций, является инструментом божественной силы для осуществления цели, о которой он совершенно не подозревает — он несет сильную расу, чтобы улучшить слабую, и придает энергию ослабленному населению; а пустыни, которые он оставляет на своем пути, в другую эпоху станут возделанными полями, и на смену одиночеству, которое он создает, придет могучее и здоровое население. Результаты этих событий в нравственном и политическом мире можно сравнить с теми, что происходят в растительном царстве из-за штормов и сильных ветров, столь обычных в весеннее равноденствие, время формирования семени; пыльца или мучнистая пыль одного цветка переносится на пестик другого, и происходит скрещивание разновидностей растений, столь существенное для совершенства растительного мира. У человека нравственные и физические причины взаимно влияют друг на друга; передача наследственных качеств потомству отчетливо видна в животном мире, а в случае предрасположенности к болезням она достаточно очевидна и у человека. Но также является общим принципом, что способности или привычки, приобретенные путем воспитания, передаются следующему поколению и возвышаются или закрепляются; история отдельных рас людей дает тому ясные доказательства. Кавказская раса всегда сохраняла свое превосходство, тогда как негроидная или плосконосая раса всегда отличалась недостатком интеллектуальной силы и способностей к искусствам жизни. Эта последняя раса, по сути, никогда не была культурно развита, и потребовалось бы сто поколений, последовательно совершенствуемых, чтобы довести ее до того состояния, в котором находилась кавказская раса во времена формирования греческих республик. Принцип улучшения характера рас путем передачи наследственных качеств не ускользнул от наблюдений законодателей древних народов. По божественному закону Моисея израильтянам было предписано сохранять чистоту своей крови, и не было преступления выше, чем вступление в союзы с идолопоклонническими народами, окружавшими их. Брамины Индостана установили на том же принципе закон каст, согласно которому определенные профессии стали наследственными. В этом жарком климате, где труд столь тягостен, для обеспечения совершенства в любой серии операций кажется необходимым укреплять способности силами, приобретенными благодаря этому принципу наследственности. Сначала вам, возможно, покажется, что смешение или слияние рас прямо противоречит этому принципу совершенства; но здесь я должен попросить вас остановиться и рассмотреть природу качеств, присущих человеку. Избыток определенной способности, который сам по себе является совершенством, становится недостатком; органы осязания могут быть настолько утонченными, что проявляют болезненную чувствительность; слух может стать настолько исключительно чутким, что будет более восприимчив к беспокойству, вызываемому диссонансами, чем к удовольствиям гармонии. У народов, которые давно цивилизованы, недостатки обычно зависят от избытка чувствительности — недостатки, которые излечиваются в следующем поколении силой и мощью, присущими более грубому племени. Оглядываясь на видение древней истории, вы обнаружите, что никогда не было случая миграции в каком-либо значительном масштабе какой-либо расы, кроме кавказской, и они обычно перемещались с Севера на Юг. Негроидная раса всегда была гонима этими завоевателями мира; а краснокожие, аборигены Америки, постоянно уменьшаются в числе, и вероятно, что через несколько столетий их чистая кровь полностью исчезнет. В населении мира главная цель, очевидно, состоит в том, чтобы производить организованные структуры, наиболее способные к счастливому и интеллектуальному наслаждению жизнью — возвысить человека над состоянием простого животного. Чтобы увековечить преимущества цивилизации, расы, наиболее способные к этим преимуществам, сохраняются и расширяются, и ни одно значительное улучшение, сделанное индивидом, никогда не теряется для общества. Вы видите живые формы, увековеченные в череде веков, и, по-видимому, количество жизни увеличивается. Сравнивая население земного шара, каким оно является сейчас, с тем, каким оно было столетия назад, вы обнаружили бы, что оно значительно больше; и если количество жизни увеличивается, то количество счастья, особенно того, которое проистекает из упражнения интеллектуальной силы, увеличивается в еще более высокой пропорции. Теперь вы скажете: «Порождается ли разум, создается ли духовная сила; или эти результаты зависят от организации материи, от новых совершенств, данных механизму, от которого зависят мысль и движение?» «Я провозглашаю вам, — сказал Гений, повышая голос с низкого и нежного тона до тона невыразимого величия, — ни одно из этих мнений не является истинным. Слушайте, пока я открываю вам тайны духовных сущностей, но я почти боюсь, что с завесой смертных чувств, окружающей вас, эти тайны никогда не смогут быть сделаны вполне понятными вашему разуму. Духовные сущности вечны и неделимы, но их способы бытия бесконечно разнообразны, как и формы материи. Они не имеют отношения к пространству и в своих переходах не зависят от времени, так что они могут переходить из одной части вселенной в другую по законам, совершенно не зависящим от их движения. Количество или число духовных сущностей, подобно количеству или числу атомов материального мира, всегда одинаково; но их расположения, подобно расположениям материалов, которые они призваны направлять или управлять, бесконечно разнообразны; они, по сути, являются частями, более или менее низшими, бесконечного разума, и в планетных системах, к одной из которых принадлежит этот глобус, который вы населяете, находятся в состоянии испытания, постоянно стремясь к более высокому состоянию существования и, как правило, поднимаясь к нему. Если бы мне было позволено расширить ваше видение до судеб отдельных существований, я мог бы показать вам тот же дух, который в образе Сократа заложил основы нравственной и социальной добродетели, в царе Петре, обладающем верховной властью и наслаждающемся возвышенным счастьем в деле улучшения грубого народа. Я мог бы показать вам монаду или дух, который с органами Ньютона проявлял интеллект почти сверхчеловеческий, ныне в более высоком и лучшем состоянии планетного существования, пьющий интеллектуальный свет из более чистого источника и приближающийся к бесконечному и божественному Разуму. Но подготовьте свой ум, и вы, по крайней мере, мельком увидите те состояния, которыми высшие интеллектуальные существа, принадлежавшие земле, наслаждаются после смерти в своем переходе к новым и более возвышенным природам». Голос умолк, и я оказался в темной, глубокой и холодной пещере, границей которой служили стены Колизея. Сверху в эту пещеру проникал яркий и розовый свет, так что, пока внизу все было темно, наверху все было ярко и озарено славой. Я казался себе в этот момент обладающим новым чувством и ощущал, что свет приносит с собой благодатное тепло; ароматы, подобные ароматам самых благоухающих цветов, казалось, наполняли воздух, и сладчайшие звуки музыки поглощали мое чувство слуха; моим членам была придана новая легкость, так что я, казалось, поднялся с земли и постепенно вознесся в яркий светящийся воздух, оставив позади темную и холодную пещеру и руины, которыми она была усеяна. Язык неадекватен, чтобы описать то, что я чувствовал, постоянно поднимаясь вверх сквозь эту яркую и светящуюся атмосферу. Я не воображал себе крыльев, как это обычно бывает у людей в снах такого рода; но я поднимался постепенно и уверенно, как будто я сам был частью восходящего столба света. Постепенно эта светящаяся атмосфера, которая была разлита по всему пространству, стала более ограниченной и распространялась только на ограниченное пятно вокруг меня. Я видел сквозь нее ярко-синее небо, луну и звезды, и я пролетал мимо них, как будто в моей власти было коснуться их рукой. Я созерцал Юпитер и Сатурн такими, какими они предстают в наши лучшие телескопы, но еще более увеличенными, причем все луны и пояса Юпитера были совершенно отчетливы, а двойное кольцо Сатурна представало в том виде, в котором, как я слышал, Гершель часто выражал желание его увидеть. Казалось, что я нахожусь на краю солнечной системы, и моя движущаяся сфера света теперь, казалось, остановилась. Я снова услышал низкий и нежный голос Гения, который сказал: «Вы теперь на краю своей собственной системы: пойдете ли вы дальше или вернетесь на землю?» Я ответил: «Я покинул обитель, которая сыра, уныла, темна и холодна; я теперь в месте, где все есть жизнь, свет и наслаждение; покажите мне, по крайней мере, прежде чем я вернусь, тот проблеск, который вы обещали мне, тех высших интеллектуальных натур, способов их бытия и их наслаждений». «Есть существа, — сказал Гений, — далеко превосходящие любое представление, которое может сформировать ваше воображение, в той части системы, которая сейчас перед вами, включая Сатурн, его луны и кольца. Я перенесу вас на край огромной атмосферы этой планеты. В этом пространстве вы увидите достаточно, чтобы удивляться, и гораздо больше, чем при вашей нынешней организации я мог бы заставить вас понять». Я снова был в движении и снова почти так же внезапно в покое. Я увидел под собой поверхность, бесконечно разнообразную, нечто вроде поверхности огромного ледника, покрытого большими колоннообразными массами, которые казались как будто сформированными из стекла, и с которых свисали округлые формы различных размеров, которые, если бы они не были прозрачными, я мог бы принять за плоды. Из того, что казалось мне аналогичным массам ярко-синего льда, потоки богатейшего розового или пурпурного оттенка вырывались наружу и втекали в бассейны, образуя озера или моря того же цвета. Глядя сквозь атмосферу в сторону небес, я видел блестящие непрозрачные облака лазурного цвета, которые отражали свет солнца, имевшего для моих глаз совершенно новый вид и казавшегося меньше, как если бы его видели сквозь густой синий туман. Я видел, как на поверхности подо мной двигались огромные массы, формы которых я нахожу невозможным описать; у них были системы для передвижения, подобные таковым у моржа или морского коня, но я с большим удивлением увидел, что они перемещались с места на место с помощью шести чрезвычайно тонких мембран, которые они использовали как крылья. Их цвета были разнообразны и прекрасны, но преимущественно лазурные и розовые. Я видел многочисленные извивы трубок, более аналогичные хоботу слона, чем чему-либо другому, что я могу себе представить, занимающие то, что я предполагал верхними частями тела, и мое чувство изумления почти перешло в отвращение из-за своеобразного характера органов этих необычных существ; и с некоторой долей ужаса я увидел, как одно из них поднимается вверх, по-видимому, летя к тем непрозрачным облакам, о которых я упоминал ранее. «Я знаю, каковы ваши чувства, — сказал Гений; — вам не хватает аналогий и всех элементов знания, чтобы понять сцену перед вами. Вы находитесь в том же состоянии, в котором была бы муха, чей микроскопический глаз был бы заменен на глаз, подобный человеческому; и вы совершенно неспособны связать то, что вы сейчас видите, с вашим прежним знанием. Но те существа, которые перед вами и которые кажутся вам почти столь же несовершенными в своих функциях, как зоофиты Полярного моря, на которых они не совсем не похожи по своей видимой организации вашим глазам, обладают сферой чувствительности и интеллектуального наслаждения, далеко превосходящей таковую обитателей вашей земли. Каждая из тех трубок, которая выглядит как хобот слона, является органом особого движения или ощущения. У них много способов восприятия, о которых вы совершенно не знаете, в то же время их сфера зрения бесконечно более обширна, чем ваша, а органы осязания гораздо более совершенны и изысканны. Было бы бесполезно для меня пытаться объяснить их организацию, которую вы никогда не смогли бы понять; но об их интеллектуальных объектах стремлений я, возможно, могу дать вам некоторое представление. Они использовали, модифицировали и применяли материальный мир способом, аналогичным человеческому; но с гораздо более высокими способностями они получили более высокие результаты. Поскольку их атмосфера гораздо плотнее вашей, а удельный вес их планеты меньше, они смогли определить законы, относящиеся к солнечной системе, с гораздо большей точностью, чем вы можете себе представить, и любое из этих существ могло бы показать вам, каково сейчас положение и вид вашей луны с такой точностью, что заставило бы вас поверить, что он видит ее, хотя его знание является лишь результатом вычислений. Их источники удовольствия носят высший интеллектуальный характер; с великолепным зрелищем их собственных колец и лун, вращающихся вокруг них, с различными комбинациями, необходимыми для понимания и предсказания отношений этих удивительных явлений, их умы находятся в непрерывной активности, и эта активность является постоянным источником наслаждения. Ваш взгляд на солнечную систему ограничен Ураном, и законы этой планеты составляют ультиматум ваших математических результатов; но эти существа видят планеты, принадлежащие другой системе, и даже рассуждают о явлениях, представленных другим солнцем. Те кометы, о которых ваша астрономическая история столь несовершенна, им совершенно знакомы, и в их эфемеридах их места показаны с такой же точностью, как места Юпитера или Венеры в ваших альманахах; параллакс неподвижных звезд, ближайших к ним, понят так же хорошо, как параллакс их собственного солнца, и они обладают великолепной историей изменений, происходящих на небесах, которые управляются законами, о которых было бы тщетно пытаться дать вам представление. Они знакомы с революциями и использованием комет; они понимают систему тех метеорных образований камней, которые так сильно удивили вас на земле; и у них есть истории, в которых постепенные изменения туманностей в их прогрессе к системам были зарегистрированы, так что они могут предсказывать их будущие изменения. И их астрономические записи не похожи на ваши, которые восходят только на двадцать столетий к временам Гиппарха; они охватывают период в сто раз длиннее, и их гражданская история за то же время столь же точна, как их астрономическая. Поскольку я не могу описать вам органы этих удивительных существ, так я не могу показать вам их образ жизни; но поскольку их высшие удовольствия зависят от интеллектуальных занятий, вы можете заключить, что эти образы жизни имеют строжайшую аналогию с тем, что на земле вы назвали бы возвышенной добродетелью. Я скажу вам, однако, что у них нет войн, и что объекты их амбиций — это исключительно объекты интеллектуального величия, и что единственная страсть, которую они чувствуют, в которой могут быть установлены сравнения друг с другом, — это страсть, зависящая от любви к славе самого чистого рода. Если бы я показал вам различные части поверхности этой планеты, вы увидели бы удивительные результаты способностей, которыми обладают эти высокоинтеллектуальные существа, и удивительный способ, которым они применили и модифицировали материю. Те колоннообразные массы, которые кажутся вам возникающими из массы льда внизу, являются результатами искусства, и в них происходят процессы, связанные с формированием и совершенствованием их пищи. Блестящие цветные жидкости — это результаты таких операций, которые на земле выполнялись бы в ваших лабораториях, или, точнее, в ваших утонченных кулинарных аппаратах, ибо они связаны с их системой питания. Те непрозрачные лазурные облака, к которым вы видели несколько минут назад, как одно из этих существ направляет свой путь, являются произведениями искусства и местами, в которых они перемещаются через различные регионы своей атмосферы и управляют температурой и количеством света, наиболее подходящими для их философских исследований или наиболее удобными для целей жизни. На краю видимого горизонта, который мы воспринимаем вокруг нас, вы можете увидеть на востоке очень темное пятно или тень, в которой свет солнца кажется полностью поглощенным; это граница огромной массы жидкости, аналогичной вашему океану, но, в отличие от вашего моря, она населена расой интеллектуальных существ, действительно низших по сравнению с теми, что принадлежат к атмосфере Сатурна, но все же обладающих широким спектром ощущений и наделенных необычайной силой и интеллектом. Я мог бы перенести вас на разные планеты и показать вам на каждой своеобразных интеллектуальных существ, имеющих аналогии друг с другом, но все же различных по силе и сущности. На Юпитере вы увидели бы существ, подобных тем, что на Сатурне, но с другими способностями к передвижению; на Марсе и Венере вы нашли бы расы созданных форм, более аналогичных тем, что принадлежат земле; но в каждой части планетной системы вы нашли бы один характер, присущий всем разумным натурам, — чувство получения впечатлений от света через различные органы зрения, и к этому результату вы не можете не заметить, что все расположения и движения планетных тел, их спутников и атмосфер подчинены. Духовные натуры, таким образом, которые переходят из системы в систему в прогрессии к силе и знанию, сохраняют, по крайней мере, этот один неизменный характер, и можно сказать, что их интеллектуальная жизнь более или менее зависит от влияния света. Насколько простирается мое знание, даже в других частях вселенной более совершенные организованные системы все еще обладают этим источником ощущения и наслаждения; но с высшими натурами в организации используются более тонкие и эфирные виды материи, вещества, которые имеют ту же аналогию с обычной материей, что утонченные или самые тонкие газы с обычными твердыми телами и жидкостями. Вселенная повсюду полна жизни, но способы этой жизни бесконечно разнообразны, и все же каждая ее форма должна быть познана и испытана каждой духовной натурой до завершения всех вещей. Вы видели комету, движущуюся со своим огромным шлейфом света по небу; у нее также есть система, снабженная живыми существами, и их существование черпает наслаждение из разнообразия обстоятельств, которым они подвергаются; проходя, так сказать, через бесконечность пространства, они постоянно получают удовлетворение от вида новых систем и миров, и вы можете представить себе безграничную природу круга их знаний. Моя сила простирается настолько, чтобы дать вам проблеск природы кометного мира». Я снова был в быстром движении, снова проносясь с величайшей скоростью сквозь ярко-синее небо, и я видел Юпитер и его спутники, и Сатурн и его кольцо позади меня, а передо мной солнце, уже не кажущееся сквозь синий туман, но в ярком и невыносимом великолепии, к которому я, казалось, двигался с величайшей скоростью; в ограниченной сфере зрения, в своего рода красном туманном свете, подобном тому, который впервые прорвался ко мне в Колизее, я видел движущиеся вокруг меня шары, которые казались состоящими из различных видов пламени и различных цветов. В некоторых из этих шаров я узнавал фигуры, которые напоминали мне человеческое лицо, но сходство было столь пугающим и неестественным, что я старался отвести от них взгляд. «Вы теперь, — сказал Гений, — в кометной системе; те шары света, окружающие вас, — это материальные формы, такие, какие в одной из ваших систем религиозной веры приписывались серафимам; они живут в той стихии, которая для вас была бы разрушением; они общаются силами, которые превратили бы вашу организованную структуру в пепел; они сейчас в зените своего наслаждения, собираясь войти в пламя солнечной атмосферы. Эти существа, столь величественные, столь славные, с функциями, для вас непостижимыми, когда-то принадлежали земле; их духовные натуры поднялись через различные стадии планетной жизни, оставив свою пыль позади, неся с собой только свою интеллектуальную силу. Вы спрашиваете меня, есть ли у них какое-либо знание или воспоминание о своих переходах; расскажите мне о своих собственных воспоминаниях в утробе вашей матери, и я отвечу вам. Это закон божественной мудрости, что никакой дух не несет с собой в другое состояние и бытие никакой привычки или умственных качеств, кроме тех, которые могут быть связаны с его новыми потребностями или наслаждениями; и знание, относящееся к земле, было бы не более полезным для этих прославленных существ, чем их земная система организованной пыли, которая мгновенно была бы разложена на свои конечные атомы при такой температуре; даже на земле бабочка не переносит с собой в воздух органы или аппетиты ползающего червя, из которого она возникла. Есть, однако, одно чувство или страсть, которую монада или духовная сущность несет с собой во все свои стадии бытия и которая в этих счастливых и возвышенных существах постоянно возвышается; любовь к знанию или к интеллектуальной силе, которая, по сути, в своем конечном и самом совершенном развитии есть любовь к бесконечной мудрости и безграничной силе, или любовь к Богу. Даже в несовершенной жизни, которая принадлежит земле, эта страсть существует в значительной степени, возрастает даже с возрастом, переживает совершенство телесных способностей и в момент смерти ощущается сознательным существом, и ее будущие судьбы зависят от того, каким образом она упражнялась и возвышалась. Когда она была применена не по назначению и приняла формы смутного любопытства, беспокойной амбиции, тщеславия, гордыни или угнетения, существо деградирует, оно опускается в шкале существования и все еще принадлежит земле или низшей системе, пока его ошибки не будут исправлены болезненной дисциплиной. Когда, напротив, любовь к интеллектуальной силе упражнялась на ее благороднейших объектах, в открытии и созерцании свойств созданных форм и в применении их к полезным и благожелательным целям, в развитии и восхищении законами вечного Разума, судьбы чувствующего принципа носят более благородный характер, он поднимается к более высокому планетному миру. С той высоты, на которую вы были подняты, я мог бы перенести вас вниз и показать вам интеллектуальные натуры, даже низшие, чем те, что принадлежат земле, на вашей собственной луне и на низших планетах, и я мог бы продемонстрировать вам последствия боли или морального зла в содействии великому плану возвышения духовных натур; но я не буду разрушать яркость вашей нынешней идеи о схеме вселенной унизительными картинами последствий дурных страстей и того, каким образом зло исправляется и уничтожается. Ваше видение должно закончиться славным видом обитателей кометных миров; я не могу показать вам существ системы, к которой принадлежу я сам, системы солнца; ваши органы погибли бы перед нашим сиянием, и мне позволено присутствовать перед вами только как звук или интеллектуальный голос. Мы также находимся в прогрессии, но мы видим и знаем нечто о планах бесконечной мудрости; мы чувствуем личное присутствие того верховного Божества, которое вы только воображаете; вам принадлежит вера, нам — знание; и наш величайший восторг проистекает из убеждения, что мы — светы, зажженные Его светом, и что мы принадлежим Его субстанции. Повиноваться, любить, удивляться и поклоняться — вот наши отношения к бесконечному Разуму. Мы чувствуем, что Его законы — это законы вечной справедливости и что они управляют всем: от самых славных интеллектуальных натур, принадлежащих солнцу и неподвижным звездам, до самой ничтожной искры жизни, оживляющей атом, ползающий в пыли вашей земли. Мы знаем, что все вещи начинаются из Его вечной сущности и заканчиваются в ней, — причина причин, сила сил».

Низкий и нежный голос умолк; казалось, будто я внезапно упал на землю, но передо мной был яркий свет, и я услышал, как громко зовут меня по имени; голос принадлежал не моему интеллектуальному проводнику — гений передо мной был моим слугой, держащим в руке факел. Он сказал мне, что тщетно искал меня среди руин, что экипаж ждет меня уже больше часа и что он оставил большую компанию моих друзей, собравшихся в Палаццо Ф---.

ДИАЛОГ ВТОРОЙ. ДИСКУССИИ, СВЯЗАННЫЕ С ВИДЕНИЕМ В КОЛИЗЕЕ.

Те же друзья, Амброзио и Онуфрио, которые были моими спутниками в Риме зимой, сопровождали меня весной в Неаполь. В ходе нашего путешествия произошло много разговоров, которые часто были для меня особенно поучительными, а из-за различия их мнений — обычно оживленными и часто занимательными. Я подробно изложу один из этих разговоров, который состоялся вечером на вершине Везувия и воспоминание о котором, в силу его связи с моим видением в Колизее, всегда представляет для меня особый интерес. Мы с некоторым трудом достигли края кратера и любовались чудесной сценой вокруг нас. Я передам разговор словами действующих лиц драмы.

Филалет. — Трудно сказать, чего больше в окружающей нас сцене — величия или красоты. Природа предстает одновременно улыбающейся и хмурой, в деятельности и покое. Как грандиозен вулкан, как великолепна эта великая лаборатория Природы в ее непрекращающемся огне, ее подземных молниях и громе, ее клубах дыма, ее ливнях камней и ее реках воспламененной лавы! Как контрастирует темнота шлаков, руин и запустения вокруг кратера со сценой внизу! Там мы видим богатое поле, покрытое льном, или кукурузой, или просом, и пересеченное рядами деревьев, которые поддерживают зеленые и изящные гирлянды виноградной лозы; апельсиновые и лимонные деревья, покрытые золотыми плодами, виднеются в защищенных долинах; оливковые деревья покрывают нижние холмы; острова, пурпурные в лучах заходящего солнца, разбросаны по морю на западе, а небо окрашено в красный цвет, смягчающийся в самую яркую и чистую лазурь; далекие горы все еще сохраняют часть зимних снегов, но они быстро тают и, кажется, буквально тают, отражая лучи заходящего солнца, светясь, словно в огне. И человек кажется подражающим Природе, ибо город внизу полон деятельности; ближайшая часть залива покрыта лодками, шумные толпы теснятся на берегу, и в то же время можно увидеть множество искусств, принадлежащих цивилизованному обществу в действии — строительство домов, судостроение, изготовление канатов, манипуляции кузнеца и земледельца, и не только полезные искусства, но даже развлечения и роскошь великого мегаполиса можно наблюдать с того места, где мы стоим; эта пестрая толпа собралась вокруг поличинелло, а те небольшие группы, которые окружают прилавки, заняты наслаждением любимой едой и напитками лаццарони.

Амброзио. — Мы видим не только силу и деятельность человека, как они существуют в настоящее время, высшим примером чего может служить пароход, который сейчас отправляется в Палермо, но мы можем также наблюдать сцены, которые переносят нас в самое лоно древности и, так сказать, заставляют нас жить с поколениями прошлых веков. Те небольшие квадратные здания, едва видимые вдали, — это гробницы выдающихся людей среди ранних греческих колонистов этой страны; а те ряды домов без крыш, которые выглядят как будто только что возводимые, составляют римский город, восстановленный из пепла, который веками оставался таким, словно был стерт с лица земли. Когда вы изучаете его в деталях, вы едва ли избежите иллюзии, что это растущий город; вы почти будете искушены спросить, где рабочие, столь совершенны стены домов, столь ярка и неповреждена живопись на них. Почти ничего не недостает, чтобы сделать эту сцену великолепным воплощением всего, что наиболее достойно восхищения в Природе и искусстве; если бы в дополнение к другим объектам были прекрасная река и водопад, воплощение, я думаю, было бы абсолютно совершенным.

Фил. — Вы крайне неразумны, воображая дополнения к сцене, которую невозможно охватить одним взглядом и которая представляет так много объектов чувствам, памяти и воображению; все же в долине между Неаполем и Кастель-де-Маре есть река; вы можете видеть ее серебряную нить и белую пену ее потоков вдали, и если бы вы были геологами, вы нашли бы множество источников интереса, которые не были упомянуты, в пейзаже, окружающем нас. Сомма, которая перед нами, например, дает удивительный пример горы, образованной морскими отложениями, которая была поднята подземным огнем, а те большие и своеобразные жилы, которые вы видите у основания и поднимающиеся сквозь субстанцию пластов, состоят из вулканического порфира и предлагают самый поразительный и красивый пример образования и структуры горных пород и минеральных формаций.

Онуфрио. — Когда мы проезжали через Портичи, по дороге к основанию Везувия, мне показалось, что я увидел камень, на котором была древняя римская надпись и который занимал место портала в современном дворце Барберини.

Фил. — Это не редкое обстоятельство: большинство камней, использованных во дворцах Портичи, были использованы более двух тысяч лет назад в сооружениях, воздвигнутых древними римлянами или греческими колонистами; и весьма примечательно, что здания Геркуланума, города, покрытого пеплом, туфом и лавой со времени первого зарегистрированного извержения Везувия более семнадцати сотен лет назад, должны были быть построены из вулканических материалов, произведенных каким-то предшествующим магматическим действием горы во времена, недоступные для истории; и еще более примечательно, что люди продолжали на протяжении столь многих веков делать постройки в местах, где их работы были так часто разрушаемы, не обращая внимания на голос времени или предупреждения природы.

Ону. — Этот последний факт напоминает мне идею, которую Филалет выдвинул в примечательном сне, который, как он хотел бы, чтобы мы верили, приснился ему в Колизее, а именно — что никакие важные факты, которые могут быть полезны обществу, никогда не теряются; и что, подобно этим камням, которые, хотя и покрыты пеплом или скрыты среди руин, обязательно будут извлечены снова и использованы в какой-то новой форме.

Амб. — Я не вижу справедливости аналогии, к которой отсылает Онуфрио; но есть много частей того видения, о которых я хотел бы услышать объяснения Филалета. Я считаю его, по сути, своего рода поэтическим воплощением его философских мнений, и я рассматриваю это видение или сон как простую сеть его воображения, в которую он намеревался поймать нас, своих летних мух и попутчиков.

Фил. — Здесь, Амброзио, вы несправедливы ко мне. Я признаю, если хотите, что видение в Колизее — это вымысел; но самые важные его части действительно приснились мне во сне, особенно та, в которой я, казалось, покинул землю и устремился в бесконечность пространства под руководством гения-хранителя. А происхождение и прогресс гражданского общества также составляют части другого сна, который мне приснился много лет назад, и именно в грезах, которые случились, когда вы покинули меня в Колизее, я сплел все эти мысли вместе и придал им ту форму, в которой я изложил их вам.

Амб. — Конечно, мы можем рассматривать их как точное представление ваших мыслей в бодрствующем состоянии.

Фил. — Я не говорю, что они строго таковы, ибо я не совсем убежден, что сны — это всегда представления состояния ума, измененного органическими заболеваниями или ассоциациями. Конечно, во сне не создается абсолютно новых идей, однако у меня было более одного случая в течение моей жизни, когда в этом состоянии происходили самые необычайные комбинации, которые оказали значительное влияние на мои чувства, мое воображение и мое здоровье.

Ону. — Почему, Филалет, вы становитесь визионером, сновидцем. Мы, возможно, поставим вас в один ряд с Якобом Беме или Эммануилом Сведенборгом, а в более раннюю эпоху вы могли бы быть пророком и, возможно, стоять в одном ряду с Магометом. Но, пожалуйста, приведите нам один из этих примеров, в котором такое чудесное влияние было оказано на ваше воображение и ваше здоровье сном, чтобы мы могли составить некоторое суждение о природе вашего ясновидения или вдохновения; и имеют ли они какое-либо основание, или же они, как я полагаю, действительно необоснованны, изобретения фантазии, сны о снах.

