Переведено с издания Ward, Lock and Co. 1891 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

МЕЧТЫ, МЫСЛИ НАЯВУ И ПРОИСШЕСТВИЯ; В СЕРИИ ПИСЕМ ИЗ РАЗЛИЧНЫХ ЧАСТЕЙ ЕВРОПЫ.

ПИСЬМО I.

19 июня 1780 г. — Рассказать ли вам о моих снах? Уверяю вас, отчет о том, как я провожу время, едва ли будет лучше. Никогда еще не существовало существа более склонного к грезам. Часто перед моими глазами плывет туман, и сквозь него я вижу предметы столь неясными и расплывчатыми, что их цвета и формы легко вводят меня в заблуждение. Мудрецы скажут, что это редкое признание для путешественника: мол, хороши же будут описания заморских стран, данные таким человеком; его корреспонденты, несомненно, извлекут огромную пользу из столь близоруких наблюдений. Но постойте, мои добрые друзья, наберитесь терпения! У меня действительно нет тщеславия претендовать на то, чтобы сделать хоть одно замечание за все время моего путешествия: если вы довольны моим мечтательным взглядом на вещи, то я вполне счастлив и буду писать так же свободно, как мистер А., мистер Б., мистер В. и миллионы других, чьи письма вызывают восхищение в самых светских кругах.

Всю дорогу по Кенту я дремал, как обычно; время от времени открывал глаза, чтобы уловить то одну, то другую черту зеленой, лесистой местности, через которую проезжал, а затем снова закрывал их, переносясь в мыслях к родным холмам; мне казалось, что я веду хор тех, кого люблю больше всего, через их тенистые заросли, и я был счастлив в объятиях иллюзии. Солнце зашло раньше, чем я пришел в себя настолько, чтобы отчетливо разглядеть пестрые склоны близ Кентербери, колышущиеся от тонких берез и позолоченные обилием дрока. Я все еще считал себя в своем любимом уединении, но мне не хватало спутников моих грез. Где они? За теми синими холмами, быть может, или по ту сторону того густого леса. Мое воображение следовало за этими беглецами, пока мы не достигли города; достаточно гнусного, по совести говоря, и пригодного лишь для того, чтобы проехать его во сне. В тот же миг, как я вышел из кареты, я оказался у собора — моего старого пристанища. Я всегда чтил его высокие колонны, сумрачные нефы и таинственные арки. Прошлой ночью они были торжественнее, чем когда-либо, и не отзывались никаким иным звуком, кроме моих шагов. Я бродил по хору и часовням, пока они не стали такими темными и мрачными, что я был наполовину готов испугаться; оглядывался через плечо, думал о призраках, у которых есть дурная привычка выговаривать имена людей в пустынных местах, и вообразил, как могильный голос восклицает: «Поклоняйся моему пальцу ноги в Генте; моим ребрам во Флоренции; моему черепу в Болонье, Сиене и Риме. Берегись, если пренебрежешь этим приказом, ибо мои кости, как и мой дух, обладают чудесным свойством быть здесь, там и повсюду». Эти наставления, как вы можете предположить, были восприняты подобающим образом и записаны в мою записную книжку по наитию (ибо я ничего не видел), и, поспешив на свежий воздух, я был умчан в темноте в Маргит. Не спрашивайте, какими были мои сны по пути туда: ничего, кроме ужасов, глубоких сводчатых гробниц и бледных, хотя и прекрасных фигур, простертых на них; пронзительных порывов ветра, которые пели в моих ушах и наполняли меня печалью, и воспоминаний о счастливых часах, ускользающих, быть может, навсегда! Я не был огорчен, когда суета нашего прибытия развеяла эти призраки. Однако перемена в пейзаже не была рассчитана на то, чтобы рассеять мою хандру, ибо первым объектом в этом мире, который предстал передо мной, был бескрайний простор моря, едва видимый в отблесках луны, купающейся в водянистых облаках; холодный воздух ерошил волны. Я пошел, чтобы продрогнуть несколько меланхоличных мгновений на берегу. Как часто я пытался пожелать исчезновения реальности моей разлуки с теми, кого люблю, и пытался убедить себя, что это лишь сон!

Сегодня утром я почувствовал себя более бодрым из-за странных голландских лиц с короткими трубками и цветом лица, напоминающим пряники, которые ухмылялись и кланялись, пытаясь завлечь нас на борт своих судов; но, поскольку корабль для меня был нанят заранее, их приглашения были тщетны. Ветер дует попутный, и если он останется в том же настроении еще несколько часов, нам не на что будет жаловаться в нашем переходе. Прощайте! Вспоминайте обо мне иногда. Если вы напишете немедленно, я получу ваше письмо в Гааге.

Вечер яркий и солнечный: море отражает тысячи сияющих цветов, и через минуту-другую я буду скользить по его поверхности.

ПИСЬМО II.

Остенде, 21 июня.

Минуту назад я был в Греции, собирая цветы Гиметта, но теперь я высадился во Фландрии, прокопченный табаком и наполовину отравленный чесноком. Если бы я остался на десять дней в Остенде, я вряд ли увидел бы хоть одно восхитительное видение; это столь неклассическое место — ничего, кроме нелепых фламандских крыш, которые оскорбляют ваш взор, когда вы поднимаете его вверх; чванливые голландцы и цирюльники-полукровки — вот главные объекты, которые встречаются внизу. Я считал бы себя счастливчиком, если бы неудобства этого морского порта ограничивались только двумя чувствами; но, увы! квартира над моей головой оказалась шумным детским приютом, и звуки, доносящиеся оттуда, столь громки и часты, что человек мог бы без всякого преувеличения подумать, что он в лимбе.

Разве я не достоин жалости, когда говорю вам, что вчера меня мучила подобная причина? Но не знаю, как это получается; те, кто громче всех жалуются, меньше всего способны вызвать сострадание. Тем не менее, я полагаю, если следующее подрастающее поколение поселится надо мной в следующей гостинице, я стану таким же желчным, как доктор Смоллетт, и удостоюсь прозвища Младший Смельфунгус. Что ж, пусть те, кто хочет, составляют мой диплом, я полон решимости выплеснуть свою хандру и, подобно Люциферу, неспособный сам наслаждаться комфортом, мучить других подробностями своих досад. Вы должны знать, раз уж я решил поворчать, что, устав от переезда, я отправился в церковь капуцинов, большое торжественное здание, в поисках тишины и уединения; но и здесь меня ждало разочарование. Полдюжины визгливых скрипок играли фуги и пассажи на хорах, столько же параличных монахов бормотали перед алтарями, в то время как целая толпа верующих в длинных белых капюшонах и фланелевых одеждах изнывала от жары по обе стороны.

Такое благочестие в теплую погоду было не самым благоуханным обстоятельством, поэтому я поспешил вернуться на свежий воздух. Безмятежность вечера в сочетании с желанием еще раз взглянуть на океан поманила меня на крепостные валы. Там, по крайней мере, думал я про себя, я могу бродить без помех, беседовать со своими старыми друзьями — бризами, обращать свою речь к волнам и быть столь романтичным и причудливым, как мне угодно; но случилось так, что я едва начал свой апостроф, как высыпал целый ряд офицеров с дамами, аббатами и собачонками, распевающими, флиртующими и поднимающими такой шум, что у меня не было ни минуты покоя, чтобы понаблюдать за яркими оттенками западного горизонта или насладиться чередой античных идей, которыми спокойный закат никогда не перестает меня вдохновлять.

Не найдя, таким образом, покоя снаружи, я вернулся в свою гостиницу и должен был немедленно лечь спать в надежде погрузиться в лоно снов и иллюзий; но лимб, о котором я упоминал ранее, стал настолько невыносимым, что я был вынужден отложить свой отдых, пока леденцы и детское красноречие не убаюкали его. Наконец воцарился мир, и около одиннадцати часов я погрузился в сон, во время которого самые прекрасные сицилийские виды наполнили взор моего воображения. Я предвкушал классические сцены этого знаменитого острова и забыл всякую печаль на лугах Энны.

На следующее утро, разбуженный солнечными лучами, я встал, совершенно освеженный приятными впечатлениями от своего сна и наполненный предчувствиями будущего счастья в тех краях, которые их вдохновили. Никакие другие мысли, кроме тех, что навевали Тринакрия и Неаполь, не преследовали меня во время поездки в Гент. Я не слышал гнусного фламандского наречия, на котором говорили вокруг, и не замечал формальных аллей и болотистой местности, которые мы проезжали. Когда мы останавливались, чтобы сменить лошадей, я закрывал глаза на всю эту сцену и немедленно переносился в какое-нибудь греческое уединение, где Феокрит и его пастухи наполняли воздух мелодией. Для того, кто так далеко зашел в поэтическую древность, Гент — не самое подходящее место, чтобы привлечь его внимание; и я ничего больше не знаю о нем, кроме того, что это большой, плохо вымощенный, унылый на вид город с приличной долей монастырей и часовен, набитых памятниками, медными воротами и сверкающим мрамором. В главной церкви было две или три картины Рубенса, механически превосходные, но эти реальности были задуманы не столь изящно, чтобы отвлечь мое внимание от простых описаний, которые Павсаний дает нам о работах греческих художников, и я в любое время предпочел бы заснуть во фламандском соборе ради видения храма Зевса Олимпийского. Но мне кажется, я слышу в этот момент, как некая важная и почтенная особа упрекает меня за такие легкомыслия и говорит: «Действительно, сэр, вам лучше остаться дома и мечтать в своем большом кресле, чем утруждать себя поездкой почтовыми лошадьми через всю Европу в поисках вдохновляющих мест, чтобы поспать. Если Фландрию и Голландию нужно проспать в таком темпе, вам лучше сразу сесть на корабль и дремать всю дорогу до Италии». Честное слово, я бы не имел особых возражений против этого плана; и если бы какой-нибудь каббалист мог мгновенно перенести меня на вершину Этны, кто угодно мог бы плестись через Нидерланды, сколько душе угодно.

