ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:

В тексте цитаты обозначались повторением открывающей кавычки в начале каждой новой строки. В данной транскрипции это правило не соблюдалось.

В тексте использовалась «длинная s», что было обычным явлением до 1800 года. Она была заменена на стандартную «s».

Был внесен ряд изменений с целью исправления опечаток при минимальном вмешательстве в текст. Они отмечены в тексте всплывающими подсказками. Попыток изменить орфографию или модернизировать пунктуацию и грамматику не предпринималось.

Алфавитный список на страницах 71-72 содержит несколько нарушений порядка следования записей. Порядок был сохранен таким, как в тексте, а не исправлен.

На странице 73 имеется сноска «Vide Rambler.», однако на самой странице отсутствует маркер сноски. Эта сноска была помещена туда, где она находится в первом издании.

Общество переизданий Огюстанского периода

ДЕФОРМАЦИИ доктора СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА.

 

ИЗБРАННОЕ ИЗ ЕГО СОЧИНЕНИЙ.

(1782)

 

Вступление Гвина Дж. Колба и Дж. Э. Конглтона

 

ПУБЛИКАЦИИ № 147-148 МЕМОРИАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА УИЛЬЯМА ЭНДРЮСА КЛАРКА Калифорнийский университет, Лос-Анджелес 1971

ГЛАВНЫЕ РЕДАКТОРЫ Уильям Э. Конуэй, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка Джордж Роберт Гаффи, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес Максимилиан Э. Новак, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес АССОЦИИРОВАННЫЙ РЕДАКТОР Дэвид С. Роудс, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес КОНСУЛЬТАТИВНЫЕ РЕДАКТОРЫ Ричард К. Бойс, Мичиганский университет Джеймс Л. Клиффорд, Колумбийский университет Ральф Коэн, Виргинский университет Винтон А. Диринг, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес Артур Фридман, Чикагский университет Луис А. Ланда, Принстонский университет Эрл Майнер, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес Сэмюэль Х. Монк, Миннесотский университет Эверетт Т. Мур, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес Лоуренс Кларк Пауэлл, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка Джеймс Сазерленд, Университетский колледж, Лондон Г. Т. Сведенберг-младший, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес Роберт Воспер, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка Керт А. Зимански, Университет штата Айова СЕКРЕТАРЬ ПО КОРРЕСПОНДЕНЦИИ Эдна К. Дэвис, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА Лилли Курахаши, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка

ВВЕДЕНИЕ

В начале своей литературной карьеры Джеймс Томсон Каллендер (1758-1803) принижал Сэмюэля Джонсона; в конце — поносил Томаса Джефферсона. Таким образом, его репутация шотландского мастера брани и злобного сплетника была заслужена по обе стороны Атлантики.

Вероятно, из-за того, что его анонимные памфлеты о сочинениях Джонсона — «Деформации доктора Сэмюэля Джонсона, избранное из его сочинений» (1782) и «Критический обзор сочинений доктора Сэмюэля Джонсона» (1783) — не приписывались ему обоим вплоть до 1940 года, Каллендер впервые привлек общественное внимание в 1792 году, когда опубликовал в Шотландии «Политический прогресс Британии, или Беспристрастный отчет об основных злоупотреблениях в правительстве этой страны со времен Революции 1688 года». За эти несдержанные замечания, хотя и анонимные, в 1793 году ему было предъявлено обвинение в подстрекательстве к мятежу. Он бежал из Эдинбурга и вскоре после этого «с некоторым трудом» добрался до Филадельфии.

В течение первых нескольких лет в Филадельфии он был репортером парламентских дебатов для «Филадельфия газетт» и занимался литературной поденщиной. Он также опубликовал третье издание «Политического прогресса», которое было благосклонно встречено Джефферсоном. В 1797 году он опубликовал «Историю Соединенных Штатов за 1796 год: включая множество подробностей, касающихся федерального правительства до этого периода», которая содержала обвинение против Александра Гамильтона в «связи с неким Джеймсом Рейнольдсом с целью ненадлежащей денежной спекуляции». Гамильтон, проведя предварительную подготовку к дуэли, пришел к выводу, что ему придется пожертвовать своей частной репутацией, чтобы оправдать свои публичные действия. Поэтому он хладнокровно написал: «Мое настоящее преступление — это любовная связь с его [Рейнольдса] женой в течение значительного времени, с его ведома и попустительства, если не изначально вызванная сговором между мужем и женой с целью вымогательства у меня денег».

В памфлете «Перспектива перед нами» (1800), написанном под тайным покровительством Джефферсона, Каллендер обрушился на Джона Адамса и через Адамса хлестко прошелся по его предшественнику, Вашингтону. Завершая свою тираду, он сказал: «Выбирайте между Адамсом, войной и нищетой и Джефферсоном, миром и достатком». Из-за своих высказываний об Адамсе он был судим по Закону о подстрекательстве к мятежу, оштрафован на 200 долларов и отправлен в тюрьму на девять месяцев. Находясь в заключении, он написал два яростных антифедералистских памфлета, на которые Джефферсон выделил деньги на двусмысленных условиях. Когда Джефферсон стал президентом в 1801 году, он помиловал Каллендера (и всех остальных, осужденных по неразумному Закону о подстрекательстве к мятежу), и штраф Каллендера был отменен. Но Каллендер не был удовлетворен; он хотел, чтобы Джефферсон назначил его почтмейстером Ричмонда, штат Виргиния. Джефферсон отказал, несмотря на тон шантажа, который теперь пронизывал настойчивые просьбы Каллендера. Вскоре он сменил политическую ориентацию и начал редактировать самую скандальную антиджефферсоновскую газету в стране, ричмондский «Рекордер», к бесконечному восторгу федералистов, которые немедленно распространили это издание повсюду. Каллендер обвинил Джефферсона в нечестности и трусости, но чистая злоба вдохновляла его самые оскорбительные обвинения.

Хорошо известно, что человек, «которого народ был рад почитать», держит... в качестве своей наложницы одну из своих собственных рабынь. Ее зовут Салли. Имя ее старшего сына — Том. Говорят, что его черты лица имеют поразительное сходство с чертами самого президента... От этой девки Салли у нашего президента было несколько детей. Нет ни одного человека в окрестностях Шарлоттсвилла, который не верил бы в эту историю; и немало тех, кто знает ее... Узрите фаворитку! Первенец республиканизма! Вершина всего доброго и великого! Если друзья мистера Джефферсона убеждены в его невиновности, они подадут апелляцию... Если они хранят молчание или если они довольствуются общим отрицанием, они не могут надеяться на доверие. Обвинение носит слишком черный характер, чтобы позволить ему оставаться в подвешенном состоянии. Мы были бы рады услышать его опровержение. Мы представляем его миру с твердой уверенностью, что такое опровержение никогда не может быть сделано. Говорят, что АФРИКАНСКАЯ ВЕНЕРА исполняет обязанности экономки в Монтичелло. Когда мистер Джефферсон прочтет эту статью, у него найдется досуг оценить, сколько было потеряно или приобретено от стольких неспровоцированных нападок на Дж. Т. Каллендера!

Позорный конец Каллендера наступил 17 июля 1803 года. «Джентльменс мэгэзин» заявило (LXXIII [сентябрь 1803], 882), что он, «испытав многие превратности судьбы в качестве Искариота Хакни... утопился... в реке Джеймс»: однако коронерское жюри объявило, что его смерть была случайной, вследствие опьянения.

Вряд ли можно сомневаться, что «Деформации» и «Критический обзор» имеют общее происхождение. Бумага, шрифт и оформление титульных листов указывают на то, что они вышли из одной типографии. Во «Введении» к «Критическому обзору» утверждается, что «Автор настоящей безделицы в прошлом году был побужден опубликовать несколько замечаний о сочинениях доктора Сэмюэля Джонсона... Подобно предыдущему эссе, эти страницы будут стремиться установить подлинную значимость литературного характера доктора Джонсона» (стр. iii, v). В тексте на странице 50 «Деформации» цитируются в собственническом тоне; они также упоминаются в примечаниях на страницах 19, 37, 55 и 63. Более того, в тексте встречаются характерные слова «деформации» и «деформация» (стр. 31, 43), а на странице 72 есть реклама «Деформаций».

Попытка установить автора «Деформаций» была предпринята Джорджем Стивенсом, когда они появились. В письме к Уильяму Коулу от 14 мая 1782 года он пишет, что они были «написаны клубом шотландских остроумцев». «Критический обзор» за август 1782 года (LIV, 140) предположил, что «памфлет... по-видимому, написан каким-то разгневанным шотландцем, который, согретый глубочайшим негодованием за какую-то реальную или мнимую обиду, дает волю своему возмущению и относится к каждой части характера доктора Джонсона с предельной резкостью». Месяц спустя «Джентльменс мэгэзин» (LII [сентябрь 1782], 439), «излагая обстоятельства» происхождения «Деформаций», утверждал, что это памфлет-месть, вдохновленный антиоссиановской публикацией Уильяма Шоу («Надир» Шоу в «Деформациях»), который «отрицал существование гэльской поэзии...». «Доктор Джонсон был его покровителем; и ПОЭТОМУ этот эссеист, «с помощью честных и обильных цитат из тяжеловесных трудов доктора Джонсона, попытался проиллюстрировать» его необычайные недостатки». А в феврале 1783 года (LXVIII, 185-186) «Мансли ревью» кратко отметило:

Это, по-видимому, произведение какого-то изобретательного, но разгневанного шотландца, который приложил немало усилий, чтобы доказать то, что известно всему миру, а именно, что в сочинениях доктора Джонсона много сомнительных мест. Однако в этом литературном светиле мало таких пятен, которые не были бы обнаружены ранее. Так что настоящую карту следует рассматривать скорее как памятник злобности составителя, нежели его остроумия. Его нападки на личности, по-видимому, указывают на личную провокацию; хотя, возможно, это всего лишь чистая национальная неприязнь.

Хотя Босуэлл упоминает памфлет и цитирует письмо, в котором Джонсон комментирует его, ни он, ни кто-либо из его редакторов до Л. Ф. Пауэлла не пытались установить имя разгневанного автора. В 1815 году Роберт Андерсон заявил, что «Деформации», «завистливый контраст к «Красотам Джонсона»», являются «произведением мистера Томсона Каллендера, племянника поэта Томсона».

Когда «Деформации» были внесены в каталог Бодлианской библиотеки в 1834 году, они были приписаны Джону Каллендеру из Крейгфорта. В «Критическом обзоре сочинений доктора Сэмюэля Джонсона» утверждается (стр. 4), что «мистер Каллендер из Крейгфорта... замечает», что «Если бы трудолюбивый Джонсон был лучше знаком с восточными языками, или если бы он даже понимал первые основы северных языков, из которых происходят английский и шотландский, его громоздкие тома не представили бы нам печальную истину, что неустанное прилежание, лишенное твердых принципов, служит лишь для того, чтобы прибавлять одну ошибку к другой». Этот последний выпад, взятый из «Введения» к работе Каллендера «Две древние шотландские поэмы: Габерлунзи и Кирк Христа на лугу» (Эдинбург, 1782), вполне мог быть тем доказательством, которое послужило причиной приписывания «Критического обзора» Джону Каллендеру из Крейгфорта; затем, из-за взаимосвязи между ним и «Деформациями» и из-за их убедительного сходства, «Деформации» также были приписаны ему. С другой стороны, вызывает недоумение тот факт, что Бодлианская библиотека не приняла отрывок из Джона Каллендера в «Критическом обзоре» как окончательное доказательство того, что он не был автором этой работы.

Когда «Деформации» и «Критический обзор» были внесены в каталог Британского музея в 1854 и 1862 годах, они также были приписаны Джону Каллендеру из Крейгфорта. В 1915 году Кортни и Смит, по-видимому, усомнились в том, что Джон Каллендер написал их; ибо, как они заметили, «как ни странно, Роберт Чемберс в своих мемуарах о Каллендере не упоминает о них». «Каталог печатных книг Эдинбургской библиотеки» (1918) приписывает «Критический обзор» Джону Каллендеру; он не содержит «Деформаций». Артур Г. Кеннеди в «Библиографии сочинений об английском языке» (1927) приписывает «Деформации» Джону Каллендеру; издание «Критического обзора» 1787 года он помечает как анонимное. В своем «Словаре анонимной и псевдонимной английской литературы» (1926-1932) Халкетт и Лэйнг приписывают «Критический обзор» Джону Каллендеру, ссылаясь на авторитет Британского музея; «Деформации» также приписываются ему на основании заметки Чалмерса 1782 года.

Наконец, Л. Ф. Пауэлл, primus editorum, в своей редакции издания «Жизни» Босуэлла, подготовленного Дж. Б. Хиллом (1934-1950), процитировал письмо Джеймса Томсона Каллендера Джону Стокдейлу от 4 октября 1783 года, в котором говорится: «Буду очень обязан вам, если вы передадите оставшиеся экземпляры «Деформаций Джонсона» подателю сего и пришлете мне его расписку в их получении». Доктор Пауэлл считает — и мы полагаем, справедливо, если принять во внимание все остальные доказательства, — что это письмо «показывает», что Каллендер «был автором книги».

Затем в 1940 году Д. Никол Смит, несомненно, последовав подозрению, которое он и У. П. Кортни выразили в 1915 году, и имея в своем распоряжении доказательства, обнаруженные доктором Пауэллом, приписал оба произведения Дж. Т. Каллендеру в «CBEL» (II, 627), перечислив два издания «Деформаций» в 1782 году и два издания «Критического обзора» в 1783 году. «Каталог Британского музея» теперь также приписывает обе работы этому шотландцу.

Информация в письме Каллендера Стокдейлу, идентификация Андерсона, довольно правдоподобная причина, по которой «Деформации» так долго приписывались Джону Каллендеру, сходство стилей и содержания двух памфлетов, параллельные обстоятельства публикации, фактическое признание «Деформаций» в «Критическом обзоре» — все это указывает на надежный вывод о том, что обе работы были созданы Джеймсом Томсоном Каллендером.

Хотя исследователи Джонсона часто замечали язвительную насмешку в «Деформациях» и «Критическом обзоре», они (поскольку автор памфлетов был неизвестен) редко, если вообще когда-либо, подробно описывали бурную карьеру Каллендера в Америке. Точно так же исследователи американской истории изучали нападки Каллендера на ранних американских государственных деятелей; но они, по-видимому, совершенно не подозревали, что памфлетист, написавший их, начал свою карьеру с высмеивания Сэмюэля Джонсона. Теперь, когда авторство этих двух ранних произведений установлено, их изучение дает детали, которые проливают свет на предысторию карьеры Каллендера в Америке. Точно так же, конечно, подробности его деятельности в Америке проливают свет на предысторию его карьеры в Великобритании.

Ближе к концу «Деформаций» Каллендер рассказывает об «обстоятельствах, которые», как он говорит, «дали... рождение» этой работе.

В 1778 году мистер Уильям Шоу опубликовал «Анализ гэльского языка». Он привел образцы гэльской поэзии и разглагольствовал о ее красотах... Несколько месяцев назад он напечатал памфлет. Он оклеветал порядочных людей. Он отрицал существование гэльской поэзии, и его имя повторялось в газетах как чудо искренности. Есть ли в анналах граб-стритской наглости что-либо подобное?.. Этот несравненный книгостроитель, который пишет словарь раньше, чем может написать грамматику, ранее хвастался, какой урожай он пожнет на английской доверчивости. Он не был обманут. Наживка была проглочена... Мистеру Шоу нужны только деньги... Но от морального и величественного автора «Странника» можно было ожидать лучшего. Он должен был видеть «Анализ гэльского языка», ибо Шоу упоминает его как покровителя этой работы. Он должен был видеть образцы кельтской поэзии, вставленные туда. Что он также является покровителем этой жалкой писанины, никто, полагаю, не станет отрицать. Из одного этого обстоятельства доктор Джонсон предстает уличенным в нелиберальном намерении обмануть. Искренность вряд ли может колебаться, чтобы подытожить его характер вульгарным, но выразительным многосложным словом [стр. 86-87].

Легкодоступные факты подтверждают некоторые из центральных утверждений в этом довольно горячем описании начала работы над «Деформациями». В частности, как могут помнить читатели «Жизни» Босуэлла, Джонсона следует считать главным — если не единственным — покровителем «Анализа гэльского языка» шотландца Уильяма Шоу: он написал официальные предложения для этой работы, он собирал для нее подписчиков и получил от благодарного автора публичное признание (во «Введении»), что «публика обязана этими страницами совету и поощрению доктора Джонсона, друга литературы и человечества». Вероятно также, что он просмотрел книгу, по крайней мере, бегло, и что при этом он заметил одну или несколько ссылок на поэзию Оссиана, возможно, включая «образец» на страницах 145-149. Более того, в памфлете, который упоминает Каллендер, под названием «Запрос о подлинности поэм, приписываемых Оссиану» (1781), Шоу, намереваясь разрушить аргументы в пользу мнимого происхождения предполагаемых переводов, отдает (стр. 2) Джонсону первенство в выдвижении «возражений» против поэм и цитирует (стр. 6-12) одобрительно сначала длинный отрывок из «Путешествия к западным островам Шотландии» (1775), а затем знаменитое письмо Джонсона Джеймсу Макферсону. Кроме того, Босуэлл записывает более позднюю помощь Джонсона Шоу в составлении ответа на прооссиановский «Ответ на запрос мистера Шоу» Джона Кларка (1781). Но признать все это — значит едва ли «уличить» Джонсона в преднамеренном «намерении обмануть». Напротив, поскольку к 1778 году его скептицизм в отношении оссиановских писаний был широко известен, а его «Путешествие» появилось тремя годами ранее, можно утверждать, что его покровительство «Анализу» Шоу выявило степень понимания и терпимости, не всегда ассоциирующуюся с его именем.

Для разгневанного Каллендера, однако, такое «постыдное» поведение требовало контрмер — даже со стороны «частного лица, без интересов и связей». Самопровозглашенный поборник как «добродетели», так и «мира... уставшего от» «высокомерного педантства» и «назойливой злобы» виновника, он надеялся «смирить и исправить» Джонсона, «собирая десятину» его «абсурдов», которые, как заявляет Каллендер, иллюстрируют, среди прочих недостатков, «многословие» Джонсона, «искажения нашего языка», «отсутствие общих знаний», «антипатию к соперничающему достоинству», «паралитическое рассуждение», «приверженность противоречиям», «пренебрежение приличиями» и «презрение к истине» (стр. 87-88).

Собрав предполагаемые доказательства этих многочисленных «деформаций», Каллендер опубликовал свою книгу в Эдинбурге (где она продавалась «У. Кричем») в начале 1782 года. Памфлет, стоивший шиллинг и состоявший из двухстраничного введения и шестидесяти трех страниц текста, также продавался в Лондоне «Т. Лонгманом и Дж. Стокдейлом». Ближе к концу того же года (вероятно, в декабре), воодушевленный первоначальным «приемом», он выпустил второе, расширенное издание работы, которое он «прочитал... с честным вниманием, от первой до последней строки, чтобы попытаться восполнить его недостатки и исправить его ошибки» (стр. vi). Продававшееся за «восемнадцать пенсов» и появившееся как в Эдинбурге, так и в Лондоне, это издание включает отдельное предисловие и насчитывает в общей сложности восемьдесят девять страниц. Мы выбрали его в качестве текста для настоящего воспроизведения «Деформаций».

Очень ограниченные способности Каллендера к насмешке и разоблачению заключаются главным образом в накоплении материала, а не в его способности организовать и синтезировать этот материал. Действительно, в этой работе тщетно искать что-либо, кроме самой очевидной и элементарной формы организации. Предисловие начинается с кратких общих замечаний о неспособности «человека» «исправить» свои «глупости» и о «предубеждении» и «добродушии» «публики» в отношении этой человеческой слабости, предлагает «доктора Сэмюэля Джонсона» в качестве главного примера общего наблюдения, переходит к «запросу» о том, как «такой человек дополз до вершины классической репутации», и заканчивается, довольно резко, коротким постскриптумом ко второму изданию самих «Деформаций». Введение подчеркивает огромные различия, которые, по мнению Каллендера, часто существуют между словами и делами человека — особенно, как неоднократно, хотя и несколько косвенно, сообщается читателю, между сочинениями Джонсона (особенно «Словарем») и его действиями.

Основную часть памфлета можно разделить на пять неравных частей. В первой (стр. 11-15) Каллендер начинает свободную атаку на Джонсона, обвиняя его в «недоброжелательности», мстительном духе, раздражительности и наглости (среди других прискорбных черт), и объявляет выбранный им способ наказания: «Из томов доктора я собираюсь выбрать несколько отрывков, проиллюстрировать их несколькими наблюдениями и представить их на суд читателя». Во второй (стр. 15-47) он представляет несвязную цепочку цитат, взятых из ряда сочинений Джонсона и украшенных едкими нападками на предполагаемые моральные, интеллектуальные и литературные недостатки их создателя. В третьем и самом длинном разделе (стр. 47-82), отделенном от второго небольшим типографским знаком, Каллендер, после «цитирования [стр. 47-51] замечаний, уже сделанных рассудительным другом по этому предмету», начинает серию разрозненных, гневных комментариев о предполагаемых слабостях «английского словаря доктора». Тридцать одну страницу спустя, выплеснув свой гнев на выбор и определения сотен слов в «Словаре», он «прощается» с «огромной компиляцией», заклейменной как «возможно... самая странная мешанина, которую когда-либо порождало педантство», и «возвращается» ненадолго, в четвертой части (стр. 82-86; отделенной от третьей другим небольшим знаком), «к остальным» публикациям Джонсона, выдержки из которых он снова использует как средство демонстрации предполагаемых ошибок своего субъекта. Наконец, он завершает пространное эссе (стр. 86-89), пересказывая его истоки, повторяя свои основные обвинения против Джонсона и вновь заявляя о своих надеждах на «исправление» доктора.

Хотя «Деформации» содержат живое чтение (причем сам автор является центром нашего интереса почти так же часто, как и его субъект) и, безусловно, должны быть легко доступны для студентов литературы восемнадцатого века, они заслуживают лишь ограниченного внимания как обоснованная критика характера и сочинений Джонсона. По-видимому, используя в целом индуктивный аргумент, памфлет претендует на то, чтобы продемонстрировать ярко выраженные этические и умственные недостатки Великого Чама, который пользуется, как свободно признает Каллендер, непревзойденной репутацией среди своих современников за свои достижения в литературе и лексикографии. Помимо прискорбных качеств, упомянутых выше, и исключая на данный момент рассмотрение тех, что наиболее очевидны в «Словаре», недостатки Джонсона, как утверждается, включают нечестность, гордыню, вульгарность, неряшливость, тупость, презрение к другим людям, предубеждение (особенно против шотландцев), неблагодарность, «грубые выражения», напыщенный язык и, прежде всего, невежество, «бессмыслицу» и бесчисленные противоречия. На этот широкий залп инвектив современный читатель должен ответить твердым, иногда насмешливым, иногда раздраженным недоверием. Он признает, конечно, определенные точки сходства между оскорбительными обвинениями Каллендера и (скажем) высокопарным портретом Босуэлла. Но обвинения первого настолько безответственны и несдержанны, настолько очевидно являются вспышкой сильного негодования дрожащего шотландца, а приводимые доказательства настолько часто вырваны из контекста и неправильно применены, что читатель неизбежно оказывается сторонником Джонсона, даже когда он может иногда быть склонен признать обоснованность критики Каллендера.

Среди сочинений Джонсона «Словарь», как уже указывалось, принимает на себя основной удар самой тяжелой и продолжительной атаки Каллендера. Его главные «деформации», судя по количеству отведенного им места, встречаются в его определениях и списке слов. По мнению Каллендера, «большинство определений... можно разделить на три класса: ошибочные, загадочные и излишние» (стр. 58); многие из них разъясняют «непристойные», «чернорабочие» выражения (стр. 54, 74); а некоторые, иллюстрирующие «политические принципы» лексикографа, являются прямо-таки «мятежными и наглыми» (стр. 13). Что касается самого списка слов, то, вероятно, «две тысячи» членов, составляющих «изобилие мусора», «вообще не встречаются ни в одной другой книге» (стр. 70).

Краткое введение — вряд ли место для изучения предполагаемого существования этих дефектов в «Словаре». Тем не менее, несколько фактов, основанных на случайной выборке отрывков в «Деформациях», могут обеспечить частичную историческую перспективу для порицаний Каллендера. Из группы 210 слов на страницах 71-72, в реальном хождении которых он сомневается или отрицает, 190 также появляются во втором издании (1736) «Dictionarium Britannicum» Натана Бейли, экземпляр которого Джонсон проложил листами и использовал при составлении своего собственного «Словаря». Не менее показательно, что «OED» включает 204 из 210, второе издание «Международного словаря Вебстера» — 158, а третье издание — 108. Опять же, из 65 слов на страницах 51-53, определения которых оспаривает Каллендер, 48 также появляются, со сравнимыми объяснениями, в словаре Бейли. Наконец, несистематическое сравнение работ Бейли и Джонсона выявляет гораздо более высокую частоту так называемых «непристойных» — по крайней мере, сексуальных — терминов в первом, чем во втором. Автор «Деформаций», совершенно очевидно, знал, что ему не нравится в «Словаре»; однако, выдвигая свои нападки против книги, как и при других нападках на Джонсона, его бурные страсти подавляли его слабые претензии на справедливость и объективность.

Чикагский университет Колледж Финдли

 

ПРИМЕЧАНИЯ К ВВЕДЕНИЮ

1. «DNB» и «DAB» содержат отчеты о Каллендере (в комплекте, конечно, со списками их основных источников), которым мы обязаны различными деталями в нашем собственном очерке его жизни. Однако ни один из них не упоминает его памфлеты о Джонсоне.

2. Цитата из Гамильтона, приведенная Дэвидом Лотом в «Александр Гамильтон: Портрет вундеркинда» (Нью-Йорк, 1939), стр. 249.

3. Из ричмондского «Рекордера», как напечатано в «Нью-Йорк ивнинг пост», 10 сентября 1802 года; цитируется по «Джефферсоновскому читателю», под ред. Фрэнсиса Коулмана Розенбергера (Нью-Йорк, 1953), стр. 109-111.