Фил. — Я предвижу неверие и подвергаю себя вашим насмешкам в заявлении, которое собираюсь сделать, однако я не упомяну ничего, кроме простого факта. Почти четверть века назад, как вы знаете, я заразился той ужасной формой тифа, известной под названием тюремной лихорадки, я могу сказать, не по какой-либо собственной неосторожности, а во время работы над выполнением плана вентиляции одной из великих тюрем метрополии. Моя болезнь была тяжелой и опасной. Пока лихорадка продолжалась, мои сны или бред были самыми болезненными и гнетущими; но когда наступила слабость, последовавшая за истощением, и когда вероятность смерти казалась моим врачам большей, чем вероятность жизни, произошло полное изменение во всех моих идеальных комбинациях. Я оставался в, казалось бы, бесчувственном или летаргическом состоянии, но на самом деле мой ум был особенно активен; передо мной всегда была фигура прекрасной женщины, с которой я вел самую интересную и интеллектуальную беседу.

Амб. — Фигура дамы, в которую вы были влюблены.

Фил. — Ничего подобного; я был страстно влюблен в то время, но объектом моего восхищения была дама с черными волосами, темными глазами и бледным цветом лица; этот дух моего видения, напротив, имел каштановые волосы, голубые глаза и яркий розовый цвет лица и был, насколько я могу припомнить, непохож ни на одну из любовных форм, которые в ранней юности так часто преследовали мое воображение. Ее фигура в течение многих дней была настолько отчетливой в моем уме, что формировала почти визуальный образ. По мере того как я набирался сил, визиты моего доброго ангела (ибо так я называл его) становились менее частыми, и когда я восстановил здоровье, они были полностью прекращены.

Ону. — Я не вижу ничего очень странного в этом — простая реакция ума после сильной боли — и для молодого человека двадцати пяти лет есть мало более приятных образов, чем образ прекрасной девы с голубыми глазами, цветущими щеками и длинными орехово-каштановыми волосами.

Фил. — Но все мои чувства и все мои разговоры с этой призрачной девой носили интеллектуальный и утонченный характер.

Ону. — Да, я полагаю, пока вы были больны.

Фил. — Я не позволю вам обращаться со мной с насмешкой по этому пункту, пока вы не услышите вторую часть моего рассказа. Через десять лет после того, как я оправился от лихорадки, и когда я почти потерял воспоминание о видении, оно было вызвано в моей памяти очень цветущей и грациозной девой, четырнадцати или пятнадцати лет, которую я случайно встретил во время своих путешествий в Иллирии; но я не могу сказать, что впечатление, произведенное на мой ум этой женщиной, было очень сильным. Теперь наступает необычайная часть повествования. Десять лет спустя, двадцать лет после моей первой болезни, в то время, когда я был чрезвычайно слаб от тяжелого и опасного недуга, который много недель угрожал моей жизни, и когда мой ум был почти в подавленном состоянии, находясь в путешествии, предписанном моими медицинскими советниками, я снова встретил человека, который был представителем моей призрачной женщины, и ее доброте и заботе я верю, что обязан тем, что осталось мне от существования. Моя подавленность постепенно исчезла, и хотя мое здоровье продолжало оставаться слабым, жизнь начала обладать для меня прелестями, которые, как я думал, ушли навсегда; и я не мог не отождествить живого ангела с видением, которое явилось как мой гений-хранитель во время болезни моей юности.

Ону. — Я действительно не вижу ничего в этом факте, рассматривается ли первая или вторая часть повествования, кроме влияния воображения, возбужденного болезнью. С юности и до старости женщины — наши ангелы-хранители, наши утешители; и я осмелюсь сказать, любая другая красивая молодая женщина, которая была бы вашей сиделкой во время вашей последней болезни, совпала бы с вашим воспоминанием о видении, даже если бы ее глаза были карими, а волосы льняными. Ничто не может быть более расплывчатым, чем образы, представленные во снах после лихорадки, и при нервной восприимчивости, вызванной вашей последней болезнью, почти любая приятная форма стала бы представителем вашего воображаемого гения-хранителя. Так это и есть, что силой фантазии материальные формы облекаются в сверхъестественные атрибуты; и таким же образом воображаемым божествам придаются все формы смертности. Боги языческой мифологии были во всех своих характерах и атрибутах возвышенными человеческими существами; демон труса и ангельская форма, которая появляется во сне какой-нибудь девы, пораженной преданностью, и которая, потеряв своего земного возлюбленного, фиксирует свои мысли на небесах, облечены в характер и одеяния человечности, измененные мечтательностью страсти.

Амб. — С такой склонностью, Филалет, какую вы проявили верить в нечто вроде сверхъестественного или божественного влияния на человеческий ум, я удивлен, что в вашем видении в Колизее так много скептицизма. И ваш взгляд на раннее состояние человека после его первого сотворения не только несовместим с откровением, но также с разумом и всем, что мы знаем относительно истории или традиций ранних народов древности.

Фил. — Будьте более отчетливы и детальны в своих утверждениях, Амброзио, чтобы я мог ответить на них; и пока мы ждем восхода солнца, мы можем обсудить этот предмет, и для этого давайте сядем на эти камни, где мы будем согреты близостью потока лавы.

Амб. — Вы считаете человека в его раннем или впервые сотворенном состоянии дикарем, подобным тем, кто сейчас населяет Новую Голландию или Новую Зеландию, приобретающим благодаря малому использованию, которое они делают из слабого разума, способность поддерживать и продлевать жизнь. Теперь я утверждаю, что если бы человек был так сотворен, он неизбежно был бы уничтожен стихиями или пожран дикими зверями, бесконечно превосходящими его в физической силе. Он, следовательно, должен был быть сформирован с различными инстинктивными способностями и склонностями, с совершенством формы и использования органов, делающими его способным стать хозяином земли; и мне кажется, что отчет, данный в Книге Бытия о первых родителях человечества, помещенных в сад, оснащенный всем необходимым для их существования и наслаждения, и которым было приказано плодиться и размножаться там, строго гармонирует с разумом и согласуется со всеми справедливыми метафизическими взглядами на человеческий ум. Человек, как он существует сейчас, может быть поднят с большим трудом и заботой из младенческого в зрелое состояние; все его движения сначала автоматические и становятся произвольными путем ассоциации; он должен учиться всему медленными и трудными процессами, много месяцев проходит, прежде чем он способен стоять, и много лет, прежде чем он способен обеспечить общие потребности жизни. Без матери или сиделки в своем младенческом состоянии он умер бы через несколько часов; и без трудоемкой дисциплины обучения и примера он оставался бы идиотичным и низшим по сравнению с большинством других животных. Его разум приобретается только постепенно, и когда он находится в своем высшем совершенстве, он часто бывает неопределенным в своих результатах. Он, следовательно, должен был быть сотворен с инстинктами, которые долгое время восполняли недостаток разума и которые позволяли ему с первого момента его существования обеспечивать свои потребности, удовлетворять свои желания и наслаждаться силой и активностью жизни.

Фил. — Я признаю, что ваше возражение имеет некоторый вес, но не такой, какой вы хотели бы ему приписать. Я предположу, что первый сотворенный человек или люди имели определенные способности или инстинкты, такие, какие сейчас принадлежат самым грубым дикарям южного полушария; я предположу, что они были сотворены с использованием своих органов для защиты и нападения и со страстями и склонностями, позволяющими им обеспечивать свои собственные потребности. И я противопоставляю факт рас, которые сейчас фактически находятся в этом состоянии, вашим расплывчатым историческим или традиционным записям; и их постепенный прогресс или улучшение от этого раннего состояния общества до состояния высшего состояния цивилизации или утонченности может, я думаю, быть легко выведен из усилий разума, подкрепленных влиянием моральных сил и физических обстоятельств. Случай, я полагаю, должен был иметь некоторое влияние в заложении основ определенных искусств; и климат, в котором труд не был слишком тягостным и в котором требовалось проявление трудолюбия для обеспечения потребностей жизни, должен был зафиксировать характер активности раннего совершенствующегося народа; там, где природа — слишком добрая мать, человек обычно избалованный ребенок; там, где она сурова и является мачехой, его способности обычно увядают и разрушаются. Народы юга и севера и те, что между тропиками, предлагают даже по сей день доказательство истинности этого принципа; и даже возможно сейчас найти на поверхности земли все различные градации состояний общества, от того, в котором человек едва ли удален над животным, до того, в котором он кажется приближающимся по своей природе к божественному интеллекту. Кроме того, разум, будучи благороднейшим даром Бога человеку, я едва ли могу предположить, что бесконечно могущественный и всеведущий Творец даровал бы ранним обитателям земного шара большую пропорцию инстинкта, чем было сначала необходимо для сохранения их существования, и что он не оставил бы великий прогресс их улучшения развитию и возвышению их рассудочных способностей.

Амб. — Вы, кажется, в своем аргументе забыли влияние, которое любая цивилизованная раса должна иметь над дикарями; и многие из народов, которых вы считаете находящимися в их первоначальном состоянии, могли произойти от народов, ранее цивилизованных; и совершенно так же легко проследить ретроградные шаги народа, как и их продвижение; дикие орды, которые сейчас населяют северное побережье Африки, вероятно, произошли от богатых, коммерческих и изобретательных карфагенян, которые когда-то соперничали с Римом за империю мира; и даже ближе к дому мы могли бы найти в Южной Италии и ее островах доказательства деградации, не намного меньшей. То, за что я выступаю, — это цивилизация первых патриархальных рас, которые населяли Восток и которые перешли в Европу из Армении, в которой, как предполагается, был помещен рай. Ранняя цивилизация этой расы могла быть только следствием того, что их способности и инстинкты были более высокого характера, чем у дикарей. Они, кажется, были небольшими семьями — состояние, совсем не подходящее для открытия искусств путем упражнения ума; и они исповедовали самую возвышенную форму религии, поклонение одному Верховному Разуму — истину, которая после тысячи лет цивилизации с трудом достигалась самыми мощными усилиями рассуждения греческими мудрецами. Мне кажется, что в истории евреев ничто не может быть более в соответствии с нашими идеями справедливой аналогии, чем эта серия событий. Наши первые родители были сотворены со всем необходимым для их потребностей и их счастья; у них была только одна обязанность, которую нужно было выполнить, своим послушанием доказать свою любовь и преданность своему Творцу. В этом они потерпели неудачу, и смерть — или страх смерти — стала проклятием для их расы; но отец человечества раскаялся, и его инстинктивные или интеллектуальные способности, данные откровением, были переданы его потомству, более или менее измененные их разумом, который они получили как плод своего непослушания. Одна ветвь его потомства, однако, в которой вера сияла выше разума, сохранила свои особые способности и институты и сохранила поклонение Иегове в чистоте, в то время как многие из рас, произошедших от их братьев, стали идолопоклонническими, и ясный свет небес был потерян сквозь туман чувств; и то Существо, которому израильтяне поклонялись только как таинственному слову, было забыто многими народами, которые жили в соседних странах, и люди, звери, части видимой вселенной и даже чурбаны и камни были установлены как объекты поклонения. Трудность, которую божественные законодатели еврейского народа должны были преодолеть, чтобы сохранить чистоту своей религии среди идолопоклоннических народов, которыми они были окружены, доказывает естественную злую склонность человеческого ума после грехопадения человека. И всякий, кто рассмотрит природу Моисеева или церемониального закона и то, каким образом он был приостановлен до конца Римской империи, искупительную жертву Мессии, страх смерти, уничтоженный блаженными надеждами на бессмертие, установленными воскресением Иисуса Христа, разрушение Иерусалима Титом и триумфы христианства над язычеством во времена Константина, может, я думаю, едва ли не признать разумность истины откровения религии, основанной на ранней истории человека; и всякий, кто признает эту разумность и эту истину, должен, я думаю, быть неудовлетворенным взглядом, который Филалет или его гений дал на прогресс общества, и найдет в нем один пример, среди многих других, которые могли бы быть обнаружены, расплывчатых и ошибочных результатов его столь восхваляемого человеческого разума.

Онуфрио. — Боюсь, я шокирую Амброзио, но не могу не защитить хотя бы отчасти философские выводы человеческого разума, которые, надо признать, совершенно враждебны его идеям. Я согласен с Филалетом в том, что разум — это благороднейший дар Божий человеку; и я не могу согласиться с тем, что взгляд Амброзио на райское состояние, грехопадение человека и развитие общества хоть сколько-нибудь соответствует тем представлениям, которые мы должны составлять об установлениях бесконечно мудрого и могущественного Существа. К тому же Амброзио говорит о разумности собственных мнений; разумеется, его представления о разуме должны отличаться от моих, иначе мы придерживаемся разных форм логики. Я не нахожу в библейской истории никакого представления о верховном Разуме, созвучного представлениям греческих философов; напротив, я повсюду вижу Иегову, описанным как могущественное материальное существо, наделенное органами, чувствами и страстями, подобными тем, что присущи великому и возвышенному человеческому деятелю. Он описан как создающий человека по Своему образу, как прогуливающийся в саду в прохладе дня, как радующийся жертвенным приношениям, как гневающийся на Адама и Еву, как лично проклинающий Каина за преступление братоубийства и даже как обеспечивающий наших прародителей одеждами, чтобы скрыть их наготу; затем Он является в материальном облике посреди пламени, грома и молний, и левиты считали, что Он имеет постоянное местопребывание в Ковчеге. Во всем Ветхом Завете Он противопоставляется богам язычников лишь как более могущественный; и в той странной сцене, что произошла при дворе фараона, Он, казалось, состязался в способностях с некими провидцами или магами и доказал Свое превосходство лишь тем, что наслал более великие и ужасные бедствия. Во всей ранней истории еврейского народа нет концепции, приближающейся к возвышенности идеи Анаксагора, который называл Бога Разумом, или νους. Напротив, Он всегда предстает подобным джиннам арабских сказок, обитающим в облаках, сходящим на горы, побуждающим Свой избранный народ совершать самые чудовищные преступления, уничтожать все народы, не исповедующие ту же веру, и истреблять даже детей и младенцев во чреве. Далее, в Ветхом Завете я не нахожу обещания духовного Мессии, а лишь земного царя, который, как верят иудеи, еще должен прийти. Змей в Книге Бытия не имеет никакой связи с духом зла, а описан лишь как самый хитрый из зверей полевых, и, поскольку он причинил вред человеку, между их родами должна была существовать вечная вражда — змей, когда сможет, должен был жалить человека в пяту, а человек, при удобном случае, должен был поражать змея в голову. Я готов допустить, если угодно, что инстинкт религии или суеверия присущ человеческому разуму и что различные формы, которые принимает этот инстинкт, зависят от разнообразных обстоятельств и случайностей истории и климата; но я не уверен, что религия иудеев была выше религии сабеев, поклонявшихся звездам, или древних персов, почитавших солнце как видимый символ божественной силы, или восточных народов, которые в различных формах видимой вселенной поклонялись силам и энергиям Божества. Я чувствую себя подобно древним римлянам в вопросе веротерпимости; я бы отвел место всем богам в своем Пантеоне, но не позволил бы последователям Брахмы или Христа ссориться из-за способов воплощения или превосходства атрибутов их триединого Бога.

Амброзио. — Вы неверно поняли меня, Онуфрио, если думаете, что я шокирован вашими мнениями; я видел слишком много блужданий человеческого разума, чтобы удивляться им, и взгляды, которые вы приняли, нередко встречаются среди молодых людей с выдающимися способностями, которые лишь поверхностно изучили свидетельства откровения. Но я рад обнаружить, что вы не приняли кодекс безбожия многих французских революционеров и английской школы скептиков, которые находят в древней астрономии все зачатки верований евреев, которые отождествляют подвиги Геркулеса с деяниями еврейских героев и которые находят жизнь, смерть и воскресение Мессии в истории солнечного дня. Вы, по крайней мере, допускаете существование особого религиозного инстинкта, или, как вам угодно его называть, суеверия, присущего человеческому разуму, и я надеюсь, что на этом фундаменте вы в конечном итоге построите систему веры, достойную философа и христианина. Человек, с какими бы религиозными инстинктами он ни был создан, был предназначен для общения с видимой вселенной посредством ощущений и воздействия на нее своими органами, и на ранней стадии развития общества он находился под более сильным влиянием своих грубых чувств. Допуская существование верховного Разума и Его благожелательные намерения по отношению к человеку, идеи о Его присутствии, которые Он мог счесть нужным запечатлеть в сознании — будь то ради почитания, любви, надежды или страха, — должны были находиться в гармонии с общим ходом его ощущений; не уверен, что выражаюсь понятно. Та же бесконечная сила, которая в одно мгновение могла создать вселенную, могла, конечно, так изменить идеи интеллектуального существа, чтобы придать им форму и характер, наиболее подходящие для его существования; и я полагаю, что на ранней стадии сотворения человек воображал, будто наслаждается реальным присутствием Божества и слышит Его голос. Я считаю это первым и простейшим результатом религиозного инстинкта. В древние времена среди патриархов, полагаю, эти идеи были настолько яркими, что смешивались с впечатлениями; но поскольку религиозный инстинкт, вероятно, слабел в их потомках, яркость впечатлений уменьшалась, и они превращались в видения или сны, которые, по-видимому, и составляли вдохновение у пророков. Я не предполагаю, что Верховное Существо когда-либо открывало Себя человеку через реальное изменение порядка Природы, но что ощущения людей настолько модифицировались их инстинктами, что вызывали веру в Его присутствие. То, что божественный разум постоянно воздействовал на род Сифа как на Свой избранный народ, на мой взгляд, ясно доказывается событиями их истории, а также тем, что ранние мнения небольшого племени в Иудее были предназначены стать фундаментом религии самых активных, цивилизованных и могущественных народов мира, причем спустя три тысячи лет. То, как христианство распространилось по миру, имея своими проповедниками нескольких безвестных ремесленников или рыбаков; то, как оно восторжествовало над язычеством, даже когда то исповедовалось и поддерживалось силой и философией Юлиана; мученики, которые подтвердили истинность христианства, пролив свою кровь за веру; возвышенная натура тех интеллектуальных людей, которые исповедовали его, изучив все глубины природы и упражняя глубочайшие способности мысли, таких как Ньютон, Локк и Хартли, — все это представляется мне сильными аргументами в пользу религии откровения. Я предпочитаю основывать свое кредо скорее на соответствии его доктрин, нежели на исторических свидетельствах или природе его чудес. Божественный Разум избирает, чтобы люди убеждались в соответствии с обычным ходом их ощущений, и во всех случаях мне кажется более естественным, что изменение должно происходить в человеческом разуме, а не в порядке природы. Популярное мнение жителей Иудеи заключалось в том, что определенные болезни вызывались дьяволами, овладевающими человеком; болезнь исцелялась нашим Спасителем, и в Евангелии это выражено как изгнание им дьяволов. Но не вдаваясь в объяснения относительно исторических чудес, относящихся к христианству, достаточно сказать, что его истинность засвидетельствована постоянно существующим чудом — нынешним состоянием евреев, которое было предсказано Иисусом; их храм и город были разрушены, все попытки восстановить их оказались тщетными, и они остаются презираемыми изгоями мира.

Онуфрио. — Но вы не ответили на мои возражения относительно жестокостей, совершавшихся евреями по повелению Иеговы, которые кажутся мне противоречащими всем нашим представлениям о божественной справедливости.

Амброзио. — Думаю, даже Филалет согласится, что физические и нравственные болезни наследственны и что для уничтожения пагубного неверия или демонического культа было необходимо уничтожить весь род под корень. В качестве примера я воображу некую заразную болезнь, которая передается от родителей детям и которая, подобно чуме, передается здоровым людям при контакте; уничтожить семью людей, которые распространили бы эту болезнь по всей земле, было бы, несомненно, милосердием. Кроме того, я верю в бессмертие чувствующего начала в человеке; уничтожение жизни — это лишь смена существования, и если предположить, что новое существование является более высоким, то это приобретение. Для Верховного Разума смерть миллиона человеческих существ — лишь обстоятельство, при котором столько же духовных сущностей меняют свое местопребывание, и это аналогично мириадам миллионов личинок, которые оставляют свои оболочки и панцири и поднимаются в атмосферу, подобно мухам в летний день. Когда человек измеряет дела Божественного Разума своими собственными слабыми комбинациями, он неизбежно блуждает в грубых заблуждениях; бесконечное никогда не может быть понято конечным.

Онуфрио. — Насколько я могу понять ваши рассуждения, жрецы Джаганнатхи могли бы привести ту же защиту своему идолу и найти в таких взглядах справедливое оправдание для уничтожения тысяч добровольных жертв, раздавленных ногами священного слона.

Амброзио. — Несомненно, могли бы, и я признал бы справедливость их защиты, если бы увидел в их религии хоть какие-то зачатки божественного установления, способного стать, подобно религии Иеговы, верой всего цивилизованного мира, охватывающей совершеннейшую форму теизма и самую утонченную и возвышенную мораль. Я рассматриваю ранние деяния еврейского народа как самые низкие и грубые ступени храма, воздвигнутого Верховным Существом, чтобы вместить алтарь жертвы во славу Его. В ранние периоды общества на грубых и необразованных людей можно было воздействовать только грубыми и земными наградами и наказаниями; суровые обряды и строгая дисциплина требовались для поддержания порядка в сознании, и наказание идолопоклоннического народа служило примером для евреев. Когда христианство сменило иудаизм, идеи о Верховном Существе стали более чистыми и отвлеченными, и видимые атрибуты Иеговы и Его ангелов, по-видимому, стали реже представляться сознанию; однако даже на протяжении многих веков казалось, что грубость наших материальных чувств требует некоторой помощи со стороны зрения в закреплении или увековечении характера религиозного инстинкта, и Церковь, к которой я принадлежу, и, могу сказать, вся христианская Церковь в ранние времена, допускала видимые изображения, картины, статуи и реликвии как средства пробуждения более сильных религиозных чувств. Нас обвиняли в поклонении лишь неодушевленным предметам, но это очень ложное представление о природе нашей веры; мы рассматриваем их лишь как яркие символы, представляющие духовные сущности, и мы поклоняемся им не больше, чем протестант своей Библии, когда целует ее при торжественной религиозной клятве. Поскольку прошлое, настоящее и будущее суть одно для бесконечного и божественного Разума, а человек создан в любви ради счастья, моральная и религиозная дисциплина, которой он был подчинен, находилась в строгом соответствии с его прогрессирующими способностями и первичными законами его природы. Это лишь грубая аналогия, но единственная, которую я могу найти: сравнить Верховное Существо с мудрым и добрым отцом, который, чтобы обеспечить благополучие своего потомства, вынужден принять систему наград и наказаний, в которой сначала задействованы чувства, а затем воображение и разум; он устрашает их примером других, пробуждает их любовь к славе, указывая на отличие и счастье, обретенные выдающимися людьми благодаря определенному образу действий; он сначала использует розги, а постепенно заменяет их страхом перед немедленным стыдом; и, пробудив страх перед стыдом и любовь к похвале или чести в отношении временных и сиюминутных действий, он распространяет их на поведение всей жизни и делает то, что было минутным чувством, постоянным и неизменным принципом. И послушание ребенка воле такого родителя можно сравнить с верой и послушанием воле Верховного Существа; и своенравный и непослушный ребенок, который рассуждает о пользе дисциплины такого отца и сомневается в ней, находится в том же состоянии, что и взрослый человек, который сомневается, есть ли благо в установлениях Провидения, и который ставит под вопрос гармонию плана моральной вселенной.

Онуфрио. — Допуская совершенство вашей моральной схемы религии и ее пригодность для природы человека, я нахожу невозможным поверить в основные доктрины, на которых эта схема основана. Вы заставляете Божественный Разум, творца бесконечных миров, войти в форму человека, рожденного от девы, вы делаете вечного и бессмертного Бога жертвой постыдного наказания и умирающим на кресте, восстанавливающим Свою жизнь через три дня и возносящим Свое изувеченное и израненное тело в небо небес.

Амброзио. — Вы, как и все другие скептики, даете собственные толкования Священному Писанию и устанавливаете стандарт для божественной силы, исходя из человеческого разума. Бесконечный и вечный разум, как я уже говорил, приспосабливает доктрины религии к умам, которыми они должны быть восприняты. Я не вижу невероятности в идее, что неотъемлемая часть Его сущности могла одушевить человеческую форму; нет сомнений, что эта вера существовала в человеческом сознании, и эта вера составляет жизненно важную часть религии. Мы ничего не знаем о порождении человеческого существа в обычном ходе природы; насколько же абсурдно пытаться рассуждать о деяниях Божественного Разума! И нет большей трудности в воображении события божественного зачатия, чем божественного творения. Для Бога бесконечного малое и великое, как они измеряются человеческими силами, равны; создание этой земли, каким бы скромным и незначительным оно ни было, может иметь тот же вес, что и миллионы высших существ, населяющих более высокие системы. Но я рассматриваю все чудесные части нашей религии как осуществленные через изменения в ощущениях или идеях человеческого разума, а не через физические изменения в порядке природы; человек, которому нужно починить механизм, например часы, должен разобрать их и, по сути, переделать, но для бесконечной мудрости и силы изменение в интеллектуальном состоянии человеческого существа может быть результатом мгновенной воли, и один лишь акт веры может произвести это изменение. Насколько велики силы воображения, даже в обычной жизни, показывают многие поразительные факты, и ничто не кажется невозможным этому воображению, когда на него воздействует божественное влияние. Пытаться ответить на все возражения, которые могут возникнуть из-за несоответствия доктрин христианства обычному порядку событий, было бы бесконечным трудом. Мой первый принцип заключается в том, что религия не имеет ничего общего с обычным порядком событий; это чистый и божественный инстинкт, предназначенный дать человеку результаты, которых он не может получить обычным использованием своего разума и которые на первый взгляд часто кажутся противоречащими ему, но которые при рассмотрении самыми утонченными методами и при учете самых обширных и глубоких связей на самом деле находятся в соответствии с самым возвышенным интеллектуальным знанием, так что, действительно, результаты чистого разума в конечном итоге становятся теми же, что и результаты веры — древо познания привито к древу жизни, и тот плод, который принес страх смерти в мир, расцветая на бессмертном подвое, становится плодом обещания бессмертия.

Онуфрио. — Вы выводите христианство из иудаизма; я не вижу их связи, и мне кажется, что религия Магомета более естественно является отпрыском от корня Моисея. Христос был евреем и был обрезан; этот обряд был продолжен Магометом и по сей день принят его последователями, хотя отвергнут христианами; и доктрины Магомета представляются мне имеющими более высокое право на божественное происхождение, чем доктрины Иисуса; его мораль столь же чиста, его теизм чище, а его система наград и наказаний после смерти в большей степени соответствует нашим представлениям о вечной справедливости.

Амброзио. — Я охотно сделаю решение общего вопроса зависимым от решения этого частного. Магометане не предпринимали попыток найти какие-либо предсказания относительно своего основателя в Ветхом Завете, и они никогда даже не претендовали на то, что он был Мессией; следовательно, в том, что касается пророчества, нет оснований признавать истинность религии Магомета. У определенной секты неверующих вошло в моду хвалить мораль магометан, но, думаю, несправедливо; говорят, что они честны в своих делах и милосердны к тем, кто разделяет их убеждения; но они допускают многоженство и множество женщин, и являются презирателями и гонителями народов, исповедующих иную веру. И какой контраст представляет эта мораль по сравнению с моралью Евангелия, которое внушает милосердие ко всему человечеству и повелевает совершать благодеяния даже врагам! И чистота и простота младенца ставится Христом в пример для подражания Его последователям. Затем, в наградах и наказаниях будущего состояния у магометан, насколько грубы все эти идеи, насколько они не похожи на обещания божественного и духовного существа; их рай — это просто земной сад чувственных удовольствий, а их гурии представляют скорее дам из их собственных гаремов, нежели прославленные ангельские натуры. Насколько отличается христианское небо, насколько оно возвышенно в своей идее, неопределенно, но хорошо подходит существу с интеллектуальными и прогрессирующими способностями; «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его».

Онуфрио. — Признаю, ваш ответ на мой последний аргумент — триумфальный; но я не могу позволить, чтобы вопрос такого масштаба и такого разнообразия аспектов решался столь незначительным преимуществом, какое вы получили благодаря этому ответу. Теперь я предложу вам другую трудность. Закон евреев, вы согласитесь, был установлен самим Богом и передан Моисею с престола Его славы среди бурь, грома и молний на горе Синай; почему этот закон, если он чист и божественен, должен был быть ниспровергнут тем же Существом, которое его установило? И все церемонии евреев были отменены первыми христианами.