Однако, зайдя так далеко, отступать было некуда; и поскольку прошло уже три или четыре года, как я почти оставил надежды обнаружить некроманта, я решил путешествовать вместе с Тишиной и Покоем в качестве моих спутников. Эти два уютных божества, я полагаю, взяли Фландрию под свое особое покровительство; каждый шаг, который делаешь, открывает новое доказательство их влияния. Аккуратность домов и всеобщая чистота деревень ясно показывают, что их жители живут в достатке и добром расположении духа. Все тихо и мирно в этих плодородных низменностях: глаз не встречает ничего, кроме круглых, ничего не выражающих лиц у каждой двери и безобидной глупости, улыбающейся в каждом окне. Звери, столь же невозмутимые, как и их хозяева, пасутся без всякого беспокойства; и я едва ли припомню, чтобы слышал хоть одного хрюкающего поросенка или рычащего мастифа за все время моего пути. Перед каждой деревней — богатая навозная куча, совсем не оскорбительная, потому что ее редко тревожат; и там они греются на солнце и валяются в свое удовольствие, пока не придет час смерти и бекона, когда их ждут вместительные желудки. Если я могу судить по здоровому виду и спокойному цвету лица фламандцев, у них есть все основания ожидать мирной могилы.

Но самое время оставить наши свиные морали позади и двигаться дальше к Антверпену. Еще больше богатых пастбищ, еще больше обширных полей зерновых, еще больше цветущих ив! — бескрайняя равнина перед этим городом, усеянная коровами и цветами, откуда его шпили и причудливые крыши видны в самом выгодном свете. Бледные цвета неба и несколько проблесков водянистого солнца придали пейзажу истинно фламандский оттенок, и все казалось настолько последовательным, что у меня не было ни тени предлога думать, что я сплю.

Переправившись через широкую, величественную реку, окаймленную с одной стороны красиво зеленеющими зарослями ивы, а с другой — нелепо уродливыми воротами и башенками, мы проехали через несколько улиц с высокими домами к нашей гостинице. Ее расположение на «Place de Mer», обширном открытом пространстве, окруженном зданиями над зданиями и крышами над крышами, имеет нечто поразительное и своеобразное. Высокое позолоченное бронзовое распятие, изваянное каким-то знаменитым художником, добавляет ей великолепия; а верхушки пушистых деревьев, видимые над рядом великолепных отелей, производят неплохой эффект в перспективе.

Было почти темно, когда мы прибыли; и так как я очень неравнодушен к новым объектам, открывающимся в этом сомнительном мечтательном свете, я немедленно отправился на прогулку. Ни один звук не нарушал моих размышлений; не было групп ссорящихся детей или болтливых старух. Весь город, казалось, удалился в свои самые дальние покои; и я продолжал петлять и поворачивать с улицы на улицу, с переулка на переулок, не встречая ни одного жителя. Временами, правда, одна или две женщины в длинных плащах и накидках скользили вдалеке; но их одежда была столь похожа на саван, а весь облик столь призрачен, что я был более чем наполовину напуган, чтобы обратиться к ним. По мере приближения ночи ряды зданий становились все более тусклыми, а тишина, царившая среди них, — все более внушительной. Каналы, которые в некоторых местах пересекают улицы, также были в полном одиночестве, и света было ровно столько, чтобы я мог заметить в неподвижных водах отражение возвышающихся над ними строений. За исключением двух или трех свечей, мерцающих в окнах, ни одно обстоятельство не указывало на человеческое существование. Я мог бы, не прослыв очень романтичным, вообразить себя в городе окаменевших людей, который так любят описывать арабские сказочники. Если бы кто-нибудь спросил моего совета по поводу уединения, я бы сказал ему: «Во что бы то ни стало отправляйтесь в Антверпен». Ни одна деревня в Альпах или скит на горе Ливан не потревожены меньше: вы можете проводить свои дни в этом большом городе, не осознавая ни на йоту его шестидесяти тысяч жителей, если только не посещаете церкви. Там, действительно, можно услышать несколько благочестивых шепотов, и иногда, конечно, колокола немного позванивают; но гуляйте, как я, в летние сумерки, и будьте уверены, ваши уши будут свободны от всяких беспокойств.

Вы не можете себе представить, сколько странных, забавных фантазий играло вокруг меня, пока я бродил; и как я был восхищен новизной своего положения. Еще несколько дней назад, думал я про себя, я был в самой гуще шума и гама Лондона: теперь, словно по какому-то магическому влиянию, я перенесен в город, столь же примечательный своими улицами и зданиями, но чьи жители, кажется, погружены в глубокий покой. Как жаль, что мы не можем позаимствовать хоть малую долю этой усыпляющей склонности! Это смягчило бы тот беспокойный дух, который иногда бросает нас в такие ужасные конвульсии. Однако не будем слишком поспешны в желании столь мертвого штиля; может наступить время, когда мы, подобно Антверпену, погрузимся в объятия забвения; когда прекрасная зелень покроет нашу Биржу, а прохожие будут пересекать Стрэнд, не рискуя быть задавленными в толпе или потерянными в суматохе карет.

Размышляя таким образом о тишине этого места в контрасте с важной суетой, которая некогда сделала его столь знаменитым, я незаметно приблизился к собору и обнаружил себя, прежде чем осознал это, под его исполинской башней. Трудно представить себе объект более торжественный или внушительный, чем это здание в час, когда я впервые его увидел. Темные тени мешали мне рассмотреть нижние галереи или окна; их искусная резьба была невидима; ничего, кроме огромных масс здания, не представало моему взору, а башня, устремленная на четыреста шестьдесят шесть футов в воздух, приобретала дополнительную значимость от мрака, царившего внизу. Небо было совершенно ясным, несколько звезд мерцали сквозь мозаику шпиля и добавили немало к его зачарованному эффекту. Мне не терпелось взобраться на него в тот же миг, растянуться на самой его вершине и вычислить с такой возвышенной высоты влияние планет.

Пока я предавался своим астрологическим грезам, тяжелый колокол пробил десять, и последовал такой перезвон, что сотряс все здание, несмотря на его массивность, и погнал меня прочь в спешке. Никакая толпа не преграждала мне путь, и я бежал через череду улиц, свободный и никем не потревоженный, словно скользил по холмам Уилтшира. Мои слуги, беседующие перед отелем, были единственными звуками, которые эхом отдавались на большой «Place de Mer».

Эта всеобщая тишина была тем более приятной, когда я оглядывался на те сцены ужаса и криков, которые наполняли Лондон всего неделю или две назад, когда опасность не ограничивалась только ночью и окрестностями столицы, а преследовала наши улицы среди бела дня. Здесь я мог бродить по целому городу; слоняться у порта и отваживаться заходить в самые глухие переулки без единого опасения; не видя неба, красного и зловещего от света пожаров, или не слыша смутных и ужасающих ропотов криков и стонов, смешанных с грохотом артиллерии. Уверяю вас, я считаю себя очень удачливым, что избежал возможности еще одной такой недели запустения и мирно устроился в Антверпене. Если бы я не был все еще утомлен своим тяжелым продвижением через пески и трясины, я бы еще немного порассуждал о благословениях столь тихой метрополии, но становится поздно, и я должен удалиться, чтобы насладиться ею.

ПИСЬМО III.

Антверпен, 23 июня.

Мои окна выходят прямо на Place de Mer, и солнце, пробивающееся сквозь их белые занавески, разбудило меня от сна об арабском счастье. Воображение устроило себе палатку на горах Саны, покрытую цветущими кофейными деревьями. Она преподносила мне эссенцию их цветов и как раз говорила мне, что вы владеете павильоном на соседнем холме, когда солнечный свет развеял видение; и, открыв глаза, я обнаружил себя запертым среди фламандских шпилей и зданий: никаких холмов, никакой зелени, никаких ароматных бризов, никакой надежды оказаться в вашем соседстве: все исчезло вместе с тенями фантазии, и я остался один оплакивать ваше отсутствие. Но я думаю, что довольно эгоистично желать вашего присутствия здесь, ибо какое удовольствие могло бы доставить человеку вашего склада хождение из одной скучной церкви в другую? Я не думаю, что вы прониклись бы вкусом к плачущим Магдалинам и грубым Мадоннам, развалившись в кресле Рубенса; и я не верю, что вид Остаде и Снейдерса, столь щедро разбросанных в каждой коллекции, сильно улучшил бы вашу кисть.

После завтрака сегодня утром я начал свое паломничество по всем этим прославленным кабинетам. Сначала я отправился к господину Ван Ленкрену, который владеет анфиладой комнат, обитых от основания до карниза редчайшими произведениями фламандской школы. Упаси боже, чтобы я пустился в детали их тонкостей! Я мог бы с таким же успехом пересчитать капли росы на любом из цветочных натюрмортов Ван Хёйсума или прыщи на лице их владельца; очень добрый человек, действительно; но я был совсем не огорчен, когда избавился от его общества.