4. По-видимому, было три издания «Критического обзора»: (1) Эдинбург: Напечатано для Дж. Диксона и У. Крича, 1783. (2) Второе издание. Лондон. Напечатано для автора и продается Т. Каделлом и Дж. Стокдейлом; в Эдинбурге, Дж. Диксоном и У. Кричем, 1783. (3) Лондон. Напечатано для Р. Растеда, 1787. Мы обязаны Библиотеке Пирпонта Моргана за фотографическую репродукцию ее экземпляра первого издания памфлета.

5. Brit. Mus. Addit. MS 6401, f. 175 b. Часть этого письма процитирована Л. Ф. Пауэллом в «Жизни Джонсона» Босуэлла, IV, 499 (далее цитируется как «Жизнь»).

6. Пиша Босуэллу 28 марта 1782 года, Джонсон замечает: «Говорят, что «Красоты Джонсона» принесли деньги собирателю; если «Деформации» будут иметь такой же успех, я буду еще более крупным благодетелем» («Письма Сэмюэля Джонсона», под ред. Р. У. Чепмена [Оксфорд, 1952], II, 475).

7. «Жизнь Сэмюэля Джонсона, LL.D. С критическими наблюдениями над его сочинениями» (3-е изд.; Эдинбург, 1815), стр. 231. Андерсон, по-видимому, неправ, утверждая, что Каллендер был племянником Томсона.

8. В Бодлианской библиотеке, по-видимому, нет экземпляра «Критического обзора».

9. В своем введении к недавнему переизданию (Нью-Йорк, 1965) «Жизни Адама Смита» Джона Рэя (1895) Джейкоб Вайнер (который выражает свою признательность «Герману У. Либерту за то, что он обратил мое внимание на «Критический обзор» и предупредил меня, что Дж. Т. Каллендер, его автор, вероятно, был также автором «Деформаций доктора Сэмюэля Джонсона»») приходит к выводу, что цитата из Джона Каллендера в «Критическом обзоре» достаточна, «чтобы снять с Джона Каллендера любую ответственность за авторство «Деформаций Сэмюэля Джонсона» или «Критического обзора»» (стр. 68; см. также стр. 62-69).

10. Уильям П. Кортни и Д. Никол Смит, «Библиография Сэмюэля Джонсона» (Оксфорд, 1915; переиздано с факсимиле, 1925), стр. 136.

11. «Жизнь», IV, 499. Само письмо Каллендера, воспроизведенное в «Библиотеке Р. Б. Адама» (III, 48), сейчас находится в коллекции Хайда. Доктор Пауэлл, как и Роберт Андерсон, говорит, что Джеймс Томсон Каллендер был племянником поэта Джеймса Томсона, и указывает «DNB» как источник своей информации.

12. В 1962 году один из нынешних авторов, Дж. Э. Конглтон, опубликовал статью о «Джеймсе Томсоне Каллендере, Джонсоне и Джефферсоне» («Джонсонианские исследования» [Каир, 1962], стр. 161-172), которая составляет основу части настоящего введения.

13. «Жизнь», III, 106, 107, 214, 488.

14. Там же, III, 106.

15. Там же, IV, 252-253, 526.

16. Работа появилась задолго до 28 марта 1782 года, когда Джонсон упомянул ее в письме Босуэллу, процитированном выше в примечании 6. В «Жизни» (IV, 148) Босуэлл замечает, что он ранее «информировал» Джонсона, «что, поскольку «Красоты Джонсона» были опубликованы в Лондоне, какой-то безвестный писака опубликовал в Эдинбурге то, что он назвал «Деформациями Джонсона»».

17. На стр. 63 Каллендер называет работу «шиллинговым памфлетом». Мы благодарны Библиотеке Пирпонта Моргана за фотографическую репродукцию ее экземпляра первого издания «Деформаций».

18. Поскольку его Предисловие датировано 21 ноября 1782 года, второе издание, по-видимому, было опубликовано после этого времени, но до начала 1783 года.

19. В конце второго издания Каллендер заявляет: «Собрать каждую частицу пустоты, которую можно найти в сочинениях нашего патриота, бесконечно выходит за рамки восемнадцатипенсового памфлета» (стр. 88).

20. В сноске на стр. 51 Каллендер сообщает нам, что «замечания» «рассудительного друга» появляются в № 12 «Уикли миррор», периодического издания, которое, согласно «CBEL» (II, 665, 685), издавалось в Эдинбурге с 22 сентября 1780 года по 23 марта 1781 года, всего 26 номеров; редактором, по-видимому, был Джеймс Титлер, издателем — Дж. Меннонс.

 

БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА

Текст этого факсимильного переиздания второго издания «Деформаций» Каллендера (1782) публикуется с любезного разрешения библиотеки Чикагского университета.

ДЕФОРМАЦИИ

Д О К Т О Р А

СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА.

ИЗБРАННОЕ ИЗ ЕГО СОЧИНЕНИЙ.

Nihil rerum mortalium tam instabile ac fluxum est, quam fama — Тацит.

Развлечение травли Автора имеет санкцию всех веков и народов и является более законным, чем спорт дразнения других животных, потому что по большей части ОН приходит к столбу добровольно.

«Странник», № 176.

В Т О Р О Е И З Д А Н И Е.

Л О Н Д О Н: Напечатано для Автора; и продается Дж. Стокдейлом; и У. Кричем, Эдинбург. M.DCC.LXXXII.

П Р Е Д И С Л О В И Е

КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

Человек наделен проницательностью, достаточной для обнаружения своих ошибок, но редко обладает силой духа, чтобы оставить их. Отсюда возникает то, что даже слабейший из рода может указать на глупости своих товарищей и воображает, что может исправить свои собственные. Мы поражаемся, что существо, подобное нам, может так преднамеренно действовать ниже достоинства разума, но забываем, что наше собственное поведение также может быть рассмотрено с презрением и жалостью.

Мир погребен в предрассудках: каждый отдел знания глубоко заражен его фатальным ядом. Таким образом, мы часто уважаем или порицаем книгу без прочтения, просто из-за имени Автора. Ни один из десяти тысяч его панегиристов никогда не постиг систему Ньютона. — Какова же тогда ценность их одобрения? Публика давно слышала, что недавний английский Словарь — это самое мастерское исполнение; но есть ли в Англии хоть один человек, который когда-либо прочел его наполовину? Нет. Школьник воображает, что это выше его способностей: человек литературы чувствует, что это ниже его; но, будучи рассматриваемым как модное украшение в шкафу с книгами, он покупается без малейшего шанса быть прочитанным, и МЫ (впервые, конечно) восхищались тем, не знаем чем.

Однако, поскольку разнообразие наших чувств бесконечно, часто случается, что, пока философ прославляется одной частью своих читателей, он презирается некоторыми из остальных. Почти все великие авторы нынешнего века были более горько поносимы, чем любые другие подданные Англии, за исключением Министерства. Но в таком легкомысленном деле, как достоинство книги, публика редко бывает виновна в грубой несправедливости. Действительно, когда проницательный историк продолжает, вопреки собственному убеждению, упорствовать во лжи, просто потому, что он однажды утвердил ее — когда элегантный поэт, в поисках возвышенного, парит или, скорее, опускается за пределы здравого смысла [1] — когда астроном обращается со своим антагонистом как с преступником — когда защитник благочестия пропитывает свои страницы клеветой, бранью и изменой — тогда миру можно простить, хотя он и убавляет что-то из своего почтения к достоинству ученых.

Мы вряд ли можем привести более сильное доказательство предрассудков и добродушия публики, чем их снисходительность к слабостям доктора Сэмюэля Джонсона; и не более сильное доказательство силы самомнения, чем то презрение к увещеваниям, которое составляет главную черту его характера. Он, кажется, воображает, что его мнения не могут быть оспорены; и многие из его поклонников соглашаются с его идеей; однако его тома не представляют большой ценности; его личный вид не может сильно рекомендовать его; его разговор шокировал бы самого грубого дикаря. Его невежество, его проступки и его успех являются поразительным доказательством того, что гонка не всегда достается быстрому, а битва — сильному. Давайте поинтересуемся, по какой странной череде случайностей такой человек дополз до вершины классической репутации?

Большинство его стихов были среди его ранних произведений, и они заслуживают обильной похвалы. Его отчет о Сэвидже заставил нас одобрить его и открыл вид совершенства, очень мало известный в анналах английской литературы. Сила языка и мысли, которую он проявил в «Страннике», расширила его репутацию и искупила его многочисленные несовершенства. К этому времени он взялся за написание английского Словаря. Мудрые люди узнаются по их работе, говорит пословица. Спустя много лет он произвел исполнение, о котором я скажу лишь то, что легко доказать: что немногие книги так недостойны названия, которое они носят, и так лишены всего интеллектуального.

Но кредит доктора Джонсона поддерживался чем-то очень отличным от внутреннего достоинства. Поскольку он не стоил ни шиллинга, его работа была напечатана и спонсирована фалангой книготорговцев; и мы не можем сомневаться, что большая часть его успеха была обязана их энергичным, но заинтересованным усилиям. Он также имел другую помощь, которая была бы более чем достаточной для поддержания репутации обычного писателя. Он был защищен мистером Гарриком, любимцем человечества. Сама Англия никогда не производила более щедрого друга: И хотя он редко писал уроки морали, ничто не могло превзойти ясность его понимания, кроме доброжелательности его сердца. Им, вероятно, доктор Джонсон был представлен покойному графу Честерфилду; министру, человеку литературы и другу достоинства. Его светлость был убежден отпраздновать, авансом, достоинства Словаря доктора [2], и его снисходительность, как говорят, была вознаграждена самой неблагодарной наглостью. Об этих двух выдающихся людях можно почти утверждать, что их влияние было универсальным, и когда оно поддерживалось весом книготорговцев, оппозиция тонула перед ним. Доктор вскоре после этого получил пенсию от самого несчастного из всех государственных деятелей, государственного деятеля, которого северные британцы должны упоминать как можно реже, и его имя приобрело дополнительный блеск от достоинства Независимости.

С того периода его репутация, или, по крайней мере, его популярность, скорее пошла на спад. Его издание Шекспира было с трудом навязано миру всеми уловками торговли. Его политические произведения давно обеспечили ему ненависть соотечественников, за исключением немногих лиц. Его «Путешествие», рассматриваемое как целое, является нелепым исполнением. Его жизни английских поэтов изобилуют рассудительными наблюдениями; но большое несчастье в том, что наш историк очень редко может скрыть узость своей души.

О настоящей безделице Автору сказать почти нечего. Прием, который она сначала встретила, побудил его рискнуть на второе издание. Он прочитал ее с честным вниманием, от первой до последней строки, чтобы попытаться восполнить ее недостатки и исправить ее ошибки. При выполнении этой задачи он часто имел случай заметить, что легче разрушить дворец, чем воздвигнуть хижину.

Эдинбург, 21 ноября 1782 г.

В В Е Д Е Н И Е.

Когда мальчик читает книгу с удовольствием, его восхищение поднимается немедленно от работы к ее автору. Его фантазия нежно ставит его любимца в ряд с мудрыми и добродетельными. Он горит нетерпением влюбленного, чтобы достичь присутствия этого высшего существа, чтобы пить науку у самого источника, чтобы завершить свои идеи сразу и предаться всем роскошам обучения.

Новичок несчастливо предполагает, что люди, которые командуют страстями других, не могут быть рабами своих собственных: что историк должен чувствовать ценность справедливости и нежности, пока он рассказывает нам, как короли и завоеватели обычно являются бременем и проклятием общества: что защитник общественной свободы никогда не станет дураком лести и сутенером угнетения: что основатель системы не может испытывать недостатка в словах, чтобы объяснить ее: что составитель словаря имеет по крайней мере обычную степень знаний: что изобретатель новых терминов может сказать, что они означают: что тот, кто уточняет и фиксирует язык империй, способен разговаривать без дерзости педанта или вульгарности носильщика: что проповедник морали покраснеет, упорствуя в мстительной, преднамеренной и обнаруженной лжи: что тот, кто шатается на краю вечности, будет говорить с осторожностью и человечностью о мертвых: И что путешественник, который претендует на правдивость, не смеет признавать противоречия.

Но в обучении, как и в жизни, большая часть нашего счастья проистекает из обмана. Невежество, родитель удивления, часто является родителем уважения и любви. Пожирая Горация, мы почитаем Дезертира Брута и Раба Цезаря. Увлеченный его возвышенным красноречием, читатель Цицерона забывает, что Цицерон сам был плагиатором и трусом: что Рим был лишь логовом разбойников: что Катилина напоминал остальных; и что этот мятежник только мстил за кровь вырезанных народов, Самния, Эпира, Карфагена и — Ганнибала.

«Лавры, которые дарует человеческая похвала, увядают и опаляются недостойностью тех, кто их носит». Часто существует любопытный контраст между автором и его книгами. Самый мягкий, самый вежливый, самый мудрый и самый достойный человек из ныне живущих пишет пятьсот страниц, чтобы показать удовольствия дружбы и красоты доброжелательности; но увы! он лишь теоретик, ибо его сочувствие никогда не стоило ему ни шиллинга. Партийный инструмент говорит об общественном духе. Педант командует нашими слезами. Пенсионер выступает против пенсий; а банкрот проповедует общественную экономию. Философ цитирует Горация, пока обкрадывает своего камердинера. Подражатель Ричардсона — домашний тиран: Сиденхэм — место встречи болезней: обличитель зависти — из всех людей самый завистливый. Сатирик не обладает добродетелями реформатора. Поэт любви и дружбы без любовницы или друга; в то время как приспособленец прославляет доблесть героев и ликует в свободе Англии. Подобно Пенелопе, большинство писателей тратят часть своего времени на то, чтобы распутать труды остальных. Судя по их жизням, можно подумать, что их главная задача — сделать обучение смешным. Мы теряем всякое уважение к учителям, которые, когда урок окончен, «не мудрее и не лучше обычных людей». Чтобы убедиться, что книги — это безделицы, давайте только заметим, как мало добра они делают и как мало те, кто любит их, любят друг друга. Монополисты литературной славы, по большей части, рассматривают соперника как врага. Их взаимные враждебности, подобные враждебностям водных животных, неизбежны и постоянны; и их прожорливость отличается от прожорливости акулы лишь как полусъеденная туша от убитой репутации. Существование многих книг зависит от гибели остальных; однако, с нашим английским Словарем, несколько бессмертных композиций должны жить, не раненные стрелами зависти, и спускаться в потоке аплодисментов из одного века в другой. Тысяча их критиков будет существовать и будет забыта; тысяча их подражателей погрузится в презрение; но ОНИ будут бросать вызов силе времени; продолжать процветать сквозь каждую моду философии и, подобно египетским пирамидам, погибнуть лишь в руинах земного шара.

ДЕФОРМАЦИИ и прочее.

В число людей, позорящих собственный гений, следует включить доктора Сэмюэля Джонсона; ибо его способности и ученость не сопровождаются искренностью и великодушием. Его жизнеописание Помфрета завершается максимой о том, что «тот, кто угождает многим, должен обладать достоинствами»; однако, вопреки собственному правилу, Доктор тысячу раз пытался доказать, что те, кто угождает многим, не обладают никакими достоинствами. Его злобное и мстительное замечание о графе Честерфилде опозорило бы любого другого человека. Он сказал — и никто, кроме него самого, не сказал бы такого, — что Черчилль был поверхностным малым. А однажды он заявил некоторым своим почитателям, что Свифт был поверхностным, очень поверхностным малым: напоминая нам лилипута, который натянул свой лук на Гулливера [3]. К памяти этого человека, которого можно поставить в один ряд с Катоном и Фокионом, Доктор не питает ни нежности, ни уважения. И за это [4], а также за другие критические богохульства, он подвергся бесчисленным поркам. Ни один писатель этой нации не наделал больше шума. Никто не выказал большего презрения к репутации других людей или большей уверенности в собственной. Я бы смиренно предложил несколько советов для его исправления, если только он не «слишком стар, чтобы учиться». И какие бы вольности я ни позволял себе, самого Доктора можно процитировать как прецедент для наглых инвектив и грубых упреков. Он сказал нам [5], что «два самых низких из всех человеческих существ — это партийный писака и акцизный комиссар». Этот самый человек сам был наемным партийным писакой; и почему акцизный комиссар должен быть одним из самых ничтожных представителей человечества? В предисловии к своему словарю в восьмую долю листа Доктор утверждает, что «трудами всех его предшественников невозможно удовлетворить даже самые скромные ожидания». Автор пересмотра Шекспира [6] нападает (как он говорит) с «мрачной злобой, словно он тащит к правосудию убийцу или поджигателя. Он кусается, как гадюка, и был бы рад оставить после себя воспаление и гангрену». Для этого шокирующего языка, на который нельзя было ответить ничем, кроме удара, primum mobile, возможно, было то, что критик посвятил свою книгу лорду Кеймсу (шотландцу и еще одному очень поверхностному малому) «как истинному судье и самому проницательному поклоннику Шекспира».

Его обращение с Колли Сиббером, если это возможно, еще хуже. Это великое украшение сцены было человеком гениальным, по крайней мере равным доктору Джонсону, — но у них была ссора, и хотя Сиббер похоронен уже более двадцати лет, Доктор в своем жизнеописании Поупа старается отомстить ему. Его выражения грубы. «В "Дунсиаде", среди прочих никчемных писак, он (Поуп) упомянул Сиббера. Позор быть показанным как антагонист Сиббера никогда не мог быть компенсирован победой. Сибберу нечего было терять — стрелы сатиры были направлены против Сиббера напрасно, будучи отражены непробиваемой наглостью» и т. д. [7] Нас оглушили разговорами о частных добродетелях Доктора; свидетельством которых эти отрывки являются весьма слабым.

Некоторые полагают, что восхитительный «Словарь» доктора Джонсона — это самый главный памятник человеческого гения; что занятия Архимеда и Ньютона — лишь перышко на весах по сравнению с этим поразительным трудом; что он придал нашему языку устойчивость, которой без него тот никогда бы не знал; что он в одиночку совершил то, что в других нациях не под силу целым академиям; и что как плод его учености и проницательности наши сочинения станут классическими и бессмертными. Это может быть правдой; но книга демонстрирует множество доказательств его дурного нрава и доказывает то, на чем я хочу настаивать, а именно: тот, кто презирает вежливость, не может ее заслужить. За свои мятежные и наглые определения [8] в правление королевы Анны он имел бы все шансы оказаться у позорного столба. Юма, Смита и Честерфилда можно процитировать, чтобы доказать, что Уолпол и акциз были неподобающими объектами проклятий; но эманация королевской щедрости в последнее время смягчила фригидную добродетель Доктора; и в своей «Ложной тревоге» он утверждает, что наше правительство приближается к совершенству больше, чем любое другое, которое выдумала фантазия или записала история. Это заходит довольно далеко; но сварливый, хотя и неподкупный патриот идет гораздо дальше. Его политические статьи обладают большим изяществом и остроумием; однако, если десятая часть того, что он в них выдвигает, правдива, то его соотечественники — это толпа невежественных, неблагодарных, мятежных негодяев. Каждый член оппозиции — дурак, подстрекатель, монстр; хуже, если это возможно, чем Равальяк, Хэмпден или Милтон [9]. Вот краткий образец:

«На первоначальных виновников зла пусть оскорбленная нация изливает свою месть. С каким бы умыслом они ни разжигали этот пагубный спор, они сами одинаково отвратительны. Если они желают успеха колониям, они ПРЕДАТЕЛИ этой страны; если они желают их поражения, они ПРЕДАТЕЛИ одновременно Америки и Англии. Им (господам Берку и компании) и только им должны быть приписаны прерывание торговли и бедствия войны, горе тех, кто будет разорен, и кровь тех, кто падет [10]».

Из томов Доктора я должен выбрать несколько отрывков, проиллюстрировать их несколькими наблюдениями и представить их на суд читателя. Эти страницы стремятся к проницательности. Они полны амбиций запечатлеть ИСТИНУ.

«Тот, кто пишет жизнь другого, является либо его другом, либо врагом и желает либо возвеличить его хвалу, либо усугубить его позор [11]». Доктор выдает степень непоследовательности, несовместимую с его прославленными способностями. После такого признания на что нам надеяться в его жизнеописаниях английских поэтов?

Отрицая таким образом правдивость как Плутарху, так и самому себе, этот «Праздный человек» (Idler) на следующей же странице прыгает от дичайшего скептицизма к дичайшей доверчивости. Параграф слишком длинный для вставки; но его суть в том, что «на отчет человека о самом себе, оставленный им неопубликованным, можно положиться»; потому что «все так часто бывали преданы себялюбием, что (а вот и самый странный полет бессмыслицы) все настороже против его уловок».

В его «Словаре» умеренность определяется как «воздержанность, противопоставленная чревоугодию и пьянству». А с тех пор он определил «трезвость или умеренность» как «не что иное, как воздержание от удовольствий [12]». Эта максима не нуждается в комментариях.

«Человек в час тьмы и усталости будет доволен оставить позади себя все, кроме самого себя [13]». Здесь Доктор предполагает, что человек может оставить самого себя позади самого себя. Когда читатель изучит этот отрывок в оригинале, он убедится, что это не может быть просто опечаткой. Если бы «Странник» (Rambler), переходя Твид, оставил позади себя свою гордыню, свою праздность и свою вульгарность, он вернулся бы гораздо более мудрым, лучшим и счастливым человеком, чем он это сделал.

Форму он объясняет как «внешний вид чего-либо, очертания»; но, говоря о холмах на севере Шотландии, он заявляет: «вид — это материя, неспособная к ФОРМЕ [14]!» Он видел материю не только лишенную, но и неспособную к очертаниям. Он видел вид, который неспособен к внешнему виду. И все же в той же книге он, кажется, сожалеет о слабости своего зрения.

Красота — это «то собрание граций, которое радует глаз». Но в «Праздном человеке» [15] он демонстрирует свое истинное представление о красоте; и это весьма хромая философия. Судите по нескольким образцам: «Если бы человек, родившийся слепым, обрел зрение, и перед ним привели бы самую красивую женщину, он не смог бы определить, красива она или нет. И если бы представили самую красивую и самую уродливую, он не смог бы лучше определить, кому отдать предпочтение, видя только этих двоих». И далее: «поскольку мы более привыкли к красоте, чем к уродству, мы можем заключить, что это и есть причина, по которой мы одобряем и восхищаемся ею». Более того, «хотя нельзя сказать, что привычка и обычай являются причиной [16] красоты, ОНО, безусловно, является причиной того, что она нам нравится [17]. Я не сомневаюсь, что если бы мы были более привычны к уродству, чем к красоте, уродство тогда потеряло бы идею, ныне к нему привязанную, и приняло бы идею красоты; как если бы весь мир согласился, что "да" и "нет" должны поменять свои значения, "да" тогда отрицало бы, а "нет" утверждало бы». Это такое совершенство бессмыслицы, что читатель, возможно, подумает, что это подделка; но он найдет это verbatim et literatim, и весь номер выдержан в том же стиле.

«Свифт в своем мелком трактате об английском языке допускает, что новые слова иногда должны вводиться, но предлагает, чтобы ни одно не было позволено сделать устаревшим [18]». Доктор не дал честной цитаты из Свифта. Можно было бы подумать, что Свифт предложил сохранить каждое слово, которое можно найти у любого из наших популярных авторов, но он не говорил и не имел в виду ничего подобного. Его слова таковы: «Они (члены предложенного общества) найдут много слов, которые заслуживают того, чтобы быть полностью выброшенными из нашего языка!» И декан не говорит впоследствии ничего, что подразумевало бы противоречие [19].

В его жизнеописании Литтлтона добродушие Доктора очевидно. Он не говорит ни слова о достоинствах истории Генриха II, но — «Она была опубликована с такой тревогой, какую может диктовать только тщеславие». Далее нас развлекают страницей грязных анекдотов о ее публикации, которые Доктор, кажется, подобрал у какого-то подмастерья печатника. «В "Персидских письмах" есть нечто от того неясного и упрямого пыла к свободе, который человек гениальный всегда ловит, когда входит в мир, и всегда позволяет остыть, когда движется вперед». О восхитительной монодии на смерть леди Литтлтон нам говорят только то, что она длинная. «Его "Диалоги мертвых" читались очень охотно, хотя это произведение скорее, как кажется, досуга, чем изучения, скорее излияния, чем сочинения. Имена его персонажей слишком часто позволяют читателю предвосхитить их разговор; и когда они встречаются, они слишком часто расстаются без заключения». Эти замечания с особой справедливостью применимы к словарю доктора Джонсона, ибо этот труд — излияние, а не сочинение. Его читатель по большей части способен предвосхитить его определения, и они обычно заканчиваются без заключения. Стихи лорда Литтлтона «не имеют ничего, что можно было бы презирать, и мало того, чем можно было бы восхищаться». Но здесь, как обычно, Доктор противоречит сам себе, и в следующей же строке «о его "Прогрессе любви" достаточно сказать в упрек, что это пастораль. Его белый стих в "Бленхейме" не обладает ни большой силой, ни большим изяществом. Его маленькие произведения, будь то песни или эпиграммы, иногда бойки, а иногда безвкусны» — и, конечно, презренны. Искренний и точный автор «Странника» забыл о существовании этого прекрасного цветка чувствительности, этого чистого излияния дружбы, пролога к «Кориолану».

Жизнь доктора Юнга была написана юристом, который выражает самые ничтожные мысли на самом ничтожном языке. Его стиль сух, жестк, пресмыкающийся и нечист. Его анекдоты и идеи — очевидно, жвачка из разговоров доктора Джонсона. Он продолжает в том же раздражительном тоне от первой строки до последней. Он одновременно самый презренный и презреннейший. Все, что он говорит, безвкусно или отвратительно. Он плохой подражатель плохого оригинала; и честный человек не может читать его пасквиль без негодования. Он сходит со своего пути, чтобы напомнить нам о «телесном наказании» Милтона, истории, сфабрикованной, как известно, его Работодателем. Его невежество уже было проиллюстрировано в периодическом памфлете. Сам Джонсон, со всеми своими несовершенствами, часто настолько превосходит этого несчастного писаку, насколько автор «Ночных мыслей» превосходит Джонсона. И все же этот критический убийца, этот литературный шакал, восхваляется Доктором [20]. Pares cum paribus facile congregantur.