Амброзио. — Я отрицаю, что божественный закон Моисея был отменен Христом, который Сам говорит: «Я пришел не нарушить закон, но исполнить». И Десять заповедей составляют жизненно важные части фундамента кредо истинного христианина. По-видимому, религия Христа была тем же чистым теизмом, что и у патриархов; а обряды и церемонии, установленные Моисеем, кажутся лишь дополнениями к духовной религии, предназначенными соответствовать определенному климату и определенному состоянию еврейского народа, скорее одеждой или облачением религии, чем составляющей ее частью, системой дисциплины жизни и нравов, а не существенной частью доктрины. Обряды обрезания и омовения были необходимы для здоровья и, возможно, даже для существования народа, живущего в самой жаркой части побережья Средиземного моря. И в жертвоприношениях, совершаемых из начатков плодов и лучших из стада, мы можем увидеть замысел, связанный не только с религиозной верой народа, но даже с их политической экономией. Предлагать свое самое отборное и лучшее имущество как доказательство благодарности Верховному Существу было своего рода проверкой преданности и послушания теократии; и эти жертвоприношения, обязывая их выращивать больше продукции и содержать больше скота, чем было необходимо для их обычного пропитания, предохраняли их от опасности голода, так как в случае неурожая жрецам с божественного позволения было легко направить эти приношения на нужды народа. Все чистые части веры, которые перешли от Авраама к Давиду, были сохранены Иисусом Христом; но церемониальная религия подходила только для определенного народа и определенной страны; христианство, напротив, должно было стать религией мира, причем цивилизованного и совершенствующегося мира. И мне это представляется дополнительным доказательством его божественной природы и происхождения, что оно в точности соответствует принципам совершенствования и развития человеческого разума. Будучи дано определенному народу, живущему в специфическом климате, его цели были чувственными, дисциплина — суровой, а обряды и церемонии — многочисленными и внушительными, подходящими для воздействия на слабых, невежественных и, следовательно, упрямых людей. В своем постепенном развитии оно отбросило свой местный характер и частные формы и приняло церемонии, более подходящие для человечества в целом; и в своих конечных целях оно сохраняет только чистые, духовные и, могу сказать, философские доктрины, единство божественной природы и будущее состояние, охватывающее систему наград и наказаний, подходящую для ответственного и бессмертного существа.

Филалет. — Я внимательно слушал вашу дискуссию. Взгляды, которые Амброзио высказал о христианстве, безусловно, проливают на него свет, совершенно новый для меня; и должен сказать откровенно, что я склонен принять его представление о раннем состоянии общества, а не то, что было у моего Гения. Я всегда привык считать религиозное чувство инстинктивным; но аргументы Амброзио дали мне нечто, приближающееся к определенной вере, взамен смутного и неопределенного понятия. Я готов допустить, что человек был создан не дикарем, как он представлен в моем видении, а совершенным в своих способностях и с множеством инстинктивных сил и знаний; что он передал эти силы и знания своему потомству; но что из-за неправильного использования разума в непослушании божественной воле инстинктивные способности большинства его потомков ухудшились и в конце концов были утрачены, но что эти способности были сохранены в роде Авраама и Давида, и полная сила была снова дарована или восстановлена Христом. Я готов признать важность религии в культивировании и улучшении мира; и взгляд Амброзио представляется мне способным быть отнесенным к общему закону нашей природы; и откровение можно рассматривать не как частичное вмешательство, а как постоянный принцип, принадлежащий разуму человека, а веру в сверхъестественные формы и воздействие, результаты пророчеств и чудес — как лишь одно из необходимых следствий этого. Человек, как разумное животное, всегда должен был сомневаться в своем бессмертии и плане поведения; во всех результатах веры есть немедленное подчинение божественной воле, в которой мы уверены, что она блага. Мы можем сравнить судьбу человека в этом отношении с судьбой перелетной птицы; если бы медленно летающая птица, как коростель на Оркнейских островах осенью, обладала разумом и могла использовать его относительно вероятности нахождения пути через пустыни, через моря и обеспечения себя пищей при перелете в теплый климат за 3000 миль, она, несомненно, погибла бы от голода в Европе; под руководством своего инстинкта она благополучно прибывает туда в хорошем состоянии. Я признал силу ваших возражений к той части моего видения, которая касается происхождения общества, но надеюсь, вы признаете, что его заключение не противоречит идеям, почерпнутым из откровения относительно будущего состояния человеческого существа.

Амброзио. — Откровение не раскрыло нам природу этого состояния, а лишь зафиксировало его несомненность. Мы уверены из геологических фактов, так же как и из священной истории, что человек — недавнее животное на земном шаре и что этот шар претерпел одну значительную революцию со времени творения, вызванную водой; и нас учат, что он должен претерпеть другую, вызванную огнем, в качестве подготовки к новому и прославленному состоянию существования человека; но это все, что нам позволено знать, и поскольку это состояние должно быть совершенно отличным от нынешнего состояния страданий и испытаний, любое знание о нем было бы бесполезным и, действительно, почти невозможным.

Филалет. — Мой Гений поместил более возвышенные духовные натуры в кометные миры, и эта последняя огненная революция может быть вызвана столкновением с кометой.

Амброзио. — Человеческая фантазия может вообразить тысячу способов, которыми она может быть вызвана, но задерживаться на таких понятиях абсурдно. Я не допущу в вашем Гении ни малейшего приближения к вдохновению, и я не могу признать никакой правдоподобности в грезах, которые основаны на фундаменте, который вы теперь признаете столь слабым. Но посмотрите, сумерки начинают появляться на восточном небе, и на горизонте напротив кратера Везувия есть несколько темных облаков, нижние края которых пропускают яркий свет, показывая, что солнце уже взошло в стране под ними. Я бы сказал, что они могут служить образом надежд на бессмертие, почерпнутых из откровения; ибо мы уверены по свету, отраженному в этих облаках, что земли под нами находятся в ярчайшем солнечном свете, но мы совершенно не знаем поверхности и пейзажа; так и через откровение нам открывается свет нетленного и славного мира; но он в вечности, и его объекты не могут быть увидены смертным глазом или изображены смертным воображением.

Филалет. — Я не так хорошо знаком со Священным Писанием, как надеюсь стать в недалеком будущем; но я полагаю, что удовольствия небес упоминаются более отчетливо, чем вы допускаете, в священных текстах. Мне кажется, я помню, что святые, как говорят, увенчаны пальмами и амарантами и что они описаны как постоянно воспевающие и славящие Бога.

Амброзио. — Это, очевидно, лишь метафора; музыка — это чувственное удовольствие, которое ближе всего подходит к интеллектуальному, и, вероятно, может представлять восторг, возникающий от восприятия гармонии вещей и истины, видимой в Боге. Пальма как вечнозеленое дерево и амарант как неувядающий цветок — эмблемы бессмертия. Если мне позволено дать метафорический намек на будущее состояние блаженных, я бы изобразил его апельсиновой рощей в той укрытой долине, на которую сейчас начинает светить солнце и деревья которой в то же время нагружены сладкими золотыми плодами и благоуханными серебряными цветами. Такие объекты могут хорошо изобразить состояние, в котором надежда и осуществление становятся одним вечным чувством.

Онуфрио. — Этот славный восход солнца, кажется, сделал вас обоих поэтичными. Хотя я и обладаю самым темным и мрачным умом в нашей компании, я не могу не чувствовать его влияния, я не могу не верить вместе с вами, что за ночью смерти последует яркое утро; но, как и в сцене под нами, объекты почти те же, что были вчера вечером, с большей яркостью и блеском, с более прекрасным видом на востоке и большим туманом на западе, так и я не могу не верить, что наше новое состояние существования должно иметь аналогию с нынешним и что порядок событий не будет совершенно иным.

Амброзио. — Ваш взгляд не является неестественным; но я рад обнаружить некоторые признаки перемены в ваших мнениях.

Онуфрио. — Я хотел бы от всего сердца, чтобы они были сильнее; я начинаю чувствовать свой разум бременем, а свой скептицизм — очень тяжелой ношей. Ваши дискуссии сделали меня филохристианином, но я не могу понять и принять все взгляды, которые вы развили, хотя действительно хочу это сделать.

Амброзио. — Ваше желание, если оно искренне, я не сомневаюсь, будет удовлетворено. Сосредоточьте свой мощный ум на гармонии морального мира, как вы долгое время привыкли делать это в отношении порядка физической вселенной, и вы увидите, как план вечного разума развивается одинаково в обоих. Думайте о благости и милосердии всемогущества и помогайте своему созерцанию религиозными чувствами, мысленной молитвой и стремлениями к источнику всякого знания, и ждите со смирением света, который, я не сомневаюсь, будет таким образом произведен в вашем уме.

Онуфрио. — Вы снова сбиваете меня с толку; я не могу поверить, что поклонения или приношения столь слабого существа могут повлиять на указы всемогущества.

Амброзио. — Вы ошибаетесь: о том, чтобы они влияли или воздействовали на верховный разум, не может быть и речи, но они воздействуют на ваш собственный ум, они закрепляют привычку к благодарности и послушанию, которая может постепенно закончиться совершенной верой, они дисциплинируют чувства и держат сердце в состоянии готовности принять и сохранить все добрые и благочестивые чувства. Тот, кто переходит из полной тьмы в яркий солнечный свет, обнаруживает, что сначала не может различать объекты лучше в одном, чем в другом, но при слабом свете он постепенно приобретает способность выносить более яркий и в конце концов обретает привычку не только выдерживать его, но и получать от него как удовольствие, так и наставление. В благочестивых созерцаниях, которые я рекомендую вам, есть сумерки или трезвый рассвет веры, который в конечном итоге позволит вам выдержать яркость ее полуденного солнца.

Онуфрио. — Я понимаю вас, но ваша метафора более поэтична, чем точна; ваша дисциплина, однако, я не сомневаюсь, лучше приспособлена к тому, чтобы позволить мне выдержать свет, чем созерцать его через закопченные или цветные стекла скептицизма.

Амброзио. — Да, ибо они не только уменьшают его яркость, но и изменяют его природу.

ДИАЛОГ ТРЕТИЙ. НЕИЗВЕСТНЫЙ.

Те же лица сопровождали меня во многих путешествиях по суше и воде в разные части Флегрейских полей, и мы наслаждались в самое восхитительное время года, в начале мая, красотами великолепной страны, которая окружает Неаполитанский залив, столь богатой, столь украшенной дарами природы, столь интересной памятниками, которые она содержит, и воспоминаниями, которые она пробуждает. Одна экскурсия, последняя, которую мы совершили в южной Италии, наиболее важная как из-за необыкновенной личности, с которой она меня познакомила, так и из-за его влияния на мою будущую жизнь, заслуживает особого описания, которое я теперь изложу на бумаге.

16 мая 18-- года мы выехали из Неаполя в три часа утра, чтобы посетить руины храмов Пестума. Сменив несколько раз лошадей, около половины второго пополудни мы спускались с холма Эболи к равнине, где возвышаются эти грандиозные памятники древности. Думаю, если бы моя жизнь продлилась десять столетий, я никогда не смог бы забыть то наслаждение, которое испытал в этом восхитительном месте. Мы вышли из экипажа, чтобы подкрепиться, и расположились на траве в тени величественной сосны, созерцая вид вокруг и внизу. Справа тянулись зеленые холмы, покрытые деревьями, в сторону Салерно; за ними виднелись мраморные утесы, образующие южную оконечность Соррентийского залива; прямо у наших ног расстилалась богатая, возделанная земля, полная виноградников и изобилующая виллами, в садах которых оливковые и кипарисовые деревья словно напоминали о том, как близки друг к другу жизнь и смерть, радость и печаль; далекие горы, простирающиеся за равниной Пестума, были в полном расцвете весенней растительности; а в самой дали, словно посреди пустыни, мы видели белые храмы, сверкающие в лучах солнца. Синее Тирренское море завершало очертания этой картины, которая, несмотря на свою красоту, не была безмятежной; дул сильный ветер прямо с юго-запада; это был в буквальном смысле зефир, и его свежесть и сила в середине дня были необычайно целебными и восхитительными; казалось, это дыхание, украденное весной у лета. Я никогда не видел более глубокой и яркой лазури, чем у волн, катившихся к берегу, и эта синева казалась еще более поразительной на фоне чистой белизны их пены. Волнение природы казалось дыханием и пробуждением жизни; шум, производимый колыханием ветвей сосны над нашими головами и стуком ее шишек, заглушался музыкой множества птиц, певших повсюду в окружавших нас деревьях, а воркование горлиц было слышно даже отчетливее, чем ропот волн или свист ветра, так что в споре природы голос любви преобладал. С сердцами, тронутыми этой необычайной сценой, мы спустились к руинам и, взяв на ферме человека, который служил проводником или чичероне, начали осматривать те удивительные остатки, которые пережили даже имя народа, воздвигшего их, и которые остаются почти нетронутыми, в то время как римский и сарацинский города, построенные позже, были разрушены. Мы гуляли полчаса вокруг храмов на солнце, когда наш проводник указал нам на опасность заражения малярией, которой, как известно, печально славится это место, и посоветовал нам укрыться внутри храма Нептуна. Мы последовали его совету, и мои спутники начали измерять окружность одной из дорических колонн, когда внезапно обратили мое внимание на незнакомца, сидевшего на складном стуле за ней. Появление кого-либо в этом месте в это время было достаточно примечательным, но человек, находившийся перед нами, по своему одеянию и облику был бы примечателен где угодно. Когда мы впервые увидели его, он был занят тем, что писал в записной книжке, но немедленно встал и поприветствовал нас, слегка, но изящно склонив голову; это позволило мне отчетливо разглядеть его фигуру и одежду. Он был чуть выше среднего роста, худощав, но с хорошо сложенными конечностями; его лицо было необычайно умным, глаза орехового цвета, но полные и сильные, лоб гладкий и без морщин, и если бы не несколько седых волос, серебривших его каштановые кудри, можно было бы подумать, что он едва достиг среднего возраста; нос был с горбинкой, выражение нижней части лица необычайно приятное, и когда он заговорил с нашим проводником, что он сделал с необычайной беглостью на неаполитанском диалекте, я подумал, что никогда не слышал более приятного голоса — звучного, но нежного и серебристого. Его одежда была весьма своеобразной, почти как у священнослужителя, но грубой и светлой; на земле рядом с ним лежал большой испачканный белый шляпа, к которой была прикреплена паломническая раковина, а на шее висел длинный античный синий эмалированный флакон, похожий на те, что находят в греческих гробницах, прикрепленный к четкам из грубых бусин. Он взял свою шляпу и, казалось, собирался удалиться в другую часть здания, когда я извинился за то, что мы прервали его занятия, попросил его возобновить их и заверил, что наше пребывание в здании будет лишь мгновенным, ибо я видел, что солнце закрыло облако, яркость которого и была причиной нашего ухода. Я говорил по-итальянски; он ответил по-английски, заметив, что полагает, будто страх перед малярийной лихорадкой побудил нас искать укрытия в тени: но сейчас слишком рано для того, чтобы иметь серьезные опасения перед этим коварным врагом; однако, добавил он, этот флакон, который вы, возможно, заметили у меня на груди, я ношу с собой как предполагаемое средство защиты от последствий малярии, и, насколько позволяет мой опыт, пусть и весьма ограниченный, он эффективен. Я рискнул спросить его, что может содержать этот флакон, так как о таком благе следовало бы оповестить мир. Он ответил: «Это смесь, которая медленно выделяет вещество, называемое химиками хлором, которое, как известно, губительно для заразных начал; и мой друг, который много лет жил в Италии и провел множество экспериментов с ним, подвергая себя опасности лихорадки в худшие сезоны и в худших местах, верит, что это надежное профилактическое средство. Я не убежден в этом; но вреда от него быть не может; и в ожидании новых доказательств его полезности я применяю его, не питая ни малейшего доверия к его силе; и я не подвергаю себя такой же опасности, как мой друг, ради эксперимента». Я сказал: «Я полагаю, что многие ученые — в том числе Брокки — сомневались в существовании какого-либо специфического вещества в атмосфере, вызывающего перемежающиеся лихорадки в болотистых странах и жарком климате; и были более склонны приписывать болезнь физическим причинам, зависящим от больших перепадов температуры между днем и ночью и от охлаждающего воздействия густых туманов, обычных в таких местах вечером и утром; и, исходя из этой гипотезы, они рекомендовали теплую шерстяную одежду и огонь по ночам как лучшие средства защиты от этих разрушительных болезней, столь фатальных для крестьян, остающихся летом и осенью в окрестностях маремм Рима, Тосканы или Неаполя». Незнакомец сказал: «Я знаком с мнениями этих господ, и они, несомненно, весомы; но то, что специфическое заразное вещество не было обнаружено химическими средствами в атмосфере болот, не доказывает его отсутствия. Мы так мало знаем об этих агентах, воздействующих на человеческий организм, что рассуждать на эту тему бесполезно. Не может быть сомнений, что полоса малярии над Понтийскими болотами отмечена густым туманом утром и вечером, и большинство старых римских городов располагались на возвышенностях, вне досягаемости этого тумана. Я сам испытывал особое воздействие на органы обоняния в окрестностях болот вечером после очень жаркого дня; и случаи, когда люди заболевали перемежающейся лихорадкой после однократного пребывания в месте, зараженном малярией в сезон лихорадок, дают, я думаю, веское основание полагать, что в атмосфере таких мест существует нечто вроде ядовитого материала; но я лишь высказываю сомнения. Надеюсь, прогресс физиологии и химии в недалеком будущем решит эту важную проблему». Амброзио теперь вышел вперед и, поклонившись незнакомцу, сказал, что берет на себя смелость, видя по его знакомству с чичероне, что он хорошо знает Пестум, спросить его, действительно ли массы травертина, из которых были сложены циклопические стены и храмы, были образованы водными отложениями реки Силаро, как он часто слышал. Незнакомец ответил, «что они, безусловно, были образованы отложениями из воды; и такие отложения создаются Силаро. Но я скорее полагаю, — сказал он, — что озеро в непосредственной близости от города послужило карьером, из которого добывались эти камни; и через полчаса, если хотите, после того как вы закончите осмотр храмов с вашим проводником, я провожу вас к месту, откуда, очевидно, были извлечены огромные массы травертина, marmor tiburtinum, или известкового туфа». Мы поблагодарили его за внимание, приняли его приглашение, совершили обычную прогулку вокруг храмов и вернулись к нашему новому знакомому, который повел нас через городские ворота к берегам пруда или озера неподалеку. Мы подошли к берегам по массе известкового туфа и увидели, что это вещество даже покрыло коркой тростник на берегу. В характере этой воды было что-то особенно меланхоличное; все травы вокруг нее были серыми, словно покрытыми мрамором; несколько буйволов утоляли жажду в ней, но при нашем приближении они дико убежали и, казалось, скрылись в скалистом углублении или карьере в конце озера; там было множество птиц, которые, как я при осмотре обнаружил, были морскими ласточками, порхавшими по поверхности и занятыми вместе с libella, или стрекозой, истреблением мириад комаров, которые поднимались со дна и начинали быть очень назойливыми своими укусами. «Там, — сказал незнакомец, — находится то, что я считаю источником тех больших и прочных камней, которые вы видите на равнине перед собой. Эта вода быстро откладывает известковое вещество, и даже если вы бросите в нее палку, нескольких часов достаточно, чтобы покрыть ее слоем этого вещества. В какую бы сторону вы ни повернули глаза, вы видите массы этого недавно образованного мрамора, следствие разлива озера во время зимних паводков, и в том большом углублении, где вы видели исчезающих буйволов, вы можете заметить, что огромные массы были удалены, словно рукой искусства и в отдаленные времена. Мрамор, который остается в карьере, имеет ту же текстуру и характер, что и тот, который вы видите в руинах Пестума, и я думаю, едва ли возможно сомневаться, что строители этих необычайных сооружений черпали часть своих материалов из этого места». Амброзио выразил согласие с этим мнением незнакомца; а я взял на себя смелость спросить его о количестве известкового вещества, содержащегося в растворе в озере, сказав, что мне кажется, для столь быстрого и значительного эффекта отложения должно быть необычное количество твердого вещества, растворенного водой, или какое-то особое обстоятельство растворения. Незнакомец ответил: «Эта вода похожа на многие, я могу сказать, большинство источников, которые берут начало у подножия Апеннин: она содержит углекислоту в растворе, которая растворила часть известкового вещества породы, через которую прошла. Эта углекислота рассеивается в атмосфере, и мрамор, медленно выпадая в осадок, принимает кристаллическую форму и образует связные камни. Озеро перед нами не особенно богато количеством содержащегося в нем известкового вещества, ибо, как я обнаружил по опыту, пинта его дает не более пяти-шести гран; но количество жидкости и продолжительность времени достаточны, чтобы объяснить огромное количество туфа и породы, которые с течением веков накопились в этом месте». Любопытство Онуфрио было возбуждено этим заявлением незнакомца, и он сказал: «Могу ли я взять на себя смелость спросить, есть ли у вас представление о причине большого количества углекислоты, которая, как вы были так добры сообщить нам, существует в большинстве вод в этой стране?» Незнакомец ответил: «Я, безусловно, сформировал мнение по этому вопросу, которое охотно изложу вам. Едва ли можно сомневаться, что источник вулканического огня находится на небольшом расстоянии от поверхности во всей южной Италии; и этот огонь, воздействуя на известковые породы, из которых состоят Апеннины, должен постоянно высвобождать из них углекислоту, которая, поднимаясь к источникам ключей, осаждаясь из вод атмосферы, должна придавать им их пропитку и позволять им растворять известковое вещество. Мне не нужно останавливаться на Этне, Везувии или Липарских островах, чтобы доказать, что вулканические огни все еще существуют; и нет сомнений, что в более ранние периоды почти вся Италия была опустошена ими; даже сам Рим, вечный город, покоится на кратерах потухших вулканов; и я полагаю, что традиционное и баснословное предание о разрушениях, произведенных пожаром Фаэтона в колеснице солнца и его падением в По, относилось к великому и грозному извержению вулканического огня, которое распространилось по Италии и прекратилось только у реки По у подножия Альп. Как бы то ни было, источники углекислоты многочисленны не только в Неаполитанском, но также в Римском и Тосканском государствах. Самый великолепный водопад в Европе, водопад Велино близ Терни, частично питается потоком, содержащим известковое вещество, растворенное углекислотой, и он откладывает мрамор, который кристаллизуется даже посреди своего грохочущего спуска и пены в русле, в которое он падает. Анио, или Тевероне, который почти приближается по красоте к Велино по количеству и разнообразию своих водопадов и каскадов, также является известковой водой; и есть еще более примечательный, который впадает в эту реку ниже Тиволи, и который вы, вероятно, видели в своих экскурсиях по римской Кампанье, называемый lacus Albula, или озеро Сольфатара». Амброзио сказал: «Мы хорошо помним его, мы видели его этой весной; нас возили туда осматривать некоторые древнеримские бани, и мы были поражены синей молочностью воды, величиной источника и неприятным запахом сероводорода, который повсюду окружал озеро». Незнакомец сказал: «Когда вы вернетесь в Лациум, я советую вам еще раз посетить место, которое интересно по ряду причин, некоторые из которых я возьму на себя смелость упомянуть вам. Вы видели только одно озеро, то, где древние римляне воздвигли свои бани, но есть другое, в нескольких ярдах выше него, окруженное очень высоким тростником и почти скрытое им от глаз. Это озеро посылает значительный поток теплой воды в большее озеро, но эта вода менее сильно пропитана углекислотой; самое большое озеро фактически является насыщенным раствором этого газа, который выходит из него в таких количествах в некоторых частях его поверхности, что кажется, будто оно действительно кипит. Я обнаружил экспериментально, что вода, взятая из самой спокойной части озера, даже после взбалтывания и воздействия воздуха, содержала в растворе более своего собственного объема углекислого газа с очень небольшим количеством сероводорода, к присутствию которого, я заключаю, можно отнести его древнее использование при лечении кожных заболеваний. Его температуру, как я установил, зимой в самых теплых частях была выше 80° по Фаренгейту, и она кажется довольно постоянной, ибо я обнаружил, что она отличается лишь на несколько градусов в восходящем источнике в январе, марте, мае и начале июня; следовательно, она снабжается теплом из подземного источника, будучи почти на двадцать градусов выше средней температуры атмосферы. Кирхер подробно описал в своем “Mundus Subterraneus” различные чудеса, касающиеся этого озера, большинство из которых необоснованны, например, что оно бездонно, что на дне у него жар кипящей воды и что плавучие острова поднимаются из бездны, которая его извергает. Должно быть, конечно, очень трудно или даже невозможно измерить глубину источника, который поднимается с такой силой из подземного углубления, и в то время, когда химия сделала небольшие успехи, было легко принять выделение углекислоты за настоящее кипение. Плавучие острова реальны, но ни иезуит, ни кто-либо из писателей, которые с тех пор описывали это озеро, не имели правильного представления об их происхождении, которое чрезвычайно любопытно. Высокая температура этой воды и количество углекислоты, которое она содержит, делают ее особенно пригодной для того, чтобы служить пищей или питанием для растительной жизни. Берега из травертина повсюду покрыты тростником, лишайниками, водорослями и различными видами водных растений, и в то же время, когда идет процесс растительной жизни, происходят кристаллизации известкового вещества, которое повсюду откладывается в результате выхода углекислоты, также придавая постоянную молочность тому, что по своему оттенку было бы иначе синей жидкостью. Так стремительна растительность благодаря разложению углекислоты, что даже зимой массы водорослей и лишайников, смешанные с отложившимся травертином, постоянно отделяются течениями воды от берега и плывут вниз по реке, которая, будучи значительной рекой, никогда не бывает без многих таких маленьких островов на своей поверхности; они иногда имеют размер всего в несколько дюймов и состоят лишь из темно-зеленых водорослей или пурпурных или желтых лишайников, но иногда они достигают нескольких футов в диаметре и содержат семена и различные виды обычных водных растений, которые обычно более или менее покрыты коркой мрамора. Нет, я полагаю, в мире места, где был бы более поразительный пример противопоставления или контраста законов одушевленной и неодушевленной Природы, сил неорганического химического сродства и сил жизни. Растения при такой температуре и повсюду окруженные пищей производятся с удивительной быстротой, но кристаллизации образуются с такой же скоростью, и они не успевают возникнуть, как разрушаются вместе. Несмотря на сернистые испарения из озера, количество растительного вещества, образующегося там, и его тепло делают его прибежищем бесконечного разнообразия племен насекомых, и даже в самые холодные зимние дни на растениях, окружающих его берега, или на его плавучих островах можно наблюдать множество мух, и там можно увидеть количество их личинок, иногда покрытых коркой и полностью уничтоженных известковым веществом, что часто является судьбой самих насекомых, а также различных видов моллюсков, которые встречаются среди растений, растущих и разрушающихся в травертине на его берегах. Бекасы, утки и различные водоплавающие птицы часто посещают эти озера, вероятно, привлеченные температурой и количеством пищи, которой они изобилуют; но они обычно ограничиваются берегами, так как углекислота, выделяющаяся с поверхности, была бы для них фатальной, если бы они рискнули плавать по ней, когда она спокойна. В мае 18-- года я закрепил палку на массе травертина, покрытой водой, и исследовал ее в начале апреля следующего года с целью определения природы отложений. Вода была ниже в это время, тем не менее, мне стоило некоторого труда с помощью остроконечного молотка разбить массу, которая прилипла к нижней части палки; она была несколько дюймов в толщину. Верхняя часть представляла собой смесь легкого туфа и листьев водорослей; ниже этого был более темный и твердый травертин, содержащий черные и разложившиеся массы водорослей; в нижней части травертин был более твердым и серого цвета, но с полостями, которые, я не сомневаюсь, были образованы разложением растительного вещества. Я провел много часов, я могу сказать, много дней, изучая явления этого удивительного озера; оно вызвало много ходов мысли в моем уме, связанных с ранними изменениями нашего земного шара, и я иногда рассуждал от форм растений и животных, сохранившихся в мраморе в этом теплом источнике, к более грандиозным отложениям в вторичных породах, где зоофиты или коралловые насекомые работали в грандиозном масштабе, и где пальмы и ныне неизвестные растения сохранились вместе с останками крокодилов, черепах и гигантских вымерших животных рода ящеров, которые, по-видимому, принадлежали к периоду, когда весь земной шар обладал гораздо более высокой температурой. Я также часто был побуждаем, благодаря замечательным явлениям, окружающим меня в том месте, сравнивать дела человека с делами Природы. Бани, воздвигнутые там почти двадцать столетий назад, представляют собой лишь груды руин, и даже кирпичи, из которых они были построены, хотя и закаленные огнем, рассыпались в прах, в то время как массы травертина вокруг, хотя и образованные изменчивым источником из самых недолговечных материалов, затвердели со временем, и самые совершенные остатки величайших руин в вечном городе, такие как триумфальные арки и Колизей, обязаны своей долговечностью этому источнику. Затем, из всего, что мы знаем, это озеро, за исключением некоторого изменения в его размерах, остается почти в том же состоянии, в котором оно было описано 1700 лет назад Плинием, и я не сомневаюсь, содержит те же виды плавучих островов, те же растения и тех же насекомых. В течение пятнадцати лет, что я знаю его, оно казалось совершенно идентичным в этих отношениях, и все же оно имеет характер случайного явления, зависящего от подземного огня. Как удивительны тогда те законы, по которым даже самые скромные типы органического существования сохраняются, хотя и рождаются среди источников своего разрушения, и по которым своего рода бессмертие дается поколениям, плывущим, так сказать, как мимолетные пузырьки, по потоку, поднятому из глубочайших пещер земли и мгновенно теряющему то, что можно назвать своим духом в атмосфере». Эти последние наблюдения незнакомца напомнили мне некоторые явления, которые я наблюдал много лет назад и которым тогда не мог дать удовлетворительного объяснения. Я охотился в болотах, окружающих руины Габии, где все еще есть остатки, предположительно Александрийского акведука; я заметил небольшой изолированный холм, по-видимому, полностью состоящий из травертина, и с его вершины были образования туфа, которые явно были произведены проточной водой, но вся масса была теперь совершенно сухой и покрытой коркой растений. Сначала я подозревал, что эта маленькая гора была образована струей известковой воды, своего рода маленьким фонтаном, аналогичным Гейзеру, который отложил травертин и продолжал подниматься через бассейн, вытекая с более высокого уровня; но неправильная форма возвышенности не соответствовала этой идее, и я остался в недоумении относительно этого факта, не в силах удовлетворить себя относительно его причины. Взгляды незнакомца теперь казались мне вероятными в том, что известковая вода вытекала из древних утечек в акведуке и образовала холмик, который заключил в оболочку кирпичи сооружения, которые в других частях, где не были покрыты травертином, полностью разрушились, деградировали и исчезли из почвы. Я упомянул об этом обстоятельстве и своем подозрении относительно его природы. Незнакомец сказал: «Вы совершенно правы в своей идее. Я хорошо знаю это место, и если бы вы не упомянули его, я бы, вероятно, привел его как пример, в котором произведения искусства сохраняются, так сказать, благодаря случайностям Природы. Я был так поражен этим видом в прошлом году, что велел рабочим частично удалить травертин, и я нашел под ним канал акведука в идеальном состоянии, а кирпичи арок такими же неповрежденными, как если бы они были только что уложены». Незнакомец едва закончил это предложение, как был прерван Онуфрио, который сказал: «Я всегда полагал, что в любой геологической системе вода рассматривается как причина разрушения или деградации поверхности, но во всех случаях, которые вы упомянули, она предстает скорее как консервативная сила, не разрушающая, а скорее производящая». «Это общий порок философских систем, — ответил незнакомец, — что они обычно основываются на нескольких фактах, которые они хорошо объясняют, и расширяются человеческой фантазией на все явления Природы, многим из которых они должны противоречить. Человеческие интеллектуальные способности настолько слабы, что они с трудом могут охватить одну серию явлений, и они, следовательно, должны потерпеть неудачу, когда распространяются на всю Природу. Вода своим обычным действием, как изливающаяся из атмосферы в виде дождя и потоков, стремится выровнять и деградировать поверхность и уносит материал суши в лоно океана. Огонь, напротив, при вулканических извержениях обычно поднимает горы, возвышает поверхность и создает острова даже посреди моря. Но эти законы не неизменны, как доказывают случаи, к которым мы только что обратились, и части поверхности земного шара иногда разрушаются даже огнем, примеры чего можно увидеть на Флегрейских полях, и острова, поднятые одним вулканическим извержением, были погружены в море другим. В Природе, по сути, нет случайностей; то, что мы называем случайностями, есть результаты общих законов в частном действии, но мы не можем вывести эти законы из частного действия или общий порядок из частичного результата». Амброзио сказал незнакомцу: «Вы, сэр, по-видимому, уделили так много внимания физическим явлениям, что мало что доставило бы нам большее удовольствие, чем узнать ваше мнение относительно ранних изменений и физической истории земного шара, ибо я вижу, что вы не принадлежите к современным геологическим школам». Незнакомец сказал: «Я, безусловно, сформировал мнения или, скорее, предположения по этим предметам, но боюсь, что они едва ли стоят того, чтобы их сообщать; они иногда забавляли меня в часы праздности, но я сомневаюсь, что они позабавят других». Я сказал: «Наблюдения, которые вы уже были так добры сообщить нам о формировании травертина, заставляют нас ожидать не только развлечения, но и наставления».