Моя радость, однако, была недолгой, так как через несколько минут я оказался во дворе жилища каноника Найфе; уютное обиталище, хорошо обставленное удобными креслами и ортодоксальными кушетками. Осмотрев комнаты на первом этаже, мы поднялись по пологой лестнице и вошли в прихожую, которую те, кто любит подражания искусству, а не природе, изображения табуретов и портреты кружек, сочли бы великолепно украшенной: но должно признаться, что среди этих неинтересных произведений разбросано несколько поразительных Берхемов и приятных Пуленбургов. В прилегающей галерее заслуживают внимания две или три работы Розы да Тиволи; а большой Тенирс, изображающий святого Антония, окруженного злобной стаей бесов и ухмыляющихся дьяволиц, хорошо рассчитан на то, чтобы продемонстрировать причудливую буффонаду голландского воображения.

Я рассматривал эту странную смесь, когда появился каноник; и весьма располагающая фигура, надо сказать, по фламандским представлениям. По моему скромному мнению, его преподобие выглядел немного подвыпившим, и, конечно, описание его образа жизни, которое я услышал позже, немало подтверждает мои догадки. Этот достойный сановник, благодаря своему частному состоянию и церковным благам, пользуется доходом около пяти тысяч фунтов стерлингов, которые он умудряется тратить на радости стола и поощрение живописи.

Его слуги, возможно, немало способствуют расходованию столь комфортного дохода; каноник находится в очень дружеских отношениях со всеми ними. В четыре часа дня избранная компания сопровождает его в карете в кабачок примерно в лиге от города; где их прибытия ждет стол, хорошо уставленный кувшинами пива и отменными сырами. Насладившись этим сельским угощением, тот же экипаж везет их обратно, по всем отзывам, гораздо быстрее, чем они приехали; что вполне понятно, так как кучер — один из самых остроумных участников развлечения.

Мои комплименты, увы! не были по достоинству оценены, как вы можете предположить, этой веселой особой. Я сказал несколько благоприятных слов о Пуленбурге и воздал небольшую дань уважения памяти Берхема; но, поскольку я не смог убедить минхера Найфе разговориться, я отвесил один из своих лучших поклонов и оставил его наслаждаться своим домашним счастьем.

По пути домой я заглянул в другой кабинет, величайшим украшением которого был самый возвышенный чертополох кисти Снейдерса, героического размера и столь верно имитированный, что, смею сказать, ни один осел не смог бы увидеть его без волнения. Наконец, было дозволено вернуться домой; и так как я категорически отказался посещать какие-либо еще кабинеты во второй половине дня, я послал за клавесином Рюккерса и выыграл себя прочь из Нидерландов.

Было уже поздно, когда я закончил свою музыкальную экскурсию, и я воспользовался этим сумеречным моментом, чтобы вновь посетить собор. Стая скворцов порхала вокруг одного из шпилей башни; их слабое чириканье было единственным звуком, нарушавшим тишину воздуха. Ни одна человеческая фигура не появилась ни в одном из окон вокруг; никаких шагов не было слышно на площади перед главным входом; и в течение получаса, который я провел, расхаживая взад и вперед под шпилем, один одинокий францисканец был единственным существом, которое обратилось ко мне. От него я узнал, что на следующий день будет совершена торжественная служба в честь святого Иоанна Крестителя и по этому случаю будет исполнена лучшая музыка во Фландрии. Поскольку я видел достаточно кабинетов, чтобы составить некоторое поверхностное суждение о фламандской живописи, я решил остаться еще на один день в Антверпене, чтобы послушать, как его жители расположены к гармонии.

Приняв это решение, я познакомился с минхером Вандер Бошем, первым органистом города, который очень любезно позволил мне сидеть рядом с ним на его хорах во время празднования торжественной мессы. Служба закончилась, я бродил по нефам и осматривал бесчисленные часовни, которые их украшают, в то время как минхер Вандер Бош гремел и сверкал на своем огромном органе с пятьюдесятью регистрами.

Когда первые вспышки исполнения немного утихли, я воспользовался возможностью осмотреть знаменитое «Снятие с креста», которое всегда считалось одним из шедевров Рубенса и за которое, говорят, старый Льюис Бабун предлагал не менее сорока тысяч флоринов. Главная фигура, несомненно, имеет очень достойную бледность и выглядит такой мертвой, как только может желать художник; остальная часть группы была столь щедро расхвалена, что нет необходимости добавлять ни йоты похвалы. Размашистый святой Христофор, переходящий ручей с ребенком на плечах, не может не привлечь вашего внимания. Этот колоссальный персонаж написан на складных дверях, которые защищают упомянутое выше капитальное произведение от вульгарных глаз; и здесь Рубенс выбрал очень подходящий сюжет, чтобы продемонстрировать гигантскую грубость своей кисти.

Если бы этот могучий художник ограничил свою силу изображением агонизирующих воров и крепких Варавв, никто не был бы более готов, чем ваш покорный слуга, вознести фимиам у его алтаря, но когда я нахожу его потерянным в оборках драпировки Девы или сбитым с толку в грациях улыбки святой Екатерины, простите меня, если я воздержусь от своего поклонения. После того как я самым почтительным образом осмотрел все работы Рубенса в церкви, я обошел пол-Антверпена в поисках реликвий святого Иоанна, которые двигались в процессии, но еретический ветер погасил все их свечи и привел в беспорядок балдахин над Bon Dieu, так что я не могу сказать многого о величии зрелища. Если мои глаза не были сильно услаждены великолепием святого, мои уши были сильно тронуты вечером музыкой, которая воспевала его хвалу. Собор был переполнен верующими и благоухал ладаном. Несколько его мраморных алтарей мерцали отражением ламп, и в целом зрелище было новым и внушительным. Я очень благочестиво преклонил колени в одном из нефов, в то время как симфония в лучшем стиле Корелли, исполненная со вкусом и чувством, перенесла меня в итальянские климаты, и я был очень раздосадован, когда прекращение звуков растворило очарование, при мысли о том, что мне предстоит пройти еще столько заальпийских регионов, прежде чем я смогу в действительности достичь той классической страны, где мой дух так долго обитал. Обнаружив, что тщетно желать или ожидать какого-либо сверхъестественного вмешательства, и не видя ни одного сознательного ангела или лоретского средства передвижения, ожидающего в каком-нибудь темном освященном углу, чтобы унести меня, я смиренно вернулся в свой отель на Place de Mer и успокоил себя земной гармонией; пока мои глаза не отяжелели, я крепко заснул и вошел в империю снов, по обыкновению, через ее портал из слоновой кости. То, что происходило в тех призрачных царствах, слишком тонко и несущественно, чтобы быть перенесенным на бумагу. Само дыхание бодрствующих смертных рассеяло бы всю эту вереницу и прогнало бы их навеки; позвольте мне, поэтому, опустить описание моих мечтательных путешествий и наберитесь терпения, чтобы проследить набросок моих реальных путешествий из Антверпена в Гаагу.

В понедельник, 26 июня, мы снова были на мостовой, грохоча и подпрыгивая между подстриженными изгородями и пораженными болезнью аллеями. Можно было почти вообразить, что египетские язвы возобновились в этой стране, судя по виду дубов: насекомые не пощадили ни одного листа. После того как мы имели неудовольствие не видеть в течение нескольких часов ничего, кроме этих выжженных рядов, сцена сменилась обширными участками равнинной местности, засыпанными песком и задушенными вереском; особый характер которых я имел слишком хорошую возможность близко узнать, так как черепаха могла бы поспевать за нами, ни разу не сбив дыхание.

К вечеру мы въехали во владения Соединенных провинций и имели перед собой всю их славу каналов, трек-шутов и ветряных мельниц. Минутная аккуратность деревень, их красные крыши и живая зелень ив, которые их затеняют, соответствовали идеям, которые я составил о китайских видах; сходство, которое не уменьшилось при виде со всех сторон равнинного пейзажа эмалированных лугов с полосами чистой воды через них и бесчисленными баржами, деловито скользящими вдоль. Ничто не могло быть прекраснее погоды; она улучшалась с каждым мгновением, словно благоприятствуя моим экзотическим фантазиям; и на закате ни одно облако не заслоняло горизонт. Несколько аистов прогуливались у воды среди флагов и ив; и насколько хватало глаз, большие стада прекрасно пятнистого скота наслаждались изобилием своих пастбищ. Я был совершенно в окрестностях Кантона или Нинбо, пока мы не достигли Меердайка. Вы знаете, окуривания — это всегда текущий рецепт в романах, чтобы разрушить чары; как только, поэтому, я покинул свою карету и вошел в свою гостиницу, облака табака, которые наполняли каждую из ее комнат, рассеяли мои китайские воображения и свели меня в одно мгновение к Голландии.

Зачем мне распространяться о моих приключениях в Меердайке? Сказать вам, что его жители — самые неотесанные двуногие во вселенной, было бы не очень ново или занимательно; так что позвольте мне сразу пропустить деревню, оставить Роттердам и даже Делфт, этого великого родителя керамики, и перенести вас взмахом моего пера в Гаагу.

Так как вечер был довольно теплым, я немедленно вышел прогуляться, чтобы насладиться тенью длинной аллеи, которая ведет в Схевенинген. Было достаточно свежо и приятно, но я не вдыхал ни одного из тех подлинных древесных ароматов, которые исходят из глубин лесов и которые привлекают мое воображение сразу к пристанищам Пана и доброго старого Сильвана. Однако я был далеко не недоволен своей прогулкой; и, утешая себя надеждами на скорый отдых в лесных лабиринтах Неми, я направился к деревне на морском побережье, которая завершает перспективу. Почти каждая дверь коттеджа была открыта, чтобы поймать воздух, и у меня была возможность заглянуть в их аккуратные квартиры. Столы, полки, глиняная посуда — все блестит от чистоты; сельские жители пили чай после дневных трудов и обсуждали свои сделки и дела.