«Поэма Драйдена о смерти миссис Киллигрю, несомненно, самая благородная ода, которую когда-либо порождал наш язык. Первая часть течет с потоком энтузиазма. Все строфы, конечно, не равны». Он продолжает сравнивать ее с императорской короной и т. д. Но чуть позже: «ода на день Святой Цецилии признана стоящей без соперников [21]». Это его идентичные слова; и его поклонники могут примирить их, если смогут. Действительно, он, кажется, стыдится своей собственной непоследовательности и готов сорваться; но считает, в целом, что «Пир Александра», «возможно, может быть провозглашен превосходящим оду на Киллигрю». Говорят, что доктор Джонсон — величайший критик своего века; однако стихи о миссис Киллигрю ниже всякой критики; и, возможно, никто никогда не читал их до конца, кроме их автора и его самого.

Басня Драйдена «о Петухе и Лисе кажется едва ли стоящей труда омоложения [22]». Какое-то наркотическое средство, кажется, охладило красную жидкость, циркулирующую в венах Доктора [23], и притупило и ослабило его способности к размышлению [24], ибо изящество и остроумие никогда не встречались более счастливо, чем здесь. Прочтите только первую страницу этой поэмы, а затем судите. Бессмыслица, написанная критиками, по количеству и абсурдности выше всякого воображения. Возможно, его поклонники ответят, что мое замечание — лишь разветвление зависти, вздутие дурного нрава, обострение «мрачной злобы». Однако не мешало бы предать ту страницу пустоты силе кремации; и пусть его самые преданные идолопоклонники не полагаются на ее неделимость. В изображении чувств и сцен обыденной жизни писать по-английски так, что англичане не могут прочитать, — это степень наглости, едва ли известная до сих пор, и, кажется, не что иное, как жалкое прибежище педантичной тупости.

Его абиссинская сказка имеет много красот, однако персонажи безвкусны, повествование нелепо, мораль невидима, а читатель разочарован. «Перехватывающие прерывания и летающие животные» выше обычного понимания. Ньютоновская система достигла счастливой долины; ибо ее обитатели говорят о притяжении земли и тяжести тела [25]. Рассказывать сказки — не самый счастливый талант Доктора; он вряд ли может гордиться своим успехом в этом жанре художественной литературы.

Говоря о Шотландии, он заявляет: «Разнообразие солнца и тени здесь [26] совершенно неизвестно. Нет ни дерева для укрытия, ни для древесины. Дуб и терновник одинаково чужды. У них нет ни дерева для палисадов, ни терновника для живых изгородей. Дерево можно показать в Шотландии, как лошадь в Венеции [27]». Английскому читателю, возможно, стоит сказать, что в миле от Эдинбурга есть тысячи деревьев всех возрастов и размеров; что в Файфе есть многочисленные и процветающие плантации; и что, поскольку некоторые из них затеняют часть почтовой дороги в Сент-Эндрюс, Доктор должен был быть слепее тьмы, если не видел их. Но зачем вообще путешествовать человеку, который полон решимости не верить ничему, что он слышит, и который в то же время не может видеть на шесть дюймов дальше собственного носа?

«Мы не очень уверены, что бык бывает без рогов, хотя нам говорили, что такие быки существуют [28]». Кто эти «мы», к которым он отсылает? И кто, кроме Доктора, когда-либо поднимал столь слабый вопрос? Его невежество ниже насмешки. Это правда, что в Англии быков, у которых нет рогов, меньше, чем мужей, у которых они есть; однако таких быков всегда можно найти. За произведение, которое содержит это глубокое замечание, это агломерированное разветвление оцепенелой слабоумности, да будет известно, мы заплатили шесть шиллингов, что подтверждает пословицу: «дурак и его деньги скоро расстаются».

«Мы нашли маленькую церковь, чистую до степени, неизвестной в любой другой части Шотландии [29]!» Здесь факт может быть правдой; но доктор Джонсон должен быть невежественен в том, так ли это или нет. Несомненно, некоторые здания такого рода в Эдинбурге не являются высокими образцами национального вкуса; но если «Странник» хочет намекнуть, что это отсутствие изящества является общим, мы должны оспорить его правдивость; мы должны напомнить ему, что есть мрачные, грязные и нездоровые соборы в обеих странах; и мы должны оплакивать, что, въезжая в Шотландию, Доктор оставил позади себя все, кроме САМОГО СЕБЯ.

«Подозрение всегда рассматривалось, когда оно превышает обычную меру, как признак порочности и разложения; и греческий писатель установил как постоянную максиму, что тот, кто не верит клятве другого, знает себя клятвопреступником. — Подозрение — это, действительно, темперамент настолько беспокойный и неугомонный, что оно очень справедливо назначено спутником вины. Подозрение не менее враждебно добродетели, чем счастью. Тот, кто уже развращен, естественно подозрителен, а тот, кто становится подозрительным, быстро развратится [30]». Это не всегда может быть правдой; но если бы это было так, то «Странник» — самый большой негодяй, когда-либо заражавший общество. Говоря о Шотландии, он заявляет: «Я не знаю, встретил ли я мужчину или женщину, которых я допрашивал о платежах деньгами, кто мог бы преодолеть нелиберальное желание обмануть меня, представляя все более дорогим, чем оно есть. — Шотландец должен быть твердым моралистом, который не любит Шотландию больше, чем истину [31]». Примените максимы Доктора к его собственному поведению, а затем судите о его честности. Он добавляет чуть позже: «Вежливость и уважение, которые мы находили в каждом месте, неблагодарно опустить и утомительно повторять [32]». Ему не следовало говорить о неблагодарности. Картина становится совершенно шокирующей.

«Как они жили без кейла (капусты), нетрудно догадаться. Они почти не выращивают никаких других растений для общих столов; и когда у них не было кейла, у них, вероятно, не было НИЧЕГО [33]». Поскольку слова «кейл» нет в его «Словаре», английский читатель будет в недоумении, что он имеет в виду. Его догадка нелепа; и здесь новое противоречие должно быть проглочено верующими в Доктора; ибо если ОВЕС — это «зерно, которое в Англии обычно дают лошадям, но в Шотландии поддерживает людей [34]», в таком случае легко догадаться, как они жили без кейла. Что угодно другое, безусловно, было бы лучше, чем заполнять свои тяжелые фолианты такой сварливой бессмыслицей.

В своем жизнеописании Батлера Доктор ограничил свои замечания «Гудибрасом», хотя остальные работы этого автора, как в прозе, так и в стихах, заслуживают равного внимания. Что нам думать об этом злобном и предосудительном упущении? Сам «Гудибрас», возможно, был бы опущен, если бы книга не была направлена на высмеивание диссентеров; ибо никто в Англии, кажется, не ненавидит эту секту так сердечно. В жизнеописании Уоттса он заботится сказать нам, что автора следует хвалить во всем, кроме его нонконформизма; и в своем незабвенном «Путешествии» «Странник» говорит: «Я нашел нескольких (горных священников), с которыми не мог беседовать, не желая, по мере того как мое уважение возрастало, чтобы они не были пресвитерианами [35]». Здесь критик очень правильно спросил Доктора, что бы он сказал или подумал, если бы горные священники посетовали, что он не пресвитерианин? У этого человека нет ни капли либеральных и гуманных манер нынешнего века; и все же, со своей своеобразной последовательностью, он смеется над диссентером, который отказался есть рождественский пирог [36]. Этот бывший верующий в привидение из Кок-Лейн говорит: «хотя у меня, как и у остального человечества, много недостатков и слабостей, я еще не был обвинен ни друзьями, ни врагами в суеверии [37]»; однако, при всем «презрении Доктора к старухам и их сказкам [38]», он, будь он римским консулом, распустил бы свою армию из-за скрежета крысы [39].

«Мы нашли здесь чай, как и в любом другом месте, но наши ложки были из рога [40]». На этот важный факт намекалось на предыдущей странице; и такова вежливость Доктора!

Твердые внутренности какой-то скалистой скалы дали тебе форму, И бушующие моря произвели тебя в шторм. Поуп.

«Они делают то, что мне было не очень легко вынести. Они оскверняют чайный стол тарелками, наваленными большими ломтями чеширского сыра [41]». Счастье этого замечания будет полностью прочувствовано теми, кто знаком с особой чистотой персоны Помпозо.

«Маклеод оставил их лежащими мертвыми семьями, как они стояли [42]». Это глубоко; ибо никто не может стоять и лежать одновременно. Строку следует читать так: «Маклеод оставил их лежащими мертвыми семьями, как они СТОЯЛИ».

О «Мемуарах Скриблеруса» Доктор говорит: «Если целое можно оценить по этому образцу, который, кажется, является продуктом Арбетнота, с несколькими штрихами, возможно, Поупа, то отсутствие большего не будет сильно оплакиваться; ибо глупости, которые высмеивает писатель, практикуются так мало, что они неизвестны; и сатира не может быть понята никем, кроме ученых: Он воздвигает призраков абсурда, а затем прогоняет их: Он лечит болезни, которые никогда не чувствовались».

«По этой причине [43] совместное произведение трех великих писателей никогда не получало никакого внимания со стороны человечества. Его мало читали, или, когда читали, забывали, так как никто не мог стать мудрее, лучше или веселее, помня его».

«Замысел не может похвастаться большой оригинальностью; ибо, помимо общего сходства с "Дон Кихотом", в нем можно найти частные подражания истории мистера Оуфля».

«Свифт привез в Ирландию так много из него, что это снабдило его намеками для его путешествий; и этим мир мог бы довольствоваться, даже если бы остальное было подавлено [44]».

Здесь у нас есть обильный образец вкуса Доктора; и все тома английской критики не могут произвести более бедной страницы.

Работа, таким образом осужденная, демонстрирует очень богатую жилу остроумия и учености. Глупости, которые она разоблачает, хотя и немного преувеличенные, были в тот век частыми и прекрасно известными. Писатели, которых она высмеивает, погрузились в ничтожность. Книга всегда переиздается с прозаическими произведениями Поупа, Свифта и Арбетнота; и какой более сильный знак внимания может оказать публика? Каждый человек, который читает ее, должен стать мудрее и веселее; и сатира может быть понята с очень небольшими знаниями.

Доктор Арбетнот был шотландцем и, вероятно, пресвитерианином. Он был приятным человеком. Он мертв. Доктор Джонсон чувствует себя его низшим и поэтому пытается убить репутацию его работ. Чтобы завоевать доверие читателя, он искусно рисует очень высокий характер Арбетнота за несколько страниц до этого, а здесь, по сути, опрокидывает его. Он сказал, что Арбетнот был «ученым с большим блеском остроумия». Но если его остроумие и ученость не проявлены в «Мемуарах Скриблеруса», мы можем спросить, где же тогда искать остроумие и ученость?

Стиль этого отрывка такой же неряшливый, как ложны ведущие мысли.

Говорят, что книга — «продукт Арбетнота». В пределах десяти строк это «совместное произведение трех великих писателей». Как могут практиковаться глупости, которые не известны? Или излечиваться болезни, которые никогда не чувствовались? Он претендует на атрибуты всеведения, говоря, что «ее мало читали, или, когда читали, забывали»; ибо, поскольку она так часто переиздавалась, ни одно человеческое существо не может быть уверено, что ее мало читали или забыли; но есть сильнейшие доказательства обратного. Этот период заканчивается, как и начался, самым абсурдным утверждением. Если «замысел не может похвастаться большой оригинальностью», то в литературном мире нет ничего оригинального. Кто такой мистер Оуфль? И кто сказал Доктору, что Свифт привез какую-то часть Скриблеруса в Ирландию, чтобы снабдить намеками для своих путешествий? Когда «Гулливер» был опубликован, доктор Арбетнот, как видно из их переписки, не знал, была ли эта книга написана Свифтом или нет; так что мы уверены, что декан не привез с собой ничего из Арбетнота. Если бы доктор Джонсон «процветал и вонял» в их век, он был бы героем мемуаров Мартина; и предположение, что он осознает это обстоятельство, объяснит злобу «Странника» и объяснит, почему бык ворвался в лавку фарфора.

Я прошу особого внимания к следующему отрывку.

«Его (Поупа) версию можно назвать настроившей английский язык; ибо с момента ее появления ни один писатель [45], как бы ни был он лишен других способностей, не испытывал недостатка в мелодии [46]». Это достаточно дико; но из двух самых длинных од Грея «язык выработан до резкости». Стихи Хаммонда «никогда не скользят в потоке мелодии». Дикция Коллинза «часто была резкой, неумело выработанной и неразумно выбранной. Его строки обычно медленного движения, засорены и затруднены скоплениями согласных». О стиле Сэвиджа: «Общая ошибка — резкость». Дикция Шенстоуна «часто резкая, неуместная и напыщенная» и т. д.

Из этих пяти поэтов некоторые не родились, когда была опубликована версия Поупа; а из остальных ни один не написал ни одной строки, дошедшей до нас. Все они здесь обвиняются в самых сильных выражениях в резкости; и все же (mirabile dictu!) с момента появления версии Поупа «ни один писатель, как бы ни был он лишен других способностей, не испытывал недостатка в мелодии».

Не менее любопытно, что автор этого чудодейственного перевода сам обвиняется в отсутствии мелодии; и это в поэме, написанной много лет спустя после появления Гомера Поупа. «Опыт о человеке содержит больше строк, безуспешно выработанных, больше резкости дикции, больше мыслей, несовершенно выраженных, больше легкомыслия без изящества и больше тяжести без силы [47]» и т. д.

«Грей считал свой язык более поэтичным, поскольку он был более удален от обычного употребления [48]». Это утверждение не совсем лишено основания, но оно очень далеко от того, чтобы быть вполне правдивым.

«Находя у Драйдена мед, благоухающий весной, выражение, которое достигает пределов нашего языка, Грей отодвинул его еще дальше от обычного понимания, сделав ветер благоухающим радостью и юностью [49]». Порицание справедливо. Но доктор Джонсон — последний человек на свете, который должен винить автора за доведение нашего языка до его пределов: ибо очень большая часть его жизни была потрачена на его развращение и запутывание. В некоторых стихах к Леди он говорит о своих артритных болях [50], эпитет, не очень подходящий для диалекта Парнаса. Сам доктор Джонсон не всегда может писать здравый смысл. «В короткое время многие были довольны тем, что им показали красоты, которые они не могли видеть [51]». Он должен здесь иметь в виду — «Красоты, которые они не могли видеть»; — ибо излишне добавлять, что никому нельзя показать то, чего он не может видеть.

Любопытно наблюдать, как человек рисует свой собственный портрет, не намереваясь этого делать. Помпозо, порицая некоторые оды Грея, замечает, что «Грей слишком любит произвольно составленные слова. Ум писателя, кажется, работает с неестественным насилием. Двойной, двойной, труд и беда». Он (автор «Элегии на сельском кладбище») «обладает своего рода напыщенным достоинством и высок, ходя на цыпочках. Его искусство и его борьба слишком заметны, и слишком мало признаков легкости или естественности. Во всех одах Грея есть своего рода громоздкое великолепие, которое мы желаем убрать [52]». Мы можем сказать, как Натан: «Ты — этот человек».

Говорят, что мистер Грей и мистер Гораций Уолпол бродили по Франции и Италии [53]. И в качестве контраста к этому вежливому выражению я добавлю несколько замечаний, которые возникли по поводу собственного способа блуждания Доктора.

«Должно доставлять особое развлечение видеть человека его характера, который едва ли когда-либо был вне пределов этой метрополии (Лондона) и который давно привык к лести маленького кружка товарищей своей профессии, выходящего в поисках открытий — Ни люди, ни страна, которую он посетил, возможно, не будут считаться самой необычной частью феноменов, которые он описал. — Доктор попытался дать отчет о своих путешествиях; но он предоставил своим читателям картину самого себя. Он видел очень мало и наблюдал еще меньше. Его повествование не поддерживается живостью, чтобы сделать его занимательным, и не сопровождается информацией, чтобы сделать его поучительным. Оно демонстрирует напыщенную искусственную дикцию «Странника» с той же пустотой мысли. — Читателя ведут от одной горной семьи к другой только для того, чтобы сообщить о количестве их детей, бесплодии их страны и о доброте, с которой обращались с Доктором. В горах он похож на глупого крестьянина, впервые привезенного в большой город, пялящегося на каждую вывеску и разевающего рот с равным удивлением и изумлением на каждый объект, который он встречает [54]».

«Во Флоренции они (Грей и Уолпол) поссорились и расстались; и мистер Уолпол теперь доволен тем, что рассказывают, что это было по его вине [55]». Это грязный намек; и бред, который следует в следующем периоде, имеет равную ценность.

Он замечает, что «"Длинная история", возможно, мало добавляет к репутации Грея [56]». «Возможно» было здесь бесполезно, и действительно, Доктор вставил его в тысячу мест, где оно было бесполезно, и опустил в стольких же, где оно было необходимо. В справедливости к Грею он должен был добавить, что их Автор отверг из правильного издания своих работ эту безвкусную серию стихов.

«Репутация Грея была теперь так высока, что он имел честь отказаться от лавра [57]». Ничья репутация еще не приобрела ему лавр без какого-либо особого обращения со стороны придворного. Какая честь приобретается отказом от лавра? Сто фунтов в год позволили бы такому экономисту, как мистер Грей, сохранить свою независимость и проявить свою щедрость. Должность лауреата смешна только в руках дурака. Мистер Сэвидж в этом качестве не произвел ничего, что опозорило бы англичанина и поэта. Вероятно, мистер Грей, очень скупой на слова писатель, едва ли мог бы сделать приличное количество стихов в ограниченное время. Из процитированного сейчас отрывка читатель не преминет заметить, что «Странник» «лелеет в своем уме глупое неуважение к королям [58]».

Мистер Грей «имел понятие, не очень своеобразное, что он не может писать, кроме как в определенные времена или в счастливые моменты; фантастическая причуда, к которой моя доброта к человеку ученому и добродетельному желает, чтобы он был выше [59]». Милтон, который, несомненно, был поверхностным малым по сравнению с Реформатором нашего языка, имел ту же «фантастическую причуду». Мистер Юм замечает, что у Милтона не было досуга «следить за возвращениями гения». — Каждый человек чувствует себя в некоторые времена менее способным к интеллектуальному усилию, чем в другие. Сам «Странник» в самых ясных выражениях противоречил своему нынешнему понятию. В жизнеописании Денхэма он цитирует четыре строки, которые, по его словам, должны были быть написаны «в какой-то час, благоприятный для поэзии». В другом месте в тех же жизнеописаниях его опухшее и многословное красноречие изливается, чтобы доказать то, в чем никто никогда не сомневался, а именно: «Что рука ремесленника часто выходит из строя, он не может сказать почему». И делается вывод, что это еще более вероятно в случае с человеком, напрягающим свои умственные способности.

В оде Грея о весне: «Мысли не имеют ничего нового, мораль естественна, но слишком заезжена [60]». Прочтите поэму, а затем оцените критика, если сможете. Говоря о «Барде», он заявляет: «Из первой строфы резкое начало было прославлено; но технические красоты могут дать похвалу только изобретателю [61]». Вопрос здесь в том, что он имеет в виду под технической красотой? Это слово он объясняет: «Принадлежащий к искусствам; не в обычном или популярном употреблении» — Как может это слово в любом из этих смыслов применяться здесь с уместностью?

То, что он говорит об «этих четырех строфах [62]», — не передает, я думаю, никакого чувства. Каждое слово может быть понято отдельно, но в их нынешнем расположении они, кажется, не имеют смысла, или они означают бессмыслицу, и, возможно, противоречие; но этот отрывок я оставляю верховному трибуналу всех авторов — разуму и здравому смыслу читателя. Он лучше всего может определить, «никогда ли он не видел понятий в другом месте, но убеждает себя, что всегда чувствовал их». Эти идеи очень красиво выражены во многих отрывках гэльской поэзии: и мистер Грей, давайте помнить, к чести его вкуса и искренности, был горячим поклонником Фингала.

Сравнивая оду Грея с одой Горация [63], он говорит: «в "Барде" больше силы, больше мысли и больше разнообразия» — как, действительно, очень хорошо может быть, ибо в одной всего тридцать шесть строк, а в другой сто сорок четыре. Все его работы полны таких пустяковых наблюдений. «Но копировать — это меньше, чем изобретать, воровство всегда опасно». Если он хочет намекнуть, что «Бард» Грея — это копия Горация (а это прямой вывод из его слов), я обвиняю его в прямых терминах как чудовищного нарушителя Истины.

«Вымысел Горация был для римлян правдоподобным; (НЕТ) но его возрождение вызывает у нас отвращение очевидной и непобедимой ложью, Incredulus odi [64]». Как вердикт Доктора будет переварен в Абердине «поэтом, философом и хорошим человеком [65]». Забавно заметить, как эти взаимные поклонники сталкиваются по самому ясному пункту, без возможности примирения.

Я пропускаю пять или шесть строк, которые не стоят противоречия, хотя они не могут сопротивляться ему. «Я не вижу, чтобы "Бард" продвигал какую-либо истину, моральную или политическую [66]». Интеллект «Странника» слеп. — Он, кажется, много пялился, видел мало или ничего. «Бард» очень сильно внушает эту моральную, политическую и важную истину, что вечная месть будет преследовать английского Тирана и его потомство как врагов потомства и истребителей человечества. Доктор Джонсон, сторонник jus divinum, не смаковал эту идею.

Он хвалит «Оду на невзгоды», но намек был «впервые взят у Горация [67]». Упомянутая поэма почти не имеет сходства с поэмой мистера Грея. И если мы пойдем дальше в этом темпе, где мы найдем что-нибудь оригинальное? Он ошибается в названии этой поэмы, которая является не «Одой на», а «Гимном к» Невзгодам. Это ясное, хотя и пустяковое доказательство его невнимательности. Поскольку он не смеет осудить это произведение, оно отбрасывается в шести строках, чтобы освободить место для «Чудесного чуда чудес, двух Сестринских од, которыми многие были убеждены думать, что они восхищены [68]». Он пережевывает их через четыре утомительные страницы в восьмую долю листа. Мы приходим затем к Элегии Грея, которая занимает равную долю параграфа, содержащего всего четырнадцать строк. Настолько более обилен критик желчью, чем медом! И при чтении этого фрагмента мы можем заметить, что бессмыслица — это не панегирик.

Говоря о валлийской мифологии, он говорит: «Внимание отшатывается от повторения сказки, которая, даже когда ее впервые услышали, была услышана с презрением [69]». Нет причин думать, что валлийцы не верили в эти вымыслы. Гораздо более вероятно, что многие верят в них по сей день. Шекспир из этого суеверия сделал причудливую картину Оуэна Глендоуэра: Он рисовал природу. Это одно из тех утверждений, которые наш диктатор должен был квалифицировать «возможно», наречием, которое, где бы оно ни должно было встретиться на страницах Доктора, «нелегко будет найти [70]».

«Но я больше не буду искать частных ошибок; однако пусть будет замечено, что ода могла бы быть завершена действием с лучшим примером; но самоубийство всегда можно получить без затрат мысли [71]».

Строки, к которым предъявлены возражения, таковы:

«Он сказал, и стремглав с высоты гор, Глубоко в ревущий прилив, он погрузился в бесконечную ночь».

Пусть Доктор, если может, даст нам лучшее завершение.

«"Перспектива Итонского колледжа" не подсказывает Грею ничего, о чем каждый зритель не думает и не чувствует в равной степени [72]». Он с таким же успехом мог бы сказать, что каждый человек в Англии способен создать «Потерянный рай».

Мы видели, с какой нежностью доктор Джонсон говорит о мертвых, теперь мы увидим его нежность к живым. «Давайте дадим индейцам оружие и научим их дисциплине, и поощрим их время от времени грабить плантацию. Безопасность и досуг — родители мятежа [73]». Доктор, кажется, здесь серьезен. Предложение должно отражать бесконечную честь на его мудрость и человечность.

«Ни одна часть мира еще не имела причин радоваться тому, что Колумб наконец нашел прием и работу [74]». Это дикое мнение справедливо опровергнуто доктором Смитом, философом, не очень боящимся новизны; ибо он выдвинул большее разнообразие оригинальных, интересных и глубоких идей, чем почти любой другой автор с момента первого существования книг.

«Такова неровность сочинений Драйдена, что редко можно найти десять строк вместе без чего-то, чего читатель стыдится [75]». Это очень широкое отклонение от истины. В баснях Драйдена мы часто можем встретить пятьсот строк вместе, без десяти среди них, которые могли бы опозорить самого выдающегося писателя. Его прологи и эпилоги — неиссякаемый источник здравого смысла и подлинной поэзии. Но было бы оскорблением вкуса английской нации настаивать на этом пункте дальше. Мы сейчас увидим, насколько «Словарь» доктора Джонсона будет соответствовать вышеприведенному описанию.

Говорят, что Драйден обнаруживает «в предисловии к своим басням, что он перевел первую книгу Илиады, не зная, что было во второй [76]». Этот намек восстает против всякой вероятности; и всякий, кто прочтет это изящное и восхитительное предисловие, обнаружит, что это НЕПРАВДА.

«Высшее удовольствие, которое природа даровала чувственному восприятию, — это отдых после усталости [77]». А чувственное определено как «имеющее чувство или восприятие; но не разум». Если я понимаю смысл этого отрывка, он в том, что никакое удовольствие, передаваемое через любой из органов чувств, не равно удовольствию от отдыха. Это утверждение ведет к самым абсурдным последствиям. У человека отделить чувственное восприятие от разумного кажется просто невозможным. Даже отдых в строгом языке не является никаким удовольствием. Это просто смягчение боли. Читатель решит, отдаю ли я должное Доктору, когда скажу, что он должен был быть окаменевшим, когда сочинял эту максиму. Жажда и голод были давно забыты. Гендель и Тициан не имели силы очаровывать. Мы узнаем, что любовник может получить, а его возлюбленная может даровать ничего, что было бы равно восторженному наслаждению от удобного кресла. Мысль нова; ни одно человеческое существо никогда не задумывало и не задумает ее, кроме этого бессмертного «Праздного человека».