Незнакомец. — По этим вопросам у меня были факты, которые я мог сообщить; в геологической схеме ранней истории земного шара есть только аналогии, которые могут служить нам руководством, и которые разные умы могут применять и интерпретировать по-разному; но я не буду тратить время на длинное предварительное рассуждение. Астрономические выводы и фактические измерения путем триангуляции доказывают, что земной шар представляет собой сплюснутый у полюсов сфероид, и эта форма, как мы знаем из строгих математических доказательств, является именно той, которую приняло бы жидкое тело, вращающееся вокруг своей оси и ставшее твердым на своей поверхности из-за медленного рассеивания своего тепла или других причин. Я предполагаю, поэтому, что земной шар, в том первом состоянии, в котором воображение может рискнуть его рассматривать, был жидкой массой с огромной атмосферой, вращающейся в пространстве вокруг солнца, и что при его остывании часть его атмосферы конденсировалась в воду, которая занимала часть поверхности. В этом состоянии никакие формы жизни, подобные тем, что сейчас принадлежат нашей системе, не могли населять его; и я предполагаю, что кристаллические породы (или, как их называют геологи, первичные породы), которые не содержат никаких следов прежнего порядка вещей, были результатом первого затвердевания на его поверхности. При дальнейшем остывании вода, которая более или менее покрывала его, сократилась, произошли отложения, моллюски и коралловые насекомые первого творения начали свои труды, и острова появились посреди океана, поднятые из глубины продуктивными энергиями миллионов зоофитов. Эти острова покрылись растениями, приспособленными к высокой температуре, такими как пальмы и различные виды растений, подобные тем, что сейчас существуют в самых жарких частях мира; а подводные скалы или берега этих новых образований суши покрылись водными растениями, на которых различные виды моллюсков и обычных рыб находили себе пищу. Жидкости земного шара при остывании отложили большое количество материалов, которые они содержали в растворе, и эти отложения, склеивая песок, огромные массы коралловых пород и некоторые остатки раковин и рыб, найденные вокруг берегов первобытных земель, произвели первый порядок вторичных пород. По мере того как температура земного шара становилась ниже, были созданы виды яйцекладущих рептилий, чтобы населять его; и черепаха, крокодил и различные гигантские животные рода ящеров, по-видимому, обитали в заливах и водах первобытных земель. Но в этом состоянии вещей не было порядка событий, подобного нынешнему; кора земного шара была чрезвычайно тонкой, а источник огня находился на небольшом расстоянии от поверхности. Вследствие сжатия в одной части массы открывались полости, что вызывало проникновение воды, и происходили огромные вулканические взрывы, поднимавшие одну часть поверхности, опускавшие другую, создававшие горы и вызывавшие новые и обширные отложения из первобытного океана. Изменения такого рода должны были быть чрезвычайно частыми в ранние эпохи природы, и единственные живые формы, остатки которых найдены в пластах, являющихся памятниками этих изменений, — это растения, рыбы, птицы и яйцекладущие рептилии, которые кажутся наиболее приспособленными к существованию в такой войне стихий. Когда эти революции стали менее частыми, а земной шар стал еще более охлажденным, и неравенства его температуры сохранялись горными цепями, более совершенные животные стали его обитателями, многие из которых, такие как мамонт, мегалоникс, мегатерий и гигантская гиена, ныне вымерли. В этот период температура океана, по-видимому, была не намного выше, чем в настоящее время, и изменения, вызванные его случайными извержениями, не оставили никаких консолидированных пород. Тем не менее, одно из этих извержений, по-видимому, было большого масштаба и некоторой продолжительности, и, кажется, было причиной тех огромных количеств обточенных водой камней, гравия и песка, которые обычно называют дилювиальными остатками; и вероятно, что этот эффект был связан с поднятием нового континента в южном полушарии вулканическим огнем. Когда система вещей стала настолько постоянной, что грозных революций, зависящих от разрушения равновесия между нагревающими и охлаждающими агентами, больше не следовало опасаться, произошло сотворение человека; и с того периода произошло мало изменений в физических обстоятельствах нашего земного шара. Вулканы иногда вызывают появление новых островов, части старого континента постоянно смываются реками в море; но эти изменения слишком незначительны, чтобы повлиять на судьбы человека или природу физических обстоятельств вещей. Однако, исходя из гипотезы, которую я принял, следует помнить, что нынешняя поверхность земного шара — это лишь тонкая кора, окружающая ядро из жидкого раскаленного вещества, и, следовательно, нас едва ли можно считать находящимися в полной безопасности от опасности катастрофы от огня.

Онуфрио сказал: «Из того взгляда, который вы приняли, я заключаю, что вы считаете вулканические извержения обязанными центральному огню; действительно, их существование предлагает, я думаю, аргумент в пользу веры в то, что внутренность земного шара жидкая». Незнакомец ответил: «Я прошу вас рассматривать взгляды, которые я развивал, как чисто гипотетические, одно из многих мест отдыха, которые может занять воображение при рассмотрении этого предмета. Существуют, однако, отчетливые факты в пользу идеи, что внутренность земного шара имеет более высокую температуру, чем поверхность; тепло, увеличивающееся в шахтах, чем глубже мы проникаем, и количество теплых источников, которые поднимаются с больших глубин почти во всех странах, безусловно, благоприятствуют этой идее. Мнение, что вулканы обязаны этой общей и простой причине, я думаю, также более соответствует аналогиям вещей, чем предполагать их зависимость от частичных химических изменений, таких как действие воздуха и воды на горючие основания земель и щелочей, хотя чрезвычайно вероятно, что эти вещества могут существовать под поверхностью и могут вызывать некоторые результаты вулканического огня; и по этому предмету моему понятию, возможно, можно больше доверять, так как долгое время я думал, что вулканические извержения обязаны химическим агентам недавно открытых металлов земель и щелочей, и я сделал много, и некоторые опасные, эксперименты в надежде подтвердить это понятие, но тщетно».

Амброзио. — Мы очень обязаны вам за ваши геологические иллюстрации; но они напоминают мне немного некоторые идеи нашего друга Филалета в его замечательном видении, которыми мы можем когда-нибудь развлечь вас в ответ на вашу геологию, если будем удостоены большей части вашей компании. Вы вынуждены прибегать к творениям для всех живых существ в вашем философском романе. Я не вижу, почему вы не должны предполагать творения или расположения мертвой материи по тем же законам бесконечной мудрости, и почему наш земной шар не должен возникнуть сразу как божественное произведение, приспособленное для всех целей живых и разумных природ.

Незнакомец ответил: «Я лишь попытался создать философскую историю, основанную на фактах, известных относительно горных пород и пластов и остатков, которые они содержат. Я начинаю с того, что можно считать творением, жидкого земного шара, снабженного огромной атмосферой, и серию явлений, которые, как я полагаю, являются следствием творения, я предположил произведенными силами, запечатленными в материи Всемогуществом».

Амброзио сказал: «В вашей истории есть такое правдоподобие, что она не противоречит тому немногому, о чем мы информированы Откровением относительно происхождения земного шара, порядка, произведенного в хаотическом состоянии, и последовательности живых форм, порожденных в дни творения, которые могут быть тем, что философы называют “эпохами природы”, ибо день у Всемогущества как тысяча лет, и тысяча лет как один день».

«Я должен возразить, — сказал Онуфрио, — против вашей интерпретации научного взгляда нашего нового знакомого и против вашей склонности смешивать их с космогонией Моисея. Допуская божественное происхождение Книги Бытия, вы должны признать, что она не предназначалась для обучения евреев системам философии, но законам жизни и морали; и великий человек и возвышенный христианин поднял свой голос два столетия назад против этого способа применения и часто искажения смысла Писаний, чтобы сделать их созвучными человеческим фантазиям; “из чего, — говорит лорд Бэкон, — возникают не только ложные и фантастические философии, но также еретические религии”. Если Писания должны быть буквально истолкованы и системы науки найдены в них, Галилео Галилей заслужил свое преследование, и мы должны все еще верить, что солнце вращается вокруг земли».

Амброзио. — Вы ошибаетесь в моем взгляде, Онуфрио, если воображаете, что я желаю воздвигнуть систему геологии на Книге Бытия. Нельзя сомневаться, что первый человек был создан с большим разнообразием инстинктивного или вдохновенного знания, которым должны были также наслаждаться его потомки; и часть этого знания едва ли могла не относиться к земному шару, который он населял, и к объектам, которые окружали его. Человеческому разуму было бы невозможно охватить тайны творения или проследить историю движущихся атомов от их хаотического беспорядка в их расположение в видимой вселенной, увидеть мертвую материю, принимающую формы жизни и одушевления, и свет и силу, возникающие из смерти и сна. Идеи, следовательно, переданные или представленные Моисеем относительно происхождения мира и человека, были самого простого рода и такими, которые подходили раннему состоянию общества; но, хотя общие и простые истины, они были божественными истинами, хотя и облеченными в язык и приспособленными к идеям грубого и необученного народа. И, когда я выражаю свое удовлетворение тем, что нахожу, что они не противоречат утонченным исследованиям современных геологов, я не имею в виду вывести из них систему науки. Я верю, что свет был творением акта Божественной воли; но я не имею в виду сказать, что слова “Да будет свет, и стал свет” были устно произнесены Божеством, и я не имею в виду подразумевать, что современные открытия относительно света вообще связаны с этим возвышенным и великолепным отрывком.

Онуфрио. — Прожив долгое время в Эдинбурге и услышав множество дискуссий о теории доктора Хаттона, или плутонической теории геологии, и будучи чрезвычайно поражен как ее простотой и красотой, ее гармонией с существующими фактами, так и доказательствами, предоставленными ей некоторыми красивыми химическими экспериментами, я не чувствую себя склонным немедленно отказаться от нее ради взглядов, которые я только что услышал объясненными; ибо основные факты, которые наш новый знакомый изложил, я думаю, не противоречат утонченным философским системам профессора Плэйфэра и сэра Джеймса Холла.

Незнакомец. — Я не имею возражений против утонченного плутонического взгляда, как способного объяснить многие существующие явления; действительно, вы должны осознавать, что я сам прибегал к нему. Против чего я выступаю, так это против его применения для объяснения образований вторичных пород, которые, я думаю, ясно принадлежат к порядку фактов, вовсе не охватываемому им. В плутонической системе предполагается один простой и постоянный порядок, который можно считать вечным. Поверхность постоянно воображается как дезинтегрирующаяся, разрушающаяся, деградирующая и смываемая в лоно океана водой, и так же постоянно консолидирующаяся, возвышающаяся и регенерирующаяся огнем, и руины старого образуют фундаменты нового мира. Предполагается, что всегда существуют одни и те же типы, как мертвой, так и живой материи; что остатки пород, растений и животных одного века найдены встроенными в породы, поднятые со дна океана в другом. Теперь, чтобы поддержать этот взгляд, можно было бы ожидать, что не только остатки живых существ, которые в настоящее время населяют земной шар, будут найдены в самых старых вторичных пластах, но даже те искусства человека, самого могущественного и многочисленного из его обитателей, что, как хорошо известно, не является случаем. Напротив, каждый пласт вторичных пород содержит остатки своеобразных и по большей части ныне неизвестных видов растений и животных. В тех пластах, которые являются самыми глубокими и которые, следовательно, должны предполагаться как самые ранние отложенные, формы даже растительной жизни редки; раковины и растительные остатки найдены в следующем порядке; кости рыб и яйцекладущих рептилий существуют в следующем классе; остатки птиц, вместе с теми же родами, упомянутыми ранее, в следующем порядке; остатки четвероногих вымерших видов, в еще более недавнем классе; и только в рыхлых и слегка консолидированных пластах гравия и песка, которые обычно называют дилювиальными образованиями, найдены остатки животных, подобных тем, что сейчас населяют земной шар, вместе с другими, принадлежащими к вымершим видам. Но ни в одном из этих образований, называемых ли вторичными, третичными или дилювиальными, остатки человека или каких-либо его работ не были обнаружены. Я думаю, невозможно рассматривать органические остатки, найденные в любом из более ранних вторичных пластов, например, лиасовый известняк и его однородные образования, не будучи убежденным, что существа, чьими органами они были, принадлежали к порядку вещей, совершенно отличному от нынешнего. Гигантские растения, более близкие к пальмам экваториальных стран, чем к любым другим растениям, могут быть воображены только как жившие при очень высокой температуре; и огромные рептилии, мегалозавры с ластами вместо ног и одетые в панцирь, по размеру равные или даже превосходящие кита; и великие амфибии, плезиозавры, с телами как у черепах, но снабженные шеями длиннее их тел, вероятно, чтобы позволить им питаться растениями, растущими на мелководье первобытного океана, кажутся показывающими состояние, в котором низменности или обширные берега возвышались над огромным спокойным морем, и когда не было великих горных цепей, чтобы производить неравенства температуры, бури или штормы. Если бы поверхность земли сейчас была унесена в глубины океана, или если бы какая-то великая революция вод покрыла существующую сушу, и она снова была бы поднята огнем, покрытая консолидированными отложениями песка или грязи, насколько совершенно отличной она была бы по своим характеристикам от любых вторичных пластов. Ее великими чертами, несомненно, были бы произведения человека — тесаные камни, статуи из бронзы и мрамора, инструменты из железа — и человеческие остатки были бы более обычными, чем остатки животных на большей части поверхности; колонны Пестума или Агридженто, или огромные железные и гранитные мосты Темзы предложили бы поразительный контраст костям крокодилов или ящеров в более старых породах, или даже костям мамонта или elephas primogenius в дилювиальных пластах. И всякий, кто останавливается на этом предмете, должен быть убежден, что нынешний порядок вещей и сравнительно недавнее существование человека как хозяина земного шара так же верно, как разрушение прежнего и иного порядка и вымирание ряда живых форм, которые ныне не имеют типов в бытии и которые оставили свои остатки удивительными памятниками революций Природы.

Онуфрио. — Я не совсем убежден вашими аргументами. Предполагая, что земли Новой Голландии были бы смыты в глубины океана и были бы подняты согласно Хаттоновскому взгляду, как вторичный пласт, подземным огнем, они содержали бы остатки как растений, так и животных, совершенно отличные от любых, найденных в пластах старых континентов; и не могут ли те своеобразные образования, к которым вы обратились, быть, так сказать, случайностями Природы, принадлежащими к своеобразным частям земного шара? И вы говорите о дилювиальном образовании, которое, я заключаю, вы отождествили бы с тем, что принадлежит к катастрофе, описанной в священных писаниях, в которой не найдено человеческих остатков. Теперь, вы, конечно, не будете отрицать, что человек существовал во время этой катастрофы, и он, следовательно, мог существовать в период других революций, которые предполагаются произведенными в Хаттоновских взглядах подземным огнем.

Незнакомец. — Я использовал термин “дилювиальный”, потому что он был принят геологами, но без намерения отождествлять причину образований с потопом, описанным в священных писаниях. Я применяю термин лишь для обозначения рыхлых и обточенных водой пластов, вовсе не консолидированных и отложенных наводнением воды, и в этих странах, которые они покрыли, человек, безусловно, не существовал. Что касается вашего аргумента, производного от Новой Голландии, он кажется мне лишенным веса. В различных климатах и в очень отдаленных частях земного шара найдены вторичные пласты того же порядка, и они содержат всегда тот же вид органических остатков, которые совершенно отличны от любых, ныне предоставляемых существами, принадлежащими к существующему порядку вещей. Катастрофы, которые произвели вторичные пласты и дилювиальные отложения, не могли быть локальными и частичными явлениями, но должны были распространиться на всю или большую часть поверхности земного шара. Остатки подобных моллюсков найдены в известняках старого и нового континентов; зубы мамонта не являются редкостью в различных частях Европы; целые скелеты были найдены в Америке, и даже кожа, покрытая волосами, и целое тело одного из этих огромных вымерших животных было обнаружено в Сибири, сохраненное в массе льда. В самых старых вторичных пластах нет остатков таких животных, как те, что сейчас принадлежат поверхности; и в породах, которые можно рассматривать как более недавно отложенные, эти остатки встречаются лишь редко и с обилием вымерших видов. Кажется, так сказать, постепенное приближение к нынешней системе вещей и последовательность разрушений и творений, подготовительных к существованию человека. Будет бесполезно продвигать эти аргументы дальше. Вы должны допустить, что невозможно защитить положение, что нынешний порядок вещей является древним и постоянным порядком Природы, лишь модифицированным существующими законами, и, следовательно, взгляд, который вы поддержали, должен быть оставлен. Памятники вымерших поколений животных так же совершенны, как памятники вымерших наций; и было бы более разумно предположить, что столбы и храмы Пальмиры были воздвигнуты блуждающими арабами пустыни, чем воображать, что следы своеобразных одушевленных форм в пластах под поверхностью принадлежали ранним и младенческим семьям существ, которые в настоящее время населяют его.

Онуфрио. — Я убежден. Я не буду продвигать свои аргументы дальше, ибо я не буду поддерживать софизмы той школы, которая предполагает, что живая природа претерпела постепенные изменения под воздействием своих раздражимостей и стремлений; что рыба в миллионах поколений созрела в четвероногое, а четвероногое в человека; и что система жизни своими собственными присущими силами приспособилась к физическим изменениям в системе вселенной. Этому абсурдному, расплывчатому, атеистическому учению я предпочитаю даже мечту о пластических силах или ту другую, более современную мечту, что вторичные пласты были созданы, наполненные остатками, так сказать, животной жизни, чтобы смутить спекуляции наших геологических рассуждателей.

Незнакомец. — Я рад, что вы не отступили в пустынную и беззащитную глушь скептицизма или ложной и слабой философии. Я не счел бы стоящим своего времени следовать за вами туда; я так же скоро подумал бы о споре с крестьянином, который сообщает мне, что базальтовые столбы Антрима или Стаффы были произведениями человеческого искусства и воздвигнуты великаном Финмакулом.

В этот момент один из наших слуг пришел сообщить мне, что обед, который готовился для нас на ферме, готов; мы попросили незнакомца оказать нам честь принять участие в нашей трапезе; он согласился, и следующий разговор состоялся за столом.

Филалет. — Размышляя о наших дискуссиях сегодня утром, я не могу не быть немного удивленным их природой; мы говорили только о геологических системах, когда более естественным предметом для нашего разговора были бы эти великолепные храмы и исследование о расе, которой они были воздвигнуты, и богах, которым они были посвящены. Мы сейчас ступаем по месту, которое содержит кости высокоцивилизованного и могущественного народа; однако мы почти невежественны относительно имен, которые они носили, и период их величия потерян в неясности времени.

Амброзио. — Не может быть сомнений, что ранние обитатели этого города были греками и морским и коммерческим народом; предполагалось, что они принадлежат к сибаритской расе, и розы, производящие цветы дважды в год весной и осенью в древние времена здесь, могли бы санкционировать идею, что это целебное место было выбрано колонией, которая довела роскошь и утонченность до высшей степени.

Онуфрио. — Пытаться составить какое-либо мнение относительно народов, которые в древности населяли эти ныне пустынные равнины, бесполезно и является тщетным трудом. В геологической беседе, состоявшейся перед обедом, нам был представлен ряд интересных фактов; и памятники природы, хотя и не говорят на отчетливом языке, все же говорят на языке понятном; но что касается Пестума, то здесь нет ни истории, ни преданий, которые могли бы стать для нас путеводителем; и мы поступим мудро, если возобновим наши философские изыскания, если только мы еще не утомили терпение нашего нового гостя сомнениями или возражениями против его взглядов.

Незнакомец. — Один из вас упомянул в нашем утреннем разговоре о видении, которое имело некоторое отношение к предмету нашей дискуссии, и мне было обещано некоторое разъяснение по этому вопросу.

Я немедленно изложил вкратце свое видение, а также мнения, высказанные Амброзио о ранней истории человечества, и завершил наши дискуссии о религии.

Незнакомец. — Я согласен с Амброзио во мнении по только что упомянутым вами вопросам. В юности я был скептиком; и, полагаю, это обычное дело для молодых людей, склонных к общему и бессистемному чтению и привыкших придавать своим рассуждениям некое подобие математической формы; и именно размышляя о природе интеллектуальных способностей животных в сравнении с человеческими и исследуя природу инстинктивных сил, я стал верующим. После того как у меня сформировалась мысль, что Откровение дано человеку вместо инстинкта, моя вера постоянно крепла; и она возвысилась благодаря многим обстоятельствам, свидетелем которых мне довелось стать во время путешествия по Египту и части Малой Азии, и более всего — благодаря весьма примечательному сну, который приснился мне в Палестине и который, поскольку сейчас почти настал час сиесты, я вам расскажу, хотя, возможно, вы уснете, прежде чем я закончу. Я шел по тому пустынному берегу, где находятся руины Птолемаиды, одного из древнейших портов Иудеи. Был вечер; солнце опускалось в море; я сел на скалу, погруженный в меланхолические размышления о судьбах места, некогда столь знаменитого в истории человечества. Спокойное Средиземное море, сияющее в ярком свете заката, было единственным предметом передо мной. «Эти волны, — сказал я себе, — некогда несли корабли иерусалимского монарха, груженные богатствами Востока, чтобы украсить и почтить святилище Иеговы; здесь теперь не осталось ни следа былого величия, ни торговли; лишь несколько красных камней и битых кирпичей отмечают то, что могло быть некогда процветающим портом, а цитадель наверху, воздвигнутая сарацинами, полна турецких солдат». Янычар, который был моим проводником, и мой слуга готовили мне пищу в палатке, установленной для этой цели, и, ожидая их приглашения к трапезе, я продолжал свои грезы, которые постепенно должны были перейти в сон. Я увидел приближающегося ко мне человека, которого поначалу принял за своего янычара, но, когда он подошел ближе, я обнаружил совсем иную фигуру. Это был очень старый человек с бородой белой как снег; лицо его было смуглым, но бледнее, чем у араба, а черты суровыми, дикими и с особым свирепым выражением; телосложение его было гигантским, но руки иссохшими, а на левой стороне лица был большой шрам, который, казалось, лишил его глаза. Он был одет в черную чалму и черные развевающиеся одежды, а вокруг его талии была большая цепь, которая звенела при каждом движении. Мне пришло в голову, что он один из сантонов, или священных безумцев, столь обычных на Востоке, и я отступил, когда он приблизился ко мне. Он воскликнул: «Не беги, странник; не бойся меня, я не причиню тебе вреда. Ты услышишь мою историю, она может быть тебе полезна». Он говорил по-арабски, но на особом и для меня новом диалекте, однако я понимал каждое слово. «Ты видишь перед собой, — сказал он, — человека, который был воспитан христианином, но отрекся от поклонения единому верховному Богу ради суеверий язычников. Я стал отступником в правление императора Юлиана, и этот государь поручил мне руководить восстановлением храма в Иерусалиме, чем намеревался опровергнуть пророчества и нанести смертельный удар святой религии. История поведала тебе о результате: мои помощники были почти все уничтожены в страшную бурю, я был поражен молнией с небес (он поднял иссохшую руку к лицу и глазу), но мне было позволено жить и искупать свое преступление во плоти. Моя жизнь прошла в постоянном и суровом покаянии, и в том страдании духа, которое порождается виной, и она будет продолжаться до тех пор, пока в этом месте остается хоть какая-то часть храма Юпитера, в котором я отрекся от своей веры. Я прожил пятнадцать утомительных столетий, но я уповаю на милосердие Всемогущего и надеюсь, что мое искупление завершено. Я стою сейчас в пыли языческого храма. Ты только что сбросил последний его фрагмент со скалы. Мое время пришло, я иду!» Как только он произнес последние слова, он бросился к морю, прыгнул со скалы и исчез. Я не слышал борьбы и не видел ничего, кроме отблеска света от волны, сомкнувшейся над ним. Я был разбужен криками моего слуги и янычара, которые трясли меня за руку и сообщили, что мой сон был настолько глубоким, что они встревожились за меня. Когда я посмотрел на море, там был тот же свет, и мне показалось, что я вижу то самое место в волне, где старик погрузился в воду. Я был настолько поражен видением, что спросил, не видели ли они, как кто-то бросился в волну, и не слышали ли они, как кто-то говорил со мной, когда они подошли. Конечно, их ответы были отрицательными. Проезжая через Иерусалим и двигаясь вдоль Мертвого моря, я был чрезвычайно поражен нынешним состоянием Иудеи и соответствием судьбы еврейского народа предсказаниям нашего Спасителя; я также читал панегирик Гиббона Юлиану и его описание попыток этого императора восстановить храм: так что сон в такое время и в таком месте не был чем-то неестественным. И все же он был настолько ярким, а образ его героя настолько своеобразным, что это долго волновало мое воображение, и всякий раз, когда я возвращался к нему, это укрепляло мою веру.

Онуфрио. — Я полагаю, что все рассказы о привидениях и историях с призраками основаны на снах того же рода, что и тот, который приснился вам: идеальное представление событий в той местности, где человек находится в данный момент, и когда воображаемая картина места во сне в точности совпадает с его реальностью наяву.

Незнакомец. — Я согласен с вашим мнением. Если бы со мной не было моего слуги, а мой сон был бы чуть менее невероятным, мне было бы трудно убедить себя, что меня не посетил призрак.

Я упомянул сон Брута и сказал: «Его предполагаемый злой гений явился ему в палатке; если бы философ-герой увидел во сне, что его гений явился ему в Риме, это не могло бы быть заблуждением». Я привел похожее видение, записанное Плутархом о Дионе перед его смертью, о гигантской женщине, одной из парок или фурий, которую, как предполагалось, он видел, отдыхая в портике своего дворца. Я также сослался на свое собственное видение прекрасной женщины, ангела-хранителя моего выздоровления, которая всегда, казалось мне, присутствовала у моего изголовья.

Амброзио. — В подтверждение этого мнения Онуфрио я могу привести много примеров. Однажды мне приснилось, что мою дверь взломали, что в моей комнате грабители и что один из них на самом деле подносит руку к моему рту, чтобы проверить, сплю ли я по-настоящему. В этот момент я проснулся и несколько минут не мог понять, сон это или реальность. Я чувствовал давление постельного белья на своих губах и, все еще боясь быть убитым, продолжал держать глаза закрытыми и медленно дышать, пока, ничего не услышав и не обнаружив никакого движения, не решился открыть глаза; но даже тогда, когда я ничего не увидел, я не был уверен, что мое впечатление было сном, пока не встал с постели и не убедился, что дверь все еще заперта.