Я оставил их, чтобы прогуляться по пляжу, и был так очарован бескрайним лазурным простором океана, который внезапно открылся передо мной, что оставался там целых полчаса. Более двухсот судов разных размеров были в поле зрения, последние солнечные лучи окрашивали их паруса в пурпур и бросали путь из бесчисленных бриллиантов поперек волн. Что бы я не отдал, чтобы последовать за этим сияющим следом! Он мог бы привести меня прямо к тем счастливым западным климатам, тем счастливым островам, которые вы так любите рисовать, а я — видеть во сне. Но, к несчастью, этот путь был единственным, о котором мои соседи голландцы не знали. Конечно, у них есть острова, богатые пряностями и благословленные особым вниманием солнца, но которые их правительство, я склонен полагать, делает отнюдь не счастливыми.

Оставив, таким образом, все надежды в настоящее время на это авантюрное путешествие, я вернулся к Гааге и по пути домой заглянул в загородный дом покойного графа Бентинка, с партерами и боскетами, отнюдь не напоминающими (можно предположить) сады Гесперид. Но, учитывая, что вся группа деревьев, террас и зелени была в некотором роде создана из холмов песка, место может претендовать на некоторую долю заслуг. Прогулки и аллеи имеют всю жесткость и формальность, которыми восхищались наши предки; но промежуточные пространства, будучи усеянными группами деревьев и посыпанными цветами, воображаются в Голландии как выполненные в английском стиле. Англичанин должен, безусловно, смотреть на это предвзятыми глазами, поскольку была предпринята каждая возможная попытка превратить это во вкус его страны.

Мне не нужно говорить, как щедро я расточал свои похвалы вкусным намерениям графа Б.; и как я был счастлив, когда, должным образом пропетляв по его саду, обнаружил себя снова в главной аллее. Всю дорогу домой я размышлял об экономном нраве голландцев, которые выращивают сады из куч песка, а города — из лона вод. У меня было еще одно доказательство этой бережливости, так как первым объектом, который я встретил, был неуклюжий малый (неспособный или, возможно, не желающий позволить себе лошадей), проветривающий свою тушу в однособачьей повозке. Бедное животное пыхтело и отдувалось, — минхер курил и глазел вокруг себя с самым блаженным безразличием.

ПИСЬМО IV.

30 июня.

Я посвятил утро кабинету картин и диковинок принца Оранского, как естественных, так и искусственных. Среди картин, которые позабавили меня больше всего, — святой Антоний кисти Брейгеля Адского, который показал себя вполне достойным этого титула; ибо более дьявольского разнообразия бесов никогда не входило в человеческое воображение. Брейгель заставил своего святого искать убежища в канаве, наполненной гарпиями и бесчисленными ползающими тварями, чья злоба, можно подумать, лишила бы самого Иова репутации терпения. Стальные замки и огненные башни сверкают со всех сторон, откуда исходит банда младших дьяволов. Они кажутся весьма развлеченными, тыча в бедного святого Антония и шепча, уверяю вас, грязные сказки ему на ухо. Ничто не может быть более печальным, чем лицо страдальца; более заброшенным, чем его борода; более благочестивым, чем его глаз, который образует сильный контраст с дерзкими подмигиваниями и коварными взглядами его преследователей; некоторые из которых, не нужно упоминать, очевидно, женского рода.

Но, право, мне очень стыдно, что я так долго задерживал вас в такой плохой компании; и, если бы у меня была свободная минута, я бы представил вас лучшей компании в этой галерее, где некоторые из самых изысканных Берхемов и Воуверманов, которых я когда-либо видел, радовали бы вас часами. Я не думаю, что вы много смотрели бы на Пуленбургов; их всего два, и один из них очень далек от капитального; короче говоря, я очень спешу; так что простите меня, Карло Чиньяни! если я не воздаю должное вашим заслугам; и извините меня, Поттер! если я пройду мимо ваших стад, не оставив дани восхищения.

Минхер Ван Кто-то так же стремится ускорить мои движения, как я стремился выбраться из сырости и затруднений Сурфлета вчера вечером; поэтому, поднявшись по очень посредственной лестнице, он привел меня к анфиладе чердачных помещений; которые, учитывая убогость их экстерьера, я был очень удивлен обнаружить наполненными некоторыми из самых ценных произведений Индии. Золотые кубки, обогащенные драгоценными камнями, модели китайских дворцов из слоновой кости, сверкающие доспехи Индостана и японские шкатулки наполняли каждый угол этой неловкой сокровищницы. Что из всех ее безделушек порадовало меня больше всего, так это большой ларец из какого-то драгоценного дерева, содержащий эмалированные флаконы с восточными эссенциями, достаточными, чтобы надушить зенану, и столь ароматными, что я подумал, что сам Могол — голландец, раз расточает их на эту неэлегантную нацию. Если неприятные испарения, как я упоминал ранее, разрушают чары, такие ароматические масла, несомненно, обладают силой их вызывать; ибо, пока я вдыхал их аромат, едва ли что-либо могло убедить меня, что я не в гардеробе Гекубы, —

«Где сокровища ароматов источали дорогой запах».

Я видел, или казалось, что вижу, сводчатые покои, процессию почтенных матрон, освященные облачения: сам храм начал возникать перед моим взором, когда голландская морская свинья приблизилась, чтобы сделать мне низкий поклон; его любезность была столь же пресловутой, как у Сатаны, когда, согласно католическим легендам, он прощался с Кальвином или доктором Фаустом. Никакое заклинание не может устоять перед окуриванием такого рода; прочь улетели дворец, Гекуба, матроны, храм и т. д. Я поднял глаза и — о чудо! — я был на чердаке. Поскольку поэзия слишком часто связана с этим возвышенным положением, вы не будете сильно удивлены моим бегством. Немного оправившись от него, я пошатываясь спустился по лестнице, вошел в кабинеты естественной истории и вскоре был возвращен к своим трезвым чувствам. Серьезный гиппопотам внес большой вклад в их восстановление.

Бабочки, должен признаться, были очень близки к тому, чтобы заставить меня пуститься в другую пляску: я думал об их родных холмах и любимых цветах, о Хайнане и Наньхуа; но жаргон, который болтал вокруг меня, предотвратил экскурсию, и я призвал приличную долю внимания для той обширной камеры, которая была отведена для бутылочных змей и маринованных плодов.

После того как я насладился тем же зрелищем в Британском музее, в этом нельзя выбрать ничего очень нового или необычного. Одним из редчайших предметов, которые он содержит, является изображение человеческой головы из воска, действительно, весьма искусно содранное! Любители расточали восторженные похвалы этому исполнению. Немецкий профессор едва мог поверить, что оно искусственное; и, движимый любовью к истине, вонзил свои зубы в этот восхитительный кусочек, чтобы убедиться в его реальности. Моя вера была установлена менее рискованно; и я удалился с убеждением, что искусство никогда не производило ничего более ужасно естественного.

Был час дня, прежде чем я прошел через минеральное царство; и еще час прошел, прежде чем я смог с достоинством покинуть регионы чучел птиц и морских произведений. Наконец, мой уход был допустим; и я отправился обедать к сэру Джозефу Йорку, со всеми нациями и языками. Гаага — это место в мире для пестрого собрания, и, в некоторых настроениях, я думаю, такое — самое приятное.

После кофе я забрел в большой лес, который, учитывая, что он почти касается города своими ветвями, удивительно похож на настоящий лес. Поскольку ни одной ветке никогда не позволялось быть обрезанной, дубы и буки сохраняют свою естественную пышность и образуют одни из самых живописных групп, какие только можно вообразить. В некоторых местах их прямые стволы поднимаются на шестьдесят футов без единой ветки; в других они фантастически изогнуты над аллеями, которые поворачивают и извиваются именно так, как пожелал бы художник. Я следовал за ними с жадностью и любопытством, иногда отклоняясь от своего пути среди пучков папоротника и травы.

В этих прохладных убежищах я не мог поверить, что нахожусь рядом с каналами и ветряными мельницами; голландские формальности были забыты, пока я созерцал широкие массы листвы вверху и дикие цветы и травы внизу. Несколько зайцев и кроликов пронеслись мимо меня, пока я сидел; и птицы распевали свою вечернюю песню. Их сохранение делает честь полиции страны, которая столь точна и хорошо отрегулирована, что не допускает никаких нарушений в пределах этого обширного леса, глубина и густота которого, кажется, рассчитаны на то, чтобы способствовать половине грехов столицы.