«Врачи и юристы — не друзья религии, и было сформировано много догадок, чтобы обнаружить причину такого сочетания между людьми, которые не согласны ни в чем другом и которые, кажется, менее затронуты в своих собственных провинциях религиозными мнениями, чем любая другая часть сообщества [78]». Затем он продолжает в тоне автора, который сделал открытие, чтобы сообщить нам причину. «Они все видели священника, видели его в одежде, отличной от их собственной, и поэтому объявили ему войну». Но это не может быть мотивом для особой антипатии к священникам, допуская, что такая антипатия существует; ибо в одежде все другие классы отличаются от духовенства не меньше, чем юрист и врач. Но само замечание легкомысленно и ложно. Бургаве и Хейл были людьми выдающегося благочестия. Врачи и юристы имеют такое же уважение к религии, как и любые другие люди в целом. Их несогласие ни в чем другом — еще одна из ошибок, втиснутых в этот отрывок. Но у меня слишком много уважения к пониманию читателя, чтобы настаивать на этом пункте дальше. Догадки, сочетание и объявление войны существуют нигде, кроме как в черепной коробке Доктора. Он был в недоумении, что сказать, и позицию следует рассматривать лишь как мутное извержение амфибологической пустоты. Но пока мы встречаем что-то смешное на каждой странице, мы не должны забывать даже на мгновение то, что мы часто слышали и что является бесспорно истинным, а именно: что доктор Джонсон — отец британской литературы, главный автор своего века и величайший человек в Европе [79]!!!

«Мы, в силу наших занятий, воспитания и привычек, разделены почти на разные виды, которые по большей части смотрят друг на друга с презрением и злобой [80]». Сам Доктор — доказательство того, что человек может смотреть почти на всех представителей своей собственной профессии с презрением и злобой: так что, судя по его наставлениям и его поведению, мир кажется достаточно скверным. Но я надеюсь, что каждое сердце восстает против этого грубого оскорбления человеческой природы. Он приводит в качестве примера неприязнь, существующую между солдатами и моряками. Бесспорно, между этими двумя классами людей случались ревность и кровопролитие, но те же самые происшествия случаются гораздо чаще между самими солдатами. Презрение и злоба адмиралов редко затрагивают какой-либо род службы, кроме их собственного. Его капитан пехоты [81], который не видел опасности в морском бою, был дураком, и он такой же образец английских офицеров, каким сам Доктор является образцом английских путешественников. Наш отпор при Картахене не был вызван антипатией между простыми людьми. Наша недавняя победа при Саванне доказывает, с каким рвением они могут объединяться. Доктор оскорбил почти каждое сословие общества.

Сапожники с сапожниками прокуривают ночь, Даже актеры в общем деле объединяются. Лишь авторы с яростью, превосходящей человеческую, Ведут вечную войну с собратьями-авторами [82].

«Чтобы вызвать уважение, мы должны приносить пользу другим», — таково утверждение, выдвинутое на той же странице. Но Доктор, если он хоть что-то знает, должен знать, что уважение часто испытывают и к врагу. Мы ценим за мужество или изобретательность человека, который никогда не слышал нашего имени или который не дал бы и гинеи, чтобы спасти нас от погибели. Мы можем уважать героя, который вырезает народы, и педанта, который запутывает истину. Алчность Мальборо побудила его продолжать войну на континенте, пока он не заложил великий фундамент нашего государственного долга. Его ненавидели так же сильно, как любого генерала, ныне живущего в Англии, и все же «он был таким великим человеком (сказал один из его врагов), что я забыл его недостатки». Потомки, страдая от его низости, отдают должное уважение его гению и бесстрашию.

С любой точки зрения эта максима — «бесплотная ткань видения». И что до такой степени затуманило способности рассуждения «Странника», угадать нетрудно. Мы порой чувствуем, что невозможно уважать даже нашего благодетеля. «Я получал обязательства (сказал Чаттертон), не чувствуя себя обязанным». И, как следствие, его благодетели утратили его уважение. Отец британской литературы в сорока других местах противоречил своим собственным словам. Он доказал, что уважение непроизвольно и что благодеяния не всегда его обеспечивают.

Доктор говорит: «Что Коули, будучи совсем юным, прочитав Спенсера, стал неисправимым поэтом [83]». И он добавляет замечание, которое свидетельствует о его здравом смысле: «Таковы случайности, которые, иногда запоминаясь, а иногда, возможно, забываясь, ПРОИЗВОДЯТ то особое назначение ума и склонность к какой-то определенной науке или занятию, что обычно называют гением. Истинный гений — это ум с широкими общими способностями, случайно направленный в какое-то определенное русло. У великого живописца нынешнего века первая любовь к своему искусству была возбуждена прочтением трактата Ричардсона». Это тягучее определение противоречит здравому смыслу. Хочет ли Доктор сказать, что Коули стал бы живописцем, прочитав Ричардсона? Или что Рейнольдс стал бы поэтом, прочитав Спенсера? Это ясный вывод из его слов, и его нелепость «слишком очевидна, чтобы ее обнаруживать, и слишком груба, чтобы ее усугублять [84]». При таком раскладе Гаррик мог бы затмить Ньютона, а Вольтер победить Фридриха. Платон обладал «умом с широкими общими способностями». Он читал Гомера. Он писал стихи и обнаружил, что не может быть поэтом. Сам Доктор обладает «широкими общими способностями», но из него никогда не вышло бы приличного учителя танцев. Марсель мог бы разбить себе сердце, прежде чем его ученик освоил бы три па менуэта. В своем «Словаре» Доктор, не говоря ни слова о случайном определении, определяет гений как «расположение природы, благодаря которому кто-либо пригоден для какого-то особого занятия». И здесь я не могу не добавить, что «великий живописец», выйдя за рамки своего собственного дела, обнаружил узость познаний даже великого человека. Он утверждает [85], что едва ли найдется поэт от Гомера до Драйдена, который когда-либо чувствовал, что его пыл угасает просто из-за преклонных лет. Нет ничего абсурднее, говорит Цицерон, чем то, что мы слышим от некоторых философов. Даже в живописи, собственной профессии Президента, это правило не действует. Челлини говорит нам, что гений Микеланджело угасал с годами; и он говорит об этом как о свойственном всем художникам. Его мнение, возможно, было привито взглядом Доктора на долговечность гения Уоллера [86]. Но Уоллер был слабым поэтом; у него никогда не было гения, так что нам не стоит удивляться, что он его никогда не терял. Все его стихи едва ли стоят одного из подражаний Ювеналу доктора Джонсона.

Роу (знаменитый поэт-трагик) «редко вызывает жалость или ужас [87]». «Потерянный рай» — это произведение, которое «читатель восхищенно откладывает и забывает взять снова [88]». Но «Лукана» Роу, которого читают очень мало, Доктор провозглашает «одним из величайших произведений английской поэзии». Сикофанты доктора Джонсона утверждали, что «на поприще критики и биографии он долгое время не имел себе равных». И они, несомненно, готовы поддержать своего идола в его позорном утверждении, что Свифт «не вызывает ни удивления, ни восхищения [89]». Пренебрежение Доктора к единодушным чувствам человечества часто вызывает удивление, но никогда — восхищение. Давайте здесь применим его собственное наблюдение, что «в комментариях часто встречается спонтанный поток инвектив и презрения, более яростный и ядовитый, чем тот, что извергается самым неистовым спорщиком в политике, против которого он нанят клеветать [90]». Мы можем проиллюстрировать замечание «Странника» на его собственном примере: «Теобальд, человек узкого кругозора и малых приобретений, без всякого природного и внутреннего блеска гения, с малым количеством искусственного света учености — его презренную показную важность я часто скрывал [91]». Определитель скрипичного смычка продолжает так: «Я в некоторых местах показал его таким, каким он показал бы себя для развлечения читателя, чтобы надутая пустота некоторых примечаний могла оправдать или извинить сокращение остальных». — Защитник нежности и приличий продолжает говорить нам, что «Теобальд, столь слабый и невежественный, столь подлый и ВЕРОЛОМНЫЙ, столь дерзкий и хвастливый, благодаря удаче иметь Поупа в качестве врага, спасся, и спасся один с репутацией от этого предприятия. Так легко хвалят того, кому никто не может завидовать [92]». Откуда видно, что Теобальд был слабым и невежественным? Сам Доктор на предыдущей странице сказал нам, что «он (Теобальд) сверил древние копии и исправил многие ошибки». Это утверждение наш автор, с присущей ему последовательностью, напрочь опроверг в самой следующей строке. «То немногое, что он (Теобальд) сделал, было обычно правильным». Привел ли Доктор или пытался ли он привести доказательства того, что Теобальд был подлым и вероломным, или какой повод у него есть, чтобы нагружать память этого человека такими оскорбительными эпитетами? Его вспышка вульгарности может навлечь позор только на него самого. Очевидно, хотя он и считает нужным это отрицать, что он считал Теобальда объектом зависти; однако он вынужден признать, что Теобальд «спасся, и спасся один с репутацией» от задачи исправления Шекспира. Назначая причину для этой похвалы Теобальду, доктор Джонсон делает очень плохой комплимент проницательности публики, ибо, конечно, бороться с писателем, обладающим таким достоинством и популярностью, как Поуп, было не самым простым путем к известности в литературном мире.

«В его (Шекспира) трагических сценах всегда чего-то не хватает» — НЕТ [93] — «В его комических сценах он редко бывает очень успешен, когда вовлекает своих персонажей в обмены остротами и состязания в сарказме; их идеи обычно грубы, а их шутки распутны». Это обвинение жестоко и несправедливо, как уже знает весь мир. Но большая часть этого предисловия представляет собой бессвязную смесь упреков и панегириков [94]. Если что-то может быть еще более порочным, чем то, что мы только что видели, так это то, что следует далее: «Всякий раз, когда он (Шекспир) прибегает к своему воображению или напрягает свои способности [95], порождением его мук является напыщенность (т.е. надутое величие [96]), низость, утомительность и неясность. Его декламации или заготовленные речи обычно холодны и слабы». Заготовленные речи (как элегантно называет их Доктор) Петруччо, Жака, Уолси и Гамлета, возможно, ни холодны, ни слабы. Заключение этого периода достойно такого начала; он упоминает определенные попытки, от которых Шекспир «редко уходит без жалости или негодования своего читателя». Сам Доктор — объект жалости. Шекспир в могиле почти два столетия — Его жизнь была невинна — Его сочинения бессмертны. Испытывать негодование против столь великого человека только потому, что его работы не везде равноценны, — идея, в высшей степени подобающая великодушию доктора Джонсона.

Какая «истина, моральная или политическая», продвигается тем, что нам говорят, будто, когда Томсон приехал в Лондон, его первой нуждой была пара башмаков; что Поуп «носил своего рода меховой дублет под рубашкой из очень грубого теплого полотна с тонкими рукавами [97]»; и длинный ряд таких утомительных и отвратительных мелочей, которые делают его повествование смехотворным. Будь доктор Джонсон аптекарем Поупа, мы бы наверняка услышали о частоте его пульса, цвете его мочи и количестве его стула.

«Хотя Поуп казался сердитым, когда ему предлагали драм, он не воздерживался от того, чтобы выпить его [98]». И кому, черт возьми, есть дело, делал он это или нет? Доктору вряд ли стоило говорить нам, что «его мелкие странности были сообщены служанкой»; ибо ни один джентльмен не признался бы, что они попали в поле его наблюдения.

Поистине прославленный автор «Странника» проявил свое ядовитое красноречие на нескольких страницах, чтобы убедить нас, что «никогда еще скудость знаний и вульгарность чувств не были так удачно замаскированы», как в «Опыте о человеке» Поупа. С этой целью Доктор прославляет характер Круза, чьи намерения «были всегда правильными, его мнения были твердыми, а его религия чистой [99]». В противовес таким авторитетам давайте выслушаем великого и бессмертного гражданина Женевы.

«М. де Круза недавно дал нам опровержение этических посланий г-на Поупа, которые я прочитал; но они мне не понравились. Я не возьмусь сказать, кто из этих двух авторов прав; но я убежден, что книга первого никогда не побудит читателя совершить ни одного добродетельного поступка, тогда как наше рвение ко всему великому и доброму пробуждается книгой Поупа [100]».

«Опыт о человеке», говорит он, «дает вопиющий пример преобладания гения, ослепительного блеска образов и соблазнительной силы красноречия. Читатель чувствует, что его ум полон, хотя он не узнает НИЧЕГО; и когда он встречает его в новом облачении, он больше не узнает речи своей матери и своей няни [101]». Если разговоры матери и няни доктора Джонсона были равны стихам г-на Поупа, жаль, что Доктор их не сохранил. Он вряд ли мог бы потратить свое время с большей пользой. И удивительно, что при стольких редких возможностях для совершенствования Доктор до сих пор не затмил свою няню. Вольтер провозглашает «Опыт» Поупа лучшей дидактической поэмой в мире, и он, несомненно, ответил бы на возражения Доктора в том тоне презрения, с которым Доктор ответил на некоторые из его — «Это мелкие придирки мелких умов [102]».

В «Опыте о человеке» «так мало было обнаружено какой-либо злой тенденции, что, поскольку невинность не подозрительна, многие читали его как руководство к благочестию [103]»; — и будут продолжать читать его, когда придирки доктора Джонсона будут забыты или презираемы.

«Он (Поуп) лелеял в своем уме глупое неуважение к Королям». И снова: «Он удовлетворял ту амбициозную дерзость, с которой он стремился оскорбить великих [104]».

Сам доктор Джонсон отнюдь не отличается уважением к великим. В предисловии к своему словарю в фолио он говорит нам, что он был написан «без какого-либо покровительства великих», что является ошибкой; ибо он опубликовал памфлет несколькими годами ранее, в котором признает, что Честерфилд покровительствовал ему; и почему Доктор должен был взять свои слова обратно, трудно сказать; ибо Честерфилд оставался его другом до конца; и такой человек, весьма вероятно, был самой сильной спицей в колесе Доктора. Но его светлость теперь мертв, а Доктор всегда и в высшей степени благодарен.

«Некоторыми, кто любит рассуждать о том, чего они не знают, утверждалось, что пастораль — самая древняя поэзия». Но в следующем периоде: «пасторальная поэзия была первым занятием человеческого воображения [105]». Доктор, следовательно, по его собственному признанию, один из тех, «кто любит рассуждать о (и, что еще хуже, утверждать) том, чего они не знают». В Северной Америке у туземцев нет представления о пасторальной жизни среди них самих, и их поэзия, такая, какая она есть, не имеет отношения к этому состоянию общества.

Пасторальная поэзия «обычно приятна, потому что она развлекает ум изображениями сцен, знакомых почти каждому воображению, и о которых все могут одинаково судить, хорошо ли они описаны или нет [106]».

Этот период так тесно переплетен с бессмыслицей, что потребуется немало усилий, чтобы распутать его. Сельские сцены не знакомы почти каждому воображению. В Англии половина людей заперта в больших городах, и такова грубая неосведомленность некоторых из них, что одна старуха в Лондоне однажды спросила, растут ли картофель на деревьях. Также не каждый человек является равным судьей даже того, что ему знакомо. Заметьте, как «Странник» путает различие между «всеми» и «почти каждым». Весь номер выдержан в том же стиле.

«В это время долгий курс оппозиции сэру Роберту Уолполу наполнил нацию криками о свободе, в которой никто не чувствовал нужды, и заботой о свободе, которая не была в опасности [107]».

Никто не был более яростным, чем доктор Джонсон, в оскорблении Уолпола. Мы уже видели некоторые из тех политических определений, которые в этот час уродуют «Словарь» Доктора. Его недавнее рвение к правительству могло возникнуть только из корыстных интересов. И, говоря его собственными словами, он попадает под подозрение как негодяй, нанятый для оправдания последних мер Суда [108]. Он обвиняет Мильтона как орудие власти, как фальсификатора, нанятого для убийства памяти Карла I. Эти обвинения выглядели очень плохо со стороны «Странника». Они давно опровергнуты в отдельной публикации, и все же они будут перепечатываться в каждом будущем издании его книги.

Станет ли кто-нибудь мудрее, лучше или веселее, прочитав следующее — «Литтлтон был его (Шенстона) соседом и его соперником, чья империя, просторная и богатая, смотрела с презрением на мелкое владение, которое появилось позади нее. Некоторое время жители Хэгли старались рассказывать своим знакомым о маленьком человечке, который пытался заставить себя восхищаться; но когда Лисоуз постепенно привлек к себе внимание, они позаботились о том, чтобы подавить любопытство, которое не могли сдержать, ведя своих посетителей извращенно к неудобным точкам обзора и вводя их не с того конца аллеи, чтобы обнаружить обман; обиды, на которые Шенстон тяжело жаловался [109]». Параграф заканчивается глубоким наблюдением.

Поскольку собственные соратники Доктора [110] оплакивали существование этого прекрасного и важного отрывка, мне остается только сказать, что Бедный Литтлтон (как называет его Доктор) покровительствовал Филдингу, а «Странник» покровительствует Уильяму Шоу: Что его светлость был элегантным писателем: Что он не принимал новые слова Джонсона: Что «Лексифан» был посвящен ему: Что он был великим и любезным человеком: И что он мертв.

При всей своей любви к трудным словам, Доктор сразу становится понятным, когда хочет осудить гения-соперника или оскорбить прах благодетеля. Вопреки Аддисону и тысяче других поверхностных парней, он утверждает, что Мильтон «как в прозе, так и в стихах сформировал свой стиль по извращенному и педантичному принципу [111]».

Говоря о г-не Уолмсли, он говорит: «За столом этого человека я провел много веселых и приятных часов с такими спутниками, каких не часто встретишь. — Я не могу назвать человека с равными знаниями. Он никогда не принимал мои идеи с презрением. — Он был одним из первых друзей, которых мне даровала литература, — и я надеюсь, что, по крайней мере, моя благодарность сделала меня достойным его внимания. Можно сомневаться, проходит ли теперь хоть день, в который я не имел бы какой-то выгоды от его дружбы [112]». Но затем: «Он был Вигом со ВСЕЙ яростью и злобой своей партии». Это прекраснейшее заключение; и вполне в стиле Доктора. Его обвинение невероятно. Монстр, такого рода, как он рисует здесь, редко может уродовать существование.

Нам говорят, что в Сент-Эндрюсе кардинал Битон «был убит головорезами Реформации [113]». И, кажется, стало модой осуждать это действие. Тем не менее, всеми признано, что учение Уишарта, несмотря на его непостижимость, было лучше папизма — что Битон, распутный узурпирующий Священник, совершил каждый человеческий порок — что, без гражданской власти, он потащил нашего Апостола на костер — и что его открытым замыслом было изгнать или истребить всю протестантскую партию. Если бы кардиналу позволили завершить свой план, мы бы не осмелились в этот день спорить: «Что лучше — поклоняться куску гнилого дерева [114] или бросить его в огонь?». Поэтому очевидно, что убить этого тирана было в высшей степени правильно и похвально. Мы можем с таким же успехом осудить центуриона, который убил Калигулу. Когда философ, который действительно заслуживает этого титула, однажды в разговоре осуждал Мелвила, его прервали простым вопросом: если бы его собственный антагонист привел его на костер, не простил бы он ученика за то, что тот отомстил за его кровь? «Я бы, безусловно, простил», — ответил он, и таковы должны быть истинные чувства всех людей, что бы они ни решили напечатать. Когда мы пытаемся скрыть чувства природы, чтобы поддержать любимую систему, мы никогда не перестаем становиться смешными. В этом веке и в этой нации, если магистрат возвысится над законом; если он ограбит нас жизни с самым варварским ликованием; если его вина равна всему, что записала история; если ему не хватает только пурпура и легионов, чтобы соперничать с Домицианом, голос природы будет услышан. Храбрые отвергнут такие немужественные, такие фатальные утонченности спекуляции. Подобно Хэмпдену и Мелвилу, они выступят в защиту себя и своего потомства. Они избавят своих сограждан от временной погибели. Они изгонят наглость и несправедливость с места власти. Они будут ликовать в опасности и бросятся к мести или смерти. Они вонзят свои мечи в сердце своего угнетателя; или они научат его, подобно Карлу, искупить на эшафоте слезы и кровь своего народа; и пока в глазах своих соотечественников они будут читать свою славу [115], они, возможно, с улыбкой подумают, что какой-то рабский педант, какой-то наемный предатель прав человечества, однажды отметит их как объекты всеобщего отвращения [116].

«Театр, когда он находится под чьим-либо другим руководством, населен такими персонажами, каких никогда не видели, беседующими на языке, который никогда не слышали, о темах, которые никогда не возникнут в общении человечества. — На любой другой сцене универсальным агентом является любовь, чьей властью распределяется все добро и зло и ускоряется или замедляется каждое действие. Ввести в басню любовника, даму и соперника; запутать их в противоречивых обязательствах, сбить их с толку противопоставлением интересов и изнурить их насилием желаний, несовместимых друг с другом; заставить их встретиться в восторге и расстаться в агонии; наполнить их уста гиперболической радостью и возмутительной печалью; мучить их так, как никогда не мучили ни одно человеческое существо; избавить их так, как никогда не избавляли ни одно человеческое существо, — вот дело современного драматурга. Ради этого нарушается вероятность, искажается жизнь и развращается язык [117]». Самые слабые из поклонников доктора Джонсона покраснеют, читая этот отрывок. Он совершенно справедливо отрицает всякую степень достоинства у любого драматического писателя любой эпохи или нации, за исключением одного Шекспира. Что может быть смешнее этого?

«Каждый человек находит свой ум более сильно захваченным трагедиями Шекспира, чем любого другого писателя; другие радуют нас отдельными речами, но он всегда заставляет нас беспокоиться о событии, возбуждая беспокойное и неутолимое [118] любопытство и заставляя того, кто читает его работу, прочитать ее до конца [119]». Но Доктор опровергает все это через несколько страниц, ибо у Шекспира «возможно, нет ни одной пьесы, которая, если бы она была сейчас представлена как работа современного писателя, была бы дослушана до конца [120]». «Странник» не всегда может подавить свое полное презрение к вкусу публики. Он, несомненно, внутренне смеется над их глупостью, восхищаясь им.

Я перехожу к английскому словарю Доктора и начну с цитирования замечаний, уже сделанных по этому поводу рассудительным другом.

«Среди многих слабостей человеческого рода мы можем справедливо считать одну: когда они однажды получают что-то действительно полезное, они применяют это во всех случаях, уместных или неуместных, пока, наконец, не делают это совершенно смешным. Ничто не может быть более полезным, чем точное и аккуратное определение, потому что только благодаря этому мы способны отличить одну вещь от другой. Однако очевидно, что в определениях мы всегда должны определять вещь менее известную через ту, которая более известна, а те вещи, которые известны всем, ни определить нельзя, ни пытаться определять их вообще не следует; потому что мы должны либо объяснять их через них самих, либо через что-то менее известное, чем они сами, что придает нашим определениям самый смешной вид, какой только можно вообразить.

«Один достопочтенный джентльмен, недалеко от Эдинбурга, и которого, из моего великого уважения к сану, я ставлю на первое место, дал следующее определение вора. "Вор", — говорит он, — "мои друзья, это человек с воровской наклонностью". Теперь, хотя это определение несколько несовершенно, ибо вор также проявляет ту воровскую наклонность, которая скрывается в его груди, я намерен взять его за свою модель из-за его большого соответствия многим определениям, данным самыми знаменитыми авторами. — Я помню, как видел в одном из журналов определение Природы, которое начиналось следующим образом: "Природа — это тот врожденный небесный огонь". — Остальное, по правде говоря, вылетело у меня из памяти, хотя я помню, что рецензенты непристойно сравнили его со следующими строками, которые, по их словам, были описанием колючей акулы.

«И его испражнения Были сделаны a parte post. A parte post! эти слова такие трудные На латыни, хотя я их произношу, Их значение на простом английском: Он сделал чистый Album Græcum.

«Это определение скорее делает шаг вперед по сравнению с определением священника, поскольку оно объясняет слова a parte post через Album Græcum, которые более непонятны, чем первые, и ни одно из которых, из моего великого уважения к приличиям, я не решаюсь перевести. — Составил ли доктор Джонсон свой словарь после прослушивания проповеди вышеупомянутого священника или нет, я не могу сказать, но он, кажется, очень сильно взял его за свою модель, даже несмотря на то, что упомянутый священник был пресвитерианином, а доктор Джонсон питает отвращение к пресвитерианам. Так, когда он говорит нам, что короткое — это не длинное, а длинное — это не короткое, он, конечно, с таким же успехом мог бы сказать нам, что вор — это человек с воровской наклонностью. Я действительно удивлен, как интеллект человеческого существа мог быть омрачен педантизмом и любовью к словам до такой степени, чтобы вставить это различие в книгу, претендующую на то, чтобы быть написанной для наставления и блага общества. Еще больше я удивлен, как авторы всех словарей английского языка следовали тому же смешному плану, как если бы они положительно намеревались сделать свои книги как можно менее ценными. Более того, я почти склонен думать, что у читателей есть естественная склонность читать бессмыслицу и они не могут быть удовлетворены без значительного количества этого ингредиента в каждой книге, которая попадает им в руки. Длинное и короткое — это термины чисто относительные, которые знают все; объяснять их поэтому через друг друга — значит объяснять их через них самих. Но помимо этого смешного способа объяснения вещи через нее саму, педанты, среди которых мы можем справедливо считать доктора Джонсона Принцем, наткнулись на самый остроумный метод объяснения английского через латынь или какой-то другой язык, еще более недоступный для вульгарного понимания. Так, когда доктор Джонсон определяет огонь, он говорит нам, что это огненная стихия. Поливать (глагол), говорит он нам, значит орошать, чем, несомненно, мы сильно назидаемся. Делать — значит практиковать, а практиковать — значит делать и т. д.

«Но самые любопытные виды определений — это эти энигматические определения нашего автора, с помощью которых он усердно мешает читателю узнать значение слов, которые он объясняет. Так, волосы, говорит он нам, являются одним из обычных покровов тела; но это не отличит их от кожи и показывает крайнюю скудость суждения, от которой страдал Доктор, когда он не мог указать отличительный признак между волосами и кожей. Собака — это "домашнее животное, удивительно разнообразное в своем виде", но это не отличает ее, за исключением естествоиспытателей, от коровы, овцы или свиньи; ибо из них также существуют разные породы или виды. Кошка — это "домашнее животное, которое ловит мышей"; но это можно сказать об сове или собаке; ибо собака поймает мышей, если увидит их, хотя она и не охотится за ними, как кошка. Более того, если мы случайно пропустим слово животное или не поймем его, мы можем принять кошку за мышеловку. Земля, согласно нашему ученому автору, — это "стихия, отличная от огня, воздуха или воды"; но это может быть свет или электричество, так же как и земля. — Воздух — это "стихия, охватывающая земной шар"; но необразованный читатель был бы очень склонен принять это за океан и т. д.