Онуфрио. — Я единственный из нашей компании, кто не может припомнить из собственного опыта никаких снов столь яркого и своеобразного характера, о которых вы упоминаете; я прихожу к выводу, что это из-за скудости моего воображения. Полагаю, что более интенсивная способность к грезам является симптомом поэтического темперамента; и, возможно, если бы я обладал большим энтузиазмом, я бы всегда обладал и большей религиозной интуицией. Принимая идею Филалета о наследственном характере, боюсь, что мои предки не были тверды в своей вере.

Амброзио. — Ваша слава будет больше в создании нового характера, и я верю, что даже сегодняшний разговор дал вам дополнительную причину принять нашу веру.

Амброзио произнес эти слова с необычной для него серьезностью и с некоторым оттенком, который свидетельствовал о рвении к прозелитизму, и в то же время он бросил взгляд на четки, висевшие на шее незнакомца, и сказал: «Надеюсь, я не проявлю нескромности, сказав "нашу" веру».

Незнакомец. — Я был воспитан в обрядах англиканской церкви; я принадлежу к Церкви Христовой; четки, которые вы видите висящими у меня на шее, — это память о сочувствии и уважении к одному прославленному человеку. Я, если позволите, расскажу вам их историю, которая, думаю, в силу обстоятельств, с которыми она связана, не покажется вам лишенной интереса. Я проезжал через Францию в правление Наполеона, благодаря особой привилегии, предоставленной ученому, на пути в Италию. Я только что вернулся со Святой Земли и имел при себе двое или трое четок, которые продаются паломникам в Иерусалиме как побывавшие в Гробе Господнем. Пий VII был тогда в заключении в Фонтенбло. По особой милости, под предлогом моего возвращения со Святой Земли, я получил разрешение увидеть этого почтенного и прославленного Понтифика. Я взял с собой одни из своих четок. Он принял меня с большой добротой. Я предложил свои услуги для выполнения любых поручений, не политических, которые он счел бы возможным доверить мне в Италии, сообщив ему, что я англичанин. Он выразил свою благодарность, но отказался обременять меня. Я сказал ему, что только что вернулся со Святой Земли, и, поклонившись с великим смирением, предложил ему свои четки из Гроба Господня. Он принял их с улыбкой, коснулся их губами, благословил их и вернул мне, полагая, конечно, что я католик. Я намеревался подарить их Его Святейшеству, но благословение, которое он даровал им, и прикосновение его губ сделали их для меня драгоценной реликвией, и я вернул их на свою шею, вокруг которой они с тех пор всегда висели. Он задал мне несколько маловажных вопросов относительно положения христиан в Иерусалиме; и внезапно, к моему большому удивлению, перевел тему на уничтожение французов в России и очень тихим голосом, как будто боясь, что его подслушают, сказал: «Нечестие долго торжествовало над правом, но я не сомневаюсь, что равновесие вещей восстанавливается даже сейчас; что Бог защитит Свою Церковь, очистит Свои оскверненные алтари и утвердит общество на его постоянном основании справедливости и веры. Мы встретимся снова. Прощайте!» — и он дал мне свое отеческое благословение. Через восемнадцать месяцев после этой встречи я вышел вместе с почти всем населением Рима, чтобы встретить и приветствовать триумфальный въезд этого прославленного отца Церкви в свою столицу. Его несли на плечах самые выдающиеся художники во главе с Кановой; и никогда не забуду того энтузиазма, с которым его встретили — невозможно описать крики торжества и восторга, возносимые к небесам каждым голосом. И когда он давал свое благословение народу, произошло всеобщее падение ниц, рыдания и признаки радостных эмоций, почти как разрыв сердца. Я слышал повсюду вокруг себя крики: «Святой Отец! Пресвятой Отец! Его восстановление — дело Божье!» Я видел слезы, струящиеся из глаз почти всех женщин вокруг меня, многие из них рыдали истерически, а старики плакали, как дети. Я прижал свои четки к груди в этот момент и неоднократно касался губами той их части, которая приняла поцелуй достопочтеннейшего Понтифика. Я храню их с неким священным чувством, как память о человеке, чья святость, твердость, кротость и благожелательность являются честью для его Церкви и для человеческой природы; и они были полезны мне не только своим влиянием на мой собственный ум, но и позволили мне доставлять удовольствие другим, и, я полагаю, иногда были полезны для обеспечения моей личной безопасности. Я часто радовал крестьян Апулии и Калабрии, предлагая им поцеловать четки из Гроба Господня, освященные прикосновением губ и благословением Папы; и их даже уважали, и они обеспечили мне безопасный проход через отряд разбойников, которые однажды остановили меня на перевалах Апеннин.

Онуфрио. — То, как вы использовали эту реликвию, напоминает мне об уловке одного весьма изобретательного геолога, живущего ныне. Он был на Этне и был занят сбором лав, образовавшихся из огненных потоков той горы; крестьяне часто беспокоили его, подозревая, что он ищет сокровища. Ему пришло в голову обратиться к ним с такой речью: «Я был великим грешником в юности, и в качестве епитимьи я дал обет унести с собой куски всех видов камней, найденных на горе; позвольте мне спокойно исполнить мой благочестивый долг, чтобы я мог получить отпущение своих грехов». Речь произвела желаемый эффект; крестьяне закричали: «Святой человек! Святой!» — и оказали ему всяческую помощь, чтобы он мог унести свою ношу, и он собрал свои обширные коллекции в полной безопасности и самым приятным образом.

Незнакомец. — Я не одобряю благочестивый обман даже в философских целях; мои четки вызывали у других те же чувства, которые они вызывали в моей собственной душе, и которые я считаю совершенно оправданными и которых никогда не буду стыдиться.

Амброзио. — Вы, должно быть, путешествовали по Италии в очень опасные времена; вы всегда были в безопасности?

Незнакомец. — Всегда; своей безопасностью я был обязан отчасти, как я уже сказал, своим четкам, но в большей степени — своей одежде и знанию диалекта местных жителей. Я всегда возил с собой крестьянина в качестве проводника, которому доверял небольшие суммы денег, необходимые мне для непосредственных нужд, а мой багаж был немногим больше того, что носил с собой философ-киник; и когда я не мог идти пешком, я доверял себя ведению веттурино, уроженца провинции, с его единственным мулом и карателлой.

Солнце уже садилось, и храм Нептуна сиял последними пурпурными лучами. Нам сообщили, что наши лошади ждут и что нам пора отправляться к нашему ночлегу в Эболи. Я попросил незнакомца стать нашим спутником и оказать нам честь, приняв место в нашей карете. Он отклонил приглашение и сказал: «Моя постель приготовлена в казине здесь на эту ночь, а завтра я отправляюсь в путь, связанный с научными целями, в те части Калабрии, которые стали ареной ужасных землетрясений 1783 года». Я протянул ему руку при прощании; он крепко и тепло пожал ее и сказал: «Прощайте! Мы встретимся снова».

ДИАЛОГ ЧЕТВЕРТЫЙ. ПРОТЕЙ, ИЛИ БЕССМЕРТИЕ.

Впечатление, произведенное на мой ум незнакомцем, с которым мы познакомились в Пестуме, было самым сильным и необычайным. Память о его облике, его одежде, его манерах, акценте его голоса и тоне его философии долгое время преследовала мое воображение самым необъяснимым образом и даже стала частью моих снов. Мне часто приходило в голову, что я видел его не впервые; и я пытался, но тщетно, найти какой-то тип или образ его в прежних сценах моей жизни. Я постоянно наводил справки о нем среди своих знакомых, но никогда не мог быть уверен, что кто-то из них знал его или хотя бы видел. Столь велики были его особенности, что он должен был бы избежать внимания вовсе; ибо, если бы он вообще вышел в свет, он должен был бы наделать в нем шума. Я выражал такой большой интерес к этому предмету, что в конце концов это стало источником насмешек среди моих знакомых, которые часто спрашивали меня, не получил ли я еще известий о своем друге-духе или провидце призраков.

После моего возвращения из Неаполя в Рим я был почти сразу же отозван в Англию печальным событием — смертью очень близкого и дорогого мне родственника — и я оставил двух своих друзей, Амброзио и Онуфрио, продолжать их путешествия, которые задумывались как довольно обширные и продолжительные.

В юности и в расцвете лет я никогда не въезжал в Лондон без чувств удовольствия и надежды. Он был для меня великим театром интеллектуальной деятельности, полем для любого рода предприятий и усилий, метрополией мира бизнеса, мысли и действия. Там я был уверен, что найду друзей и товарищей моей юности, услышу голос ободрения и похвалы. Там общество самого изысканного рода ежедневно предлагало свои пиры для ума с таким разнообразием, что пресыщению не было места, и новые объекты интереса и амбиций постоянно возбуждали внимание — будь то в политике, литературе или науке.

Теперь я въезжал в этот великий город в совершенно ином настроении — настроении устоявшейся меланхолии; вызванной не только печальным событием, которое призвало меня на родину, но и, кроме того, полным изменением в состоянии моего физического, морального и интеллектуального бытия. Мое здоровье было подорвано, мои амбиции удовлетворены, я больше не был возбужден желанием отличиться; то, к чему я относился наиболее нежно, было в могиле, и, если взять метафору, заимствованную из перемены, производимой временем в соке винограда, моя чаша жизни больше не была игристой, сладкой и шипучей; — она утратила свою сладость, не утратив своей силы, и стала горькой.

Проведя несколько месяцев в Англии и наслаждаясь (насколько я мог наслаждаться чем-либо) обществом немногих друзей, которые еще оставались в живых, меня снова охватило желание путешествовать. Я сохранил среди обломков времени одно чувство, сильное и несломленное: любовь к природным пейзажам; и это в преклонном возрасте стало главным мотивом для моих планов поведения и действий. Из всех климатов Европы Англия кажется мне наиболее приспособленной для деятельности ума и наименее подходящей для покоя. Перемены климата, столь разнообразного и быстрого, постоянно пробуждают новые ощущения; и изменения в небе от сухости к влажности, от голубого эфира к облачности и туманам, кажется, держат нервную систему в постоянном состоянии беспокойства. В мягком климате Ниццы, Неаполя или Сицилии, где даже зимой можно наслаждаться теплом солнечного света на открытом воздухе, под пальмами или среди вечнозеленых рощ апельсиновых деревьев, покрытых ароматными плодами и благоухающими листьями, само существование — это удовольствие, и даже боли болезни иногда забываются среди бальзамического влияния природы, а череда приятных и непрерывных ощущений приглашает к покою и забвению. Но в изменчивой и бурной атмосфере Англии быть спокойным — это труд, и занятость необходима, чтобы отражать атаки скуки. Англичане как нация исключительно активны, и уроженцы никакой другой страны не следуют своим целям с такой силой, огнем и постоянством. И, поскольку человеческие силы ограничены, существует мало примеров того, чтобы очень выдающиеся люди доживали в этой стране до глубокой старости: они обычно ломаются, увядают и умирают, не достигнув периода, естественно отмеченного для конца человеческого существования. Жизни наших государственных деятелей, воинов, поэтов и даже философов дают обильные доказательства истинности этого мнения; все, что горит, сгорает — остается пепел. Прежде чем проходит период юности, седые волосы обычно покрывают те чела, которые украшены гражданским дубом или лавром; и в роскошной и волнующей жизни человека удовольствий их оттенки не сохраняются даже миртовым венком или гирляндой роз от преждевременной зимы времени.

Выбирая места для моего нового путешествия, я руководствовался своим прежним опытом. Я не знаю страны более красивой, чем та, которую можно назвать альпийской страной Австрии, включая Альпы южного Тироля, Иллирии, Норикские и Юлийские Альпы, а также Альпы Штирии и Зальцбурга. Разнообразие пейзажей, зелень лугов и деревьев, глубина долин, высота гор, чистота и величие рек и озер придают ей, я думаю, решительное превосходство над Швейцарией; и люди там гораздо приятнее. Разнообразные в своих костюмах и манерах, иллирийцы, итальянцы или немцы, они все обладают той же простотой характера и все отличаются любовью к своей стране, преданностью своему государю, теплотой и чистотой своей веры, честностью и (за очень редкими исключениями) я могу сказать, своей большой вежливостью и любезностью к незнакомцам.

В расцвете лет я посетил этот край в обществе, которое дарило мне радости интеллектуальной дружбы и восторги утонченной привязанности; позже я покинул палящее лето Италии и неистовство нездоровой страсти и нашел там прохладу, тень, покой и спокойствие; в еще более зрелом возрасте я искал и нашел утешение и частично восстановил свое здоровье после опасной болезни, следствия труда и душевного волнения; там я нашел дух моего раннего видения. Поэтому я стремился снова провести некоторое время в этих местах в надежде восстановить сломленное здоровье; и хотя эта надежда была слабой, все же, по крайней мере, я рассчитывал провести несколько последних дней жизни более спокойно и приятно, чем в метрополии моей собственной страны. Природа никогда не обманывает нас. Скалы, горы, потоки всегда говорят на одном и том же языке. Снегопад может скрыть зеленые леса весной, гроза может сделать голубые прозрачные ручьи мутными и бурными; но эти эффекты редки и преходящи: через несколько часов или, по крайней мере, дней все источники красоты обновляются. И природа не дает непрерывных черед несчастий и страданий, подобных тем, что зависят от устройства человечества; никаких надежд, навсегда увядших в зародыше; никаких существ, полных жизни, красоты и обещаний, отнятых у нас в расцвете юности. Ее плоды все бальзамические, яркие и сладкие; она не дает тех увядших плодов, столь обычных в жизни человека и столь похожих на сказочные яблоки Мертвого моря — свежих и красивых на вид, но при вкушении полных горечи и пепла. Я уже упоминал сильный эффект, произведенный на мой ум незнакомцем, которого я встретил так случайно в Пестуме; надежда увидеть его снова была еще одним из моих мотивов для желания покинуть Англию, и (почему, не знаю) у меня было твердое предчувствие, что я скорее встречу его в австрийских владениях, чем в Англии, его собственной стране.

Для этого путешествия у меня был один спутник, старый друг и медицинский советник. Он много пожил на свете, нажил значительное состояние, оставил свою профессию, был теперь в отставке и искал, как и я, в этом путешествии покоя ума и удовольствий, доставляемых природными пейзажами. Он был человеком очень мощного и острого ума, но обладал меньшим поэтическим темпераментом, чем кто-либо из известных мне людей с подобной живостью ума. Он был суровым мыслителем, с большим запасом информации, отличным физиологом и искусным натуралистом. В своих рассуждениях он принимал точность геометра и всегда был начеку против влияния воображения. Он перешагнул меридиан жизни, и его здоровье было слабым, как и мое, так что мы хорошо подходили друг другу как попутчики, передвигаясь всегда медленно с места на место без спешки и усталости. Я буду называть этого друга Эубатес. Я ничего не скажу о ходе нашего путешествия через Францию и Германию; я остановлюсь только на той его части, которая до сих пор вызывает у меня сильный интерес и где произошли события, которые я никогда не забуду. Мы перешли в альпийскую страну Австрии через Линц на Дунае и последовали по течению Трауна до Гмундена, на Траунзе, или озере Траун, где мы остановились на несколько дней. Если бы я был склонен предаваться подробным живописным описаниям, я мог бы занять часы деталями различных характеров очаровательных пейзажей в этой округе. Долины имеют ту пасторальную красоту и постоянную зелень, которая так знакома нам в Англии, с похожими оградами, живыми изгородями, фруктовыми и лесными деревьями. Выше — благородные холмы, засаженные буками и дубами. Горы ограничивают вид, здесь покрытые соснами и лиственницами, там поднимающие свои мраморные гребни, увенчанные вечными снегами над облаками. Нижняя часть Траунзе всегда, даже в самый дождливый сезон, совершенно прозрачна; и Траун вытекает из него через скалистые уступы — большая и величественная река, прекрасно чистая и чистейшего оттенка берилла. Водопад Трауна, примерно в десяти милях ниже Гмундена, был одним из наших любимых мест. Это водопад, который, когда река полноводна, может быть почти сравним с Шаффхаузенским по величине и обладает теми же особыми чертами величия в стремительном потоке своих грозных и подавляющих вод, и красоты в оттенках своих струй и пены, и в формах скал, через которые он падает, и утесов и лесов, которыми он нависает. В этом месте несчастный случай, который едва не стал для меня роковым, вызвал возобновление моего знакомства необычайным образом с таинственным неизвестным незнакомцем. Эубатес, который очень любил нахлыстовую рыбалку, развлекался ловлей хариусов к нашему обеду в потоке над водопадом. Я взял одну из лодок, которые используются для спуска по каналу или шлюзу, искусственно прорезанному в скале сбоку от водопада, по которому соль и дерево обычно перевозятся из Верхней Австрии к Дунаю; и я попросил двух крестьян помочь моему слуге позволить лодке спуститься на веревке до уровня реки внизу. Моим намерением было развлечься этим быстрым видом передвижения вдоль спускающегося шлюза. Некоторое время лодка мягко скользила по плавному течению, и я наслаждался красотой движущейся сцены вокруг меня, и мой взгляд был прикован к яркой радуге, видимой на брызгах водопада над моей головой; когда я был внезапно разбужен криком тревоги моего слуги, и, оглянувшись, увидел, что кусок дерева, к которому была привязана веревка, сломался, и лодка плыла вниз по реке на милость потока. Сначала я не испугался, ибо видел, что мои помощники достают длинные шесты, с помощью которых, казалось, легко остановить лодку, прежде чем она войдет в быстро спускающуюся воду шлюза, и я крикнул им, чтобы они использовали свою объединенную силу, чтобы дотянуться длиннейшим шестом через воду, чтобы я мог поймать его конец рукой. И в этот момент я чувствовал полную безопасность; но внезапно с долины подул ветерок и потянул с ближайшего берега, лодку развернуло им из бокового течения и бросило ближе к середине реки, и я вскоре увидел, что, вероятно, буду сброшен через водопад. Мой слуга и лодочники бросились в воду, но она была слишком глубока, чтобы они могли дотянуться до лодки; я вскоре оказался в белой воде спускающегося потока, и моя опасность была неизбежна. У меня хватило присутствия духа подумать, будет ли мой шанс на спасение больше, если я выброшусь из лодки или останусь в ней, и я предпочел последнее средство. Я посмотрел с радуги на яркое солнце над моей головой, как будто прощаясь навсегда с этим славным светилом; я вознес одно благочестивое стремление к божественному источнику света и жизни; я был немедленно оглушен громом водопада, и мои глаза закрылись в темноте. Как долго я оставался без чувств, я не знаю. Моими первыми воспоминаниями после этого несчастного случая были яркий свет, сияющий надо мной, тепло и давление в разных частях моего тела, и шум несущегося водопада, звучащий в моих ушах. Я, казалось, был разбужен светом от глубокого сна и пытался вспомнить свои рассеянные мысли, но тщетно; я вскоре снова погрузился в сон. От этого второго сна я был разбужен голосом, который казался мне не совсем незнакомым, и, взглянув вверх, я увидел яркий глаз и благородное лицо Неизвестного Незнакомца, которого я встретил в Пестуме. Я слабо проговорил: «Я в другом мире». — «Нет, — сказал незнакомец, — вы в безопасности в этом; вы немного ушиблись при падении, но скоро будете здоровы; будьте спокойны и возьмите себя в руки. Ваш друг здесь, и вам не потребуется никакой другой помощи, кроме той, которую он легко может вам оказать». Затем он взял меня за руку, и я узнал то же сильное и теплое пожатие, которое я чувствовал от его прощального приветствия в Пестуме. Эубатес, которого я теперь увидел с выражением радости и теплоты, необычным для него, сердечно потряс другую руку, и они оба сказали: «Вы должны отдохнуть еще несколько часов». После крепкого сна до вечера я смог немного подкрепиться и почувствовал лишь небольшое неудобство от происшествия, за исключением нескольких ушибов в нижней части тела и легкого головокружения. На следующий день я смог вернуться в Гмунден, где узнал от Неизвестного историю своего спасения, которая казалась мне почти чудесной. Он сказал, что часто имел обыкновение сочетать занятия естественной историей с развлечениями, доставляемыми сельскими видами спорта, и рыбачил в тот день, когда произошел мой несчастный случай, ниже водопада Трауна на тот особый вид крупного лосося Дуная, который, к счастью для меня, ловится только на очень прочную снасть. Он увидел, к своему великому изумлению и тревоге, как лодка и мое тело были сброшены водопадом, и ему посчастливилось зацепить крючками часть моей одежды, когда я был под водой едва ли больше минуты, и с помощью своего слуги, который был вооружен багром или изогнутым крюком для вытаскивания крупной рыбы, я был благополучно доставлен на берег, раздет, уложен в теплую постель, и с помощью методов восстановления приостановленной жизни, которые были ему знакомы, я вскоре обрел чувствительность и сознание. Я хотел рассуждать с ним и Эубатесом о состоянии аннигиляции силы и преходящей смерти, которую я перенес, находясь в воде; но они оба попросили меня отложить эти изыскания, требующие слишком глубокого напряжения мысли, до тех пор, пока последствия шока для моего слабого здоровья не пройдут и мои силы не будут несколько восстановлены: и я был тем более доволен выполнить их просьбу, поскольку Неизвестный сказал, что намерен быть нашим спутником по крайней мере еще несколько дней и что его цели лежат в той самой стране, в которой мы совершали наш летний тур. Прошло несколько недель, прежде чем я стал достаточно силен, чтобы продолжить наше путешествие, ибо мой организм был мало приспособлен к тому, чтобы выдержать такое испытание, которое он испытал; и, учитывая слабое состояние моего тела, когда я был погружен в воду, я едва ли мог не рассматривать свое выздоровление как провиденциальное, а присутствие и помощь Незнакомца — как каким-то образом связанные с будущей судьбой и полезностью моей жизни. В середине августа мы продолжили наши планы путешествия. Мы сначала посетили те романтические озера, Хальштатт, Аусзее и Тёплицзее, которые собирают талые снега более высоких гор Штирии, чтобы питать неиссякаемые источники Трауна. Мы посетили тот возвышенный регион Тироля, который образует гребень Пустерталя, и где те же цепи ледников посылают потоки к Драве и Адидже, к Черному морю и к Адриатике. Мы оставались много дней в тех двух великолепных долинах, которые дают источники Савы, где эта славная и обильная река берет начало, как бы в самом лоне красоты, вырываясь из своих подземных резервуаров в снежных горах Триглава и Манхардта громовыми водопадами среди утесов и лесов в чистые и глубокие лазурные озера Вохайн и Вурцен, и продолжая свой путь среди пасторальных лугов, столь украшенных растениями и деревьями, что они выглядят садом Природы. Подпочва или пласты этой части Иллирии полностью известняковые и полны подземных пещер, так что на каждом склоне можно увидеть большие воронкообразные полости, подобные кратерам вулканов, в которых теряются воды, падающие из атмосферы: и почти каждое озеро или река имеет подземный источник, а часто и подземный выход. Река Лайбах дважды поднимается из известняковой скалы и дважды снова поглощается землей, прежде чем она окончательно появляется и теряется в Саве. Церкницкое озеро — это масса воды, полностью наполняемая и опорожняемая подземными источниками, и его естественная история, хотя и своеобразна, не имеет в себе ничего ни от чуда, ни от тайны, ни от дива. Грот Маддалены в Адельсберге занял больше нашего внимания, чем Церкницкое озеро. Я приведу разговор, который состоялся в той необычайной пещере, полностью, насколько я могу его помнить, словами, использованными моими спутниками.

Эубатес. — Мы должны быть на много сотен футов ниже поверхности, однако температура в этой пещере свежая и приятная.

Неизвестный. — Эта пещера имеет среднюю температуру атмосферы, что характерно для всех подземных полостей, удаленных от влияния солнечного света и тепла; и в такой жаркий день в августе, как этот, я не знаю более приятного или полезного способа принять холодную ванну, чем спуститься в часть атмосферы, находящуюся вне влияния тех причин, которые вызывают ее повышенную температуру.

Эубатес. — Вы, сэр, были в этой стране раньше?

Неизвестный. — Это третье лето, когда я делаю ее местом ежегодного визита. Независимо от природных красот, найденных в Иллирии, и различных источников развлечений, которые путешественник, любящий естественную историю, может найти в этом регионе, она имела для меня особый объект интереса в необычайных животных, которые встречаются на дне ее подземных полостей: я имею в виду европейского протея, гораздо большее чудо природы, чем любое из тех, которые барон Вальвазор подробно описал Королевскому обществу полтора века назад, с гораздо более романтическим оттенком, чем подобает философу.

Филалет. — Я видел этих животных, проезжая через эту страну раньше; но я был бы очень рад лучше познакомиться с их естественной историей.

Неизвестный. — Мы скоро будем в той части грота, где они обитают, и я охотно сообщу то немногое, что мне удалось узнать относительно их естественных характеристик и привычек.

Эубатес. — Грот теперь становится поистине великолепным; я не видел ни одной подземной полости с таким количеством черт красоты и величия. Неправильность ее поверхности, величина масс, разбитых на части, которые составляют ее стороны и которые кажутся вырванными из лона горы каким-то великим потрясением природы, их темные цвета и глубокие тени образуют своеобразный контраст с красотой, единообразием, я могу сказать, порядком и изяществом белых сталактитовых конкреций, которые свисают с навеса наверху, и где свет наших факелов, отраженный от блестящих или прозрачных известняковых драгоценностей, создает сцену, которая почти выглядит как созданная волшебством.

Филалет. — Если грозные бездны темных масс скал, окружающих нас, кажутся делом рук демонов, которые, можно представить, поднялись из центра земли, то прекрасные творения Природы над нашими головами можно сравнить со сценическим представлением храма или банкетного зала для фей или гениев, подобных тем, что описаны в арабских романах.

Неизвестный. — Поэт, безусловно, мог бы поместить здесь дворец Короля Гномов и мог бы найти следы его созидательной силы в небольшом озере поблизости, на которое сейчас падает пламя факела, ибо именно там я рассчитываю найти необычайных животных, которые так долго были объектами моего внимания.

Эубатес. — Я вижу три или четыре существа, похожих на тонких рыб, движущихся по илу под водой.

Неизвестный. — Я вижу их; это протеи. Теперь они у меня в рыболовной сети, и теперь они в безопасности в кувшине с водой. На первый взгляд вы могли бы предположить, что это животное — ящерица, но у него движения рыбы. Его голова, нижняя часть тела и хвост имеют сильное сходство с таковыми у угря; но у него нет плавников, и его любопытные бронхиальные органы не похожи на жабры рыб: они образуют своеобразную сосудистую структуру, как вы видите, почти как гребень вокруг горла, который может быть удален, не вызывая смерти животного, которое также снабжено легкими. С этим двойным аппаратом для снабжения крови воздухом оно может жить как под, так и над поверхностью воды. Его передние лапы напоминают руки, но у них только три когтя или пальца, и они слишком слабы, чтобы быть полезными для захвата или поддержания веса животного; задние лапы имеют только два когтя или пальца, и у более крупных особей они оказываются настолько несовершенными, что почти исчезают. У него маленькие точки вместо глаз, как бы для сохранения аналогии Природы. Оно имеет мясистую белизну и прозрачность в своем естественном состоянии; но при воздействии света его кожа постепенно становится темнее и в конце концов приобретает оливковый оттенок. Его носовые органы кажутся большими, и оно обильно снабжено зубами: из чего можно сделать вывод, что это хищное животное; однако в своем ограниченном состоянии его никогда не видели едящим, и оно сохранялось живым в течение многих лет путем периодической смены воды, в которую было помещено.

Эубатес. — Это единственное место в Крайне, где встречаются эти животные?

Неизвестный. — Они были впервые обнаружены здесь покойным бароном Цойсом; но с тех пор их находили, хотя и редко, в Ситтихе, примерно в тридцати милях отсюда, выброшенными водой из подземной полости; и я недавно слышал сообщение, что некоторые особи того же вида были распознаны в известняковых пластах на Сицилии.

Эубатес. — Это озеро, в котором мы видели этих животных, очень маленькое. Вы полагаете, что они размножаются здесь?

Неизвестный. — Конечно, нет. В засушливые сезоны их редко находят здесь, но после сильных дождей они часто бывают в изобилии. Я думаю, нельзя сомневаться, что их естественное местопребывание — в обширном глубоком подземном озере, из которого во время больших наводнений их иногда вымывает через расщелины скал в это место, где они и обнаруживаются; и мне не кажется невозможным, если принять во внимание своеобразную природу страны, в которой мы находимся, что та же самая большая полость может поставлять особей, которые были найдены в Адельсберге и в Ситтихе.

Эубатес. — Это очень необычный взгляд на предмет. Не возможно ли, что это личинка какого-то крупного неизвестного животного, обитающего в этих известняковых полостях? Его лапы не гармонируют с остальной частью его организации; и если бы их убрать, оно имело бы все признаки рыбы.