Полагаясь на эту комфортную безопасность, я без помех задерживался среди буков, пока рыжее золото заходящего солнца не перестало светить на их листве; затем, выбрав ближайшую тропинку, я позволил себе, хотя и не без сожаления, быть выведенным из этой свежей лесной сцены к пыльным, помпезным партерам грефье Фагеля. Каждый цветок, который может купить богатство, распространяет свой аромат с одной стороны; в то время как каждая вонь, которую может источать канал, отравляет воздух с другой. Эти вялые лужи бросают вызов всей мощи Соединенных провинций и сохраняют свободу вонять, несмотря на их усилия: но, возможно, я слишком смел в своем утверждении; ибо у меня нет полномочий упоминать о каких-либо попытках очистить эти вредные водоемы. Кто знает, может быть, их запах соответствует голландскому телосложению? К этому предположению склоняют многочисленные банкетные залы и увеселительные домики, которые висят прямо над их поверхностью и, кажется, рассчитаны специально для того, чтобы наслаждаться ими. Если бы лягушки не были исключены из магистратуры их страны (а я не могу не думать, что это немного жестко, что они исключены), не стоило бы удивляться такому выбору. Такие бургомистры могли бы воздвигнуть свои павильоны в таких местах. Но, в конце концов, я не сильно удивлен рыбностью их местоположения, так как очень слабые авторитеты убедили бы меня, что был период, когда Голландия была вся водой, а предки нынешних жителей — рыбами. Некоторая устричность глаз и дряблость цвета лица являются почти достаточными доказательствами этого водного происхождения: и скажите мне, пожалуйста, для какой цели придуманы такие широкие штаны, которыми обременяют себя голландцы, как не для того, чтобы подбирать развевающийся хвост и таким образом скрывать деформацию их дельфиноподобных окончаний?

Отбыв некоторое время епитимью в сырых аллеях, которые окаймляют границы этих ленивых вод, я был проведен через штопорные песчаные дорожки к обширной равнине, скудно усеянной растительностью. Запутать себя в таком лабиринте не было никакого искушения, поэтому, воспользовавшись поздним часом и пробормотав несколько комплиментарных обещаний вернуться при первой возможности, я избежал скуки этого бесконечного кустарника и добрался домой с решимостью быть мудрее и менее любопытным, если когда-нибудь звезды снова приведут меня в Гаагу. Завтра я говорю ей прощай, и если лошади только поддержат мои усилия, через несколько дней буду избавлен от сложных язв Соединенных провинций.

ПИСЬМО V.

Харлем, 1 июля.

Небо было ясным и голубым, когда мы покинули Гаагу, и мы ехали по тенистой дороге около часа, затем карета погрузилась в песчаную постель, и нас тащили так медленно, что я погрузился в глубокий покой. Как долго это длилось, не существенно; но когда я проснулся, мы грохотали через Лейден. Нет необходимости писать ни слога в честь этого прославленного города: его хвалы уже были пропеты и сказаны пятьюдесятью профессорами, которые декламировали в его университете и курили в его садах. Так что давайте выберемся из него так быстро, как только сможем, и вдохнем прохладный воздух леса близ Харлема, куда мы прибыли как раз тогда, когда день клонился к закату. На полях заготавливали сено, и оно наполняло страну повсюду своим оживляющим ароматом. Я обещал себе приятную прогулку в рощах, взял Геснера и начал иметь довольно пасторальные идеи; но когда я приблизился к нимфам, которые были рассеяны на лугах, и увидел лица, которые обесчестили бы камбалу, и услышал акценты, которые сбили бы с толку свинью, вся моя неприязнь к ходячей грязи Нидерландов вернулась. Я уронил гирлянды, которые сплел для пастухов; мы запрыгнули в карету и были увезены в город. Каждая аллея к нему кишела людьми, чья суета и волнение, казалось, объявляли, что происходит что-то необычайное. Наведя справки, я обнаружил, что это была большая ярмарка в Харлеме; и прежде чем мы продвинулись намного дальше, наша карета была окружена бездельниками и поедателями пряников всех мастей. Проехав ворота, мы вышли к скоплению маленьких освещенных киосков под рощей, сверкающих игрушками и зеркалами. Не без труда мы добрались до нашей гостиницы, а затем возникла проблема с получением комнат; наконец, нас разместили, и первый момент, который я мог назвать своим, был посвящен вам.

Вас не удивит тот вздор, что я написал, поскольку я сообщаю вам о месте, где происходили беспорядки и шум, с которого он датируется. В этот самый момент сбивчивый гул голосов и музыка прерывают всякое размеренное течение жизни: болтают старухи и дети; обезьяны, медведи и ящики с диковинками под окнами; французская тарабарщина, английская брань, неистовые итальянцы, резвящиеся менестрели; тамбурины на каждом углу; я сам в смятении; нелепая перебранка поваров и разглагольствующих немецких курьеров, только что прибывших, а их хозяева следуют за ними с разинутыми ртами; поесть нечего, а пар от ветчины и котлов тем временем разжигает их аппетит; голландцы очень заняты насущным и курят так невозмутимо, словно находятся в уединенном летнем домике над самым ленивым каналом в Нидерландах; визгливые горничные в галереях наверху и чопорные дамы внизу, наполовину готовые принять золотые приношения неких красавцев ради допуска, но решительно отказывающие им, как только появляется какая-нибудь почтенная особа; бьет одиннадцать часов; половина огней на ярмарке гаснет; угрызения совести становятся все менее деликатными; Маммона берет верх, наступают тьма и уступчивость. Доброй ночи; пусть вам спится лучше, чем мне.

ПИСЬМО VI.

Утрехт, 2 июля.

Что ж, слава Небесам, Амстердам позади! Как я туда добрался — не имеет ни малейшего значения; все время это был канал, как обычно. Погода стояла достаточно жаркая, чтобы поджарить жителя Бенгалии, а запахи, исходившие отовсюду, были достаточно сильны, чтобы усладить нос готтентота.

При таких приятных обстоятельствах мы въехали в этот великий город. Поскольку ратуша была единственным прохладным местом, я направился туда так быстро, как позволяла жара, и гулял по высокому мраморному залу, великолепно крытому, пока в гостинице не был готов обед. Покончив с ним, мы отправились в Утрехт. Обе стороны дороги усажены загородными домами и садами богатых горожан, такими изысканными, какими их могут сделать позолоченные статуи и подстриженные живые изгороди. Их количество просто поразительно: от Амстердама до Утрехта, целых тридцать миль, мы не видели ничего, кроме бесконечных аллей и жестких партеров, расчерченных и украшенных узорами, подобными вышивке на рукодельной сумочке старой девы. Несмотря на этот формальный вкус, я не мог не восхититься опрятностью и расположением каждого участка, оживленного обилием цветов и украшенного беседками, под которыми великое множество круглых бессмысленных лиц предавались отдыху после дневного зноя. Каждый летний домик, мимо которого мы проезжали, вмещал какую-нибудь уютную компанию, дремлющую над трубками или удящую рыбу в мутных прудах внизу. Едва ли не каждая аллея кишела женскими фигурками; маленькие приземистые мопсы переваливались с боку на бок — полагаю, атрибуты этих прекрасных божеств.

Но оставим их так любезно слоняться в своих элизийских рощах и прибудем в Утрехт; который, поскольку ничто примечательное не привлекло моего внимания, я поспешно покинул, чтобы посетить моравское поселение в Зисте, по соседству. Часовня, большой дом, бывшее жилище графа Цинцендорфа, и ряд помещений, заполненных святым братством, полностью окутаны темными рощами, заросшими сорняками, среди которых бродили девицы под непосредственным покровительством своих благочестивых братьев.

Пересекая леса, мы оказались в большом дворе, окруженном кирпичными зданиями, с лужайками в плачевном состоянии и одной облезлой козой, их единственным обитателем, возможно, на некий искупительный план за прегрешения братства. Я оставил это бедное животное размышлять в одиночестве и последовал за своим проводником в ряд лавок, обставленных безделушками и побрякушками, которые, как говорят, изготовлены женской частью общества. Их рукоделием нельзя особо похвастаться: я выразил желание увидеть некоторых из этих трудолюбивых красавиц, но, не получив ответа, обнаружил, что это тема, о которой не велось никаких разговоров.

Утешая себя, как мог, я вверил себя руководству другого неряшливого послушника, который показал мне часовню и очень патетически разглагольствовал о небесной любви. По пути туда я мельком увидел нескольких миловидных швей, распевавших мелодичные гимны, сидя с иголками и наперстками у своих окон наверху. У меня было огромное желание приблизиться к этой занятой группе, но блуждающий взгляд брата одернул меня.

Размышляя о своем недостоинстве, я удалился от освященных зданий и был отвезен обратно в Утрехт, немало позабавленный своей экспедицией. Если вы так же склонны быть довольными, как я, я сочту себя очень удачливым и не пожалею, что отправил вам столь небрежное повествование. У меня действительно нет времени его просмотреть, и я становлюсь таким сонным, что вы, надеюсь, простите все его ошибки, если примете во внимание, что мое перо пишет во сне.

ПИСЬМО VII.

Спа, 6 июля.