«Когда Доктор переходит к своим ученым определениям, он превосходит, если это возможно, свои энигматические определения. Сеть — это "что-либо ретикулированное или декуссированное на равных расстояниях". Нос — это "выступ на лице, который является органом обоняния и эмункторием мозга". — Сердце — это "мышца, которая своим сокращением и расширением проталкивает кровь через курс кровообращения и поэтому считается источником жизненного движения". — Теперь пусть любой человек подумает, для кого такие странные определения могут быть предназначены. Давать наставления невеждам они, конечно, не предназначены; также они не могут дать удовлетворения ученым, потому что они не точны. Нос, например, он говорит, является эмункторием мозга; но каждый анатом знает, что он не выполняет такой функции, и нос не имеет никакой связи с мозгом, кроме как посредством своих нервов. — И все же этот словарь считается лучшим из существующих английских словарей. Что же тогда должны быть остальные; или что мы должны думать о тех, кто принимает книгу, набитую такими глупыми нагромождениями слов, за ученое сочинение? Определения, несомненно, необходимы, но не такие, которые не дают нам никакой информации или вводят нас в заблуждение. Также ничто не может показать проницательность или силу суждения, которыми обладает человек, яснее, чем его способность точно определить то, о чем он говорит; в то время как такие неуклюжие описания, как вышеприведенные, не показывают ничего, кроме ничтожности Доктора [121]».

Чтобы любезный читатель мог судить сам, я теперь вставлю множество цитат из этой чудесной, удивительной, восхитительной, поразительной, несравненной, бессмертной и неподражаемой книги. Нельзя сказать слишком много в ее похвалу. Я, однако, позволю ей говорить самой за себя. Каждая страница, действительно, так беременна превосходными красотами, что при их выборе положение критика напоминает положение осла схоласта между двумя охапками сена; его единственная трудность — с чего начать. Благочестивый муж Вирсавии спросил: «Что есть Человек?». Но пусть будет сказано в Риме и опубликовано на улицах Парижа, к чести английской нации, что ее величайший философ получил 300 фунтов в год за то, что сообщил нам, что —

Человек — это «Человеческое существо. 2. Не женщина. 3. Не мальчик. 4. Не зверь». Женщина. «Самка человеческого рода». Мальчик. «1. Ребенок мужского пола; не девочка. 2. Тот, кто в состоянии отрочества». Девочка. «Молодая женщина или ребенок». (Самка ребенка, должен был он сказать.) Девица. «Молодая дворянка; девка; деревенская девушка». Девушка. «Девочка; служанка; молодая женщина». Девка. «1. Молодая женщина. 2. Молодая женщина в презрительном смысле. 3. Блудница». Блудница. «Шлюха, проститутка». Шлюха. «1. Женщина, которая общается незаконно с мужчинами; блудница; прелюбодейка; блудница. 2. проститутка; женщина, которая принимает мужчин за деньги». Блудить, гл. н. (от существительного) «Общаться незаконно с другим полом». Блудить, гл. а. «Развращать в отношении целомудрия». Блуд, сущ. (от шлюхи) «Блуд». (Здесь следуют несколько других определений на ту же чистую тему, которые все понимают так же хорошо, как доктор Джонсон.) Молодой. «Находящийся в первой части жизни. Не старый». Юноша, юнкер. «Молодой человек». (Я пропускаю десять других статей о юношеском, составленном из юности и полного, и т. д. и т. п., потому что молодые люди не рискуют считать себя старыми.) Чесотка, сущ. (jocken, голландское.) «Зуд». Старый. «Прошедший среднюю часть жизни; не молодой; не новый; древний; не современный. С давних пор. Давно; с древних времен». Хм, междометие. «Звук, подразумевающий сомнение и раздумье, Шекспир». Фиддлфэддл, сущ. (кантовое слово) «Пустяки». Фиддлфэддл, прил. «Пустяковый; доставляющий беспокойство».

(——Его собственный пример укрепляет все его законы, Сэм сам является истинным возвышенным, которое он рисует.)

Скрипач, сущ. (от скрипки) «Музыкант, тот, кто играет на скрипке». Здесь следуют скрипичный смычок, составленный из скрипки и палки, и гарантированный как английское слово Хаддибрасом; и Скрипичная струна, сущ. (Скрипка и струна) «струна скрипки. Арбетнот». Овечий глаз. «Скромный и застенчивый взгляд, какой любовники бросают на своих возлюбленных». Любовь. «Похоть». И тринадцать других объяснений. Любовный торговец. «Тот, кто занимается делами любви». (Помимо около двадцати других статей, касающихся этого предмета, равной неясности и важности.) Возлюбленная. «Любовник или любовница». Любовница. «Женщина, которую любят и за которой ухаживают; шлюха, наложница». Жена. «Женщина, у которой есть муж». Бегун. «Тот, кто бегает». Муж. «Коррелят к жене». Мегера. «Сварливая, злобная, крикливая, мстительная, досадная, буйная женщина». Бранчливая баба. «Крикливая, грубая, подлая, низкая, сквернословящая женщина». Подкаблучник, прил. (курица и клевать) «Управляемый женой». Ремешок. «Узкая длинная полоска ткани или кожи». Кнут. «Инструмент исправления, жесткий и гибкий». Стул для наказания, сущ. «Машина, изобретенная для наказания бранчливых баб и беспокойных женщин». Рогоносство. «Состояние рогоносца». (Рогоносец, сущ. Рогоносец, гл. а. Рогоносный, прил. и Рогоносец-создатель, сущ. (составленное из рогоносца и создателя) я опускаю, так как читатель, возможно, уже посвящен в тайны этого предмета.) Зад, сущ. «Ягодицы». Повесить зад. «Быть медлительным, вялым». Ягодица. «Круп, часть возле хвоста». Круп. «1. Конец позвоночника. 2. Ягодицы». Наперсток. «Металлическое покрытие, которым женщины (да и портные тоже, Доктор) защищают свои пальцы от иглы». Игла. «Маленький инструмент, заостренный с одного конца, чтобы протыкать ткань, и перфорированный с другого, чтобы принимать нить». Порох. «Порошок, помещаемый в пушки, чтобы быть подожженным». Девственность. Девственность. Девственность. «Девственность, девственная чистота, свобода от загрязнения». О, междометие. «Восклицание, обозначающее боль, печаль или удивление». Надежда. «То, что дает Надежду. Объект Надежды». Страх. «1. Ужас; страх; опасение опасности. 2. Благоговение; уныние ума. 3. Тревога, беспокойство» и т. д. Нетерпение. «Жар страсти; неспособность терпеть задержку, нетерпеливость». Девственница. «Женщина, не мать». Девственность. «Девственность; незнакомство с мужчиной». Пук. «Ветер сзади. Сосание». Пукать. «Выпускать ветер сзади. Свифт». Брак. «Акт объединения мужчины и женщины на всю жизнь». Покаяние. «Печаль о чем-либо прошлом». Поцелуй. «Приветствие, данное соединением губ». Целовальщик. «Тот, кто целует». Писать, гл. н. «Мочиться. Л'Эстрендж». Моча, сущ. (от глагола) «Урина; животная вода. Поуп». Обоссанный, прил. «Запятнанный мочой». Педант. «Человек, тщеславный из-за низких знаний».

Об этих выдержках, я полагаю, мнение единодушно. Каждый человек, который читает их, читает их с презрением. Сказать нам, что человек — это не зверь, кажется оскорблением, а не определением. Сказать, что молодой — это не старый, и что старый — это не молодой, с давних пор и т. д. — значит не сказать ничего вообще. Есть середина; есть состояние между этими периодами жизни. И его определения не передают никакого смысла; ибо человек может быть не старым, хотя он и не молодой. Многие статьи, такие как блуд, блудник, блудный торговец, блудливо и т. д., так же непристойны, как и неуместны, и кажутся предназначенными только для того, чтобы развлекать школьников. Хм, Чесотка, Скрипка, Скрипач, Фиддлфэддл, сущ. Фиддлфэддл, прил. Скрипичный смычок, Скрипичная струна, Наперсток, Игла, Порох, Надежда, О, и О — и Ох, и двадцать восемь или тридцать объяснений частицы «на» оставлены без замечаний на проницательность читателя. Некоторые достаточно хорошо знакомы с девственностью, и те, кто не знаком, не станут мудрее, читая доктора Джонсона: Ибо он говорит, что это девственность, а это снова объясняется (как более половины слов в его книге) словом, которое оно объясняет. Также девственность не может обеспечить свободу от загрязнения; ибо девушка может быть загрязнена, не теряя своей девственности; и, с другой стороны, Доктор не смеет сказать, что замужняя женщина по этой причине загрязнена. Любовь он называет похотью, и он с таким же успехом может сказать, что свет — это тьма. Его поклонники ответят, что он также дает правильное значение; но пусть они скажут, почему он дал какое-либо, кроме правильного значения, и почему он собрал такую кучу ошибок в свою книгу. Или, раз уж он собрал их, почему он не отметил их как неправильные. Ибо в предисловии к своему октаво он говорит нам, что она написана для «объяснения терминов науки». Но выбрать двадцать варварских неправильных применений слова — это не объяснение слова, а только путаница, ставшая еще более запутанной. Действительно, все это предисловие — кусок самой глубокой бессмыслицы, которая когда-либо оскорбляла здравый смысл мира. Девственница — это женщина, не мать. Но многие жены, и многие наложницы тоже, никогда не размножали вид, хотя они (как говорит Отелло) тысячу раз совершали акт стыда. Из этого литературного хаоса иностранец был бы склонен вообразить, что они были девственницами.

Пробковая булавка. «Булавка самого большого размера». Зад. «Часть, на которой мы сидим». Масло. «Маслянистое вещество». Масляный зуб. «Большой широкий передний зуб». Прочь. предл. «Не на». Картофель. «Съедобный корень». Репа. «Белый съедобный корень». Петрушка, «Растение». Пастернак. «Растение». Цветная капуста. «Цветная капуста». Цветная капуста. «Вид капусты». Капуста. «Растение». Яма. «Дыра в земле». Булавка. «Короткая проволока с острым концом и круглой головкой, используемая женщинами для скрепления своей одежды». Тарелка. «Маленький мелкий сосуд из металла (или из камня или дерева, Доктор), на котором едят мясо». Игра. «Не работа». Кочерга. «Железный прут, которым люди ворошат огонь». Свинина. «Мясо свиньи несоленое». (Здесь вы можете найти Свиновод, Свиноед, Свинка, Поросенок, со всеми их производными, определениями и авторитетами.) Овсянка. «Пища, приготовленная путем варки мяса в воде». Горшок для овсянки, (овсянка и горшок) «Горшок, в котором мясо варится для семьи». Миска для овсянки, (от овсянки) «сосуд, в котором едят бульон». Часть. «Что-то меньшее, чем целое». И тринадцать других разветвлений. Пульс. «Колебание; вибрация». Затяжка. «Быстрый порыв ртом». См. на той же странице, Пудинг, сущ. от шведского, (что является ошибкой, ибо это от французского boudin) Пудинговый пирог, от пудинга и пирога, и время пудинга, от пудинга и времени. Лужа, сущ. Лужа, гл. а. и Лужистый и т. д. Тень. «Непрозрачность, темнота, Тень». Тень. «Облако или непрозрачность, созданная перехватом света». Темнота. «Неясность. Тень». Тенистость, «Состояние быть тенистым; тенистость». Тенистый. «Полный тени; МЯГКО мрачный».

(Никакого света, а скорее видимая тьма.)

Семь раз по двадцать. «Семь раз двадцать». Тенистый. «Темный, непрозрачный». Зевать. «Разевать рот, осцитировать», Зевок, сущ. «Осцитация, Хиатус». Да. «Да». Да, «Термин утверждения, утвердительная частица, противопоставленная нет». См. также в том же месте, Дрожжи. Год. (12 месяцев) Вчера, сущ. День, который прошел, следующий день перед сегодняшним. Вчера, нар. Вчерашняя ночь, сущ. Вчерашняя ночь, нар. Еще, союз. Еще, нар. Девять раз объяснено. Вент. «Маленькое отверстие; дыра; дыхальце». Ветер. «Текущая волна воздуха; метеоризм; ветреность». Мигальщик. «Тот, кто мигает». Мигать. «Закрывать глаза».

(Нет, сэр, если только вы не откроете их снова прямо сейчас.)

Окно. «Отверстие в здании, через которое впускаются воздух и свет». N. B. Почти вся та же страница испачкана таким жаргоном. Сказанный. «Вышеупомянутый». Мерзавец. «Подлый негодяй; низкий мелкий злодей». Негодяй. «Подлый парень; мерзавец». Злодей. «Злой негодяй». Несчастный. «Жалкий смертный». Нет, нар. «Слово отказа. 2. Слово отрицания». Нет, прил. «1. Не какой-либо; НИКАКОЙ. 2. Ни один; НИКАКОЙ: не какой-либо один». (Изменило ли это слово никакой свое значение, прежде чем Доктор дошел до конца строки?) Никто. (Нет и тело) «Ни один; не какой-либо один». (См. также Кивок, гл. а. Кивок, сущ. Кивальщик. Голова. Кивок и т. д.) Никакой. «1. Не один. 2. Не какой-либо. 3. Не другой». Ничто. «Отрицание бытия; не какая-либо вещь», и семнадцать других определений. Прежде. (а и перед) «перед, ближе по месту к чему-либо».

«Существует определенная черта, за которую, если пытается зайти насмешка, она сама становится смешной, и существует сфера критики в этой конкретной области, в которой, если критик направляет свои батареи на слишком презренные объекты, он неизбежно должен отойти от своего надлежащего достоинства и сам должен быть объектом той насмешки, которую он хотел бы передать [122]».

Послушайте Доктора о Музыке.

Музыка. «1. Наука гармонических звуков. 2. Инструментальная или вокальная гармония». Гармония. «Справедливая пропорция звука». Мелодия. «Музыка; гармония звука». Настройка. «Настройка — это разнообразие нот, сложенных вместе». Локк, Мильтон, Драйден. Тенор, сущ. «Звук в музыке».

Нужно обладать лишь зачатками музыкального слуха, чтобы понять: доктор ничего не смыслит в этой науке. Он смешивает мелодию с гармонией; первая состоит из последовательности приятных звуков, вторая же возникает из их одновременного сочетания. Его определение мелодии любопытно. И мы можем сказать его же стилем, что его «Словарь» — это «множество слов, собранных вместе». Его многочисленные упущения в этом вопросе нас не огорчат и не удивят; но мы должны быть уязвлены и поражены, размышляя о предвзятом и пагубном распределении славы. Ибо его книга на каждой странице, пожалуй, без единого исключения, являет множество ошибок и нелепостей. Они очевидны даже для самого темного невежды. Они доступны самому примитивному разумению, и все же наш язык истощается в похвалах их автору. Pronis animis audiendum!

Поэма. «Творение поэта; метрическое сочинение». Поэт. «Изобретатель; сочинитель вымыслов; автор поэм; тот, кто пишет размером». Поэтесса. «Поэт женского пола». Поэзия. «Метрическое сочинение; искусство или практика написания поэм. 2. Поэмы, поэтические произведения». Ограничивать поэзию ОПРЕДЕЛЕНИЕМ — значит лишь показать ограниченность того, кто его дает. Трагедия. «Драматическое представление серьезного действия». Комедия. «Драматическое представление легких пороков человечества». Эклога. «Пасторальная поэма, названная так потому, что Вергилий называл свои пасторали эклогами». Трагикомедия. «Драма, состоящая из веселых и серьезных событий». Фарс. «Драматическое представление, написанное без соблюдения правил». Элегия. «1. Скорбная песнь. 2. Погребальная песнь. 3. Короткая поэма без острот и поворотов». Идиллия. «Небольшая короткая поэма». Эпиграмма. «Короткая поэма, заканчивающаяся остротой». Эпический, прил. «Повествовательный; содержащий повествования, не разыгрываемые, а декламируемые. Обычно считается героическим». Послание. «Письмо»; а письмо, в свою очередь, — это «послание». Ода. «Поэма, написанная для пения под музыку; лирическая поэма». Баллада. «Песня». Песня. «Поэма, модулируемая голосом». Кэтч. «Песня, исполняемая по очереди».

Полагаю, что доктор Джонсон написал лучшие стихи, чем кто-либо из ныне живущих в Англии людей. Его называют первым критиком в этой стране, и поэтому у нас были все основания ожидать изящного развлечения и философского наставления, когда поэт и критик должен был выступить в своем собственном качестве.

Но здесь, как и в остальной части этого труда, природная сила его ума, кажется, полностью покидает его. Мы тщетно ищем хорошо знакомую руку «Странника», проницательного и чуткого биографа Сэвиджа, язвительного и изящного подражателя Ювенала, человека ученого, обладающего вкусом и гением. Взгляд читателя отталкивается от страниц доктора их безнадежной стерильностью и ужасающей наготой.

Большинство определений в этом труде можно разделить на три класса: ошибочные, загадочные и излишние. И из девятнадцати только что процитированных каждое подпадает под одну или все эти категории.

Поэма названа творением поэта: но таковыми были и предисловия Драйдена. Далее, это «метрическое сочинение». Ни в одну эпоху не было такого изобилия рифм, как в нынешнюю. В Оксфорде есть две тысячи человек, каждый из которых может время от времени сочинять стихи. И все же при таком обилии метрических сочинений у нас очень мало поэм.

Поэт — это: 1. «Изобретатель», но таковым был и Тувалкаин. 2. «Сочинитель вымыслов», но таковым был и Декарт. 3. «Автор поэм»; но поскольку он не смог указать, что такое поэма, определение не стоит ничего. 4. «Тот, кто пишет размером». Но в жизнеописании Коули сам доктор говорит о людях, которые думали, что пишут поэзию, когда на самом деле писали лишь стихи. Мы все еще находимся в той же точке, с которой начали.

Третье определение излишне, а четвертое весьма неуклюже. Пятое и шестое еще хуже, ибо комедия часто бывает очень серьезной и нежной, как и трагедия; а последняя, в свою очередь, изображает легкие пороки человечества, как и комедия. Кстати, что это за легкие пороки, которые, как говорят, изображает наша комедия? В наших комических сценах прелюбодеяние и сквернословие, по-видимому, являются главным источником веселья. То, что доктор говорит о фарсе, неверно, да и элегия не всегда бывает скорбной. Что он может иметь в виду под поэмой без острот и поворотов? Идиллия — это небольшая короткая поэма. Эпиграмма — это короткая поэма; но таковы же эпитафия, сонет, а часто и ода, басня и т. д. Эпиграмма заканчивается остротой. Чудесно! Что касается остальных определений, читатель сам решит, не являются ли они все до единого жалкими; и возможно ли было доктору или любому другому человеку передать меньше информации по столь ясному предмету.

«При сравнении этого словаря с другими подобными, обнаружится, что значения каждого слова перечислены более полно и объяснены более ясно».

Вот дополнительный образец его ясных и полных объяснений.

Зверь. «Животное, отличающееся от птиц, насекомых, рыб и человека». Оно также отличается от рептилий, хотя доктор не может сказать нам, каким образом. Рептилия — это (но иногда только) «животное, ползающее на многих ногах». Улитка — это «слизистое животное, ползающее по растениям». Многие животные ползают по растениям, помимо улитки. Он не осмеливается сказать, что улитка — это рептилия, ибо уже сказал, что рептилия ползает на многих ногах, а у улитки их нет. Локк цитируется, чтобы доказать, что птица — это пернатая дичь, и мы просвещаемся, узнавая, что пернатая дичь — это «птица или крылатое животное». Но это может быть бабочка, летучая мышь или летучая рыба. Ему следовало сказать «оперенное животное». Из Крича и Шекспира мы узнаем, что рыба — это «животное, обитающее в воде». Но помимо земноводных, от крокодила до водяной мыши, мы видели Erucæ Aquaticæ, или водяных гусениц, которые являются истинно водными животными, однако совершенно отличаются от всех рыб. Насекомые — это «так называемые из-за разделения в середине их тел, посредством которого они разрезаны на две части, соединенные небольшой связкой, как мы видим у обычных мух».

Вопрос. Сколько насекомых соответствуют этому описанию?

Доктору Джонсону определенно не было большой нужды цитировать Пичема и Свифта, прежде чем он осмелился сказать нам (как он это делает), что лилия — это цветок, а ягодицы — это задние части. Он забыл представить декана, когда утверждал, что дерьмо — это экскременты; но и Поуп, и Свифт (среди прочих) цитируются по поводу мочи и пуканья.

Его ученость и его невежество поражают нас на каждой странице. Оспа — это: «1. Пустулы; высыпания; экзантематозные извержения. 2. Венерическая болезнь». Только ее конкретный вид. Первая часть этого ясного объяснения озадачила бы любую старуху в Англии, хотя большинство из них знают об оспе больше, чем сам «Странник».

День. «1. Время между восходом и заходом солнца, называемое искусственным днем. 2. Время от полудня до полудня, называемое естественным днем». Естественный. «То, что произведено природой», следовательно, поскольку день от восхода до заката «произведен природой», то он, и только он, должен быть естественным днем. Искусственный. «Сделанный искусством, не естественный, фиктивный, не подлинный». День от полудня до полудня, безусловно, не является естественным, и, следовательно, он, и только он, должен быть искусственным днем.

Ночь — это: «1. Время тьмы. 2. Время между закатом и восходом солнца». Когда доктор усвоит первые элементы географии, он узнает, что ни в одном климате мира время между закатом и восходом солнца не является полностью временем тьмы. Даже на экваторе ночь не наступает до получаса после заката. Если он когда-либо видел здесь восход солнца, он должен был видеть, что у нас всегда светло задолго до появления солнца. В июне наши ночи никогда не бывают полностью темными. Также и ночь, когда она действительно наступает, не является постоянно «временем тьмы», ибо доктор часто может читать свои собственные ошибки при лунном свете. В этом глубокомысленном периоде первая часть противоречит второй, и каждый видит абсурдность обеих. Что нам думать о таком определителе «научных терминов», когда его ошибки не имеют даже отрицательного достоинства последовательности?

Снежная похлебка, сущ. (снег и похлебка) «очень холодная жидкость». И цитируется Шекспир; но когда поэт сказал, что кровь старого придворного была холодна, как снежная похлебка, он имел в виду растаявший снег. Теперь довольно странно, что каждый может точно понять мысль Шекспира, кроме этого ученого комментатора. Лев. «Самый свирепый и самый великодушный из четвероногих зверей». Но свирепость не может сочетаться с великодушием. Другие животные превосходят льва в свирепости; а лошадь, слон или собака равны ему в великодушии. Это определение содержит лишь вопиющее противоречие, из которого ни одна часть не является истинной! Гром. «Гром — это самое яркое пламя, внезапно поднимающееся, движущееся с великой силой и с очень быстрой скоростью сквозь воздух, согласно любому направлению, и обычно заканчивающееся громким шумом или грохотом». Шекспир. Мильтон.

Излишне говорить, что ученый и изобретательный пенсионер перепутал гром с молнией. Неизящность и тавтологию этого определения я оставлю без внимания; но зачем ему осквернять имена Мильтона и Шекспира, чтобы поддержать такую чудовищную бессмыслицу?

Камень. «Камни — это тела безвкусные, твердые, не пластичные или ковкие, не растворимые в воде». Это определение подходит для дерева, стекла или костей животного. Один. «Меньше двух; единственный; обозначаемый единицей». Рэли.

Не обращаясь к Рэли, мы знаем, что у человека может быть «меньше двух» гиней в кармане, и все же больше одной. Но мы все еще не уверены, что у него есть хотя бы один фартинг. Один — это единственный, но мы лишь вернулись к тому, с чего начали, ибо единственный (по-лексифановски) — это «один, не двойной; не более одного». Дело мало поправляется, когда он добавляет, что один — это «то, что выражается единицей», ибо это может быть числителем любой дроби. Разберите его книгу на части, положите ее на весы здравого смысла и посмотрите, как она перевесит.

Круг — это: «1. Линия, продолжающаяся до тех пор, пока не закончится там, где началась. 2. Пространство, заключенное в круговую линию. 3. Круглое тело, шар».

Первое из этих определений не отличает круг от треугольника или любой другой плоской фигуры. Он мог бы найти круг, правильно определенный у Евклида и в сотне других книг. Что нам думать об остальных его математических определениях? Ну, хорошо, он проясняет этот момент, ибо круг — это «пространство, заключенное в круговую линию». Третье определение не менее ошибочно, чем второе, ибо если бы кто-то упомянул круг земли, мы не могли бы заподозрить, что он имел в виду сам глобус.

Ботаника и электрическая жидкость не включены. Электричество он называет свойством тел. Из этого выражения и из всего, что он говорит по этому поводу, мы можем установить его невежество в этой любопытнейшей и важнейшей отрасли естественной философии. Электричество в целом означает «действия очень тонкой жидкости, обычно невидимой, но иногда являющейся объектом нашего зрения и других чувств. Это один из главных агентов, используемых в производстве явлений природы». Его тождество с молнией было открыто в 1752 году, за три года до публикации фолианта словаря доктора Джонсона. Поэтому для автора говорить о нем как о «своеобразном свойстве, которое когда-то считалось принадлежащим главным образом янтарю», постыдно. Это показывает нам глубину его учености и степень внимания, которую он счел нужным уделить своему великому труду.

Упругость. «Сила в телах, посредством которой они стремятся восстановить себя». К чему? К своей прежней форме после некоторого внешнего давления? И без добавления подобных слов определение не несет никакого смысла.

О воде мы получаем очень длинное и путаное описание, которое ни доктор Джонсон, ни кто-либо другой не может понять, ибо он погружается в чистый жаргон. Можешь ли ты представить (любезный читатель), что такое «маленькие, гладкие, твердые, пористые, сферические частицы» воды! Вода, говорит Ньютон, «есть жидкая безвкусная соль, которую природа превращает под воздействием тепла в пар, а под воздействием холода — в лед, который является твердым, плавким, хрупким камнем, и этот камень возвращается в воду под воздействием тепла». Бургаве называет воду «разновидностью стекла, которое плавится при температуре чуть выше 32 градусов по термометру Фаренгейта. Граница между водой и льдом».