Неизвестный. — Я не могу предположить, что это личинки. В Природе, я полагаю, нет ни одного примера перехода путем этого вида метаморфоза от более совершенного к менее совершенному животному. Головастик имеет сходство с рыбой, прежде чем стать лягушкой; гусеница и личинка получают не только более совершенные способности к движению на земле в своем новом состоянии, но и приобретают органы, с помощью которых они обитают в новой стихии. Это животное, смею сказать, гораздо крупнее, чем мы видим его сейчас, когда оно достигает зрелости в своем родном месте; но его сравнительная анатомия чрезвычайно враждебна идее о том, что это животное в состоянии перехода. Его находили различных размеров, от толщины гусиного пера до толщины большого пальца, но форма его органов всегда была одинаковой. Это, безусловно, совершенное животное особого вида. И это добавляет еще один пример к уже известному числу того, каким чудесным образом жизнь производится и увековечивается в каждой части нашего земного шара, даже в местах, которые кажутся наименее подходящими для организованных существ. И та же бесконечная сила и мудрость, которая приспособила верблюда и страуса для пустынь Африки, ласточку, которая секретирует свое собственное гнездо, для пещер Явы, кита для полярных морей, а моржа и белого медведя для арктических льдов, дала протея глубоким и темным подземным озерам Иллирии — животному, для которого присутствие света не является существенным и которое может жить безразлично в воздухе и в воде, на поверхности скалы или в глубине ила.

Филалет. — Прошло десять лет с тех пор, как я впервые посетил это место. Я очень хотел увидеть протея и пришел сюда с проводником вечером того дня, когда прибыл в Адельсберг; но хотя мы исследовали дно пещеры с величайшей тщательностью, мы не смогли найти ни одного экземпляра. Мы вернулись на следующее утро и были более удачливы, ибо обнаружили пять особей близ берега на иле, покрывающем дно озера; ил был гладким и совершенно нетронутым, а вода — совершенно прозрачной. Этот факт их появления в течение ночи казался мне настолько необычайным, что я едва мог избежать мысли, что они — новые творения. Я не видел никаких полостей, через которые они могли бы проникнуть, и нетронутое состояние озера, казалось, придавало вес моему представлению. Мои грезы стали бессистемными; я был перенесен в воображении назад к первобытному состоянию земного шара, когда великие животные рода ящеров были созданы под давлением тяжелой атмосферы; и мое представление на этот счет не было разрушено, когда я услышал от знаменитого анатома, которому я послал собранные мною экземпляры, что организация позвоночника протея аналогична таковой у одного из ящеров, останки которого находят в более старых вторичных пластах. В то время говорили, что никаких органов размножения не было обнаружено ни у одного из экземпляров, исследованных физиологами, и это придало вес моему мнению о возможности того, что они являются фактически новыми творениями, что, я полагаю, вы осудите как совершенно фантастическое и нефилософское.

Эубатес. — Судя по тону, с которым вы делаете свои заявления, я думаю, вы сами считаете их недостойными обсуждения. На таком основании угри могли бы считаться новыми творениями, ибо их зрелые яичники еще не были обнаружены, и они приходят из моря в реки при обстоятельствах, когда трудно проследить их путь.

Неизвестный. — Проблема размножения протея, как и обыкновенного угря, еще не решена; но яичники были обнаружены у животных обоих видов, и в этом случае, как и во всех других, относящихся к существующему порядку вещей, будет применима максима Гарвея «omne vivum ab ovo».

Эвб. — Вы только что сказали, что это животное давно привлекает ваше внимание; изучали ли вы его как сравнительный анатом в поисках решения проблемы его размножения?

Незнакомец. — Нет; этим вопросом занимались гораздо более способные исследователи: Шрайбер и Конфильиаки; мои же изыскания касались его дыхания и изменений, вызываемых в воде его жабрами.

Эвб. — Надеюсь, они были удовлетворительными.

Незнакомец. — По крайней мере, они доказали мне, что при дыхании этого животного поглощается не только растворенный в воде кислород, но и часть азота.

Эвб. — Значит, ваши исследования подтверждают выводы французских ученых и Александра фон Гумбольдта о том, что при дыхании животных, извлекающих воздух из воды, поглощаются оба компонента атмосферы.

Фил. — За время своего обучения и после него я слышал так много самых разных мнений о природе функции дыхания, что хотел бы узнать, каково современное учение на этот счет. Едва ли я могу сослаться на более авторитетный источник, чем вы, и у меня есть дополнительная причина желать точных знаний по этому вопросу, поскольку, как вам хорошо известно, я сам был объектом эксперимента, связанного с ним, который, если бы не ваша любезная и деятельная помощь, должен был закончиться фатально.

Незнакомец. — Я с радостью изложу то, что знаю, а знаю я очень мало. В физике и химии, науке о мертвой материи, мы обладаем множеством фактов и несколькими принципами или законами; но когда речь заходит о функциях жизни, хотя фактов и много, мы едва ли приближаемся к общим законам и обычно вынуждены заканчивать там же, где начали, — признанием своего полного невежества.

Эвб. — Я не позволю называть это невежество полным. Несомненно, кое-что было достигнуто благодаря знанию о кровообращении и насыщении крови воздухом в легких — это, если и не законы, то, по крайней мере, фундаментальные принципы.

Незнакомец. — Я говорю только о функциях в их связи с жизнью. Мы до сих пор не знаем источника животного тепла, хотя полвека назад химики полагали, что доказали, будто оно обязано своим происхождением своего рода сгоранию углерода крови.

Фил. — По возвращении в гостиницу я надеюсь, что вы оба будете так добры и изложите мне свои взгляды на природу этой функции, столь важной для всех живых существ; расскажите мне, что вы знаете, или во что верите, или что, как им кажется, знают другие.

Незнакомец. — Силы органической системы зависят от непрерывного состояния изменений. Убыль тела, происходящая при мышечном действии, потоотделении и различных секрециях, восполняется постоянным притоком питательных веществ в кровь через абсорбенты, а благодаря работе сердца кровь поддерживается в вечном движении по всем частям тела. В легких или жабрах венозная кровь подвергается воздействию воздуха и претерпевает замечательное изменение, превращаясь в артериальную кровь. Очевидное химическое изменение воздуха в этом процессе достаточно просто: к нему добавляется лишь определенное количество углерода, и он получает приращение тепла или пара; объемы упругой жидкости, вдыхаемой и выдыхаемой (с поправкой на изменение температуры), одинаковы, и если рассматривать только весомые агенты, то могло бы показаться, что единственная польза дыхания состоит в освобождении крови от определенного количества углеродистого вещества. Но вероятно, что это лишь второстепенная цель, а изменение, производимое дыханием в крови, гораздо более важного рода. Кислород в своем упругом состоянии обладает весьма характерными свойствами: он испускает свет при сжатии, что, безусловно, не известно ни для какой другой упругой жидкости, кроме тех, с которыми кислород вступил в соединение, не подвергаясь горению; и, исходя из огня, который он производит в определенных процессах, и из того, как он отделяется положительным электричеством в газообразном состоянии от своих соединений, нетрудно прийти к предположению, что он содержит, помимо своих весомых элементов, некую весьма тонкую материю, способную принимать форму тепла и света. Моя идея состоит в том, что вдыхаемый обычный воздух входит в венозную кровь целиком, в состоянии растворения, неся с собой свою тонкую или эфирную часть, которая в обычных случаях химического изменения выделяется; что он вытесняет из крови углекислый газ и азот; и что в процессе кровообращения его эфирная часть и его весомая часть претерпевают изменения, которые подчиняются законам, не считающимся химическими, — эфирная часть, вероятно, производит животное тепло и другие эффекты, а весомая часть способствует образованию углекислого газа и других продуктов. Артериальная кровь необходима для всех функций жизни, и она не менее связана с раздражимостью мышц и чувствительностью нервов, чем с выполнением всех секреций.

Эвб. — Никто не может быть более убежден, чем я, в весьма ограниченных пределах наших знаний в химической физиологии, и когда я говорю, что, будучи учеником и другом доктора Блэка, я все еще склонен предпочесть его старый взгляд вашему новому, я лишь хочу побудить вас остановиться и выслушать мои доводы; они могут показаться вам недостаточными, но я стремлюсь их объяснить. Во-первых, во всех известных химических изменениях, при которых поглощается газообразный кислород и образуется углекислый газ, выделяется тепло. Я мог бы привести тысячу примеров, от горения дерева или винного спирта до брожения фруктов или гниения животного вещества. Этот общий факт, который почти можно назвать законом, говорит в пользу взгляда доктора Блэка. Другое обстоятельство в его пользу заключается в том, что животные, обладающие самой высокой температурой, потребляют наибольшее количество воздуха, и при различных обстоятельствах действия и покоя тепло в значительной мере пропорционально количеству потребленного кислорода. Затем, те животные, которые поглощают наименьшее количество воздуха, являются холоднокровными. Еще один аргумент в пользу мнения доктора Блэка — изменение цвета крови с черного на красный, что, по-видимому, показывает, что она теряет углерод.

Незнакомец. — С величайшим уважением к памяти доктора Блэка и к мнению его ученика я отвечу на только что услышанные аргументы. Я не позволю применять какие-либо факты или законы действия мертвой материи к живым структурам; кровь — это живая жидкость, и мы уверены, что она не горит при дыхании. Термины «тепло» и «холод» применительно к крови животных неверны в том смысле, в котором они были только что использованы; все животные, по сути, теплокровные, и степени их температуры соответствуют обстоятельствам, в которых они живут, а те животные, жизнь которых наиболее активна, обладают наибольшим теплом, что может быть результатом общих действий, а не частным эффектом дыхания. Кроме того, выдающийся физиолог сделал вероятным, что животное тепло зависит скорее от функций нервов, чем от какого-либо результата дыхания. Аргумент, основанный на изменении цвета, совершенно обманчив; из того, что углерод высвобождается из крови, вовсе не следует, что она обязательно должна стать ярче; сера, соединяясь с углем, становится прозрачной жидкостью, а черный оксид меди становится красным, соединяясь с веществом, богатым углеродом. Никакое изменение в чувственных качествах никогда не может с точностью указывать на природу химического изменения. Я возобновлю свой взгляд, который, нельзя сказать, что я полностью развил. Когда я заявил, что углекислый газ образуется в венозной крови в процессах жизни, я имел в виду лишь то, что эта кровь вследствие определенных изменений становится способной выделять углерод и кислород в соединении друг с другом, ибо в тот момент, когда неорганическое вещество входит в состав живых органов, оно подчиняется новым законам. Действие желудочного сока химическое, и он растворяет только мертвые вещества, причем растворяет их, когда они находятся в металлических трубках, так же как и в желудке, но он не оказывает никакого действия на живую материю. Дыхание — это не более химический процесс, чем всасывание хилуса; и изменения, происходящие в легких, хотя они кажутся такими простыми, могут быть очень сложными; столь же нефилософски считать их простым сгоранием углерода, как и считать образование мышц из артериальной крови кристаллизацией. Нет сомнений, что все силы и агенты материи используются в целях организации, но явления организации не могут быть отнесены к химии в большей степени, чем явления химии к механике. Поскольку кислород находится в таком электрическом отношении к другим элементам животного вещества, которое называют электроположительным, можно предположить, что кислород выполняет в крови некую электрическую функцию; но это лишь гипотеза. Была предпринята попытка, основанная на экспериментах по разложению тел электричеством, объяснить секрецию слабыми электрическими силами, предположить, что железы — это электрические органы, и даже вообразить, что действие нервов зависит от электричества; эти, как и все другие подобные представления, кажутся мне весьма поверхностными. Если электрические эффекты являются проявлением определенных сил, присущих материи, что является справедливым предположением, то никакое изменение не может происходить без их участия в той или иной степени; но воображать присутствие электричества для решения явлений, причина которых неизвестна, — значит лишь подменять одно неопределенное слово другим. У некоторых животных обнаружены электрические органы, но они служат артиллерией животного, средством захвата добычи и защиты. И спекуляции такого рода должны быть поставлены в один ряд с теми, что принадлежат некоторым из наиболее поверхностных последователей ньютоновской философии, которые объясняли свойства одушевленной природы механическими силами, а мышечное действие — расширением и сжатием эластичных пузырей; человек в этом состоянии смутного философского поиска считался своего рода гидравлической машиной. А когда была изобретена пневматическая химия, органические структуры вскоре стали представляться лабораториями, в которых комбинации и разложения производили все эффекты живых действий; тогда мышечные сокращения стали считать зависящими от взрывов, подобных взрывам детонирующих соединений, а образование крови из хилуса рассматривалось как чисто химическое растворение. И теперь, когда прогресс науки открыл новые и необычайные взгляды на электричество, эти взгляды не без оснований применяются спекулятивными мыслителями для объяснения некоторых таинственных и сокровенных явлений организованных существ. Но аналогия слишком отдаленная и неточная; источники жизни не могут быть схвачены такими механизмами; искать их в силах электрохимии — значит искать живого среди мертвых: то, что касается, не будет ощущаемо, то, что видит, не будет видимым, то, что управляет ощущениями, не будет их субъектом.

Фил. — Я заключаю из ваших последних слов, что, хотя вы склонны верить, что при дыхании в организованную систему добавляется некая неизвестная тонкая материя, вы все же не хотите, чтобы мы верили, что это электричество, или что есть какие-либо основания предполагать, что электричество играет особую и исключительную роль в производстве функций жизни.

Незнакомец. — Я хочу предостеречь вас от принятия какой-либо гипотезы по этому сокровенному и труднопостижимому предмету. Но как бы трудно ни было определить точную природу дыхания, эффект его и его связи с функциями тела достаточно поразительны. Под действием воздуха на кровь она приспосабливается к целям жизни, и с того момента, как одушевленность отмечается ощущением или волей, эта функция выполняется, punctum saliens в яйце, по-видимому, получает, так сказать, дыхание жизни под влиянием воздуха. В экономии размножения видов животных одним из важнейших обстоятельств является аэрация яйца, и когда она не выполняется из крови матери, как у млекопитающих через плаценту, существует система аэрации, как у яйцекладущих рептилий или рыб, которая позволяет воздуху свободно проходить через вместилища, в которых отложены яйца, или само яйцо аэрируется вне тела через свои оболочки или скорлупу, и когда воздух исключен, инкубация или искусственное тепло не имеют эффекта. Рыбы, откладывающие икру в воду, содержащую лишь ограниченную часть воздуха, совершают комбинации, которые кажутся почти результатом научного знания или разума, хотя и зависят от более безошибочного принципа — их инстинкта сохранения потомства. Те рыбы, которые мечут икру весной или в начале лета и обитают в глубоких и стоячих водах, как карп, лещ, щука, линь и т. д., откладывают икру на водных растениях, которые под влиянием солнечного света постоянно поддерживают воду в состоянии аэрации. Форель, лосось, дунайский лосось и другие представители рода Salmo, которые мечут икру в начале или конце зимы и обитают в реках, питаемых холодными и быстрыми потоками, спускающимися с гор, откладывают икру на мелководье на грудах гравия, как можно ближе к источнику потока, где вода полностью насыщена воздухом; и для достижения этой цели они проплывают сотни миль против течения и перепрыгивают через водопады и плотины: так Salmo salar поднимается по Роне и Ааре к ледникам Швейцарии, дунайский лосось — по Дунаю, Изару и Саве, проходя через озера Тироля и Штирии к самым высоким потокам Норийских и Юлийских Альп.

Фил. — Мой собственный опыт самым убедительным образом доказывает непосредственную связь чувствительности с дыханием; все, что я могу вспомнить о своем несчастном случае, — это некое сильное и болезненное ощущение стеснения в груди, за которым немедленно должна была последовать потеря сознания.

Эвб. — Я не сомневаюсь, что все ваши страдания закончились в тот момент, который вы описываете; что касается чувствительности, вы были безжизненны, когда ваш друг поднял вас со дна. Эта отчетливая связь чувствительности с поглощением воздуха кровью, я думаю, говорит в пользу идеи, выдвинутой нашим другом, что в упругом воздухе в систему поставляется некая тонкая и эфирная материя, которая может быть причиной жизненной силы.

Незнакомец. — Тише, если позволите; я не должен позволить вам ошибиться в моем взгляде. Я считаю вероятным, что некая тонкая материя, связанная с функциями жизни, извлекается из атмосферы; но ничто не может быть более далеким от моего мнения, чем предположение, что она является причиной жизненной силы.

Фил. — Это можно было полностью вывести из всего содержания вашего разговора и, в частности, из того выражения: «то, что управляет ощущением, не будет их субъектом». Думаю, я не ошибусь в ваших взглядах, если скажу, что вы не считаете жизненную силу зависящей от какой-либо материальной причины или принципа.

Незнакомец. — Вы не ошибаетесь. Мы совершенно невежественны в этом вопросе, и я со смирением признаю свое невежество. Я знаю, были выдающиеся физиологи, которые воображали, что благодаря организации развиваются силы, которыми материя от природы не обладает, и что чувствительность — это свойство, принадлежащее некой неизвестной комбинации неизвестных эфирных элементов. Но такие представления кажутся мне нефилософскими и лишь подменой неизвестных слов неизвестными вещами. Я никогда не смогу поверить, что какое-либо деление, или утончение, или сублимация, или соположение, или расположение частиц материи может наделить их чувствительностью; или что разум может возникнуть из комбинаций бесчувственных и грубых атомов. Я с таким же успехом могу представить, что планеты движутся по своей воле или замыслу вокруг солнца, или что пушечное ядро рассуждает, описывая свою параболическую кривую. Материалисты цитировали отрывок из Локка в пользу своего учения, который, казалось, сомневался, «не угодно ли было Богу наделить материю способностью мыслить». Но при величайшем почтении к этому великому мыслителю, основателю современной философской логики, я думаю, в этом сомнении мало его обычной силы ума. Мне кажется, он с таким же успехом мог бы спросить, не угодно ли было Богу сделать дом его собственным жильцом.

Эвб. — Я не профессиональный материалист; но я думаю, что вы слишком легкомысленно относитесь к скромным сомнениям Локка по этому вопросу. И не считая меня сторонником, вы, надеюсь, позволите мне изложить некоторые из причин, которые, как я слышал, выдвигают хорошие физиологи в пользу того мнения, к которому вы так враждебны. При первом наслоении частей одушевленных существ они кажутся почти как кристаллизованная материя, с простейшим видом жизни, едва чувствительные. Постепенные операции, посредством которых они приобретают новые органы и новые силы, соответствующие этим органам, пока не достигают полной зрелости, принудительно поражают ум идеей, что силы жизни заключены в расположении, посредством которого производятся органы. Затем, как существует постепенное увеличение силы, соответствующее увеличению совершенства организации, так существует и постепенное ее уменьшение, связанное с распадом тела. Как немощность младенчества соответствует слабости организации, так энергия юности и сила зрелости отмечены ее крепостью; а дряхлость и слабоумие старости находятся в прямой зависимости от упадка совершенства организации, и умственные способности в глубокой старости кажутся разрушенными одновременно с телесными, вплоть до окончательного распада структуры, когда элементы снова возвращаются к той мертвой природе, из которой они были первоначально извлечены. Затем был период, когда величайший философ, государственный деятель или герой, который когда-либо существовал, был лишь живым атомом, организованной формой с единственной силой восприятия; и комбинации, которые Ньютон сформировал до рождения или сразу после, нельзя представить обладавшими малейшим интеллектуальным характером. Если предположить, что для интеллекта необходим особый принцип, он должен существовать во всей одушевленной природе. Слон ближе к человеку по интеллектуальной силе, чем устрица к слону; и звено чувствительной природы можно проследить от полипа до философа. Теперь, у полипа чувствительный принцип делим, и из одного полипа или одного дождевого червя могут быть сформированы два или три, все из которых становятся совершенными животными и обладают восприятием и волей; следовательно, по крайней мере, чувствительный принцип имеет это свойство общее с материей, что он делим. Затем к этим трудностям добавьте зависимость всех высших способностей ума от состояния мозга; помните, что не только все интеллектуальные способности, но даже чувствительность разрушаются давлением небольшого количества крови на мозжечок, и трудности возрастают. Вспомните также приостановку анимации в случаях, подобных случаю нашего друга, когда нет признаков жизни и когда анимация возвращается только с возвращением органического действия. Неужели во всех этих случаях все, что вы считаете принадлежащим духу, кажется в тесной зависимости от расположения и свойств материи?

Незнакомец. — Аргументы, которые вы использовали, — это те, что обычно применяются физиологами. Они имеют вес по видимости, но не в действительности. Они доказывают, что определенное совершенство механизма тела существенно для упражнения сил ума, но они не доказывают, что машина и есть ум. Без глаза не может быть ощущений зрения, а без мозга не могло бы быть запомненных зрительных идей; но ни зрительный нерв, ни мозг не могут считаться воспринимающим принципом — они лишь инструменты силы, которая не имеет с ними ничего общего. То, что можно сказать о нервной системе, применимо к другой части организма; остановите движение сердца, и чувствительность и жизнь прекратятся, однако жизненный принцип не в сердце и не в артериальной крови, которую оно посылает в каждую часть системы. Дикарь, который увидел, как работа множества механических станков, ткущих чулки, прекратилась сразу после остановки движения колеса, мог бы вообразить, что движущая сила в колесе; он не мог бы догадаться, что она более непосредственно зависит от пара, а в конечном счете — от огня под скрытым котлом. Философ видит огонь, который является причиной движения этого сложного механизма, столь непонятного для дикаря; но оба одинаково невежественны относительно божественного огня, который является причиной механизма организованных структур. Глубоко невежественные в этом вопросе, все, что мы можем сделать, — это дать историю наших собственных умов. Внешний мир или материя для нас, по сути, не что иное, как куча или скопление ощущений; и, оглядываясь на память о нашем собственном бытии, мы находим один принцип, который можно назвать монадой или «я», постоянно присутствующий, тесно связанный с определенным классом ощущений, которые мы называем нашим собственным телом или органами. Эти органы связаны с другими ощущениями и движутся, как бы вместе с ними, в кругах существования, покидая на время одни ряды ощущений, чтобы вернуться к другим; но монада всегда присутствует. Мы не можем установить начало ее операций; мы не можем поставить им предел. Мы иногда во сне теряем начало и конец сна и вспоминаем его середину, и один сон не имеет связи с другим; и все же мы осознаем бесконечное разнообразие снов, и существует сильная аналогия для веры в бесконечность прошлых существований, которые должны были иметь связь; и человеческая жизнь может рассматриваться как тип бесконечной и бессмертной жизни, а ее чередование сна и снов — как тип изменений смерти и рождения, которым она по своей природе подвержена. Что идеи, принадлежащие уму, были первоначально получены из тех классов ощущений, называемых органами, невозможно отрицать, как невозможно отрицать, что математические истины зависят от знаков, которые их выражают; но эти знаки сами по себе не являются истинами, как и органы не являются умом. Вся история интеллекта — это история изменений согласно определенному закону; и мы сохраняем память только о тех изменениях, которые могут быть нам полезны — ребенок забывает, что происходило с ним в утробе; воспоминания младенца также до двух лет вскоре теряются, однако многие привычки, приобретенные в этом возрасте, сохраняются на всю жизнь. Чувствительный принцип получает мысли через материальные инструменты, и его ощущения меняются по мере изменения этих инструментов; и в старости ум как бы засыпает, чтобы проснуться для нового существования. С его нынешней организацией интеллект человека естественно ограничен и несовершенен, но это зависит от его материального механизма; и в более организованной форме можно вообразить, что он обладает бесконечно более высокими силами. Если бы человек был бессмертен со своим нынешним телесным строением, это бессмертие принадлежало бы только механизму; и в отношении приобретений ума он фактически умирал бы каждые двести или триста лет — то есть можно было бы запомнить только определенное количество идей, и предполагаемое бессмертное существо было бы по отношению к тому, что произошло тысячу лет назад, как взрослый сейчас по отношению к тому, что произошло в первый год его жизни. Пытаться рассуждать о том, каким образом органы связаны с ощущением, было бы бесполезно; нервы и мозг имеют некое непосредственное отношение к этим жизненным функциям, но как они действуют, сказать невозможно. Из быстроты и бесконечного разнообразия явлений восприятия кажется чрезвычайно вероятным, что в мозге и нервах должна быть материя природы гораздо более тонкой и изысканной, чем все, что обнаружено в них наблюдением и экспериментом, и что непосредственная связь между чувствительным принципом и телом может быть установлена видами эфирной материи, которые никогда не могут быть очевидны для чувств и которые могут иметь те же отношения к теплу, свету и электричеству, какие эти изысканные формы или способы существования материи имеют к газам. Движение легче всего производится более легкими видами материи; и все же невесомые агенты, такие как электричество, обладают силой, достаточной, чтобы опрокинуть тяжелейшие структуры. Ничто не может быть дальше от моего намерения, чем попытка какого-либо определения по этому вопросу, и я никогда не стал бы принимать или давать авторитет той идее Ньютона, который предполагает, что непосредственная причина ощущения может быть в волнах эфирной среды. Однако мне не кажется невероятным, что некоторые из более изысканных механизмов мысли могут прилипать даже в другом состоянии к чувствительному принципу; ибо, хотя органы грубого ощущения — нервы и мозг — разрушаются смертью, нечто от более эфирной природы, которую я предположил, может быть менее разрушимым. И я иногда воображаю, что многие из тех сил, которые назывались инстинктивными, принадлежат более изысканному облачению духа; совесть, действительно, кажется, имеет некий неопределенный источник и может иметь отношение к прежнему состоянию бытия.

Эвб. — Все ваши представления — лишь остроумные спекуляции. Откровение не дает авторитета вашим идеям о духовной природе; христианское бессмертие основано на воскресении тела.

Незнакомец. — Этого я не допущу. Даже в Моисеевой истории сотворения человека его строение создано по образу Божьему — то есть способно к интеллекту; и Творец вдыхает в него дыхание жизни, Свою собственную сущность. Затем наш Спаситель сказал: «о Боге Авраама, Исаака и Иакова». «Он не Бог мертвых, но живых». Св. Павел описал облачение духа в новое и славное тело, взяв аналогию от живого зародыша в семени растения, которое не оживает, пока не пройдет через кажущуюся смерть; и катастрофа нашей планеты, которая, как открыто, должна быть разрушена и очищена огнем, прежде чем станет пригодной для обитания блаженных, находится в полной гармонии с тем взглядом, который я осмелился предложить.

Эвб. — Я не могу заставить ваши представления совпадать с тем, что я привык считать смыслом Священного Писания. Вы допускаете, что все, принадлежащее материальной жизни, зависит от организации тела, и все же вы воображаете дух после смерти облеченным в новое тело; и в системе наград и наказаний это тело становится счастливым или несчастным за действия, совершенные другой и исчезнувшей структурой. Особая организация может побуждать к неправильному и аморальному удовлетворению; мне не кажется, согласно принципам вечной справедливости, что тело воскресения должно быть наказано за преступления, зависящие от строения, ныне растворенного и разрушенного.

Незнакомец. — Нет ничего более абсурдного, я могу сказать, более нечестивого, чем человеку, чей взор окружен густыми туманами чувств, рассуждать о декретах вечной справедливости. Вы принимаете здесь тот же ограниченный взгляд, который вы приняли, рассуждая против неразрушимости чувствительного принципа в человеке из кажущегося деления живого принципа у полипа, не вспоминая, что доказать, что качество может быть увеличено или возвышено, не значит доказать, что оно может быть уничтожено. Если существует, в чем, я думаю, нельзя сомневаться, сознание добра и зла, постоянно принадлежащее чувствительному принципу в человеке, то награды и наказания естественно принадлежат актам этого сознания, послушанию или непослушанию; и неразрушимость чувствительного существа необходима для декретов вечной справедливости. С вашей точки зрения, даже в этой жизни справедливые наказания за преступления были бы почти невозможны; ибо материалы, из которых состоят человеческие существа, быстро меняются, и через несколько лет, вероятно, не остается ни атома первоначальной структуры, однако даже материалист вынужден в старости нести покаяние за грехи своей юности и не жалуется на несправедливость своего дряхлого тела, полностью измененного и сделанного жестким временем, страдающего за невоздержанность своего юного гибкого строения. По моей идее, совесть — это каркас ума, приспособленный для его испытания в смертности. И это в точном соответствии с основами нашей религии, Божественное происхождение которой отмечено не менее ее историей, чем ее гармонией с принципами нашей природы. Послушание ее заповедям не только готовит к лучшему состоянию существования в другом мире, но и рассчитано на то, чтобы сделать нас счастливыми здесь. Нас постоянно учат отрекаться от чувственных удовольствий и эгоистических удовлетворений, забывать наше тело и чувственные органы, связывать наши удовольствия с умом, фиксировать наши привязанности на великом идеальном обобщении интеллекта в одном Верховном Существе. И то, что мы способны сформировать для себя несовершенное представление даже о бесконечном уме, является, я думаю, сильной презумпцией нашего собственного бессмертия и той отчетливой связи, которую наше конечное знание имеет с вечной мудростью.