От Утрехта до Буа-ле-Дюк — ничего, кроме песка и пустошей; никакого вдохновения, никакого шелеста листвы, даже кузнечика, чтобы напомнить об эклогах и Феокрите. «Но почему бы вам не погрузиться в один из ваших любимых снов и не помечтать о поэтических горах? Это была самая подходящая местность, чтобы закрыть глаза без всякого ущерба». Почему же, я так и сделал, но почтальоны и лодочники заставляли меня открывать их, как только они закрывались. Четыре раза меня выталкивали из моих видений в дырявые лодки и перевозили через столько же праздных рек. Я думал, что этим утомительным переправам не будет конца; и, когда я достиг конца своего пути, был настолько измотан, что почти поверил, что Харон будет следующим водным обитателем, с которым мне придется иметь дело. Ясного утреннего света (вторник, 4 июля) едва хватило, чтобы поднять мне настроение, и я оставил Буа-ле-Дюк далеко позади, прежде чем окончательно убедился в своем существовании; когда я выглянул через жалюзи кареты и увидел лишь бесплодные равнины и скорбные ивы, берега, поросшие камышом, и телок, таких черных и мрачных, что сама Прозерпина отдала бы их Гекате. Я был близок к тому, чтобы поверить, что нахожусь по соседству с неким злым местом, где меня накажут за все мои сетования. Мы ехали в таком темпе, смею сказать, пятнадцать миль, не видя ни одного сарая: наконец, показались одна или две жалкие лачуги, потемневшие от вереска и воткнутые в песчаный карьер; откуда вышло полуголодное поколение, которое долго преследовало нас своими жалобными воплями. Тяжелые дороги и безобразные виды, вместе с раздражительными криками моих просителей, сделали меня совершенно немилосердным. Я был в мрачном, беспощадном настроении, которое длилось до тех пор, пока мы не достигли Бри, обшарпанного полуразрушенного города, окруженного стенами и разрушенными башнями. Не имея чем заняться, я бродил вокруг них, пока ночь не окутала унылые виды и не дала мне возможность вообразить их, если пожелаю, благородными и величественными. Многие из этих увядающих зданий были покрыты густым плющом: вечер был холодным, и я прокрался под их прикрытие. Две или три совы-соседки были там до меня, но вежливо уступили свои претензии на это место и, как только я появился, с печальным уханьем улетели в более глубокое уединение. Я едва начал хандрить в спокойствии, как проливной дождь заструился среди гроздьев надо мной и заставил меня покинуть свое пристанище. Вернувшись посреди него в свою гостиницу, я поспешил в постель и вскоре был убаюкан бурей. Сон унес меня в Персеполь; и повел через огромные подземные сокровища в зал, где Соломон, как мне показалось, рассуждал об их суетности. Я был на самой грани того, чтобы завладеть частью этого огромного богатства, и воображал, что записываю совет мудрого пророка, как им воспользоваться, когда громкий крик на улице и колокол соседней часовни рассеяли видение. Вскочив, я распахнул окна и обнаружил, что было восемь часов (среда, 5 июля), и едва протер глаза, как нищие начали прихрамывать со всех сторон. Я слишком хорошо знал их надоедливые голоса; и что тот же шум прервал мой сон и изгнал меня от мудрости и богатства в области невежества и нищеты. Хромые, увечные и слепые, будучи восстановлены чудом нескольких стейверов в своих функциях, мы позавтракали в мире и, добравшись до кареты, побрели через песчаные пустыни в Маастрихт: наш вид, однако, значительно улучшился на лигу вокруг города и представил несколько холмов и приятных долин, улыбающихся урожаем зерна: кое-где зеленые луга, устланные сеном, разнообразили перспективу, которую щебетание птиц (первое, что я слышал за многие утомительные дни) среди ячменя сделало настолько веселой, что я начал, подобно им, свое ликование и был столь же бездумен и безмятежен. Мне едва ли нужно говорить вам, что, оставив карету, я проследовал по глубокой борозде между двумя обширными хлебными полями и расположился на берегу цветов, золотые колосья развевались над моей головой и полностью ограничивали мой кругозор. Здесь я лежал, в мире и солнечном свете, несколько счастливых мгновений; созерцая голубое небо и воображая себя вернувшимся в долину в Ф., где я провел так много счастливых часов, отрешенный от мира и скрытый в лоне жатвы. Именно тогда я впервые так полюбил мечтать; и неудивительно, поскольку я часто воображал, что Церера не гнушалась вдохновлять мой сон; но, наполовину скрытая, наполовину видимая, рассказывала мне забавные истории о своих жнецах; а иногда, будучи более серьезно настроенной, читала трогательную историю своих несчастий. В полдень, когда все затихало и теплый марево, казалось, покоилось на лице ландшафта, я часто воображал этот небесный голос, оплакивающий Прозерпину в самых патетических тонах. Из этих священных мгновений я решил принести жертву на полях Энны; исследовать их ароматные уголки и испытать, не проявится ли Божество передо мной в своем любимом владении. Именно этот обет искусил меня покинуть мои родные долины. Его исполнение, следовательно, будучи моей главной целью, я покинул свой уединенный берег и продолжил свое путешествие. Маастрихт изобилует готическими церквями, но не содержит храма Цереры. Я не был огорчен, покинув его, проведя час поневоле в его стенах. Наша дорога вела на значительную возвышенность, с вершины которой мы обнаружили ряд лесистых круч, простирающихся на лиги; внизу лежала извилистая долина, богато пестрая и освещенная Маасом. Вечернее солнце, едва мерцающее сквозь туманные облака, отбрасывало бледный, нежный оттенок на ландшафт, а рощи, еще влажные от недавно прошедшего дождя, распространяли самый приятный аромат. Стада овец паслись на склонах, в то время как многочисленное стадо было рассеяно вдоль берега реки. Я оставался так долго, наслаждаясь этой пасторальной сценой, что мы не прибыли в Льеж, пока ночь не была в разгаре, а луна не взошла. Ее интересные отблески были потрачены впустую на этот плохо построенный, переполненный город; и я скорбел, что ворота и укрепления мешали мне дышать свежим воздухом окружающих гор.

На следующее утро (6 июля) зигзагообразная дорога привела нас после многих спусков и подъемов в Спа. Подход через скалистую долину не лишен живописных достоинств, и, поскольку я не встретил никаких кабриолетов или суеты на шоссе, я заключил, что воды еще не очень посещаемы; и что я буду иметь их романтические окрестности почти исключительно для себя. Но, увы, как грубо я был обманут! В тот момент, когда мы въехали, распахнулись дюжины окон. Кавалеры ордена Святого Людовика, тощие маркизы и дамы алого ордена Вавилона — все высунули головы. Через несколько минут полгорода пришло в движение; портные, кондитеры и парикмахеры совали нам счета с многообразными гримасами и ужимками. Затем последовал грандиозный выход лакеев, которых едва успели прогнать, как прибыли письма с предложениями жилья, за которыми последовал кто-то со списком сеньоров и дам, длинным, как валлийская родословная. Полгода было потрачено на речи и рекомендации; еще один прошел, прежде чем мы смогли выхватить кусочек закуски; затем они, обнаружив, что я не склонен ни идти на бал, ни входить в землю, где царствует фараон, мир был восстановлен, несколько слабых поклонов было сделано, и я оказался в полном одиночестве. Воспользовавшись этим тихим моментом, я украдкой выбрался из города и пошел по тропинке, прорубленной в скалах, которая привела меня к молодой дубовой роще на их вершинах. К счастью, я не встретил ни одного праздношатающегося: веселые бродяги, казалось, были все на собрании, такие счастливые, какими их могли сделать бильярд и болтовня. Это был не тот вечер, чтобы искушать таких людей выйти наружу. Воздух был прохладным, а небо хмурым; меланхоличное облако затеняло дикие холмы и неровные леса вдали. Было что-то столь назойливое в их появлении, что я не мог не спросить их названия, и мне сказали, что это окраины Арденнского леса, среди чьих заколдованных лабиринтов герои Боярдо и Ариосто бродили некогда в поисках приключений. Я чувствовал себя необычайно взволнованным, глядя на лес, столь прославленный в романсах подвигами высочайшего рыцарства; и, подобно Дон Кихоту, исследовал бы его уголки в поисках того памятного фонтана ненависти, который (если вы помните историю) был воздвигнут Мерлином, чтобы освободить прославленных рыцарей и дам от мук отвергнутой любви. Так далеко я зашел в этих романтических фантазиях, что, забыв о позднем часе, бродил дальше, ожидая достичь фонтана на каждом шагу; но в конце концов стало так темно, что, не в силах проследить свой путь обратно среди зарослей, я тщетно блуждал по запутанным рощам, пока облака не начали рассеиваться и не появилась луна. Будучи расположенным так, чтобы принять полную игру серебряного сияния, к моему немалому удивлению, я увидел пропасть прямо у своих ног. Расщелина была глубокой и внушающей трепет; нечто похожее на вход в грот обнаружилось внизу, и если бы я уже не был разочарован в отношении источника, я не ручаюсь, что не бросился бы авантюрно вниз и не попытался бы увидеть такие чудеса, какие предстали Брадаманте, когда ее бросил Пиннабель, довольно невежливо, в пещеру Мерлина. Но поскольку из полости не исходило никакого благоприятного света, я заключил, что времена изменились; и, оглядевшись вокруг, нашел наконец покатый склон, по которому было возможно спуститься без козьих копыт, и это все.

По пути домой я прошел мимо редута и, увидев огромное сияние люстр в его апартаментах, взбежал наверх и обнаружил игроков, жаждущих штурмовать банк фараона: молодой англичанин знатного происхождения казался наиболее вероятным кандидатом на снятие осады, которая с каждым мгновением становилась все более бурной; но, не чувствуя ни малейшего желания затягивать или сокращать ее участь, я оставил рыцарей их приключениям и бесславно вернулся в свою гостиницу.

За общим столом болтают на всех языках, и всякого рода дела вершатся прямо под моими окнами. Шум и аромат этого места заставляют меня решить убраться отсюда завтра; поскольку это так, вы не услышите от меня ничего, пока я не достигну Мюнхена. Прощайте! Пусть мы встретимся в наших снах у фонтана Мерлина и оттуда совершим наш полет с Астольфо на луну; ибо я сильно подозреваю, что лучшая часть наших чувств закупорена там; и тогда, знаете ли, будет восхитительной новинкой проснуться с ясным пониманием.