Коготь. «Ступня зверя или птицы, вооруженная острыми ногтями». Ноготь. «Когти птиц или зверей». Коготь (talon). «Коготь птицы хищной». Словарь, 4-е изд.

Здесь ноготь — это когти; когти — это коготь; а коготь, как говорят, — это ступня (она же ноготь), вооруженная ногтями. Цитаты буквальны и полны. Слова — самый обычный английский язык. И если вы не можете понять «ноготь, вооруженный ногтями», обратитесь к доктору Джонсону, и, возможно, он вам это объяснит.

Легион. «Корпус римских солдат, состоящий примерно из пяти тысяч».

Это неточно. Число людей в римском легионе постепенно возрастало примерно с 3200 до примерно 7000.

Децемвират. «Достоинство и должность десяти правителей Рима». Трибун. «Офицер Рима, избранный народом». Цензор. «Офицер Рима, обладавший властью исправлять нравы». Консул. «Главный магистрат в Римской республике».

Чем децемвиры отличались от царя, консула, диктатора, триумвира, военного трибуна, цезаря и императора, ибо все они также были «правителями Рима»? Децемвиры также были низшим разрядом людей, назначенных для присмотра за книгами Сивиллы, для руководства колониями и т. д. Так что это определение весьма неполно. Трибун был «избран народом». Но это не отличает его от многих других магистратов. Цензор обладал «властью исправлять нравы»; но у него были и другие полномочия, помимо этого, и каждый магистрат обладал этой властью так же, как и он, хотя это была провинция, более свойственная именно ему. Цензор — это офицер, до сих пор известный в Венеции, и в странах, где свобода и злоупотребление печатью неизвестны, цензоры книг называются цензорами, хотя доктор не дает нам этих двух объяснений слова. Консул — это «главный магистрат в Римской республике». Он был магистратом долгое время после того, как республика была распущена; ибо Калигула сделал своего коня консулом! Но хотя консул был обычно одним из главных магистратов в Риме, он никогда не был главным, как прямо выражается доктор, ибо у него всегда был коллега. Цензор был по крайней мере его равен, а диктатор по закону был его начальником. То, что мы узнаем о центурионе, триумвире и ликторе, весьма ничтожно. Не хватает бесчисленных слов, которые озадачивают простого читателя римского историка, таких как эдил, претор, квестор, цезарь, военный трибун, гастаты, принципы, триарии, велиты, лабарум, или императорское знамя, баллисты, балеарцы и т. д. Манипула — это «небольшой отряд солдат». А когорта — это «отряд солдат, содержащий около 500 пехотинцев». Когорта в целом составляла десятую часть пехоты в римском легионе, следовательно, их число варьировалось, а преторианская когорта, или та, которой было доверено знамя, содержала, по крайней мере в поздние века, гораздо больше людей, чем любая из остальных. Но на той же странице, где этот лаконичный автор так путается насчет когорты, он заботится сообщить нам, что соитие — это совокупление; акт деторождения. Что холод — это «не горячий, не теплый, зябкий, имеющий ощущение холода, имеющий холодные качества». Что холодно — это «без тепла». Что холодность — это «недостаток тепла»; и куча подобного жаргона. Клякса — это «пятно». Пятно — это «клякса».

Поклонники доктора ответят, что в столь большом труде не было места для полных определений. Я отвечу, что его описание прививки, блуждающего огонька, мокрицы и покаянного стула весьма полны; что если он не мог сказать больше о римском консуле, ему следовало не говорить ничего вовсе; но что есть другие книги того же рода, причем вдвое дешевле, в которых нашлось место для полных и полезных определений. Словарь Пардона не намного меньше словаря доктора в восьмую долю листа, хотя его цена всего шесть шиллингов (7-е издание); и по многим полезным статьям, таким как римский легион, там есть очень ясное и полное объяснение. Помимо этого, он содержит описание графств, городов и рыночных городков Англии; а в конце книги вставлен список из почти 7000 собственных имен, ни одно из которых не встречается в словаре доктора. Чем же тогда доктор Джонсон наполнил свою книгу? Словами собственного изобретения, корнями и авторитетами, часто смешными и всегда бесполезными; или определениями неуместными и ошибочными. Баша он называет «вице-королем провинции»; и он с таким же успехом мог бы сказать, что каждый человек в Англии имеет рост шесть футов. Соболезнующий — это «тот, кто поздравляет другого с его несчастьями».

Из точного и глубокого знания анатомии «Странником» мы должны составить очень высокие ожидания относительно его знаний в медицине, и мы не разочарованы; ибо артрит — это «подагра», а подагра — это «артрит; периодическая болезнь, сопровождающаяся сильной болью». Первая часть этого определения неверна; а вторая не отличит подагру от камней, зубной боли и т. д. Камни — это «песчаное вещество, конкретизированное в почках», а так же часто и в мочевом пузыре. Его описание гонореи не менее неполно. Головная боль — это «боль в голове». Желтуха — это «болезнь от закупорки желез печени, которые препятствуют надлежащему отделению желчи от крови». Доктор, кажется, заимствовал свою систему анатомии у древних; ибо современные ученые обнаружили, что печень (которую он остроумно называет «одной из внутренностей») сама по себе является неделимой железой. Желтуха возникает из-за закупорки желчных протоков. Тимпания — это «разновидность закупоренного метеоризма, который раздувает тело, как барабан». Метеоризм не включен; но метеоричность, как говорят, — это «ветреность; полнота от ветра». И что он имеет в виду под закупоренной полнотой от ветра или под своим изящным сравнением с барабаном? Его описания рахита, грыжи, ревматизма, золотухи, водянки, цинги и т. д. столь же ясны и совершенны. У доктора не было большой нужды заверять, что «английский словарь был написан с небольшой помощью ученых». Ибо почти в каждой области знаний, от астрономии до первых принципов грамматики, его невежество кажется поразительным. Его книга — это масса слов без идей. Через все это проходит радикальное разложение истины и здравого смысла. Самое удивительное, что «Бездельника» почти никогда не атаковал в этой области никто из его бесчисленных завистливых и закоренелых врагов.

Я предвижу ответ его поклонников, а именно: «Природа его труда не допускала полного объяснения для каждого слова». Но пусть они сначала скажут, почему он дал такую странную мешанину цитат, чтобы поддержать слово, значения которого он сам не знает, и должны ли нам говорить, что природа любого труда вообще может дать право его автору писать бессмыслицу или писать на тему, о которой он ничего не знает. Действительно, сам доктор неоднократно заявлял, что его книга обезображена обилием ошибок, и те, кто отказывается верить моему утверждению, должны, ПОЖАЛУЙ, поверить его собственному. Он говорит: «Я не могу надеяться в самые горячие моменты сохранить столько осторожности на протяжении столь долгого труда, чтобы ЧАСТО не впадать в небрежность, или получить столько знаний обо всех его частях, чтобы НЕ ЧАСТО не терпеть неудачу из-за невежества. Я ожидаю, что иногда желание точности будет побуждать меня к излишествам, а иногда страх многословия будет предавать меня к упущениям; что в объеме такого разнообразия я буду ЧАСТО сбит с толку, и в лабиринтах такой запутанности буду часто запутан и т. д.» Вот прекрасное признание, от которого он впоследствии отрекается: ибо «уныние никогда не преобладало настолько, чтобы подавить меня до небрежности» и т. д. Но его отречение фактически немедленно пере-отрекается, и нам сообщают: «Что несколько диких ляпов и СМЕХОТВОРНЫХ нелепостей, от которых не была свободна ни одна работа такого множества, могут на время снабдить глупость смехом, а невежество закалить в презрение». Что это недоверие к собственным заслугам не возникло из-за отсутствия гордости или тщеславия, мы обнаруживаем через несколько строк: Ибо «в этом труде» (английском словаре, как скромно называет его автор) «когда обнаружится, что многое упущено, пусть не будет забыто, что многое также выполнено. Если наш язык здесь не полностью отображен, я лишь потерпел неудачу в попытке, которую до сих пор не завершили никакие человеческие силы. — Я, конечно, могу довольствоваться без похвалы совершенства, которую, если бы я мог получить, в этом мраке одиночества (Лондон или его окрестности), что бы она мне дала?» И снова: «Я посвятил эту книгу, труд многих лет, чести моей страны». Пункт. «Я не могу не иметь некоторой степени родительской нежности». Но после всей этой родительской нежности, этого рвения к чести своей страны, необычайное предисловие доктора заканчивается, пожалуй, самым необычайным языком, который когда-либо вытекал из-под пера автора. «Успех и неудача — пустые звуки, я поэтому отпускаю его» (свой словарь) «с холодной невозмутимостью, имея мало чего бояться или надеяться от порицания или от похвалы». Все это, безусловно, презренно. Книготорговцы заплатили своему работнику сполна, иначе у доктора было бы чего надеяться и бояться. Но честный и разумный торговец, даже если ему заплатили заранее, всегда будет желать и стараться угодить своим работодателям. Из собственных слов этого писателя кажется, что он неспособен на чувство столь благородное.

Сводня — «Прокурор или прокурорша». Сводничать, гл. н. «Промышлять сводничеством». Своднически (от своднический) «непристойно». Сводничество (от своднический) «непристойность». Сводничество, сущ. «1. Злое занятие по добыванию и сведению вместе шлюх и негодяев. 2. Непристойность». Своднический, прил. (от своднический) «Непристойный, нецеломудренный». Бордель. «Дом, где ведется торговля пороком и развратом». Багаж. «Никчемная женщина». Сука. «1. Самка собачьего рода. 2. Имя упрека для женщины». Чернь. «Грязный малый». Чурбан. «Тупица». Тупица. «Глупый малый; болван; человек без способностей». Блундер (тот, кто совершает ошибки). «Тупица». Тупица «Глупый малый». Кровопускатель. «Флеботомист». Пена. «Щелок из мыла и воды». Солнце. «Светило, которое делает день».

Английский словарь чудовищно дефектен — Nervi desunt. В нем нет силы мысли. Эта пустыня слов демонстрирует ум терпеливый, но почти неспособный к рассуждению; невежественный, но подавленный грузом легкомысленных идей; гордый своими собственными силами, но изнывающий в последней стадии безнадежной слабости. Мы долго превозносили его с самой дикой роскошью лести, и мы притворяемся, что презираем поклонников золотого тельца.

Никто не сделал больше чести Англии, чем мистер Локк. Что бы он сказал или подумал, если бы словарь доктора Джонсона был опубликован в его дни? Мы можем легко определить его мнение по нескольким отрывкам в его трудах. Я выбираю следующий, потому что он и краток, и решителен; и тот, кто чувствует хоть какое-то уважение к мистеру Локку, сохранит мало уважения к автору «Странника». Его слова таковы: «Если кто-то спрашивает, что такое эта твердость, я отсылаю его к его чувствам, чтобы они просветили его. Пусть он положит кремень или футбольный мяч между своими руками, а затем попытается соединить их, и он узнает. Если он считает это недостаточным объяснением твердости, того, что это такое и в чем она состоит, я обещаю сказать ему, что это такое и в чем оно состоит, когда он скажет мне, что такое мышление или в чем оно состоит, или объяснит мне, что такое протяженность или движение, что, возможно, кажется гораздо легче. Простые идеи, которые у нас есть, таковы, какими их преподает нам опыт; но если, сверх того, мы пытаемся словами сделать их яснее в уме, мы не добьемся большего успеха, чем если бы мы попытались прояснить тьму ума слепого человека разговорами и вложить в него дискурсом идеи света и цветов».

На титульном листе его издания в восьмую долю листа мы узнаем, что «слова выведены из их оригиналов». А в предисловии он добавляет, что «этимологии и производные, будь то из иностранных языков или родных корней, прослеживаются более усердно и отмечены более отчетливо, чем в других словарях того же рода». Мистер Уитакер уверяет нас, что в этой единственной статье доктор совершил более трех тысяч ошибок: И исторический первопроходец представляет обильные доказательства в поддержку своего утверждения. Но независимо от этого любопытного обстоятельства, давайте спросим доктора, что он имеет в виду, загромождая такими пустяками абстракт, который, по его словам, предназначен для тех, кто должен «получить степени знаний, подходящие для низших характеров или необходимые для обычных дел жизни». Говорить таким людям, что слово «горшок для каши» состоит из «каши» и «горшка», — значит оскорблять их понимание; а из его греческих и саксонских корней ни один человек из тысячи не может прочитать даже одной буквы. Предисловие начинается с жалкого неправды. Упомянув о публикации своего фолиантного словаря, он добавляет: «с тех пор было сочтено, что работы такого рода отнюдь не необходимы для основной массы читателей». Здесь он хотел бы внушить, что абстракт был запоздалой мыслью: Но каждый видит, что его публикация была отложена только для того, чтобы ускорить продажу его фолиантного словаря. Сейчас не осталось места, чтобы разобрать каждое предложение в предисловии к его восьмой доле листа. Поэтому я завершу эту тему одной деталью, в которой вкус, ученость и гений доктора сияют в своем зените.

На титульном листе его словаря в восьмую долю листа мы узнаем, что слова «авторизованы именами писателей, в чьих трудах они найдены». И эта сказка повторяется более подробно в предисловии, где «обнаружится, что истина требует от него сказать меньше»: Ибо только на букву А есть от четырех до пятисот слов, для которых «Бездельник» не назначил никакого авторитета — и из них сто восемьдесят не встречаются ни в одном языке под небесами. Он хвастается, конечно, что его словарь «содержит много слов, не встречающихся ни в одном другом». Но он также содержит много слов, которые вообще не встречаются ни в одной другой книге. Если мы подсчитаем, что на букву А приходится тринадцатая часть этих новобранцев, мы обнаружим, что общее число, разбросанное по его компиляции, превышает две тысячи. Покупатель его абстракта имеет право спросить доктора, почему работа загружена таким обилием мусора, который служит лишь для того, чтобы засвидетельствовать глупость того, кто его собрал или создал. Были проконсультированы люди выдающейся учености, которые отрицают всякое знакомство (на английском языке) с большинством статей в следующем списке:

Абак, Отречение, Межсуставный, Азбучный, Азбука, Отклоняющийся, Выкорчевывать, Жалкий, гл. д. Отделять, Отделение, Удаление, Посылать, Посылка, Слепота, Омывающий, Истирание, Абсцисса, Абсинтированный, Воздержание, Очищать, Причастность, Случайность, Получатель, Принимающий, Восходящий, Сосед, Сопровождаемый, Присваивать, Обыкновенно, Акроаматический, Акронический, Акротерии, Острый, Ускорять, Подслащивать, Аденография, Отнятие, Адиафория, Прилагательный, Добавление, Очищающий, Акцептиляция, Сопрягать, Помощь, Присоединение, Дополнительный, Помощник, Вспомогательный, Вспомогательный, Помогать, Измерение, Подспорье, Вспомогательный, Подмешивать, Увещевание, Ропот, Привходящий, Ограничение, Вечереть, Льстец, Адультерант, Адультерин, Намекающий, Полет, Развитие, Сжигаемый, Аэрология, Аэромантия, Аэрометрия, Аэроскопия, Искусный, Аффективный, Прикрепление, Вдувание, Вдохновение, Агломерат, Агнатство, Узнавание, Согласие, Крылатый, Основа, Уксус, Связывать, Связывание, Обращение, Амальгама, Отсылка, Амбидекстрия, Амбилогия, Двусмысленный, Кладовая, Сгорание, Поправка, Штрафник, Аметодичный, Амфибологический, Амфибологически, Амфисции, Амплификация, Амигдалат, Амигдалин, Анакамптический, Анакамптика, Анаклаптика, Анадиплосис, Анагогетический, Анаграмматизировать, Анаморфоз, Анафора, Анастомоз, Анастрофа, Анатематический, Андрогинный, Андрогинно, Андрогин, Анемография, Анемометр, Извилистость, Ангельский, Ангиомоноспермный, Угловатость, Угловатость, Анхеляция, Уничтоженный, Старость, Старость, Анимативный, Перечислять, Перечисление, Возвещать, Аномально, Ансатный, Антафродитический, Антапоплектический, Антартритический, Антастматический, Предыдущий акт, Аускультация, Антемунданный, Антепенульта, Антепредикамент, Антология, Антропософия, Антигипнотический, Антихристианство, Вспоможение, Антинефритический, Антиномия, Устарелость, Открытый, Открыто, Афилантропия, Афродизиакальный, Афродизиак, Апокопа, Апокрифичность, Апомекометрия, Апелляционный, Апсис, Приспосабливать, Аптот, Аква, Водный, Водянистость, Водный, Водянистость, Паук, Пахотный, Кустарник, Архикантор, Архаиология, Архаиологический, Археус, Дугообразность, Песчаный, Песчанистый, Аргилл, Глинистый, Острый, Таранить, Аристократичность, Стадный, Стадный, Вооруженный, Армиллярный, Армипотентность, Арентация, Аррептиционный, Аризон, Аутентичность, Аррозия, Артикулярный, Артикулированность, Южный, Тростниковый, Тростниковый, Асбестовый, Аскриптиционный, Ослиный, Асперация, Асперифолоидный, Аспирировать, гл. д. Убийца, Ассумптивный, Изумительность, Астрография, Прилегающий, Касаться, Аукупация, Авоу.

Из этих слов только около сорока являются правильными, но хотя они таковы и хотя они часто встречаются у лучших авторов, доктор не дал для них никакого авторитета. Его чтение, следовательно, должно было быть очень ограниченным, или его небрежность очень велика. Является ли слово «Авоу», например, одним из тех, которые «однако должны еще рассматриваться как опирающиеся только на кредит прежних словарей». Помимо этих сорока, под буквой А есть сотни самых обычных слов, для которых не указано имя автора. Грубое упущение согласно плану, который он излагает.

Давайте представим случай, что иностранец садится сочинять страницу на английском языке с помощью труда доктора Джонсона. Странные комбинации букв (ибо я не смею назвать их словами), которые раздувают его книгу до нынешнего раздутого размера, не помечены звездочкой, чтобы отличить их как варварские: Новичок, следовательно, принял бы стиль, неизвестный ни одному уроженцу Англии. Вот короткий образец того, что он сказал бы.

«Адмурмурация долго бродила по миру, что политические принципы пенсионера извилисты. Их извилистость, их неразумие и их гнусность больше не амфибологичны. Его гнусная реперкуссия поношения должна загрязнить и обумбрировать, и кто может сказать, но это может даже выкорчевать его фекальную и экскрементиционную знаменитость. Его проницательность увидит без любезности или веселости, что его характер как автора и джентльмена требует реанимации, ибо он ни огромный, ни бессмертный. Это гомогенная истина. Пусть он раздует, как дряблые бока футбольного мяча, свою соль, свою мудрость и свои способности к рассуждению. Меллифлюозная и многочисленная каденция эквипондерных периодов не может обеспечить его от люксации, лацерации и резилиенции его вспомогательной конкатенации с грубой меркантильной расой. Потеря этого привходящего подспорья заставила бы безупречную, но скорбную грудь мудреца вибрировать от ужасов разбавления и дереликции. Его органы зрения хлынули бы сальзаментарными потоками сферических частиц, равных диаметров и равных удельных весов, как замечает доктор Чейн — их гладкость — их сферичность — их трение и их твердость» и т. д.

К последнему изданию (4-му) фолиантного словаря приложено объявление, из которого я извлек несколько строк: «Обнаружив, что мой словарь собирается быть переизданным, я попытался путем пересмотра сделать его менее предосудительным. Я не буду отрицать, что нашел много частей, требующих исправления, и еще больше способных к улучшению. Многие ошибки я исправил, некоторые излишества я убрал, и некоторые недостатки я восполнил. Я методизировал некоторые части, которые были беспорядочны, и осветил некоторые, которые были неясны. Однако изменения или дополнения составляют очень малую пропорцию к целому». Что его улучшения составляют очень малую пропорцию к количеству ошибок, все еще находящихся в его книге, — это правда, ибо после долгого и мучительного поиска я смог проследить только ОДНО изменение. Слово «Газетчик» теперь определено без той наглой грубости, которая цитировалась ранее. Но в этом исправленном издании гром продолжает оставаться «самым ярким пламенем». Виг — это все еще название фракции; а тори, как говорят, — это приверженец древней конституции Англии. Овес, акциз, монарх и т. д. — все в том же стиле. Никак, нар. сущ. «(нет и мудрость: это обычно говорится и пишется НЕВЕЖЕСТВЕННЫМИ ВАРВАРАМИ, никак). Не в какой-либо манере или степени». Теорема, нар. сущ. «Положение, изложенное как признанная истина».

Здесь школьник может обнаружить невежество доктора, ибо каждый знает, что это слово имеет противоположное значение, что действительно очевидно из цитат, которые призваны его проиллюстрировать.

«Найдя это главной теоремой всех их дискурсов, мы считаем необходимым, чтобы доказательства оного были взвешены». Гукер. «Здесь три теоремы, что оттуда мы можем сделать некоторые выводы». Драйден. Никакие слова не могут описать недостаток внимания доктора.

Писать (piss), гл. н. (pisser фр., pissen голл.) «Мочиться. Я приказываю писающему водопроводу течь только кларетом. Шекспир. Один осел писает, остальные писают за компанию. Л'Эстранж. Озорные мальчики писают на твою могилу. Драйден». Блуд, нар. сущ. (от блудница) «Блуд. Некоторые отпускают блуд как безразличное дело. Хейл». Блудный, прил. (от блудница) «Нецеломудренный, невоздержанный. Посредством блудной женщины человек доводится до куска хлеба. Притчи. Я бы лучше хотел, чтобы вы рассказали мне о миске каши».

Читатель видел, какое обилие низких и даже чернильных выражений можно встретить в знаменитом труде доктора. Теперь я дам дополнительный образец его великого труда; и если, как некоторые американские дикари, мы не можем сосчитать свои пальцы, доктор Джонсон сам научит нас, как это сделать; ибо он говорит нам, со ссылкой на Шекспира, что два — это «один и один». Поуп и Крич цитируются, чтобы доказать, что три — это «два и один». Четыре — это «два и два»; и если у вас есть хоть малейшее сомнение, что «четыре и один» составляют пять, или что пять — это «половина десяти», вы будете заставлены замолчать именем Драйдена. Шесть — это «дважды три, на один больше пяти». Семь — это «четыре и три, на один больше шести». Восемь — это «дважды четыре, слово числа». Девять — это «на один больше восьми». Девятый — это «то, что предшествует десятому». Десять — это «десятичное число, дважды пять». Десятый — это «первый после девятого, порядковое число десяти». Одиннадцать — это «десять и один». Одиннадцатый — это «следующий по порядку за десятым, и происходит от одиннадцати». Двенадцать — это «два и десять»; а двенадцатый — «второй после десятого, порядковое число двенадцати». Тринадцать — это «десять и три». Четырнадцать — это «четыре и десять». Пятнадцать — это «пять и десять». Пятнадцатый — «порядковое число пятнадцати, пятый после десятого»; и, если вы питаете какое-либо подозрение относительно истинности этих определений, перечитайте Бойля, Брауна, Драйдена, Моисея, Рэли, Сэндиса, Шекспира и Бэкона. В-третьих — это в «третьем месте». Трижды — «три раза», тройной — «трижды повторенный, состоящий из трех». Трехпенсовик (три и пенс) — «маленькая серебряная монета, оцененная в трижды пенни». Шестьдесят, прил. (три и счет) — «трижды двадцать, шестьдесят». Поуп, Рэли, Уайзмен, Шекспир, Браун, Драйден и Спенсер цитируются, чтобы убедить вас, что эти объяснения точны. И остальные статьи нумерации, со всеми их производными, определениями и отрывками, которые цитируются для их поддержки, заполнили бы шестипенсовый памфлет. И это один рецепт для создания книги стоимостью четыре гинеи!

Фартинг — это «четвертая часть пенни, а пенни — это маленькая монета, из которых двенадцать составляют шиллинг». Шиллинг — это «теперь двенадцать пенсов». Фунт — это «сумма двадцати шиллингов»; и, если ты забыл стоимость гинеи, знай, что это «золотая монета, оцененная в двадцать один шиллинг»; ибо Драйден, Локк и Кокер сказали все это. Панк — это «шлюха, обычная проститутка»; а щенок — это «детеныш, потомство суки, имя презрительного упрека человеку». Мяукать — это «кричать, как кошка». Каркать — это «кричать, как ворон, ворона или грач; и крик ворона или вороны (и он мог бы добавить, галки тоже) — кар».

«Есть люди (говорит доктор Джонсон), которые претендуют на имя авторов, лишь чтобы опозорить его, и наполняют мир томами, только чтобы похоронить буквы в их собственном мусоре. Путешественник, который рассказывает в помпезном фолианте, что он видел Пантеон в Риме и Медицейскую Венеру во Флоренции; натуралист, который, описывая произведения узкого острова, перечисляет все, что он имеет общего с любой другой частью мира; коллекционер древностей, который считает любопытством все, что руины Геркуланума случайно извергают, хотя инструмент уже показан в тысяче хранилищ, или чаша, общая для древних, современных и всего человечества, могут быть справедливо порицаемы как преследователи студентов и воры того времени, которое никогда не может быть восстановлено».

Путешественник, который посещает Рим и Флоренцию и рассказывает миру о том, что увидел, не описав Пантеон и Венеру Медицейскую, будет совершенно справедливо осужден как невежественный и лишенный вкуса странник. Историк, описывающий остров, большой или малый, должен начать с того, чтобы сообщить, есть ли на нем вода, трава, лес и зерно. Меч, лук и кинжал были общими для древних, современных людей и почти всего человечества; однако, если бы в руинах Геркуланума было обнаружено какое-либо римское военное оружие, оно заслуженно стало бы объектом любопытства, и коллекционер древностей мог бы описать его, не будучи осужденным в вежливом стиле доктора Джонсона как «похититель времени». Впрочем, основная мысль этого отрывка верна; и если бы доктор был способен выражаться точно, это послужило бы прекрасным способом обрисовать характер автора тех пассажей, которые мы только что прочли в его «Словаре».