Фил. — Мне нравятся ваши взгляды; они совпадают с теми, что я сформировал в то время, когда мое воображение было занято видением Колизея, которое я повторил вам, и не находятся в противоречии с мнениями, которые хладнокровное суждение и здравая и смиренная вера Амброзио побудили меня с тех пор принять. Учение материалистов всегда, даже в моей юности, было холодным, тяжелым, скучным и невыносимым для меня учением и неизбежно ведущим к атеизму. Когда я с отвращением слышал в анатомических театрах план физиолога о постепенном наслоении материи и ее наделении раздражимостью, созревании в чувствительность и приобретении таких органов, какие были необходимы, собственными присущими ей силами, и, наконец, восхождении к интеллектуальному существованию, прогулка по зеленым полям или лесам по берегам рек возвращала мои чувства от природы к Богу; я видел во всех силах материи инструменты Божества; солнечные лучи, дыхание зефира пробуждали анимацию в формах, подготовленных Божественным разумом для ее принятия; бесчувственное семя, дремлющее яйцо, которые должны были быть оживлены, казались, как и новорожденное животное, произведениями Божественного ума; я видел любовь как творческий принцип в материальном мире, и эту любовь только как Божественный атрибут. Затем мой собственный ум, я чувствовал, был связан с новыми ощущениями и неопределенными надеждами, жаждой бессмертия; великие имена других эпох и далеких народов казались мне все еще живущими вокруг меня; и даже в погребальных памятниках героических и великих я видел, так сказать, декрет неразрушимости ума. Эти чувства, хотя обычно считаются поэтическими, все же, я думаю, предлагают здравый философский аргумент в пользу бессмертия души. Во всех привычках и инстинктах молодых животных их чувства или движения могут быть прослежены в тесной связи с их улучшенным совершенным состоянием; их игры всегда имеют сходство с их способами охоты или добывания пищи, и молодые птицы, даже в гнезде, проявляют признаки нежности, которые, когда их строение развито, становятся знаками действий, необходимых для размножения и сохранения вида. Стремление к славе, к чести, к бессмертной известности и к постоянному знанию, столь обычное у молодых людей с хорошо сложенными умами, не может, я думаю, быть ничем иным, как симптомами бесконечной и прогрессивной природы интеллекта — надеждами, которые, поскольку они не могут быть удовлетворены здесь, принадлежат складу ума, подходящему для более благородного состояния существования.

Незнакомец. — Религия, будь то естественная или открытая, всегда имеет одинаковое благотворное влияние на ум. В юности, в здоровье и процветании она пробуждает чувства благодарности и возвышенной любви и очищает в то же время, что и возвышает; но именно в несчастье, в болезни, в старости ее эффекты ощущаются наиболее истинно и благотворно; когда подчинение в вере и смиренное доверие к Божественной воле из обязанностей становятся удовольствиями, неувядающими источниками утешения; тогда она создает силы, которые считались угасшими, и придает свежесть уму, который, как предполагалось, ушел навсегда, но который теперь обновлен как бессмертная надежда; тогда она — Фарос, направляющий мореплавателя, бросаемого волнами, к его дому, как спокойные и красивые тихие бассейны или фьорды, окруженные безмятежными рощами и пасторальными лугами, для норвежского лоцмана, спасающегося от сильного шторма в северном море, или как зеленое и росистое место, бьющее фонтанами, для изнуренного и жаждущего путника посреди пустыни. Ее влияние переживает все земные наслаждения и становится сильнее по мере того, как органы разрушаются и строение распадается; она является той вечерней звездой света на горизонте жизни, которая, мы уверены, станет в другое время утренней звездой, и она бросает свое сияние сквозь мрак и тень смерти.

ДИАЛОГ ПЯТЫЙ. ХИМИЧЕСКИЙ ФИЛОСОФ.

Я стал религиозным благодаря беседам Амброзио в Италии; моя вера была укреплена и возвышена мнениями Незнакомца, к которому я питал не просто то почтение, которое пробуждается возвышенными талантами, но сильную привязанность, основанную на существенном благе сохранения моей жизни благодаря ему. Я осмелился вечером после нашего визита в пещеру Адельсберг задать ему несколько вопросов, касающихся его истории и приключений. Он сказал: «Попытка дать вам какое-либо представление о формировании моего характера привела бы меня к истории моей юности, которая почти приближается к сказке о романтике. Источник той малой информации и интеллекта, которыми я обладаю, я должен отнести к беспокойной активности духа, любви к славе, которая всегда принадлежала моему детству, и чувствительности, легко возбудимой и нелегко побеждаемой. Мое происхождение было скромным, однако я могу верить в традиционную историю моей бабушки по отцовской линии, что происхождение нашей семьи было из старого норманнского рода; я основываю это убеждение на определенных чувствах, которые я могу отнести только к наследственному источнику, гордости приличия, такту и утонченности даже в мальчишестве, которые противоречат идее происхождения из расы крестьян. Случай открыл мне в ранней юности философскую карьеру, которую я преследовал с успехом. В зрелости фортуна улыбнулась мне и сделала меня независимым; тогда я действительно стал философом и продолжил свои путешествия с целью обучения себя и принесения пользы человечеству. Я видел большинство частей Европы и беседовал, я полагаю, со всеми выдающимися людьми науки, принадлежащими им. Моя жизнь была не похожа на жизнь древних греческих мудрецов. Я добавил кое-что к количеству человеческих знаний, и я стремился добавить что-то к количеству человеческого счастья. В ранней жизни я был скептиком; я информировал вас, как я стал верующим, и я постоянно благословляю Верховный Интеллект за милость некоторых проблесков Божественного света, которые были дарованы мне в этом нашем состоянии тьмы и сомнения».

Фил. — Я удивлен, что с вашими способностями вы не вступили на профессиональную карьеру ни в праве, ни в политике; вы получили бы высочайшие почести и отличия.

Незнакомец. — Для меня никогда не было более высокого источника чести или отличия, чем тот, что связан с успехами в науке. Я не обладал достаточным количеством орла в своем характере, чтобы совершить прямой полет к высочайшим высотам в социальном мире, и я, конечно, никогда не стремился достичь этих высот, используя ползающие силы рептилии, которая при восхождении обычно выбирает самый грязный путь, потому что он самый легкий.

Эвб. — Я часто удивлялся, что люди состояния и ранга не применяют себя больше к философским занятиям; они предлагают восхитительную и завидную дорогу к отличию, основанную на благословениях и благах, дарованных нашим ближним; они не поставляют тех же источников временной популярности, что успехи в сенате или в суде, но слава, проистекающая из них, постоянна и независима от вульгарного вкуса или каприза. Оглядываясь на историю последних пяти царствований в Англии, мы находим Бойлей, Кавендишей и Говардов, которые сделали эти великие имена более прославленными своими научными почестями; но мы можем тщетно искать аристократию сейчас для философов, и есть очень немногие лица, которые преследуют науку с истинным достоинством; она преследуется больше как связанная с объектами прибыли, чем объектами славы, и есть пятьдесят человек, которые берут патенты на предполагаемые изобретения, на одного, который делает реальное открытие.

Фил. — Информация, которую мы уже получили от вас, доказывает мне, что химия была вашим любимым занятием. Я удивлен этим. Высшая математика и чистая физика кажутся мне предлагающими гораздо более благородные объекты созерцания и поля открытий, и, практически рассматриваемые, результаты химика гораздо более скромны, принадлежащие главным образом аптекарской лавке и кухне.

Эвб. — Я чувствую себя склонным присоединиться к вам в нападении на это любимое занятие нашего друга, но только чтобы спровоцировать его защитить его. Я хочу, чтобы наша атака побудила его защитить свою науку, и чтобы мы могли насладиться небольшим спортом литературных гладиаторов, по крайней мере, чтобы вызвать его мастерство и пробудить его красноречие.

Незнакомец. — Я не возражаю. Пусть будет честная дискуссия; помните, мы сражаемся только на рапирах, и кончик моей будет покрыт бархатом. В вашей атаке на химию, Филалет, вы ограничили ее использование аптекарской лавкой и кухней. Первое — это двусмысленное использование; вводя ее в кухню, вы делаете ее искусством, фундаментальным для всех остальных. Но если то, что вы заявили, действительно должно было быть серьезным, оно не заслуживало бы ответа; поскольку это в простой игривости, оно не будет выброшено. Мне не хватает красноречия, однако, чтобы украсить мой предмет, все же он достаточно захватывающий, чтобы даже пробудить чувство. Люди в целом смотрят на великолепное здание цивилизованного общества как на результат накопленного труда, изобретательности и предприимчивости человека в течение долгого хода веков, не пытаясь определить, что было обязано различным отраслям человеческой индустрии и науки; и обычно приписывают политикам, государственным деятелям и воинам гораздо большую долю, чем действительно принадлежит им в работе: то, что они сделали, в действительности мало. Начало цивилизации — это открытие некоторых полезных искусств, посредством которых люди приобретают собственность, комфорт или роскошь. Необходимость или желание сохранить их ведет к законам и социальным институтам. Открытие особых искусств дает превосходство конкретным нациям; и любовь к власти побуждает их использовать это превосходство для подчинения других наций, которые изучают их искусства и в конечном счете принимают их манеры; так что в действительности происхождение, а также прогресс и улучшение гражданского общества основаны на механических и химических изобретениях. Ни один народ никогда не достигал какой-либо степени совершенства в своих институтах, который не обладал бы в высокой степени полезными и изысканными искусствами. Сравнение дикого и цивилизованного человека, по сути, демонстрирует триумф химической и механической философии как причин не только физического, но в конечном счете даже морального улучшения. Посмотрите на состояние человека в самом низком состоянии, в котором мы знакомы с ним. Возьмите уроженца Новой Голландии, продвинувшегося лишь на несколько шагов выше животного творения, и это главным образом благодаря использованию огня; голого, защищающегося от диких зверей или убивающего их для пищи только оружием, сделанным из дерева, закаленного в огне, или заостренного камнями или рыбьими костями; живущего только в норах, вырытых из земли, или в хижинах, грубо построенных из нескольких веток деревьев, покрытых травой; не имеющего приближения к наслаждению роскошью или даже комфортом; неспособного обеспечить свои самые насущные потребности; имеющего язык едва членораздельный, относящийся только к великим объектам природы, или к своим самым насущным потребностям или желаниям, и живущего в одиночестве или в отдельных семьях, незнакомого с религией, правительством или законами, подчиненного милости природы или элементов. Как отличается человек в своем высшем состоянии культивации; каждая часть его тела покрыта продуктами различных химических и механических искусств, сделанными не только полезными в защите его от непогоды сезонов, но объединенными в формы красоты и разнообразия; создающими из пыли земной из глины под его ногами инструменты пользы и украшения; извлекающими металлы из грубой руды и придающими им сотню различных форм для тысячи различных целей; выбирающими и улучшающими растительные продукты, которыми он покрывает землю; не только подчиняющими, но приручающими и одомашнивающими самых диких, самых быстрых и самых сильных обитателей леса, горы и воздуха; заставляющими ветры нести его на каждой части необъятного океана; и принуждающими элементы воздуха, воды и даже огня, как бы, работать на него; концентрирующими в малом пространстве материалы, которые действуют как удар молнии, и направляющими их энергии так, чтобы разрушать на огромных расстояниях; взрывающими скалу, удаляющими гору, несущими воду из долины на холм; увековечивающими мысль в неистребимых словах, делающими бессмертным усилие гения и представляющими их как общую собственность всем пробуждающимся умам, становящимися, как бы, истинным образом божественного интеллекта, принимающим и дарующим дыхание жизни во влиянии цивилизации.

Эвб. — Действительно, вы находитесь в поэтическом, а не химическом кресле, или скорее на треножнике. Мы требуем от вас некоторой точности деталей, некоторой минутной информации, некоторых доказательств того, что вы утверждаете. То, что вы приписываете химическим и механическим искусствам, мы могли бы с той же уместностью приписать изящным искусствам, письмам, политическому улучшению и тем изобретениям, покровителями которых являются Минерва и Аполлон, а не Вулкан.

Незнакомец. — Я буду более подробным. Вы позволите, что превращение кож в нерастворимые в воде путем соединения с ними вяжущего принципа определенных растений является химическим изобретением, и что без кожи наши ботинки, наши кареты, наши экипажи были бы очень плохо сделаны; вы позволите мне сказать, что отбеливание и окрашивание шерсти и шелка, хлопка и льна являются химическими процессами, и что превращение их в различную одежду является механическим изобретением; что работа с железом, медью, оловом и свинцом и другими металлами и соединение их в различные сплавы, посредством которых делаются почти все инструменты, необходимые для токаря, столяра, каменщика, кораблестроителя и кузнеца, являются химическими изобретениями; даже пресс, влиянию которого я склонен приписать столько, сколько вы можете сделать, не мог бы существовать в каком-либо состоянии совершенства без металлического сплава; соединение щелочи и песка и определенных глин и кремней вместе для формирования стекла и фарфора является химическим процессом; цвета, которые художник использует для создания подобий природных объектов или для создания комбинаций более красивых, чем когда-либо существовали в Природе, получены из химии; короче говоря, в каждой отрасли обычных и изящных искусств, в каждом департаменте человеческой индустрии влияние этой науки ощущается, и мы можем найти в басне о Прометее, берущем пламя с небес, чтобы оживить своего человека из глины, эмблему эффектов огня в его применении к химическим целям в создании активности и почти жизни гражданского общества.

Фил. — Мне кажется, что вы приписываете науке то, что во многих случаях было результатом случайности. Процессы большинства полезных искусств, которые вы называете химическими, были изобретены и улучшены без каких-либо изысканных взглядов, без какой-либо общей системы знаний. Лукреций приписывает случайности открытие плавления металлов; человек, касаясь моллюска, замечает, что он испускает пурпурную жидкость как краситель, отсюда тирский пурпур; замечено, что глина затвердевает в огне, и отсюда изобретение кирпичей, что едва ли могло не привести в конечном счете к открытию фарфора; даже стекло, самое совершенное и красивое из тех производств, которые вы называете химическими, как говорят, было открыто случайно; Теофраст утверждает, что некоторые купцы, которые готовили на кусках соды или натрона, около устья реки Бел, заметили, что твердое и стекловидное вещество образовалось там, где расплавленный натрон стекал в песок.

Неизвестный. — Я охотно соглашусь с тем, что случай сыграл в возникновении искусств не меньшую роль, чем в прогрессе наук. Однако именно благодаря научным процессам и экспериментам эти случайные результаты стали действительно применимы для нужд повседневной жизни. Кроме того, требуется определенная степень знаний и научного синтеза, чтобы понять и ухватиться за факты, порожденные случаем. Несомненно, при любом горении щелочные вещества и песок сплавляются вместе, а глина твердеет; и все же в течение веков после открытия огня стекло и фарфор оставались неизвестными, пока некоторые гениальные люди не воспользовались научным синтезом, который часто наблюдали, но никогда не применяли. Праздность умов, которые никогда ничего не предпринимают, а если бы и предприняли, то, вероятно, не преуспели бы, склонна приписывать случаю то, что принадлежит гению. Подобные люди иногда говорят, что открытие закона тяготения произошло благодаря случаю: и рассказывают нелепую историю о падающем яблоке как причине этого открытия. С таким же успехом можно было бы предположить, что изобретение флюксий, архитектурные чудеса купола собора Святого Петра или чудеса искусства — «Святой Иоанн» Рафаэля или «Аполлон Бельведерский» — обязаны своим появлением случайным сочетаниям. В развитии искусства, от его грубейшего до более совершенного состояния, весь процесс зависит от экспериментов. Наука, по сути, есть не что иное, как усовершенствованный здравый смысл, использующий уже известные факты для приобретения новых. Известно, что желтые глины при обжиге краснеют; известковая земля делает кремень плавким — люди, совершенствовавшие гончарное дело, делали свой выбор соответственно. Железо было открыто по меньшей мере за тысячу лет до того, как его научились делать ковким; и, судя по тому, что говорит об этом открытии Геродот, нет сомнений, что оно было развито ученым мастером по металлу. Витрувий сообщает нам, что церулеум, краска из меди, существующая в совершенстве во всех старых картинах греков и римлян и на египетских мумиях, был открыт египетским царем; поэтому есть все основания полагать, что это был не результат случайного сочетания, а экспериментов, направленных на создание или улучшение красок. Среди античных философов многие открытия приписываются Демокриту и Анаксагору; а если говорить о химических искусствах, то одно лишь описание изобретений Архимеда, сделанное Плутархом, показывает, как велико влияние науки в создании силы. В наше время рафинирование сахара, приготовление селитры, производство кислот, солей и т. д. — все это результаты чистой химии. Возьмем для примера порошок: никто, кроме человека, бесконечно разнообразящего свои процессы и руководствующегося аналогией, не мог бы сделать такое открытие. Загляните в книги алхимиков, и можно составить некоторое представление о результатах экспериментов. Правда, эти люди руководствовались ложными взглядами, но они проводили полезнейшие исследования; и лорд Бэкон справедливо сравнил их с земледельцем, который, разыскивая воображаемое сокровище, удобрял почву. Их можно также сравнить с людьми, которые, ища золото, обнаруживают фрагменты прекрасных статуй, которые по отдельности не имеют ценности и кажутся малоценными тем, кто их нашел; но которые, будучи отобранными и собранными художниками, а их недостающие части восполненными, оказываются удивительно совершенными и достойными сохранения. Посмотрите на прогресс искусств с тех пор, как они были озарены системой науки, и заметьте, с какой быстротой они продвинулись. Далее, паровая машина в своем грубейшем виде была результатом химического эксперимента; в своем усовершенствованном состоянии она потребовала сочетания всех самых сокровенных принципов химии и механики, и тот выдающийся философ, который дал этот чудесный инструмент силы гражданскому обществу, был приведен к великим улучшениям, которые он сделал, открытиями родственного гения о теплоте, поглощаемой при превращении воды в пар, и о теплоте, выделяемой при превращении пара в воду. Даже самый поверхностный наблюдатель должен признать в этом случае триумф науки, ибо какой удивительный импульс это изобретение дало прогрессу искусств и мануфактур в нашей стране, насколько оно уменьшило труд, насколько увеличило реальную силу страны! Действуя, так сказать, тысячью рук, оно умножило наше активное население; и, получая элементы своей активности из недр земли, оно выполняет операции, которые прежде были мучительными, обременительными и вредными для рабочих, с регулярностью и постоянством, и придает уверенность и точность усилиям производителя. И изобретения, связанные с паровой машиной, в то же время, когда они значительно уменьшили физический труд, способствовали увеличению силы ума и интеллектуальных ресурсов. Адам Смит справедливо замечает, что мануфактурщики всегда изобретательнее земледельцев; и мануфактурщики, использующие машины, вероятно, всегда будут более изобретательны, чем ремесленники. Вы говорили о фарфоре как о результате случая; улучшения, изобретенные в этой стране, так же как и те, что были сделаны в Германии и Франции, были целиком результатом химических экспериментов; Дрезденская и Севрская мануфактуры были делом рук ученых, и именно благодаря умножению своих химических исследований Веджвуд смог производить по столь дешевой цене те прекрасные имитации, которые, превосходя античные вазы в прочности и совершенстве материала, равняются им в элегантности, разнообразии и изящном расположении форм. В другой области использование электрического проводника было чистым научным синтезом, и возвышенность открытия американского философа была равна лишь счастливому применению, которое он немедленно нашел ему. В наши времена было бы легко указать на многочисленные примеры, в которых великие улучшения и благотворные результаты, связанные с комфортом, счастьем и даже жизнью наших ближних, были следствием научных сочетаний; но я не могу сделать этого, не становясь судьей работ философов, которые еще живы, чьи исследования известны, чьи труды уважаемы и которые получат от потомков похвалы, которые их современники едва осмеливаются воздать им.

Эвбат. — Мы признаем, что вы показали во многих случаях полезность научных исследований в связи с прогрессом полезных искусств. Но в целом принципы химии соблюдаются, а серии экспериментов проводятся без всякого прицела на полезность; и поднимается большой шум, если открыт новый металл или новое вещество, или если становится известным какой-то отвлеченный закон, относящийся к явлениям природы; однако среди множества новых веществ немногие были применены даже к какому-либо пустяковому делу, а большинство не нашло применения вовсе. И что касается общих взглядов на науку, было бы трудно показать, что какое-либо реальное благо проистекло из их открытия или расширения. Не добавляет достоинства занятию тот факт, что те лица, которые следовали ему ради прибыли, были действительно наиболее полезны, и что простой ремесленник или химический мануфактурщик сделал для общества больше, чем химик-философ. Кроме того, мне всегда казалось, что в природе этой науки — поощрять посредственность и придавать значение незначительным вещам; очень незначительные химические труды, по-видимому, дают людям право на звание философа — растворить несколько крупинок мела в кислоте, показать, что очень бесполезный камень содержит определенные известные ингредиенты, или что красящее вещество цветка растворимо в кислоте, а не в щелочи, считается некоторыми основанием для химической знаменитости. Я однажды начал посещать курс химических лекций и читать журналы, содержащие эфемерные произведения этой науки; я был неудовлетворен характером доказательств, которые профессор принимал в своих демонстрациях, и испытывал отвращение к ряду наблюдений и экспериментов, которые выдвигались в одном месяце, чтобы быть опровергнутыми в следующем. В ноябре была зингеберическая кислота, которая в январе оказалась несуществующей; в один год была растительная кислота, которая в следующий оказалась той же самой, что была известна тридцать лет назад; сегодня человека прославляли за то, что он открыл новый металл или новую щелочь, и они процветали, как сцены в новой пантомиме, только чтобы исчезнуть. Затем, главной целью сотни бездельников в науке, казалось, было уничтожение репутации трех или четырех великих людей, чьи труды были действительно полезны и имели в себе нечто достойное. И, поскольку не хватало пустяковых результатов или ложных экспериментов, чтобы заполнить страницы ежемесячных журналов, недостаток восполнялся какими-то сырыми теориями или домыслами неизвестных лиц, или какой-то неосмотрительной критикой или пристрастной похвалой редактора.

Неизвестный. — Я отрицаю in toto точность того, что вы выдвигаете. Я уже показал, что настоящие философы, не работая ради прибыли, сделали многое своими собственными изобретениями для полезных искусств; и среди открытых новых веществ многие имели немедленное и очень важное применение. Хлор, или оксимуриатический газ Шееле, был едва известен, прежде чем Бертолле применил его для отбеливания; едва был открыт муриатический кислотный газ Пристли, как Гито де Морво использовал его для уничтожения заразы. Рассмотрите разнообразные и многообразные применения платины, которая обязана своим существованием как полезный металл исключительно трудам выдающегося химика-философа; посмотрите на прекрасный желтый цвет, даваемый одним из новых металлов, хромом; рассмотрите медицинские эффекты йода при некоторых из самых мучительных и отвратительных болезней, свойственных человеческой природе, и вспомните, как мало времени прошло с тех пор, как начались исследования по применению новых веществ. Кроме того, механический или химический мануфактурщик редко открывал что-либо; он лишь применял то, что сделал известным философ, он лишь работал с материалами, предоставленными ему. У нас нет истории того, каким образом железо было сделано ковким; но мы знаем, что платина могла быть обработана только человеком с самыми утонченными химическими ресурсами, который проводил умноженные эксперименты над ней, руководствуясь самыми изобретательными и глубокими взглядами. Но, отбросив всю обычную полезность, все вульгарные применения, есть нечто в знании и понимании действия Природы, некоторое удовольствие в созерцании порядка и гармонии расположения, принадлежащих земной системе вещей. Нет абсолютной полезности в поэзии, но она доставляет удовольствие, облагораживает и возвышает ум. Философские занятия также имеют благородное и независимое применение такого рода, и предлагается двойная причина для их преследования, ибо в то время как в своих возвышенных размышлениях они достигают небес, в своем применении они принадлежат земле; в то время как они возвышают интеллект, они обеспечивают пищу для наших общих потребностей, а также служат благороднейшим аппетитам и самым возвышенным взглядам, принадлежащим нашей природе. Результаты этой науки не похожи на храмы древних, в которых помещались статуи богов, где возносились курения и совершались жертвоприношения и которые представлялись на поклонение толпе, основанной на суеверных чувствах; но они скорее похожи на дворцы современников, которыми нужно восхищаться и пользоваться, и где статуи, которые у древних вызывали чувства обожания и трепета, теперь производят лишь чувства удовольствия и удовлетворяют утонченный вкус. Это, безусловно, чистое наслаждение — знать, как и какими процессами эта земля облекается в зелень и жизнь, как образуются облака, туманы и дождь, что вызывает все изменения этой земной системы вещей и какими божественными законами сохраняется порядок среди кажущегося хаоса. Это возвышенное занятие — исследовать причину бури и вулкана и указывать на их использование в экономии вещей, низводить молнию с облаков и делать ее подчиненной нашим экспериментам, создавать, так сказать, микрокосм в лаборатории искусства и измерять и взвешивать те невидимые атомы, которые своими движениями и изменениями согласно законам, запечатленным на них Божественным Разумом, составляют вселенную вещей. Истинный химик-философ видит благо во всех разнообразных формах внешнего мира. Пока он исследует действия бесконечной силы, направляемой бесконечной мудростью, все низкие предрассудки, все подлые суеверия исчезают из его ума. Он видит человека атомом среди атомов, зафиксированным на точке в пространстве, и все же модифицирующим законы, которые окружают его, понимая их, и обретающим, так сказать, своего рода господство над временем и империю в материальном пространстве, и проявляющим в бесконечно малом масштабе силу, кажущуюся своего рода тенью или отражением творческой энергии, что дает ему право на отличие быть созданным по образу Божьему и одушевленным искрой Божественного Разума. В то время как химические занятия возвышают понимание, они не подавляют воображение и не ослабляют подлинное чувство; в то время как они придают уму привычки точности, обязывая его обращать внимание на факты, они также расширяют его аналогии, и, хотя они знакомы с минутными формами вещей, их конечной целью являются великие и великолепные объекты Природы. Они рассматривают формирование кристалла, структуру гальки, природу глины или земли; и они применяют к причинам разнообразия наших горных цепей, явлениям ветров, гроз, метеоров, землетрясений, вулканов и всех тех явлений, которые предлагают самые поразительные образы поэту и художнику. Они поддерживают ту неугасимую жажду знаний, которая является одной из величайших характеристик нашей природы, ибо каждое открытие открывает новое поле для исследования фактов, показывает нам несовершенство наших теорий. Справедливо было сказано, что чем больше круг света, тем больше граница тьмы, которой он окружен. Это строго применимо к химическим изысканиям, и поэтому они удивительно подходят к прогрессивной природе человеческого интеллекта, который своими возрастающими усилиями приобрести более высокий вид мудрости и состояние, в котором истина полностью и ярко открыта, кажется, так сказать, демонстрирующим свое первородство к бессмертию.

Эвбат. — Я рад, что наша оппозиция привела вас к столь полному оправданию вашей любимой науки. Мне не нужно дальнейших доказательств ее полезности. Я сожалею, что раньше не сделал ее особым объектом изучения.

Фил. — Поскольку наш друг так полно убедил нас в важности химии, я надеюсь, что он снизойдет до некоторых подробностей относительно ее реальной природы, ее объектов, ее инструментов. Я бы охотно получил определение химии и некоторое представление о квалификации, необходимой, чтобы стать химиком, и об аппаратуре, существенной для понимания того, что уже было сделано в науке, и для продолжения новых изысканий.