«Действительно, сэр, ни один месье, знающий толк в приличиях, никогда не покидал Спа в такой ярости, если только его не бросила польская принцесса или не обобрал странствующий граф! Вы не завтракали в Воксхолле, не посещали спектакль и не пробовали воды. Если бы вы сделали хоть один глоток, ваше дурное настроение улетучилось бы, и вы почувствовали бы, как ваши пятки и локти ожили к вечеру». — Согласен; но, пожалуйста, скажите своим почтальонам ехать так быстро, как только могут их лошади.

Мы уехали в Ахен около десяти вечера и увидели полуразрушенные башни этой некогда прославленной столицы при помощи свечи и фонаря. Старуха спросила наши имена (ибо ни одного солдата не появилось); и, проходя через множество устаревших улиц, не заметив ни малейшего следа Карла Великого или его паладинов, мы приобрели удобные, хотя и не великолепные апартаменты и спали совершенно негероически крепко, пока не пришло время отправляться в Дюссельдорф.

8 июля. — Когда нас вывезли из города, я мельком увидел рощу, окруженную мрачными зданиями, где несколько пьющих воду прогуливались под звуки каких-то печальных валторн; бледный зеленоватый свет, проникавший сквозь листву, делал их похожими на несчастные души, осужденные на вечное безделье за то, что они растратили свое существование. Я не с большим сожалением оставил такую компанию позади; и, испытав превратности хороших дорог и грохочущих мостовых, оказался к концу вечера на берегах Рейна.

Много диких идей теснилось в моей голове, как только я увидел эту знаменитую реку. Я думал об огромных регионах, через которые она протекает, и позволил своему воображению распространиться до самого ее истока. Красное, пестрое небо, отражающееся от потока, дрожащие на его берегах леса и шпили Нойса, поднимающиеся за ними, помогли развлечь мою фантазию. Не в силах вынести заточения в карете, я оставил ее приехать на досуге; и, сев в лодку, греб сначала вдоль дрожащих ив; затем, вырвавшись на середину вод, я скользил несколько мгновений по течению и, отдыхая на веслах, прислушивался к гулу голосов издалека, в то время как несколько маленьких челноков, похожих на каноэ, мелькали перед моим взором, относительно которых расстояние и сумерки позволяли мне строить тысячу фантастических догадок. Когда я вдоволь предался этим экстравагантным грезам, я начал пересекать реку всерьез; и, высадившись на противоположном берегу, отправился вперед к городу.

Ничто, кроме знаменитой галереи картин, не могло пригласить незнакомцев задержаться хоть на мгновение в ее стенах; более кривых улиц, более посредственных домов редко встретишь; кроме солдат, ни одно живое существо не двигалось по ним; и ночью целый полк клопов «отметил меня как свою собственность». Так я лежал, одновременно и театр военных действий, и жертва этих отвратительных животных, до раннего утра (воскресенье, 9 июля), когда Морфей, сострадая моим страданиям, открыл врата слоновой кости своей империи и освободил своего приверженца от самых бессовестных паразитов, которых когда-либо порождала грязь. Прозой говоря, я крепко уснул; и оставался в покое, вопреки своим противникам, пока не пришло время осмотреть кабинет.

Эта коллекция представлена в пяти больших галереях и содержит некоторые ценные произведения итальянской школы; но комната, которой больше всего гордятся, — это та, которую Рубенс заполнил не менее чем тремя огромными изображениями последнего дня, где бесчисленное множество грешников показаны как тщетно пытающиеся избежать сплетений хвоста дьявола. Страдания нескольких толстых роскошных душ переданы с высочайшим вкусом. Спор Сатаны с некоторыми мускулистыми наложницами, которых он утаскивает вопреки всему их сопротивлению, не может не вызвать восхищения у тех, кто одобряет этот класс сюжетов и считает такие странные имброльо хоть сколько-нибудь способными вызвать возвышенную или религиозную идею.

Что касается меня, я отвернулся от них с отвращением и поспешил созерцать «Святое семейство» Камилло Прокаччини в другом помещении. Самое яркое воображение никогда не сможет представить себе фигуру более грациозную, чем фигура юного Иисуса; и если я когда-либо видел вдохновенное лицо или небесные черты, то это было здесь: но пытаться передать словами то, что могут выразить только цвета, было бы лишь обращением абсурда многих мастеров в галерее, которые стремятся представить эти идеи цветами, которые может описать только язык. Если вы примете это мнение, вы не удивитесь тому, что я прошел мимо такого множества прославленных картин без внимания; ни тому, что я вывел вас из кабинета, не затопив десять страниц критикой в стиле изобретательной леди М—.

Поскольку я потратил так много времени, глядя на божественность Камилло, день был слишком далеко за полночь, чтобы думать о путешествии в Кельн; поэтому я был вынужден снова подчиниться власти самых закоренелых клопов во вселенной. Это правительство, как и многие другие, делало лишь посредственное использование своей власти, и субъект, страдающий соответственно, был чрезвычайно рад бежать от своих преследователей в Кельн.

10 июля. — Облака пыли мешали мне сделать какие-либо замечания по поводу внешнего вида этого знаменитого города; но если его вид не более красив снаружи, чем внутри, я бросаю вызов самому мистеру Сэлмону, чтобы он очень тепло отозвался в его похвалу. Но какая польза от величественных дворцов, широких улиц или воздушных рынков городу, который может похвастаться таким сокровищем, как тела тех трех мудрых государей, которые были ведомы звездой в Вифлеем? Разве этого обстоятельства недостаточно, чтобы обеспечить ему всякое уважение? Я действительно верю в это, судя по благочестивому и достойному довольству его жителей. Им ни на волос не важно, мрачны ли их дома и плохо спроектированы, их мостовые заросли сорняками, а лавки — грязью, при условии, что туши Гаспара, Мельхиора и Бальтазара могут быть сохранены с должным приличием. Ничто, конечно, не может быть богаче святыни, которая содержит эти драгоценные реликвии. Я вознес свои молитвы перед ней в тот момент, когда прибыл; этот шаг был неизбежен: если бы я пропустил его, не нашлось бы в Кельне души, которая не прокляла бы меня как язычника.

Разве вы не удивляетесь, услышав об этих почтенных телах так далеко от их родной страны? Я думал, что они уютно лежат в какой-нибудь аравийской пирамиде на десять футов в глубине специй; но вы видите, никогда нельзя сказать, что с вами будет через несколько веков. Кто знает, не будет ли император Марокко канонизирован в какой-нибудь будущий день в Лапландии? Я спросил, конечно, как во имя чудес они попали сюда; но не нашел никакой истории о сверхъестественном перемещении. Похоже, святая императрица Елена, такая же великая собирательница реликвий, как герцогиня П. — диковинных курьезов, первой выследила их: затем они были отправлены в Рим. Король Аларих, не имея благодати, отправил их в Милан; где они оставались, пока Богу не было угодно вдохновить древнего архиепископа пылким желанием поместить их в Кельне. Там эти скелеты были приняты с самым особым вниманием, увенчаны драгоценностями и украшены филигранью из золота. Никогда черепа не были более элегантно оправлены; и я сомневаюсь, что буфет Одина мог бы выставить столь прекрасный ассортимент. Часовня, содержащая эти блаженные кости, расположена в темной оконечности собора. Несколько золотых ламп мерцают вдоль полированного мрамора, которым она украшена, и дают достаточно света, чтобы прочитать следующую монашескую надпись:—

«ЗДЕСЬ ПОКОЯТСЯ ТРИ ТЕЛА СВЯТЫХ ВОЛХВОВ; ИЗ НИХ НИЧЕГО НЕ ВЗЯТО И НИГДЕ БОЛЬШЕ НЕ РАЗМЕЩЕНО».

После того как я удовлетворил свое любопытство относительно странствий освященных скелетов, я осмотрел их святыню; и был несколько удивлен, обнаружив ее не только обогащенной варварским золотом и жемчугом, но и покрытой камеями и инталиями лучшей античной скульптуры. Многие нечестивые императоры и грубые Силены, многие распутные нимфы и неистовые вакханки фигурируют в том же ряду со статуями святых и евангелистов. Как святая Елена могла терпеть такое смешанное собрание (ибо святыня была сформирована под ее покровительством) — выше моего понимания. Возможно, вы скажете, что это не имеет большого значения, и дадите мне намек уйти из часовни, чтобы три короля и их звезда не увели меня совсем с моего пути. Очень хорошо; думаю, мне лучше остановиться вовремя, чтобы сказать вам, без дальнейших отступлений, что мы отправились после обеда в Бонн.

Наша обочина была усажена нищими детьми, высокими монастырскими стенами и пугающими распятиями, неуклюжими монахами, подавленными крестьянами и всеми прелестями католицизма. Поскольку такие пейзажи не привлекали моего внимания, я продолжал смотреть на лазурные неровные горы, которые ограничивали наш вид, и в мыслях уже был перенесен на их вершины. Различны перспективы, которые я обозревал с этой воображаемой высоты, и бесчисленны химеры, которые рысили в моем мозгу. Оседлав этих фантастических четвероногих, я быстро проносился от скалы к скале и строил замки в стиле Пиранези на большинстве их вершин. Величие и разнообразие моих воздушных башен мешали мне думать, что путь долог. Я все еще гулял с толпой призраков по их террасам, когда карета остановилась. Немедленно спустившись по бесчисленным лестничным маршам, которые отделяют такие высокие здания от нижнего мира, я вошел в гостиницу в Бонне и был показан в апартаменты, из которых открывается вид на главный фасад дворца курфюрста. Вы можете догадаться, насколько презренным он показался тому, кто только что вернулся из двора фантазии.