Щенок (Puppy) определяется как «потомство суки», но ведь и сама сука — это потомство. «Подлежащий возврату» (Repleviable) — это «то, что может быть возвращено по иску» (replevined). «Ремонт» (Repair) — это «восстановление» (reparation); а «восстановление» — это «акт восстановления». «Республиканец» (Republican) — это «тот, кто считает республику без монархии лучшим правительством». Но это лишь половина определения; ибо каждый подданный республики является республиканцем, независимо от того, считает ли он ее лучшим правительством или нет. «Республиканский» (Republican, прил., от слова «республика») — это «помещающий правительство в руки народа». Разве Венеция находится под управлением народа? Довольно любопытно слышать, как такой автор, как Бен Джонсон, цитируется для доказательства того, что такое республика. Читатель сам вычислит, какое право имеет доктор на характеристику, данную ему одним недавним писателем, а именно: что «его великая ученость и гений делают его одним из самых блистательных украшений нынешнего века». «Зеркало» (Looking-glass) — это «стекло, которое показывает отраженные формы»; но то же самое сделает и обычная стеклянная бутылка; хотя мы никогда не называем ее зеркалом. Он говорит, что оно состоит из слов «look» (смотреть) и «glass» (стекло); но если читатель склонен думать, что оно происходит от «looking» (смотрящий) и «glass» (стекло), доктор не сможет его опровергнуть. «Плут» (Knave) — это «мелкий мошенник, негодяй». «Лун» (Loon) — это «жалкий малый, негодяй». «Луби» (Looby) — это «неуклюжий, неотесанный клоун». «Лаббер» (Lubber) — это «ленивый трутень, праздный, толстый, громоздкий бездельник (losel), олух». «Лозел» (Losel) — это «негодяй, жалкий никчемный малый». «Лаббард» (Lubbard) — это «ленивый, крепкий малый». «Олух» (Booby) — это... но вы должны знать, что это такое, читая в этих изящных определениях вкус и гений доктора Джонсона. Он говорит, что «кость» (Bone) — это «твердые части тела животного». Разве жир и мышцы не являются также твердыми? «Том» (Volume) — это «нечто свернутое или скрученное»; так же как бочка, футбольный мяч и одеяло. Но том — это также «столько, сколько кажется свернутым за один раз»; выражение едва ли понятное; и это книга. Книга (Book), как нам говорят, — это «том, в котором мы читаем или пишем»; и неважно, читаем мы и пишем в ней или нет.

«V имеет две силы, выраженные в английском языке двумя знаками: v, согласная, и u, гласная». Можно было бы подумать, что это две разные буквы, как и любые другие в алфавите. То же самое замечание относится к буквам I и J, которые доктор смешал. Примечательно, что этот английский «Словарь» начинается с латинского слова; и доктор вставил его, не приведя источника.

«Кетч» (Ketch) — это «тяжелый корабль», а «Джонка» (Junk) — это «маленький корабль из Китая». «Шлюп» (Sloop) — это «маленький корабль», а «Бригантина» (Brigantine) — это «легкое судно»; однако потребовалось бы немного знаний или изобретательности, чтобы сказать, что в нашем флоте шлюп имеет только одну мачту, за исключением военных шлюпов, у которых их три; и что бригантина — это торговое судно с двумя мачтами. Бриг, люгер, хукер, шхуна, галиот, галеон, проа, плоскодонка, шебека и сноу не включены в этот «полный» английский «Словарь»; но «Каттер» (Cutter) — это «проворная лодка, которая режет (cuts) воду». Слышали ли мы когда-нибудь о лодке, которая не режет воду? Это объяснение, как и по меньшей мере двадцать тысяч других, является дефектным; потому что, помимо лодки военного корабля, слово «каттер» применяется к небольшому судну с одной мачтой, оснащенному как шлюп, которое идет очень круто к ветру; от этой особенности и происходит его название.

«Пушка» (Cannon) — это «орудие, большее, чем то, с которым можно управиться рукой». «Пушечное ядро» (Cannon-ball) и «пушечный выстрел» (Cannon shot) — это «ядра, которыми стреляют из больших орудий». Мистер Локк цитируется, чтобы показать, что «cannot» (не могу) состоит из «can» (могу) и «not» (не). «Менструальный» (Menstruous) — это «имеющий менструацию» (catamenia); и этого последнего слова не хватает, что является частым способом определения в этой книге. «Глаз» (Eye) — это «орган зрения». «Слезинка» (Eye-drop) (от «глаз» и «капля») — «слеза». См. также «Глазное яблоко» (Eye-ball), «Бровь» (Eye-brow), «Взгляд» (Eye-glance), «Очки» (Eye-glass), «Безглазый» (Eyeless), «Веко» (Eye-lid), «Зрение» (Eye-sight), «Бельмо» (Eye-sore), «Глазной зуб» (Eye-tooth), «Подмигивание» (Eye-wink), «Очевидец» (Eye-witness). «Глазная связка» (Eye-string) — это «связка глаза». Следующие имена цитируются для подтверждения объяснений: Драйден, Спенсер, Ньютон, Милтон, Гарт, Бэкон, Самуил, Петр и Шекспир четыре раза. Человек, который может устраивать такой педантичный парад эрудиции, должен быть просто шарлатаном в деле книгоиздания; а читатель, который считает себя просвещенным, узнав, что подмигивание — это «мигание как намек или знак», должен вызывать жалость. Но такого читателя нет. Вопрос: разве мы никогда не мигаем иначе, как в качестве намека или знака? «Ахор» (Achor) — это «вид герпеса», а «Эй» (Hey) — «выражение радости». «Насмешник» (Mocker) — это «тот, кто насмехается», а «Посмешище» (Laughing-stock) (от «смех» и «объект») — «мишень, объект насмешек». «Железный» (Iron, прил.) — это «сделанный из железа»; а «Железо» (Iron, сущ.) сказано быть «металлом, общим для всех частей света», что не соответствует действительности.

«Тупоголовый» (Numskull, сущ.) (от «оцепенелый» и «череп») — «тупица; дурак; болван; олух». «Тупоголовый» (Numskulled, прил.) (от «тупоголовый») — «тупой; глупый; бестолковый». «Монахиня» (Nun, сущ.) — «женщина, посвященная более строгим обязанностям религии, уединенная в монастыре от мира». Лондонские монахини не были заняты более строгими обязанностями религии, что не имеет ничего общего со строгостью. Учреждение женских монастырей — это самое чудовищное оскорбление человеческих чувств, которое когда-либо позорило эгоистичную и жестокую политику римского духовенства, и его последствия — самые шокирующие и преступные. Человек, который стал бы оправдывать такое попрание христианства, не заслуживает пощады. По этому образцу его здравого смысла и благочестия вряд ли можно поставить «Странника» выше «домашнего животного, которое ловит мышей».

«Джек» (Jack) — это: «1. Уменьшительное от Джон. 2. Название инструментов, которые заменяют мальчика, как инструмент для снятия сапог». «Бронхоцеле» (Bronchocele, сущ.) — «опухоль той части aspera tertia (трахеи), называемой бронхами», и этого последнего слова не хватает. «Метла» (Broom) — это «кустарник», а «Броги» (Brogue) — «вид обуви». См. также «Ручка метлы» (Broomstaff), «Поросший метлой» (Broomy), «Бульон» (Broth), «Бордель» (Brothel) и «Бордель» (Brothelhouse). «Бубон» (Bubo) — «пах от сгиба бедра до мошонки»; но мошонка (scrotum) не объяснена.

«Сопли» (Snot) — «слизь из носа». «Нос» (Nose) — «выступ на лице, который является органом обоняния и выделительным органом мозга».

Ему следовало сказать «орган запаха» (smell), ибо мы не говорим «чувство нюхания» (scenting). Но из того, что он говорит о них, видно, что он не знает различия между этими двумя словами. Если бы нос был выделительным органом мозга (о чем каждый ученик хирурга знает, что это не так), в таком случае сопли не могли бы быть слизью носа, а были бы слизью мозга. Они не принадлежат ни к тому, ни к другому. Они полностью или преимущественно образуются в железах горла, как мы видим каждый день при кашле. Противоречить таким несообразностям было бы ниже достоинства любого писателя, если бы они были найдены в книге, менее знаменитой, чем английский «Словарь».

«Ржавчина» (Rust) — «красное шелушение старого железа». «Десквамация» (Desquamation) — «акт очищения больных костей от чешуек». «Сухожилие» (Sinew) — «1. Тендон; связки, которыми движутся суставы. 2. Мышца или нерв!». Другие металлы ржавеют так же, как железо, и ржавчина не всегда красная; например, у меди она синяя или зеленая. Не совсем ясно, зачем введено слово «десквамация». Но его описание «сухожилия» превосходит все подобное.

«Хайфлайер» (Highflier) — «тот, кто доводит свое мнение до крайности». Слово относится к определенной группе людей в этой стране, и только к ним. Дервиш, монах и брамин исповедуют экстравагантные мнения; но английский писатель не назвал бы их «хайфлайерами», и его бы не поняли, если бы он это сделал.

«Кервель» (Chervill) — «зонтичное растение». «Парик» (Periwig) — «приставные волосы». «Химик» (Chemist) и «Химия» (Chemistry) опущены, но «Химия» (Chymistry) — это «философия посредством ОГНЯ», а «Химик» (Chymist) — «философ посредством ОГНЯ»! С каким невыразимым презрением самый младший из слушателей доктора Блэка услышал бы эти определения! Глупость человека, который может строчить такой жаргон, затмевается превосходным невежеством тех, кто его защищает и им восхищается. Доктор Джонсон утверждает, что Шекспир «испортил язык всяким способом извращения». Замечание применимо к нему самому. И его защитники должны признать, что «они терпят в нем то, что должны были бы ненавидеть и презирать в другом». Действительно, я вполне могу поверить доктору, когда он говорит, что его книга была составлена, когда он находился в состоянии «рассеянности». Ради чести его правдивости мы можем надеяться, что он был также «рассеян», когда заметил об общительном, остроумном и знаменитом Джоне Уилксе, эсквайре, что «пасквиль погнушался бы плохо отзываться о том, о ком никто не отзывается хорошо».

Часть его книги имеет достоинства; но если взять ее целиком, то, возможно, это самая странная мешанина, которую когда-либо порождал педантизм. Скажут, что это предвзятые примеры, но мы проследили его через различные разветвления знаний и обнаружили, что его невежество чрезвычайно. Разумный читатель испытает свои собственные способности, судя о «великом» труде доктора. И он не отложит этот памфлет, не прочитав его беспристрастно, потому что по какому-то необъяснимому умопомешательству словарем двадцать семь лет восхищались тысячи и десятки тысяч тех, кто его никогда не видел. Давайте проявим ту смелость мысли и то презрение к шарлатанству, чувствовать и демонстрировать которые — привилегия и гордость британца. В стране, где никто не боится своего короля, может ли кто-нибудь бояться звука знаменитого имени или прятаться за знаменем Глупости только потому, что его несет Сэмюэль Джонсон, магистр искусств и доктор права?

Теперь я прощаюсь с этим огромным компилятивным трудом и вернусь на несколько страниц к остальным его произведениям.

Говоря об издании Шекспира, подготовленном Поупом, доктор Джонсон отмечает: «Что об этом предприятии, к которому Поупа побудило вознаграждение в двести семнадцать фунтов двенадцать шиллингов, он, кажется, никогда впоследствии не вспоминал без досады». Доктору никогда не следовало бы вспоминать «без досады» о своем собственном издании Шекспира. Он опубликовал свои предложения в 1756 году, но сама работа появилась только в 1768 году, и тогда, хотя мир был тепло предубежден в его пользу и хотя он разграбил все, что считал ценным, у всех своих предшественников, его труд был встречен всеобщим пренебрежением. Его предисловие было особой мишенью для критики; его недостатки были обнаружены «со всей наглостью победы»; и публика была, в кои-то веки, склонна сказать о нем то, что он говорит о мистере Теобальде, а именно: что он был «человеком тяжелого усердия с весьма скудными способностями».

Действительно, доктор преследует имя Теобальда с самым злобным духом мести. В своих предложениях по печатанию Шекспира он говорит нам, «что мистер Теобальд, если молва справедлива к его памяти, рассматривал свою ученость только как инструмент наживы и не делал никаких дальнейших изысканий после смысла своего автора, как только у него было достаточно заметок, чтобы украсить свою страницу ожидаемыми декорациями». Если Теобальд был беден, он, безусловно, был благоразумен, рассматривая свою ученость как инструмент наживы. В этом пункте его в точности скопировала не менее важная персона, чем сам доктор Джонсон. Но доктор не осмелился сказать, что Теобальд был продажным, проституированным политическим писакой; что он оскорблял своего Короля, пока не получил пенсию; и что, получив пенсию, он оскорбил свою страну. Нет. «Старые книги, холодный педантизм и вялая настойчивость Теобальда» никогда не вызывали серьезного презрения или негодования человечества. Доктор Джонсон утверждает: «Что когда Теобальд опубликовал Шекспира в противовес Поупу, лучшие заметки были предоставлены Уорбертоном». Это утверждение без доказательств, и оно не заслуживает внимания; ибо его правдивость идет в ногу с его искренностью.

Поклонники Поупа поймут добродушие и честность доктора Джонсона из следующего безоговорочного утверждения: «Великий объект его (Поупа) насмешек — это бедность; преступления, в которых он упрекает своих антагонистов, — это их долги, их проживание в Монетном дворе и отсутствие обеда. Он, кажется, придерживается мнения, не очень редкого в мире, что нуждаться в деньгах — значит нуждаться во всем». Преступления, в которых Поуп упрекает героев «Дунсиады», — это клевета и подлог; большинство из них были не только плохими писателями, но и плохими людьми; и только с этой последней точки зрения поэт рассматривал их как справедливые объекты насмешек. Если бы Поуп был способен оскорбить честную нищету, его репутация и слава были бы навсегда погублены. Человечность англичан отвергла бы с ужасом такой нечестивый остроумие. Последняя часть этого злобного параграфа через несколько страниц опровергается самим доктором Джонсоном. Если бы Поуп был того мнения, что «нуждаться в деньгах — значит нуждаться во всем», он не помог бы Додсли «сотней фунтов, чтобы тот мог открыть лавку — из подписки в сорок фунтов в год, которую он собрал для Сэвиджа, ДВАДЦАТЬ были выплачены им самим. Его обвиняли в любви к деньгам, но его любовь была жаждой наживы, а не заботой о том, чтобы их сохранить. В обязанностях дружбы он был ревностен и постоянен. Не похоже, чтобы он потерял хоть одного друга из-за холодности или обиды; те, кто любил его однажды, продолжали свою доброту». Это не может быть портретом человека, который оскорблял невинное несчастье.

Доктор постоянно дает нам штрихи своего собственного характера. Так, о мистере Томсоне нам сообщают, «что он был «более толст, чем подобает барду», с тупым лицом и грубым, неодушевленным, непривлекательным видом». Это портрет «Странника», но когда он применяется к автору «Времен года», это неправда, ибо мистер Мердок уверяет нас, «что его худший вид был, когда вы видели его идущим в одиночестве, в задумчивом настроении; но пусть друг обратится к нему и вступит в разговор, он мгновенно просияет самым любезным видом, его черты уже не те, и его глаза излучают особый оживленный огонь. Его вид всегда предвещал и наполовину выражал то, что он собирался сказать».

Доктор заполняет несколько страниц зачеркнутыми вариантами из рукописного перевода «Илиады» Поупа. Он ликует по поводу этого драгоценного произведения и предвидит, что мудрейшие из его читателей пожелают большего. Прочитав лишь несколько строк, я не могу претендовать на то, чтобы оценить стоимость этого товара: но простой читатель будет склонен подозревать, что доктор, как и в прежних случаях, принял благоразумную пословицу: «много писать, много платить». Если Лексифан переполнен греческим, он может, сравнивая Поупа с Гомером, доставить много развлечения.

«Жены и мужья, действительно, непрестанно жалуются друг на друга». — Не если оба дураки, и не всегда тогда. Ради чести его автора я опускаю продолжение этого несчастного периода.

Доктор Джонсон отмечает, что мистер Аддисон, «серьезно демонстрируя красоты «Чейви Чейз», подверг себя насмешкам Вагстаффа. — В «Чейви Чейз» нет многого ни от напыщенности, ни от аффектации, но есть холодная и безжизненная слабость. История не может быть рассказана таким образом, чтобы произвести меньшее впечатление на ум». Это самая скандальная критика; никто, кто когда-либо слышал эту балладу, не будет слушать ее с терпением. Благочестивое намерение доктора, по-видимому, состояло в том, чтобы умалить репутацию Аддисона. Пусть тот, кто фальсифицирует без стыда, будет наказан без милосердия.

Хотя доктор Джонсон долгое время работал рецензентом книг для «Джентльменского журнала» и хотя он часто упражнял свое перо в этом качестве с самой пресмыкающейся наглостью, он не может спокойно говорить о своих соперниках в этой отрасли торговли. «У нас теперь, — говорит он, — среди других нарушителей человеческого спокойствия, многочисленный корпус рецензентов и критиков». Он сердится на лорда Литтлтона за то, что тот однажды снизошел до переписки с «Критическими рецензентами». Он отмечает, что «Критические рецензенты» «могут утолить свой голод, только пожирая своих собратьев. Я далек от того, чтобы воображать, что они от природы более прожорливы или кровожадны, чем те, на кого они нападают с такой яростью и неистовством; но они голодны, и голод должен быть утолен; и эти дикари, когда их животы полны, будут ластиться к тем, кого они сейчас кусают». Они недавно прославили великую искренность доктора, лучшим доказательством которой является этот пассаж, который «легко будет найти».

Я заканчиваю это эссе изложением обстоятельства, которое дало ему жизнь.

В 1778 году мистер Уильям Шоу опубликовал «Анализ гэльского языка». Он цитировал образцы гэльской поэзии и разглагольствовал о ее красотах с неловкой дикцией того, кто их не понимал. Несколько месяцев назад он напечатал памфлет. Он порочил порядочных людей. Он отрицал существование гэльской поэзии, и его имя повторялось в газетах как чудо искренности. Есть ли в анналах граб-стритской наглости что-либо подобное? Есть ли в мире какая-либо нация, кроме одной, постоянно обманываемая чередой самозванцев? Это ли благословенные плоды той свободы, которую патриоты гибнут защищать? Если нет позорного столба, нет столба для порки за такую накопленную вину, мы можем поистине сказать вместе с Шекспиром, что «Свобода хватает Правосудие за нос». Этот несравненный книгостроитель, который пишет словарь, прежде чем научится писать грамматику, ранее хвастался, какой урожай он пожнет с английской доверчивости. Он не был обманут. Наживка была проглочена; и голос истины был на некоторое время заглушен криками черни. Мистеру Шоу нужны только деньги. Он думает только о том, как их получить, и с мужеством, которое достойно уважения, заявил о своих намерениях. Но лучшего можно было ожидать от морального и величественного автора «Странника». Он должен был видеть «Анализ гэльского языка», ибо Шоу упоминает его как покровителя этой работы. Он должен был видеть вставленные туда образцы кельтской поэзии. Что он также является покровителем этой жалкой писанины, никто, я полагаю, не осмелится отрицать. Из этого единственного обстоятельства доктор Джонсон изобличен в нелиберальном намерении обмануть. Искренность вряд ли может колебаться, чтобы подытожить его характер в вульгарном, но выразительном многосложном слове.

Потребуют ответа, почему частное лицо, без интересов и связей, берет на себя смелость вмешиваться в ссоры ученых? Но когда самый бесстыдный из людей нанят, чтобы оскорблять характеры своих соотечественников, чтобы порочить репутации живых и мертвых; когда такой инструмент используется для такой цели, что те, кого оскорбляют, не могут с достоинством опуститься до ответа, — тогда высшая степень доброты может выродиться в низшую степень слабости, молчание становится одобрением, а нежность и деликатность заслуживают других имен. Непригоден быть другом добродетели тот, кто не может защитить ее достоинство; кто не смеет исполнить ее месть. В этом позорном деле одно обстоятельство делает честь доктору Джонсону. Его дружба не исчерпывается комплиментом. Он не возбуждает ожидания только для того, чтобы разочаровать его. Он не похож на некоторых вероломных негодяев, на которых его бесстрашное красноречие так правильно указало общественному негодованию. Проявляя великодушие, которое часто облагораживает характер англичанина, он не вовлекает своего подопечного в исполнение того, за что он стесняется платить.

Собирать десятую часть абсурдов этого человека не может иметь особого значения для меня: но мир давно устал от его высокомерного педантизма, его навязчивой злобы, его ненавистной старательности подрывать своих начальников и подавлять равных себе. Исправление никогда не бывает совсем безнадежным, и, взявшись составить каталог его ошибок, есть шанс смирить и исправить его. Возможно, действительно, подобно «труженикам мятежа», ОН будет слушать в угрюмом молчании, ОН почувствует убеждение без стыда и будет сбит с толку, но не пристыжен. Я не стал цепляться за несколько небрежных выражений, которые в пылу сочинительства иногда ускользают, но с помощью честных и обильных цитат из тяжеловесных абортов доктора Джонсона попытался проиллюстрировать его алчную и бесстыдную многословность; его искажения нашего языка; его весьма ограниченную литературу; его полное отсутствие общих знаний; его антипатию к соперничающим достоинствам; его паралитическое рассуждение; его торжественный пустяковый педантизм; его узкие взгляды на человеческую жизнь; его приверженность противоречиям; его вызов приличиям; и его презрение к истине. Я не забавлялся в простом произволе утверждений. Я представил такие разнообразные, такие неопровержимые, такие убийственные доказательства, что сам доктор должен почувствовать вспышку убеждения. Собрать каждую частицу пустоты, которую можно найти в работах нашего патриота, бесконечно выходит за рамки памфлета за восемнадцать пенсов. Я останавливаюсь в настоящее время здесь, но тема кажется неисчерпаемой!

КОНЕЦ.

СНОСКИ:

[1] Прочтите «Оду к истине» мистера Мейсона и выберите хотя бы одно чувство, если сможете.

[2] «Мир», № 100.

[3] Свифт имел блестящее несчастье быть человеком гениальным. Благодаря очень своеобразному счастью он преуспел как в стихах, так и в прозе. Он хвастался, что в его томах не найти ни одного нового слова; хотя, будучи в славе выше всех писателей своего времени, он не воображал, что это дает ему право монополизировать или оскорблять разговор. Он был не менее удивительно чист, чем некоторые удивительно грязны. Его любовь к славе никогда не приводила его к самым низким из всех пороков; а чувство собственного достоинства заставляло его уважать важность и чувства других. Он часто проходил много миль пешком, чтобы иметь возможность отдать бедным то, что стоило бы ему карета. Он поднял сотни семей из нищеты, одолжив им всего по пять фунтов. Он внушил своим лакеям кельтскую привязанность. Какова бы ни была его гордость, он не проявлял ее в «почтенном присутствии нищеты». Хотя он был поэтом, он был свободен от тщеславия; хотя он был автором и священником, его пример не отставал от его наставлений; хотя он был придворным, он презирал лесть перед своими начальниками; хотя он был патриотом, он никогда, подобно нашим сменяющимся поколениям проклятых ораторов, не жертвовал своими принципами ради своих страстей. «Его самым ничтожным талантом было его остроумие». Его ученость не имела педантизма, его благочестие — суеверия; его доброжелательность почти не имела параллелей. Его бесстрашное красноречие впервые указало его угнетенным соотечественникам тот путь к Независимости, к счастью и к славе, которым их потомки в этот момент так благородно следуют. Его трактат о поведении их иностранных союзников впервые научил английскую нацию опасностям континентальной войны, развеял их обманчивые мечты о завоеваниях и остановил их в полном разгаре к краху.

[4] См. параллель между Диогеном и доктором Джонсоном в журнале «Город и страна». В своей биографии Свифта доктор говорит нам, что «он облегчал без жалости и помогал без доброты».

[5] «Праздный человек», № 70.

[6] Предисловие к Шекспиру.

[7] Жизнь Поупа.

[8] Следующие выдержки из «Словаря» доктора являются ключом к его политическим догмам: Акциз (Excise) — ненавистный налог, взимаемый с товаров и присуждаемый не общими судьями собственности, а негодяями, нанятыми теми, кому платится акциз. Газетчик (Gazetteer) — недавно термин величайшего позора, обычно применяемый к негодяям, которые были наняты для оправдания двора. Пенсия (Pension) — пособие, сделанное кому-либо без эквивалента. В Англии это обычно понимается как плата, данная государственному наемнику за измену своей стране. Пенсионер (Pensioner) — раб государства, нанятый стипендией, чтобы повиноваться своему хозяину. Король (King) — монарх, верховный правитель. Монарх (Monarch) — правитель, наделенный абсолютной властью, Король. Виг (Whig) — 1. сыворотка, 2. название фракции. Тори (Tory) — тот, кто придерживается древней конституции государства и апостольской иерархии церкви Англии, в противовес вигу. Фолио-словарь Джонсона. Слово «фракция» всегда используется в плохом смысле; хотя, определяя его, доктор не сказал, и, после того что он сказал о виге, возможно, не осмелился сказать, что фракция — это всегда термин для предполагаемых нарушителей общественного мира. «Самые подобострастные из рабов гордости, самые восторженные из созерцателей богатства, самые навязчивые из шептунов величия собраны из семинарий, предназначенных для изучения мудрости и добродетели»; «Странник», № 180. То есть люди науки — это сборище самых подлых, жалких, прислуживающих негодяев. Читатель сделает свои собственные выводы.

[9] См. «Политические трактаты автора «Странника». Его характеристику Хэмпдена читатель найдет на 1-й странице биографии Уоллера. О Милтоне он говорит, что «его наглость была по крайней мере равна его другим силам. Такова была его злоба, что ад темнел от его хмурого взгляда. Он думал, что женщины рождены только для послушания, а мужчины только для восстания». Есть много больше в том же тоне; и пусть англичане судят, с какой справедливостью применены его эпитеты.

[10] «Налогообложение — не тирания».

[11] Там же, № 89.

[12] «Праздный человек», № 85.

[13] «Путешествие», стр. 59.

[14] «Путешествие», стр. 84.

[15] «Праздный человек», № 82.

[16] Ему следовало сказать «причины», ибо он упоминает две. — В чем здесь различие доктора между привычкой и обычаем?

[17] Вопрос: мы больше привыкли к красоте, чем к уродству? или не наоборот ли это. — Привычка когда-нибудь делала больного человека любящим болезнь, или бедного человека любящим бедность?

[18] См. Предисловие к фолио-словарю.