Неизвестный. — Нет ничего труднее хорошего определения, ибо едва ли возможно выразить в нескольких словах отвлеченный взгляд на бесконечное разнообразие фактов. Доктор Блэк определил химию как науку, которая рассматривает изменения, производимые в телах движениями их конечных частиц или атомов, но это определение гипотетично, ибо конечные частицы или атомы — лишь создания воображения. Я дам вам определение, которое будет иметь достоинство новизны и которое, вероятно, является общим в своем применении. Химия относится к тем операциям, посредством которых изменяется интимная природа тел или посредством которых они приобретают новые свойства. Это определение будет применимо не только к эффектам смеси, но и к явлениям электричества, и, короче говоря, ко всем изменениям, которые не зависят просто от движения или деления масс материи. Как бы трудно ни было дать вам определение химии, еще труднее дать вам детали всех качеств, необходимых для химика-философа. Я не назову столько, сколько Атеней назвал для повара, который, по его словам, должен быть математиком, теоретическим музыкантом, естествоиспытателем, естествоиспытателем и т. д., хотя у вас была склонность только что сделать химию лишь подчиненной нуждам кухни. Но я серьезно упомяну некоторые из исследований, фундаментальных для высших отделов этой науки; человек может быть хорошим практическим химиком, возможно, не обладая ими, но он никогда не сможет стать великим химиком-философом. Человек, который желает понять высшие отделы химии или преследовать их в их наиболее интересных отношениях к экономии Природы, должен быть хорошо подготовлен в элементарной математике; ему чаще придется обращаться к арифметике, чем к алгебре, и к алгебре, чем к геометрии. Но все эти науки оказывают свою помощь химии; арифметика — в определении пропорций аналитических результатов и относительных весов элементов тел; алгебра — в установлении законов давления упругих жидкостей, силы пара в зависимости от температуры и эффектов масс и поверхностей на передачу и излучение тепла; применения геометрии в основном ограничены определением кристаллических форм тел, которые составляют наиболее важный тип их природы и часто предлагают полезные намеки для аналитических исследований относительно их состава. Первые принципы натурфилософии или общей физики не должны быть совершенно неизвестны химику. Поскольку наиболее активными агентами являются жидкости, упругие жидкости, тепло, свет и электричество, он должен иметь общее знание механики, гидродинамики, пневматики, оптики и электричества. Латынь и греческий среди мертвых и французский среди современных языков необходимы, и, как наиболее важные после французского, немецкий и итальянский. В естественной истории и в литературе то, что принадлежит к либеральному образованию, такому как образование наших университетов, — это все, что требуется; действительно, молодой человек, который выполнил обычный курс университетских исследований, которые считаются подходящими для обычной жизни и для утонченного общества, имеет все предварительные знания, необходимые для начала изучения химии. Аппаратура, существенная для современного химика-философа, гораздо менее громоздка и дорога, чем та, что использовалась древними. Воздушный насос, электрическая машина, вольтов столб (все из которых могут быть в малом масштабе), аппарат для паяльной трубки, мехи и горн, ртутный и водогазовый аппарат, чашки и тазы из платины и стекла, а также обычные реагенты химии — вот что требуется. Все инструменты, абсолютно необходимые, могут быть перенесены в небольшом сундуке, и некоторые из лучших и самых утонченных исследований современных химиков были сделаны с помощью аппаратуры, которая могла бы с легкостью поместиться в небольшой дорожной карете, и стоимость которой составляет всего несколько фунтов. Легкость, с которой проводятся химические изыскания, и простота аппаратуры предлагают дополнительные причины, к тем, что я уже дал, для преследования этой науки. Она не вредна для здоровья; современный химик не похож на древнего, который проводил большую часть своего времени, подвергаясь воздействию тепла и дыма печи и нездоровых паров кислот и щелочей и других менструаций, которых для одного эксперимента он потреблял несколько фунтов. Его процессы могут проводиться в гостиной, и некоторые из них не менее красивы по внешнему виду, чем удовлетворительны по своим результатам. Было сказано автором, принадлежащим к прошлому веку, об алхимии: «что ее начало было обманом, ее прогресс — трудом, а ее конец — нищенством». О современной химии можно сказать, что ее начало — удовольствие, ее прогресс — знание, а ее объекты — истина и полезность. Я говорил о научных достижениях, необходимых для химика-философа; я скажу несколько слов об интеллектуальных качествах, необходимых для открытия или для продвижения науки. Среди них терпение, прилежание и аккуратность в манипуляции, а также точность и тщательность в наблюдении и регистрации явлений, которые происходят, являются существенными. Твердая рука и быстрый глаз — самые полезные вспомогательные средства; но было очень мало великих химиков, которые сохранили эти преимущества на всю жизнь; ибо дело лаборатории часто является службой опасности, и элементы, подобно строптивым духам романтики, хотя и являются послушным рабом мага, все же иногда ускользают от влияния его талисмана и подвергают опасности его особу. Однако и руки, и глаза других могут иногда с выгодой использоваться. Повторяя часто процесс или наблюдение, ошибки, связанные с поспешными операциями или несовершенными взглядами, уничтожаются; и, при условии, что у помощника нет собственных предвзятых мнений и он не знает цели своего работодателя при проведении эксперимента, его простое и голое описание фактов часто будет лучшим основанием для мнения. Что касается высших качеств интеллекта, необходимых для понимания и развития общих законов науки, те же таланты, я полагаю, требуются, как и для достижения прогресса в каждой другой области человеческого знания; мне не нужно быть очень подробным. Воображение должно быть активным и блестящим в поиске аналогий; однако полностью под влиянием суждения при их применении. Память должна быть обширной и глубокой; скорее, однако, вызывая общие взгляды на вещи, чем минутные поезда мыслей. Ум не должен быть, как энциклопедия, бременем знаний, а скорее критическим словарем, который изобилует общностями и указывает, где можно получить более подробную информацию. Детализируя результаты экспериментов и отдавая их миру, химик-философ должен принять самый простой стиль и манеру; он избежит всех украшений как чего-то вредного для своего предмета и должен помнить высказывание первого короля Великобритании относительно проповеди, которая была отличной по доктрине, но перегруженной поэтическими аллюзиями и образным языком, «что тропы и метафоры оратора были как блестящие полевые цветы на поле кукурузы — очень красивые, но которые очень сильно вредили кукурузе». Объявляя даже самые великие и самые важные открытия, истинный философ будет сообщать свои детали со скромностью и сдержанностью; он скорее будет полезным слугой публики, выносящим свет из-под своего плаща, когда он нужен во тьме, чем шарлатаном, демонстрирующим фейерверки и имеющим трубача, чтобы объявить об их великолепии. Я вижу, вы улыбаетесь и думаете, что то, что я говорю, в плохом вкусе; тем не менее, я спровоцирую ваши улыбки еще больше, сказав слово или два о его других моральных качествах. Что он должен быть смиренным, вы охотно согласитесь, и прилежным искателем истины, и не отвлекаться от этого великого объекта любовью к преходящей славе или временной популярности, глядя скорее на мнение веков, чем на мнение дня, и стремясь быть запомненным и названным скорее в эпохах историков, чем в колонках газетных писателей или журналистов. Он должен походить на современных геометров в величии своих взглядов и глубине своих исследований, и на древних алхимиков в прилежании и благочестии. Я не имею в виду, что он должен прикреплять письменные молитвы и надписи рекомендаций своих процессов Провидению, как это было обычаем Питера Вулфа, который был жив в мои ранние дни, но его ум должен всегда быть бодрствующим к религиозному чувству, и, созерцая разнообразие и красоту внешнего мира и развивая его научные чудеса, он всегда будет ссылаться на ту бесконечную мудрость, благодаря чьей благости ему позволено наслаждаться знанием; и, становясь мудрее, он станет лучше, он поднимется сразу в масштабе интеллектуального и морального существования, его возросшая проницательность будет подчинена более возвышенной вере, и по мере того, как завеса становится тоньше, через которую он видит причины вещей, он будет восхищаться больше яркостью божественного света, которым они делаются видимыми.

ДИАЛОГ ШЕСТОЙ. ПУЛА, ИЛИ ВРЕМЯ.

Во время нашего пребывания в Иллирии я совершил экскурсию по воде с Неизвестным, моим спасителем, ставшим теперь моим другом, и Эвбатом в Пулу, в Истрии. Мы вошли в гавань Пулы на фелюге, когда солнце садилось; и я не знаю сцены более великолепной, чем амфитеатр, видимый с моря в этом свете. Он кажется не зданием в руинах, а как бы вновь возведенным сооружением, и отражение цветов его блестящего мрамора и прекрасных форм, видимое на спокойной поверхности вод, придало ему двойной эффект — эффект славного произведения искусства и великолепной картины. Мы с удовольствием осмотрели остатки арки Августа и храм, весьма совершенные памятники имперского величия. Но великолепный экстерьер амфитеатра не гармонировал с голыми и обнаженными стенами интерьера; там не было тех прочных и грандиозных сидений из мрамора, подобных тем, что украшают амфитеатр Вероны, из чего вероятно, что вся арена и удобства для зрителей были построены из дерева. Их полное исчезновение заставило нас задуматься о причинах разрушения столь многих работ старых наций. Я сказал, в наших метафизических абстракциях мы относим изменения, разрушение материальных форм ко времени, но должны существовать физические законы в Природе, посредством которых они производятся; и я попросил нашего нового друга дать нам некоторые идеи по этому предмету в его характере химика-философа. Если человеческая наука, сказал я, открыла принцип распада вещей, возможно, что человеческое искусство может предоставить средства сохранения и даровать бессмертие некоторым из работ, которые кажутся предназначенными своей совершенностью для будущих веков.

Неизвестный. — Я охотно сообщу вам свои взгляды на действие времени, философски рассмотренное. Великий философ сказал, человек не может иным способом командовать Природой, кроме как подчиняясь ее законам; и в этих законах принцип изменения есть принцип жизни; без распада не может быть воспроизводства; и все, принадлежащее земле, будь то в ее первобытном состоянии или модифицированное человеческими руками, подчинено определенным и неизменным законам разрушения, столь же постоянным и универсальным, как те, что производят планетарные движения. Свойство, которое, насколько простирается наш опыт, универсально принадлежит материи, гравитация, является первой и самой общей причиной изменения в нашей земной системе; и, в то время как она сохраняет большую массу земного шара в равномерном состоянии, ее влияние постоянно производит изменения на поверхности. Вода, поднятая в виде пара солнечным теплом, осаждается прохладным воздухом в атмосфере; она переносится вниз гравитацией к поверхности и получает свою механическую силу от этого закона. Все, что возвышается над поверхностью силами растительной или животной жизни, или усилиями человека, гравитацией постоянно стремится к общему центру притяжения; и великая причина долговечности пирамиды выше всех других форм заключается в том, что она наиболее приспособлена противостоять силе гравитации. Арка, колонна и все перпендикулярные конструкции подвержены падению, когда происходит деградация от химических или механических причин в их нижних частях. Формы на поверхности земного шара сохраняются от влияния гравитации притяжением сцепления или химическим притяжением; но если бы их части имели свободу движения, они все были бы выровнены этой силой, гравитацией, и земной шар выглядел бы как плоский и гладкий сплюснутый сфероид, сплюснутый у полюсов. Притяжение сцепления или химическое притяжение, в своем наиболее энергичном состоянии, не подвержено разрушению гравитацией; эта сила лишь помогает действиям других причин деградации. Притяжение, любого рода, стремится, так сказать, произвести покой — своего рода вечный сон в Природе. Великая сила-антагонист — тепло. Под влиянием солнца земной шар подвергается большим вариациям температуры; добавление тепла расширяет тела, а отнятие тепла заставляет их сжиматься; из-за вариации тепла определенные виды материи делаются жидкими или упругими, и происходят изменения из жидкостей в твердые тела, или из твердых тел или жидкостей в упругие вещества, и vice versâ; и все эти явления связаны с изменениями, стремящимися к распаду или разрушению тел. Невероятно, что простое сжатие или расширение твердого тела от вычитания или добавления тепла стремится ослабить его части; но если вода существует в этих частях, то ее расширение, либо при превращении в пар, либо в лед, стремится не только уменьшить их сцепление, но и разбить их на фрагменты. Существует, вы знаете, очень замечательное свойство воды — ее расширение при охлаждении и в момент превращения в лед — и это великая причина разрушения в северных климатах; ибо там, где лед образуется в трещинах или полостях камней, или когда вода, которая проникла в цемент, замерзает, ее расширение действует с силой рычага или винта в разрушении или отделении частей тел. Механические силы воды, как дождя, града или снега, при спуске из атмосферы, не совсем без эффекта; ибо при действии на выступы твердых тел, капли воды или частицы снега, и еще более града, имеют силу абразии, и очень мягкое вещество, из-за своей массы, помогающей гравитации, может сломать гораздо более твердое. Ледник, своим движением, перетирает в порошок поверхность гранитной скалы; и альпийские потоки, которые имеют свое происхождение под ледниками, всегда мутны от разрушения скал, на которых сформирован ледник. Эффект потока в углублении своего русла объяснит механическое действие жидкой воды, хотя этот эффект бесконечно увеличен, а иногда почти полностью зависит от твердых материй, которые переносятся им. Угловой фрагмент камня в течение веков, движимый в полости скалы, делает глубокое круглое углубление и сам изнашивается в сферическую форму. Поток дождя, стекающий по стороне здания, несет с собой кремнистую пыль, или песок, или материю, которую ветер отложил там, и действует в масштабе бесконечно более мелком, но согласно тому же закону. Здания древнего Рима были подвержены не только постоянному действию дождевых потоков, или мелких потоков, производимых дождями, но даже Тибр, раздутый наводнениями Сабинских гор и Апеннин, часто входил в город, и зима редко проходит, в которую площадь Пантеона не была бы заполнена водой, и отражение купола не было бы видно в гладком озере внизу. Памятники Египта, возможно, являются самыми древними и постоянными из тех, что принадлежат земле, и в той стране дождь почти неизвестен. И все причины деградации, связанные с действием воды, действуют больше в умеренных климатах, чем в жарких, и больше всего в тех странах, где неравенства температуры наибольшие. Механические эффекты воздуха в основном заключаются в действии ветров, помогающих операции гравитации, и в абразии пылью, песком, камнями и атмосферной водой. Эти эффекты, если не считать случая здания, снесенного бурей, незаметны в дни или даже годы; однако мягкий поток воздуха, несущий кремнистый песок пустыни или пыль дороги в течение веков против лица структуры, должен в конечном итоге стремиться повредить ее, ибо при бесконечной или неограниченной продолжительности чрезвычайно малая причина произведет очень большой эффект. Механическое действие электричества очень ограничено; эффекты молнии, однако, были засвидетельствованы даже в некоторых из великих памятников древности, Колизее в Риме, например; и только в прошлом году, в сильную грозу, часть мрамора, я был проинформирован, была выбита с вершины одной из арок в этом здании, и перпендикулярная трещина сделана, в несколько футов диаметром. Но химические эффекты электричества, хотя чрезмерно медленные и постепенные, все же гораздо более эффективны в великой работе разрушения. Именно на общие химические доктрины изменений, производимых этим мощным агентом, я должен теперь направить ваше особое внимание.

Эвбат. — Не было бы рассмотрение предмета более отчетливым, а ваши объяснения явлений более простыми, если бы вы начали с разделения причин изменения на механические и химические; если бы вы сначала рассмотрели их отдельно, а затем их совместные эффекты?

Неизвестный. — Порядок, который я принял, не очень далек от этого. Но я, возможно, был неправ, рассматривая сначала действие гравитации, которая обязана почти всеми своими силами действию других причин. Вследствие вашего намека, я немного изменю свой план и рассмотрю сначала химическое действие воды, затем воздуха и, наконец, электричества. В каждом виде химического изменения участвует температура. Но если результаты вулканов и землетрясений не отнесены непосредственно к этой силе, она не имеет химического эффекта в отношении изменений, приписываемых времени, просто рассматриваемому как тепло, но ее операции, которые являются наиболее важными, принадлежащими к земному циклу изменений, смешаны с или приводят в активность действия других агентов. Одно из наиболее отчетливых и разрушительных действий воды зависит от ее растворяющих сил, которые обычно наиболее велики, когда ее температура наиболее высока. Вода способна растворять, в больших или меньших пропорциях, большинство сложных тел, и известковые и щелочные элементы камней особенно подвержены этому виду операции. Когда вода содержит в растворе углекислоту, что всегда имеет место, когда она осаждается из атмосферы, ее сила растворения карбоната извести очень сильно увеличивается, и в окрестностях больших городов, где атмосфера содержит большую пропорцию этого принципа, растворяющие силы дождя на мрамор, подверженный ему, должны быть наибольшими. Тот, кто исследует мраморные статуи в Британском музее, которые были удалены с экстерьера Парфенона, будет убежден, что они пострадали от этого действия; и эффект, отчетливый в чистой атмосфере и умеренном климате Афин, должен быть в более высоком масштабе вблизи других великих европейских городов, где потребление топлива производит углекислоту в больших количествах. Металлические вещества, такие как железо, медь, бронза, латунь, олово и свинец, существуют ли они в камнях или используются для поддержки или соединения в зданиях, подвержены коррозии водой, содержащей в растворе принципы атмосферы; и ржавчина и коррозия, которые делаются, поэтически, качествами времени, зависят от окисляющих сил воды, которая, поставляя кислород в растворенном или конденсированном состоянии, позволяет металлам образовывать новые сочетания. Все растительные вещества, подверженные воздействию воды и воздуха, подвержены распаду, и даже пар в воздухе, притягиваемый деревом, постепенно реагирует на его волокна и способствует разложению или позволяет его элементам принимать новые расположения. Вот почему ни одна из крыш древних зданий старше тысячи лет не сохранилась, если не считать тех, что построены из камня, как крыши Пантеона в Риме и гробницы Теодориха в Равенне, купол которой состоит из одного блока мрамора. Картины греческих мастеров, которые были написаны на дереве пихты или сосны Средиземноморья, также, как мы информированы Плинием, обязаны своим разрушением не изменению красок, не изменению известкового грунта, на котором они были написаны, а распаду табличек из дерева, на которых был наложен интонако или штукатурка. Среди веществ, используемых в строительстве, дерево, железо, олово и свинец наиболее подвержены распаду от действия воды, затем мрамор, когда подвергается ее влиянию в жидкой форме; латунь, медь, гранит, сиенит и порфир более долговечны. Но в камнях многое зависит от особой природы их составных частей; когда полевой шпат гранитных скал содержит мало щелочи или известковой земли, это очень постоянный камень; но когда в граните, порфире или сиените либо полевой шпат содержит много щелочной материи, либо слюда, шерл или роговая обманка много закиси железа, действие воды, содержащей кислород и углекислоту, на железистые элементы стремится произвести дезинтеграцию камня. Красный гранит, черный сиенит и красный порфир Египта, которые видны в Риме в обелисках, колоннах и саркофагах, являются одними из самых долговечных сложных камней; но серые граниты Корсики и Эльбы чрезвычайно подвержены изменению: полевой шпат содержит много щелочной материи; а слюда и шерл — много закиси железа. Замечательный пример распада гранита можно увидеть в Пизанской башне; в то время как мраморные колонны в основании остаются едва измененными, гранитные потеряли значительную часть своей поверхности, которая постоянно отпадает чешуйками и демонстрирует везде пятна от образования перекиси железа. Каолин, или глина, используемая в большинстве стран для производства тонкого фарфора или китайского фарфора, обычно производится из полевого шпата разлагающегося гранита, в котором причиной распада является растворение и отделение щелочных ингредиентов.

Эвбат. — Я видел серпентины, базальты и лавы, которые внутренне были темными и которые, по их весу, я должен предположить, должны содержать оксид железа, поверхностно коричневые или красные и разлагающиеся. Несомненно, это было от действия воды, пропитанной воздухом, на их железистые элементы.

Неизвестный. — Вы совершенно правы. Есть немного сложных камней, обладающих значительным удельным весом, которые не подвержены изменению от этой причины; и оксид железа среди металлических веществ, известных в древности, является наиболее широко распространенным в природе и наиболее связанным с изменениями, которые происходят на поверхности земного шара. Химическое действие углекислоты так сильно связано с действием воды, что едва ли возможно говорить о них отдельно, как должно быть очевидно из того, что я сказал ранее; но то же действие, которое оказывается кислотой, растворенной в воде, также оказывается ею в ее упругом состоянии, и в этом случае легкость, с которой количество изменяется, компенсирует разницу в степени конденсации. Нет оснований полагать, что азот атмосферы имеет какое-либо значительное действие в производстве изменений природы, которую мы изучаем на поверхности; водяной пар, кислород и углекислый газ, однако, постоянно находятся в комбинированной активности, и прежде всего кислород. И, в то время как вода, объединяя свои эффекты с эффектами углекислоты, стремится дезинтегрировать части камней, кислород действует на растительную материю. И этот великий химический агент одновременно необходим во всех процессах жизни и во всех процессах распада, в которых Природа, так сказать, берет обратно себе те инструменты, органы и силы, которые были на время заимствованы и использованы для цели или нужд живого принципа. Почти все, что осуществляется быстрыми сочетаниями при горении, может также осуществляться постепенно медленным поглощением кислорода; и хотя произведения животного и растительного царства гораздо более подчинены силе атмосферных агентов, чем произведения минерального царства, все же, как в примерах, которые только что были упомянуты, кислород постепенно разрушает равновесие элементов камней и стремится свести в порошок, сделать пригодными для почв даже самые твердые агрегаты, принадлежащие нашему земному шару. Электричество, как химический агент, может рассматриваться не только как непосредственно производящее бесконечное разнообразие изменений, но также как влияющее почти на все, которые происходят. Нет двух веществ на поверхности земного шара, которые не находились бы в различных электрических отношениях друг к другу; и химическое притяжение само по себе кажется особой формой проявления электрического притяжения; и везде, где атмосфера, или вода, или любая часть поверхности земли получает накопленное электричество другого рода, чем смежные поверхности, тенденция этого электричества заключается в производстве новых расположений частей этих поверхностей; таким образом, положительно наэлектризованное облако, действуя даже на большом расстоянии на увлажненный камень, стремится притянуть его кислородные, или кислотообразные, или кислотные ингредиенты, а отрицательно наэлектризованное облако имеет тот же эффект на его землистую, щелочную или металлическую материю. И тихая и медленная операция электричества гораздо более важна в экономии Природы, чем ее грандиозная и впечатляющая операция в молнии и громе. Химические действия воды и воздуха поддерживаются действиями электричества; и их совместные эффекты, объединенные с эффектами гравитации и механическими, которые я описал первыми, достаточны, чтобы объяснить результаты времени. Но физические силы Природы в производстве распада поддерживаются также определенными действиями или энергиями организованных существ. Полированная поверхность здания или статуи не успевает стать шероховатой от причин, которые были упомянуты, как семена лишайников и мхов, которые постоянно плавают в нашей атмосфере, делают ее местом покоя, растут и увеличиваются, и от их смерти, их распада и разложения производится углеродистая материя, и в конце концов формируется почва, в которой трава может закрепить свои корни. В трещинах стен, где эта почва смывается, растут даже семена деревьев, и, постепенно, по мере того, как здание становится более разрушенным, плющ и другие паразитические растения покрывают его. Даже животное творение дает свою помощь в процессе разрушения, когда человек больше не трудится для сохранения своих работ. Лиса роет среди руин, летучие мыши и птицы гнездятся в полостях стен, змея и ящерица также делают их своим жилищем. Насекомые действуют в меньшем масштабе, но своими объединенными энергиями иногда производят большой эффект; муравей, основывая свою колонию и формируя свои магазины, часто подкапывает фундаменты самых сильных зданий, и самые незначительные существа торжествуют, так сказать, над самыми грандиозными работами человека. Добавьте к этим верным и медленным операциям опустошения войны, эффекты разрушительного рвения фанатизма, хищную ярость варваров, ищущих скрытое богатство под фундаментами зданий и вырывающих из них каждое металлическое вещество, и скорее стоит удивляться, что какие-либо работы великих наций древности все еще существуют.

Фил. — Ваш взгляд на причины опустошения действительно меланхоличен. И я не вижу никакого средства; самые важные причины будут действовать всегда. Тем не менее, предполагая постоянное существование высокоцивилизованного народа, опустошения времени могли бы быть исправлены, и, защищая лучшие произведения искусства от внешней атмосферы, их изменения были бы едва заметны.

Эвбат. — Я сомневаюсь, в интересах ли народа, чтобы его общественные работы были долговечного рода. Одной из великих причин упадка Римской империи было то, что люди Республики и первой империи не оставили ничего для своего потомства; акведуки, храмы, форумы, все было предоставлено, и не было объектов, чтобы пробудить активность, никакой необходимости, чтобы стимулировать их изобретательные способности, и едва ли какие-либо нужды, чтобы вызвать их прилежание.

Неизвестный. — По крайней мере, вы должны признать важность сохранения объектов изящных искусств. Почти все, что у нас есть достойного восхищения, обязано тому, что было сохранено из греческой школы, и нации, которые не обладали этими работами или моделями, сделали мало или никакого прогресса к совершенству. И не кажется, что простого подражания Природе достаточно, чтобы произвести прекрасное или совершенное; но климат, манеры, обычаи и одежда народа, его гений и вкус, все сотрудничают. Такие принципы сохранения, на которые ссылался Филалет, очевидны. Никакие работы совершенства не должны подвергаться воздействию атмосферы, и это великая цель — сохранять их в помещениях с равномерной температурой и чрезвычайно сухих. Крыши великолепных зданий должны быть из материалов, не склонных к растворению водой или изменению воздухом. Много электрических проводников должно быть помещено так, чтобы предотвратить медленные или быстрые эффекты атмосферного электричества. В живописи должны использоваться лазурит или цветные твердые стекла, в которых оксиды не склонны к изменению, и должны быть наложены на мрамор или штукатурку, заключенную в камень, и никакие животные или растительные вещества, кроме чистой углеродистой материи, не должны использоваться в пигментах, и никакие не должны быть смешаны с лаками.

Эвбат. — Тем не менее, когда сделано все, что может быть сделано в работе сохранения, это лишь производит разницу в степени продолжительности. И из заявлений, которые сделал наш друг, очевидно, что никакие работы смертного существа не могут быть вечными, как никакие сочетания ограниченного интеллекта не могут быть бесконечными. Операции Природы, когда они медленны, не менее верны; как бы человек ни мог на время узурпировать господство над ней, она уверена в восстановлении своей империи. Он превращает ее скалы, ее камни, ее деревья в формы дворцов, домов и кораблей; он использует металлы, найденные в лоне земли, как инструменты силы, а пески и глины, которые составляют ее поверхность, как украшения и ресурсы роскоши; он заключает воздух водой и мучает воду огнем, чтобы изменить или модифицировать или разрушить естественные формы вещей. Но в некоторые люстры его работы начинают изменяться, и через несколько столетий они распадаются и находятся в руинах; и его могучие храмы, созданные, так сказать, для бессмертных и божественных целей, и его мосты, сформированные из гранита и ребристые железом, и его стены для защиты, и великолепные памятники, посредством которых он стремился дать вечность даже своим бренным останкам, постепенно разрушаются; и эти структуры, которые противостояли волнам океана, бурям неба и удару молнии, уступят операции рос небес, мороза, дождя, пара и незаметных атмосферных влияний; и, как червь пожирает черты его смертной красоты, так лишайники и мох и самые незначительные растения будут питаться на его колоннах и его пирамидах, и самые скромные и незначительные насекомые будут подкапывать и подрывать фундаменты его колоссальных работ и делать свои жилища среди руин его дворцов и падающих сидений его земной славы.

Фил. — Ваша история законов неизбежного разрушения материальных форм напоминает мне нашу дискуссию в Адельсберге. Изменения материальной вселенной находятся в гармонии с теми, которые принадлежат человеческому телу и которые вы предполагаете быть каркасом или механизмом чувствующего принципа. Можем ли мы не осмелиться представить, что видимый и осязаемый мир, с которым мы знакомы по нашим ощущениям, несет то же отношение к Божественному и Бесконечному Разуму, что наши органы несут к нашему уму, с той лишь разницей, что в изменениях божественной системы нет распада, будучи в порядке вещей совершенное единство, и все силы, исходящие из одной воли и являющиеся следствием этой воли, совершенно и неизменно сбалансированы. Ньютон, казалось, опасался, что в законах планетарных движений был принцип, который в конечном итоге был бы причиной разрушения системы. Лаплас, преследуя и уточняя принципы нашего великого философа, доказал, что то, что казалось источниками беспорядка, является, по сути, совершенствующим механизмом системы, и что принцип сохранения столь же вечен, как и принцип движения.

Неизвестный. — Я не смею предлагать никаких спекуляций на этот великий и ужасный предмет. Мы едва можем понять причину простого атмосферного явления, такого как падение тяжелого тела с метеора; мы не можем даже охватить в одном взгляде миллионную часть объектов, окружающих нас, и все же у нас есть самонадеянность рассуждать о бесконечной вселенной и вечном разуме, которым она была создана и управляется. На эти темы у меня нет доверия к разуму, я доверяю только вере; и, насколько мы должны исследовать, у нас нет другого проводника, кроме откровения.

Фил. — Я согласен с вами, что всякий раз, когда мы пытаемся метафизические спекуляции, мы должны начинать с фундамента веры. И будучи уверенным из откровения, что Бог всемогущ и вездесущ, мне кажется не неподобающим использованием наших способностей прослеживать даже в естественной вселенной акты Его силы и результаты Его мудрости, и проводить параллели от бесконечного к конечному уму. Помните, нас учат, что человек был создан по образу Божьему, и, я думаю, не может быть сомнений, что в прогрессе общества человек был сделан великим инструментом своими энергиями и трудами для улучшения моральной вселенной. Сравните греков и римлян с ассирийцами и вавилонянами, и древних греков и римлян с нациями современного христианского мира, и не может быть, я думаю, поставлено под сомнение, что было большое превосходство у последних наций, и что их улучшения были подчинены более возвышенному состоянию интеллектуального и религиозного существования. Если этот маленький земной шар был так модифицирован своими мощными и активными обитателями, я не могу не думать, что в других системах существа высшей природы, под влиянием божественной воли, могут играть более благородные роли. Мы знаем из священных писаний, что есть разумы высшей природы, чем человек, и я не могу не ссылаться иногда на мое видение в Колизее и в предположении некоторых актов силы тех гениев или серафимов, подобных тем, которые я вообразил в высших планетарных системах. Есть много причин предполагать из астрономических наблюдений, что великие изменения происходят в системе неподвижных звезд: сэр Уильям Гершель, действительно, казалось, верил, что он видел туманную или светящуюся материю в процессе формирования солнц, и есть некоторые астрономы, которые верят, что звезды были потухшими; но более вероятно, что они исчезли из-за особых движений. Это, возможно, скорее поэтическая, чем философская идея, тем не менее я не могу не формировать мнение, что гении или серафические разумы могут населять эти системы и могут быть министрами вечного разума в производстве изменений в них, подобных тем, которые произошли на земле. Время — почти человеческое слово, и изменение — полностью человеческая идея; в системе Природы мы должны скорее сказать прогресс, чем изменение. Солнце кажется погружающимся в океан во тьму, но оно восходит в другом полушарии; руины города падают, но они часто используются для формирования более великолепных структур, как в Риме; но даже когда они разрушены, так что производят только пыль, Природа утверждает свою империю над ними, и растительный мир поднимается в постоянной молодости, и — в период ежегодных последовательностей, трудами человека, обеспечивающего пищу — жизненность и красота на обломках памятников, которые когда-то были подняты для целей славы, но которые теперь применены к объектам полезности.