[19] Доктор Кэмпбелл из Абердина об использовании новых слов говорит: «Что ничто не может быть справедливее манеры аргументации Джонсона по этому предмету в отношении того, что Свифт несколько химерически предлагает, что хотя новые слова и вводятся, ни одному не следует позволять стать устаревшим». Этому джентльмену следовало проконсультироваться с самим Свифтом. Пусть он прочтет «мелкий трактат», а затем пусть покраснеет за то, что доверился автору, лишенному верности.

[20] Поскольку почтенный и достойный отец «английского словаря» обошелся с именами таких людей, как Янг и Литтлтон, с такой малой церемонией, читатель, возможно, простит вставку его собственной характеристики, нарисованной Честерфилдом. «Я почти в лихорадке, когда бываю в его компании. Его фигура (не будучи деформированной) кажется созданной, чтобы позорить или высмеивать обычное строение человеческого тела. Его ноги и руки никогда не находятся в том положении, в котором, согласно положению его тела, они должны быть; но постоянно заняты совершением актов враждебности по отношению к грации. Он бросает куда угодно, только не в горло, все, что собирается пить; и только кромсает то, что собирается резать. Невнимательный ко всем требованиям общественной жизни, он все делает не вовремя или не к месту. Он спорит с жаром и без разбора, не заботясь о ранге, характере и положении тех, с кем спорит; абсолютно невежественный в отношении различных градаций фамильярности или уважения, он в точности одинаков со своими начальниками, равными и подчиненными; и поэтому по необходимому следствию абсурден для двух из трех. Возможно ли любить такого человека? Нет. Максимум, что я могу сделать для него, — это считать его уважаемым готтентотом». Отчет Черчилля о нашем герое почти такой же. И я полагаю, что неподражаемый доктор Смоллетт представил третью картину этого прославленного оригинала в «Хамфри Клинке» (том 1). Письмо доктора Джонсона графу Честерфилду заканчивается такими словами: «Каков бы ни был исход моих стараний, я не буду легко сожалеть о попытке, которая доставила мне честь предстать так публично, милорд, вашего светлости покорнейшим и смиреннейшим слугой, Сэм. Джонсон». Эти выдержки дают поразительный контраст между строгостью вежливого пэра и смиренной вежливостью (в кои-то веки) грубого педанта.

[21] «Жизни английских поэтов», том III, стр. 243 и 284. 12-мо изд.

[22] См. «Жизнь Драйдена».

[23] См. «Словарь», статья «Кровь».

[24] «Excogitation» (обдумывание), эта комбинация букв встречается в работах доктора, хотя и не в его «Словаре».

[25] «Расселас», гл. VI.

[26] Он имел в виду сказать «там» (there).

[27] «Путешествие», стр. 16 и 18 и т. д.

[28] «Путешествие», стр. 186.

[29] Там же, стр. 21.

[30] «Странник», № 79.

[31] Путешествие, стр. 369 и сл.

[32] Путешествие, стр. 373.

[33] Там же, стр. 55.

[34] См. «Словарь» в фолио.

[35] Путешествие, стр. 242.

[36] Жизнь Батлера.

[37] «Странник», № 59.

[38] Там же.

[39] См. Плутарха.

[40] Путешествие, стр. 283.

[41] Путешествие, стр. 124.

[42] Там же, стр. 154.

[43] Доктору следовало бы сказать: «По этим причинам», поскольку он упоминает несколько.

[44] Жизнь Поупа.

[45] Ему следовало сказать: «никакого поэта»; ибо таков был его смысл, если он вообще был. «Никакого писателя» включает в себя как прозу, так и стихи; и этот пример может дать нам верное представление о точности Доктора в вопросах стиля.

[46] Жизнь Поупа.

[47] Там же.

[48] Жизнь Грея.

[49] Жизнь Грея.

[50] «Джентльменс мэгэзин», том XVII.

[51] Жизнь Грея.

[52] Там же.

[53] Там же.

[54] «Эдинбургское обозрение», том III, стр. 55 и сл.

[55] Жизнь Грея.

[56] Там же.

[57] Там же.

[58] Жизнь Поупа.

[59] Жизнь Грея.

[60] Там же.

[61] Жизнь Грея.

[62] Там же.

[63] Pastor cum traheret per freta navibus и т. д.

[64] Жизнь Грея. Доктор Битти из Абердина весьма сильно расходится с доктором Джонсоном в оценке достоинств этой поэмы. Он говорит: «Я слышал, как самую прекрасную оду в мире (имея в виду «Барда» Грея) порицали за смелость ее образов и за то, что критик изволил назвать неясностью». Битти, «Эссе о поэзии и музыке», 3-е изд., стр. 269. Это, безусловно, очень сильно; однако он рискует противоречить самому себе, когда в другом месте говорит, что «по силе слов, живости описания и уместному разнообразию ритмов «Пир Александра» Драйдена превосходит любую оду Горация или Пиндара, дошедшую до нас». Там же, стр. 17. Можно было бы предположить, что лирическое стихотворение, затмившее Горация, если и не самое прекрасное, то, по крайней мере, одно из «самых прекрасных в мире». Но автору нужна новизна, чтобы рекомендовать себя, когда он утверждает, что Грей превосходит Драйдена, а Драйден — всю античность.

[65] Жизнь Грея.

[66] Там же.

[67] Там же.

[68] Жизнь Грея.

[69] Жизнь Грея.

[70] Любимая фраза «Странника».

[71] Жизнь Грея.

[72] Там же.

[73] «Налогообложение — не тирания».

[74] «Налогообложение — не тирания».

[75] Жизнь Драйдена.

[76] Там же.

[77] «Странник», № 150.

[78] «Странник», № 9.

[79] См. «Жизнь Гаррика» г-на Дэвиса.

[80] «Странник», № 160.

[81] Там же.

[82] «Апология» Черчилля.

[83] См. «Жизнь Коули». Его впечатления были весьма поверхностны, ибо у Коули нет ни мелодичности, ни величия «Королевы фей». О ее великом авторе мы знаем мало, кроме того, что его хвалили и им пренебрегали, что он был несчастен и беден, а из его эпитафии — что он умер молодым. Его тема не удачна, его слова часто устарели, а его строфа вряд ли может долго нас радовать. Но мы можем предположить, что ему не хватало досуга для изучения великих образцов античности: что ему не хватало того спокойствия духа, столь необходимого для успеха поэта: и что его недостатки объясняются дурным вкусом его эпохи и невзгодами его жизни. Если бы он прожил дольше и если бы он обладал тем достатком, который редко обходит стороной благоразумного чистильщика обуви, Спенсер был бы вторым по славе после Шекспира.

[84] Доктор Джонсон о «Цимбелине». Та же мысль высказана в его жизнеописании Поупа: «К определенному роду совершенства людей направляет не восходящая планета или преобладающий темперамент, а первая прочитанная ими книга, какой-нибудь ранний разговор, который они слышали, или какой-нибудь случай, возбудивший пыл и соревнование». В этом отрывке Доктор порицает невежество Поупа в человеческой природе, в то время как его собственная удивительная и крайняя глупость делает его почти не заслуживающим порицания. Читатель не осознает замечания Монтескье о том, что «когда мы пытаемся доказать столь очевидные вещи, мы наверняка никогда никого не убедим».

[85] «Ежегодный регистр» 1779 г., часть II, стр. 148. Я сокращаю его слова, но передаю их полный смысл.

[86] Жизнь Уоллера.

[87] Жизнь Роу.

[88] Жизнь Мильтона.

[89] Жизнь Свифта.

[90] Предисловие к Шекспиру.

[91] Там же.

[92] Предисловие к Шекспиру.

[93] «У него есть сцены несомненного и вечного совершенства». Там же. Нет ли некоторого противоречия в этих различных утверждениях?

[94] См. в том же стиле его наблюдения о Прайоре, Экенсайде и других.

[95] Вопрос. Сочинял ли когда-нибудь Шекспир или любой другой человек хоть одну страницу или даже одну строку на любую тему, не напрягая своих способностей или, по крайней мере, не прибегая к своей изобретательности? Вполне возможно, что Доктор не подозревал о полной мере своего выражения.

[96] См. «Словарь».

[97] Жизнь Поупа.

[98] Там же.

[99] Жизнь Поупа.

[100] Элоиза, письмо 83.

[101] Жизнь Поупа.

[102] Предисловие к Шекспиру.

[103] Жизнь Поупа.

[104] Там же.

[105] «Странник», № 36.

[106] Там же.

[107] Жизнь Томсона.

[108] Автор не имеет здесь намерения распространять политические взгляды — его единственная цель — доказать, что некто не имеет ни принципов, ни последовательности, ни стыда.

[109] Жизнь Шенстоуна.

[110] «Джентльменс мэгэзин».

[111] См. «Жизнь Мильтона».

[112] Жизнь Смита.

[113] Путешествие, стр. 8, изд. в 12-ю долю листа.

[114] Распятие — «Путешествия Гулливера».

[115] «И читают их историю в глазах нации». Элегия Грея.

[116] На эту тему нельзя было ожидать ничего либерального от доктора Джонсона, который, несмотря на свое ворчание по поводу акцизов и свою реальную доброжелательность в частной жизни, всегда был твердым защитником угнетения. Его план нанять чероки для резни североамериканцев (см. выше, стр. 32) может послужить нам информацией о том, что он сам сделал бы, если бы оказался в седле власти. Но что сказать о некоторых шотландских историках, которые приняли те же идеи? Один из них говорит нам, что Битон подготовил список из трехсот шестидесяти лидеров протестантской партии, чьи жизни и состояния должны были быть принесены в жертву алчности и гордыне этого амбициозного прелата. Тем не менее он называет убийство такого опасного монстра самым гнусным деянием. Он с нарочитым ликованием останавливается на казни Карла I, но если наш король действительно заслужил свою участь, не был ли Битон во много раз более преступен? Автор вряд ли может потратить свое время хуже, чем на то, чтобы писать, потакая предрассудкам и развращая здравый смысл мира.

[117] Предисловие к Шекспиру.

[118] Вопрос. Что такое «неутолимое любопытство»? И как пьеса может возбуждать любопытство, которое не может быть удовлетворено ее завершением?

[119] Предисловие к Шекспиру.

[120] Там же.

[121] «Уикли миррор», № 12.

[122] «Мансли ревью», о пиндариках доктора Грэма.

[123] Жизнь Поупа доктора Джонсона.

[124] См. Теренция и «Беспечного мужа».

[125] См. «Жизнь Шенстоуна» доктора Джонсона.

[126] См. Предисловие к «Словарю» доктора Джонсона в восьмую долю листа, 4-е издание.

[127] См. «Мера за меру».

[128] См. «Словарь».

[129] Оптика, стр. 349.

[130] Хим. I, стр. 399, 614.

[131] Предисловие к «Словарю» в фолио.

[132] Возможно, он имеет в виду определения «Грома», «Сливовой каши», частицы «Но» и т. д.

[133] Письмо графу Честерфилду.

[134] Предисловие к «Словарю» в фолио.

[135] Там же.

[136] Там же.

[137] Там же.

[138] Говорят, что это слово не встречается ни в одной книге до правления Якова II и что оно произошло от священников, которые его окружали.

[139] Твердость. «1. Полнота материи; не пустотелость. 2. Твердость; жесткость; компактность; плотность» и т. д. «Словарь» доктора Джонсона. Каждая страница изобилует жаргоном подобного рода.

[140] Эссе и т. д., книга II, глава IV, раздел 6.

[141] История Манчестера, том II.

[142] Предисловие к «Словарю» в восьмую долю листа.

[143] См. Предисловие к «Словарю» в фолио.

[144] См. «Жизнь Поупа».

[145] См. «Странник».

[146] Книготорговцы, см. «Жизнь Драйдена».

[147] См. «Словарь», статья «Вода».

[148] «Словарь» доктора Джонсона, 4-е издание, фолио.

[149] Там же.

[150] Излишне отмечать, что такой монеты не существует.

[151] «Идлер», № 94.

[152] Какую струну имеет в виду Доктор? Ибо, помимо зрительного нерва, существует шесть мышц, четыре прямые и две косые, а также другие мелкие нервные ответвления.

[153] Удивительно, как некоторые люди приобретают репутацию благочестивых. Рвение доктора Джонсона в молитве не могут отрицать те, кто видел, как он вставал посреди большой компании, падал на колени за своим стулом, повторял свой Pater noster, а затем возвращался на свое место. Это один из способов получить репутацию святости, и это абсолютный факт.
Лод доказал свое право на достоинство святого, совершая все зло, которое было в его силах. Он разжег пламя раздора в трех королевствах. Оно было погашено в течение двадцати лет реками крови.
«Стучащий Джек Севера» создал свою репутацию, понося проклятый грех блуда, разрушая огромное количество прекрасных зданий и оскорбляя особу своего Государя. Его характер был совершенно отвратительным, что очевидно из всего духа его жизни и сочинений, из его «Взрыва против женщин» и, прежде всего, из его дерзости по отношению к королеве Марии, принцессе, наиболее почитаемой, наиболее прекрасной, наиболее обиженной и наиболее несчастной в свой век.

[154] Предисловие к Шекспиру.

[155] Там же. Доктор Джонсон о Шекспире.

[156] Предисловие к «Словарю» в фолио.

[157] «Ложная тревога».

[158] Жизнь Поупа.

[159] Жизнь Поупа.

[160] Там же.

[161] Там же.

[162]

Пусть Баджелл обвиняет мое перо в низком граб-стритском стиле — И пишет что угодно, кроме моего ЗАВЕЩАНИЯ!

Послание к Арбетноту.

[163] Жизнь Поупа.

[164] См. жизнеописание, предпосланное его сочинениям.

[165] «Странник», № 45.

[166] Жизнь Аддисона.

[167] Репутация доктора Джонсона поднята на такую высоту, что многие писатели не считают, что их произведения могут иметь успех, если они не получили его разрешения признать свои обязательства перед ним. Эта дань благодарности обычно занимает пышное посвящение или второй абзац в предисловии автора, и нам иногда напоминают в примечании на полях о его особом уважении к Доктору. Человек с терпимым уровнем информированности не может читать такие панегирики без сильного отвращения. Но один из этих джентльменов хвастался одобрением Доктора работы, которую, если бы с ним когда-либо советовались, он бы проклял до самых глубин. Доктор Перси опубликовал три тома английских баллад, и в качестве извинения за эту работу он говорит в своем предисловии, что не мог ни в чем отказать таким судьям, как покойный мистер Шенстоун и — автор «Странника». Теперь заметьте, что самое первое стихотворение в сборнике и одно из самых лучших во всем нем — это «Чеви Чейз»! Доктор Перси восхищается им. Доктор Джонсон высмеивает его в самых грубых выражениях. Что нам думать об этом; и что должен чувствовать доктор Перси, когда читает отрывок, только что процитированный из его друга? Если доктор Джонсон считает «Чеви Чейз» настолько невыносимо скучным, как же его должно было тошнить при чтении многих произведений в этом сборнике.

[168] «Беглые отрывки», том II, стр. 136.

[169] Там же, стр. 26.

[170] Обозрение за август 1782 г.

[171] См. «Ложная тревога».

[172] Хотя доктор Джонсон при всех случаях выражал крайнее презрение и отвращение к шотландцам, они в целом стремились ублажить его гордыню. Доктор Смоллетт говорит, что «Джонсон, не уступающий никому в философии, филологии и поэзии, стоит в первых рядах как эссеист, справедливо прославленный за силу, достоинство и разнообразие своего стиля и т. д.». А Битти утверждает, что его словарь, рассматриваемый как труд одного человека, является самым удивительным достижением! Главные враги Доктора также были шотландцами. Великий автор «Лексифана» был шотландцем, и «Странник» до сих пор страдает от грубых, но неотразимых замечаний горского рецензента.
Наш изобретательный защитник второго зрения (см. «Путешествие») долгое время был одурачен чередой негодяев. Лоудер убедил его поверить, что «Потерянный рай» был составлен из обрывков современной латинской поэзии; его памфлет содержит сильные внутренние доказательства того, что часть его, по крайней мере (как давно утверждалось), является продуктом пера Доктора. Сравните, в частности, предисловие с такими попытками в прозе, которые, как мы знаем, принадлежат самому Лоудеру. См. «Джентльменс мэгэзин».
Мистер Шоу в последнее время возобновил свои расспросы. Их следует рассматривать лишь как отчаянный бред человека, который верит, что вследствие «нового света» его моральный и литературный облик вместе погрузились в окончательную погибель; что его имя, подобно имени Лоудера, будет вспоминаться только к его позору и что сам доктор Джонсон презирает и ненавидит его. Считаете ли вы меня слишком суровым к немощам Доктора? Можете ли вы простить его несправедливость к памяти своих благодетелей — его политическую двуличность — его жажду крови — его закоренелую антипатию к самым священным правам человечества?
Доктор Джонсон говорит, что один из самых низких среди всех людей — это акцизный комиссар. Это вряд ли может быть так, если только он сам или его преподобный друг мистер Шоу не достигнут этого достоинства. Но тем временем существует акцизный или таможенный комиссар (неважно кто), который в шкале человеческих существ не намного ниже самого Лексифана. Эта пара стоит в самом поразительном контрасте: и нарисовать характер первого — значит написать косвенное, но самое суровое порицание характеру второго. Язык доктора Смита — это сочный и чистый образец силы, элегантности, точности и простоты. Его «Исследование о природе и причинах богатства народов» заслуживает того, чтобы его изучал каждый член общества, как одну из самых точных, глубоких и убедительных книг, когда-либо написанных. В этом труде он демонстрирует глубокое и обширное знание человечества во всех сферах жизни, от кабинета до хижины; высшее презрение к национальным предрассудкам и бесстрашную приверженность свободе, справедливости и истине. Его работа восхищает как масса совершенства, концентрация самых разнообразных, важных, оригинальных и справедливых рассуждений.

Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка: Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Общество переизданий Огастан

2520 СИМАРРОН-СТРИТ, ЛОС-АНДЖЕЛЕС, КАЛИФОРНИЯ 90018
Главные редакторы: Уильям Э. Конуэй, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка; Джордж Роберт Гаффи, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес; Максимилиан Э. Новак, Калифорнийский университет, Лос-Анджелес

Секретарь по переписке: миссис Эдна К. Дэвис, Мемориальная библиотека Уильяма Эндрюса Кларка

Цель Общества — публикация редких произведений эпохи Реставрации и XVIII века (обычно в виде факсимильных репродукций). Весь доход Общества направляется на покрытие расходов на публикацию и рассылку.

Корреспонденцию, касающуюся членства в Соединенных Штатах и Канаде, следует направлять секретарю по переписке в Мемориальную библиотеку Уильяма Эндрюса Кларка, 2520 Симаррон-стрит, Лос-Анджелес, Калифорния. Корреспонденцию по редакционным вопросам можно направлять главным редакторам по тому же адресу. Рукописи введений должны соответствовать рекомендациям «Руководства по стилю» MLA. Членский взнос составляет 5,00 долларов в год в Соединенных Штатах и Канаде и 1 фунт 19 шиллингов 6 пенсов в Великобритании и Европе. Потенциальным британским и европейским членам следует обращаться к Б. Х. Блэквеллу, Брод-стрит, Оксфорд, Англия. Экземпляры имеющихся в наличии прошлых выпусков можно получить у секретаря по переписке.

Публикации первых пятнадцати лет работы Общества (номера 1-90) доступны в бумажных переплетах по шесть выпусков по цене 16,00 долларов за комплект в компании Kraus Reprint Company, 16 East 46th Street, New York, N.Y. 10017.

Чеки или денежные переводы выписывать на имя Регентов Калифорнийского университета

РЕГУЛЯРНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ НА 1970-1971 ГГ.

145-146. Томас Шелтон, «Наставник по тахиграфии, или Скоропись», 1642 г., и «Тахиграфия», 1647 г. Введение Уильяма Мэтьюза.

147-148. «Деформации доктора Сэмюэля Джонсона», 1782 г. Введение Гвина Дж. Колба и Дж. Э. Конглтона.

149. «POETA DE TRISTIBUS: или Жалоба поэта», 1682 г. Введение Гарольда Лава.

150. Джерард Лэнгбейн, «Момус торжествующий: или Плагиаторы английской сцены [Новый каталог английских пьес]», 1687 г. Введение Дэвида Роудса.

Члены Общества будут получать экземпляры материалов семинаров библиотеки Кларка.

СПЕЦИАЛЬНАЯ ПУБЛИКАЦИЯ НА 1969-1970-1971 ГГ.

Джерард Лэнгбейн, «Отчет об английских драматических поэтах» (1691), введение Джона Лофтиса. 2 тома. Около 600 страниц. Цена для членов Общества: 7,00 долларов за первый экземпляр (оба тома) и 8,50 долларов за дополнительные экземпляры. Цена для нечленов: 10,00 долларов.

Уже опубликовано в этой серии:

1. Джон Огилби, «Басни Эзопа, переложенные в стихах» (1668), с введением Эрла Майнера. 228 страниц.

2. Джон Гей, «Басни» (1727, 1738), с введением Винтона А. Диринга. 366 страниц.

3. «Императрица Марокко и ее критики» (Элкана Сеттл, «Императрица Марокко» [1673] с пятью гравюрами; «Заметки и наблюдения об «Императрице Марокко» [1674] Джона Драйдена, Джона Крауна и Томаса Шедуэлла; «Заметки и наблюдения об «Императрице Марокко», исправленные [1674] Элканы Сеттла; и «Императрица Марокко. Фарс» [1674] Томаса Даффета), с введением Максимилиана Э. Новака. 348 страниц.

4. «После «БУРИ» (версия «Бури» Драйдена-Давенанта [1670]; «оперная» «Буря» [1674]; «Пародийная Буря» Томаса Даффета [1675]; и «Буря» Гаррика [1756]), с введением Джорджа Роберта Гаффи. 332 страницы.

Цена для членов Общества: 3,50 доллара за первый экземпляр каждого названия и 4,25 доллара за дополнительные экземпляры. Цена для нечленов: 5,00 долларов. Принимаются постоянные заказы на эту продолжающуюся серию специальных публикаций. Британские и европейские заказы следует направлять Б. Х. Блэквеллу, Брод-стрит, Оксфорд, Англия.

Общество переизданий Огастан

ПУБЛИКАЦИИ В ПЕЧАТИ

1948-1949

16. Генри Невил Пэйн, «Роковая ревность» (1673).

18. Аноним, «О гении», в «Окэжнл пэйпер», том III, № 10 (1719), и Аарон Хилл, Предисловие к «Творению» (1720).

1949-1950

19. Сюзанна Сентливр, «Деловая женщина» (1709).

20. Льюис Теобальд, «Предисловие к сочинениям Шекспира» (1734).

22. Сэмюэль Джонсон, «Тщеславие человеческих желаний» (1749) и две статьи из «Странника» (1750).

23. Джон Драйден, «Защита декларации Его Величества» (1681).

1951-1952

26. Чарльз Маклин, «Человек мира» (1792).

31. Томас Грей, «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751) и «Рукопись Итонского колледжа».

1952-1953

41. Бернард Мандевиль, «Письмо к Диону» (1732).

1963-1964

104. Томас Д'Урфей, «Чудеса на солнце; или Королевство птиц» (1706).

1964-1965

110. Джон Татчин, «Избранные стихотворения» (1685-1700).

111. Аноним, «Политическое правосудие» (1736).

112. Роберт Додсли, «Эссе о басне» (1764).

113. Т. Р., «Эссе о критическом и любознательном обучении» (1698).

114. «Два стихотворения против Поупа»: Леонард Уэлстед, «Одно послание мистеру А. Поупу» (1730), и Аноним, «Вопиющий зверь» (1742).

1965-1966

115. Даниэль Дефо и другие, «Отчеты о явлении миссис Вил».

116. Чарльз Маклин, «Театр Ковент-Гарден» (1752).

117. Сэр Роджер Л'Эстранж, «Горожанин и деревенщина» (1680).

118. Генри Мор, «Торжествующий энтузиазм» (1662).

119. Томас Трэхерн, «Размышления о шести днях творения» (1717).

120. Бернард Мандевиль, «Эзоп наряженный, или Сборник басен» (1704).

1966-1967

123. Эдмонд Мэлоун, «Беглые наблюдения о стихотворениях, приписываемых мистеру Томасу Роули» (1782).

124. Аноним, «Женские остроты» (1704).

125. Аноним, «Скриблериада» (1742). Лорд Херви, «Различие между вербальной и практической добродетелью» (1742).

1967-1968

129. Лоуренс Эчард, Предисловия к «Комедиям Теренция» (1694) и «Комедиям Плавта» (1694).

130. Генри Мор, «Демокрит платонизирующий» (1646).

132. Уолтер Харт, «Эссе о сатире, в частности о «Дунсиаде» (1730).

1968-1969

133. Джон Кортни, «Поэтический обзор литературного и морального характера покойного Сэмюэля Джонсона» (1786).

134. Джон Даунс, «Росций Англиканский» (1708).

135. Сэр Джон Хилл, «Ипохондрия, практический трактат» (1766).

136. Томас Шеридан, «Дискурс... являющийся введением к его курсу лекций по ораторскому искусству и английскому языку» (1759).

137. Артур Мерфи, «Англичанин из Парижа» (1736).

138. [Кэтрин Троттер], «Приключения Олинды» (1718).

1969-1970

139. Джон Огилви, «Эссе о лирической поэзии древних» (1762).

140. «Ученая диссертация о клецках» (1726) и «Пудинг, подгоревший до дна, или Полный ключ к диссертации о клецках» (1727).

141. Избранное из «Наблюдателя» сэра Роджера Л'Эстранжа (1681-1687).

142. Энтони Коллинз, «Дискурс об осмеянии и иронии в письме» (1729).

143. «Письмо священника своему другу с отчетом о путешествиях капитана Лемюэля Гулливера» (1726).

144. «Искусство архитектуры, поэма. В подражание «Искусству поэзии» Горация» (1742).

Публикации первых пятнадцати лет работы Общества (номера 1-90) доступны в бумажных переплетах по шесть выпусков по цене 16,00 долларов за комплект в компании Kraus Reprint Company, 16 East 46th Street, New York, N.Y. 10017.

Публикации в печати доступны по обычной членской ставке 8,00 долларов в год. Цены на отдельные выпуски можно узнать по запросу. Последующие публикации можно проверить в ежегодном проспекте.