В других отношениях я увидел его в очень благоприятный момент; ибо сумерки, затеняющие весь фасад, скрывали его оштукатуренные стены и расписные колонны; их фронтоны и капители были довольно хорошо пропорциональны, а ряд окон внизу значителен, я отдал архитектору больше заслуг, чем он заслуживал, и расхаживал взад и вперед под аркадой, так же помпезно, как если бы прибыл в Ватикан; но обстоятельство, которое сделало мою прогулку в действительности приятной, было преобладание восхитительного аромата. Было так темно, что я минуту или две искал тщетно вход в оранжерею, откуда исходил этот оживляющий запах. Наконец я обнаружил его; и, пройдя под аркой, оказался посреди лимонных и апельсиновых деревьев, сейчас в самом полном цвету, которые образуют непрерывную рощу перед дворцом и простираются по обе стороны его главного портала, скрываясь из виду. Несколько шагов отделяют эту обширную террасу от лужайки, окаймленной величественными рядами буков. Вдали, в центре этого поразительного театра, поднимается романтическое собрание далеких гор, увенчанных руинами замков, чьи башни, едва видимые, были как раз такими, какими вы создали их, чтобы завершить перспективу. Я был единственным человеческим существом в туманном просторе садов и был счастливее в своем одиночестве, чем могу описать. Никакой шум не нарушал его тишины, кроме трепета мотыльков и журчания фонтанов. Эти нерешительные звуки, соответствующие тусклости и дымке пейзажа, привели меня в задумчивое состояние ума, ни веселое, ни мрачное. Я подвел итог своенравным приключениям своего детства и проследил каждый момент периода, который видел меня счастливым. Затем, обратив свои мысли к будущим дням, мое сердце забилось при мысли об этой ужасной завесе, которая покрывает время, которое должно прийти. В один момент это была самая яркая надежда, которая мерцала за ней; в следующий — серия меланхоличных образов затуманивала перспективу. Так, попеременно колеблемый страхами и ликованием, я провел интересный час в сумерках, бродя среди апельсиновых деревьев или отдыхая у фонтана. Я не мог похвастаться тем, что был совершенно удовлетворен, поскольку отсутствовали те, без которых даже поля Энны не могли бы быть очаровательными. Однако я был далеко не недоволен чистыми ручьями, которые бурлили вокруг, и мог бы охотно уснуть на их берегу. Если бы я отдыхал в столь романтической ситуации, ропот деревьев и вод, несомненно, пригласил бы «некий странный таинственный сон» парить надо мной, и, возможно, будущее могло бы быть открыто.

ПИСЬМО VIII.

11 июля. — Пусть те, кто наслаждается живописной местностью, направляются к берегам Рейна и следуют по дороге, которую мы выбрали от Бонна до Кобленца. В некоторых местах она подвешена, как карниз, над водами; в других — извивается за высокими кручами и разбитыми склонами, затененными лесами и одетыми в бесконечное разнообразие растений и цветов. Несколько зеленых тропинок ведут среди этой растительности к вершинам скал, которые часто служат фундаментом аббатств и замков, чьи высокие крыши и шпили, поднимающиеся над утесами, производят на пассажиров идеи об их величии, которые, вероятно, исчезли бы при более близком приближении. Не желая терять никакого предубеждения в их пользу, я держался на почтительном расстоянии всякий раз, когда покидал свою карету, и гулял по берегам реки.

Прямо перед тем, как мы подошли к Андернаху, старинному городу со странными мавританскими башнями, я заметил плот, по крайней мере, триста футов в длину, на котором было возведено десять или двенадцать лачуг, и множество людей, занятых распиловкой дерева. Женщины сидели, пряли у своих дверей, в то время как их дети играли среди водяных лилий, которые цвели в изобилии на краю потока. Дым, поднимающийся из одного из этих водных жилищ, частично заслонял горы за ним и добавлял немало к их эффекту.

В целом, сцена была такой новой и забавной, что я просидел полчаса, созерцая ее с возвышенности под тенью нескольких лиственных грецких орехов; и хотел бы чрезвычайно построить передвижную деревню, заселить ее своими друзьями и так плыть от острова к острову, и от одного лесистого берега Рейна к другому. Вам бы не понравилась такая компания? Я сильно ошибаюсь, или вы были бы первыми, кто исследовал тени и мысы, под которыми мы бы проплывали.

Но я не думаю, что вы нашли бы Кобленц, где мы были вынуждены остановиться на ночлег, по своему вкусу. Это жалкое, грязное скопление оштукатуренных домов, полосатых краской и украшенных деревянными галереями, в прекрасном вкусе Сент-Джайлса. Наверху, на скале, стоит дворец курфюрста, который, кажется, ничем не примечателен, кроме своего расположения. Я не бросал много взглядов на это сооружение, поднимаясь на гору, через которую вела наша дорога в Майнц.

12 июля. — Достигнув вершины, мы обнаружили обширный, неровный ряд местности и, продвигаясь вперед, оказались среди холмов, ограниченных лесами и окрашенных тимьяном. Этот вид простирался на несколько лиг, я шел по дерну и с жадностью вдыхал свежие ветры, которые дули над его травой, пока не дошел до крутого склона, заросшего бирючиной и множеством роскошных кустарников в цвету; там, отдыхая под его тенью, я собирал цветы, слушал пчел, наблюдал за их трудолюбием и бездельничал несколько минут с большим очарованием. Безоблачное небо и яркий солнечный свет заставили меня скорее не желать двигаться дальше; но прелести ландшафта, усиливающиеся с каждым мгновением, влекли меня вперед.

Я не ушел далеко, прежде чем извилистая долина обнаружила себя, замкнутая скалами и горами, одетыми до самых вершин густейшими лесами. Широкая река, текущая у подножия утесов, отражала нависающую растительность и выглядела такой спокойной и стеклянной, что я решил познакомиться с ней поближе. Для этой цели мы спустились по зигзагообразной тропинке в долину и, пробираясь по берегам Луны (ибо так называется река), внезапно вышли на город Эмс, знаменитый в минеральной истории; где, найдя очень хорошие апартаменты, мы обосновались и вели индейскую жизнь среди дикой природы и гор.

После ужина я гулял по гладкой лужайке у реки, чтобы наблюдать за луной, путешествующей через мир серебряных облаков, которые лежали рассеянными по лицу небес. Это был мягкий, приятный вечер; каждая гора отбрасывала свою широкую тень на поверхность потока; огни мерцали вдалеке на холмах; они горели в тишине. Все спали, кроме женской фигуры в белом, со светлячками, сияющими в ее волосах. Она продолжала двигаться безутешно; иногда я слышал ее вздох; и если привидения вздыхают, это должно было быть привидение. По возвращении я задал тысячу вопросов, но так и не смог получить никакой информации о фигуре и ее светилах.

13 июля. — Чистый утренний воздух пригласил меня рано на холмы. Наняв челнок, я проплыл около мили вниз по течению и высадился на покатом лугу, на уровне вод, и недавно скошенном. Кучи сена все еще лежали рассеянными под рощами, которые окружали со всех сторон этот маленький уединенный рай. Какое место для палатки! Я мог бы разбить здесь лагерь на месяцы и никогда не устать. Ни один день не проходил бы без открытия какого-нибудь нового мыса, какого-нибудь нехоженого пастбища, какой-нибудь неожиданной долины, где я мог бы оставаться среди лесов и пропастей потерянным и забытым. Я дал бы вам и двум-трем другим ключ от своего лабиринта: никто другой не должен был бы знать о его входе. Полный таких приятных снов, я бродил по лугам, едва зная, куда иду; иногда блестящая муха сбивала меня с пути, а чаще — мои собственные странные фантазии. Между тем и другим я был совершенно сбит с толку и никогда не нашел бы свою лодку снова, если бы старый немецкий натуралист, который собирал окаменелости на утесах, не направил меня к ней.

Когда я вернулся домой, становилось поздно, и я теперь начал замечать, что не принимал никакого подкрепления, кроме аромата сена и нескольких лесных земляник; воздушная диета, заметите вы, для того, кто еще не принят в царства Гиннистана.

14 июля. — Я только что сделал открытие, что это место полно бездельников и пьющих воду, как их Высочества Оранские и Гессен-Дармштадтские могут пожелать; ибо им достаются все прибыли от его целебных фонтанов. Клянусь, я ничего не знал обо всем этом вчера, настолько я был поглощен скалами и лугами; нет шансов встретить ни карточных, ни бильярдных игроков в их уединении. И те, и другие в изобилии в Эмсе, где они прыгают и суетятся с бала на бал, не осознавая смелых пейзажей в своем соседстве и совершенно нечувствительные к их прелестям. У них не было никакого понятия, нет, об восхищении бесплодными скалами и пропастями, где даже Господь потерял бы дорогу, как грубый олух, украшенный звездами и орденами, очень изобретательно заметил мне; и они не могли составить ни малейшего представления о каком-либо удовольствии в лазании, как коза, среди утесов, а затем нырянии в леса и уголки, куда солнце никогда не проникало; где не было ни карточных столов, ни гарнированных буфетов; никакого майнцского окорока в ожидании; никакого запаса трубок, ни каких-либо из самых обычных удовольствий, которые можно встретить в самых обычных тавернах.

На все это я согласился с самым совершенным смирением, но немедленно оставил оратора развлекать круг устаревших дам и избитых непогодой офицеров, которые собирались вокруг него. Едва я повернулся спиной к этому вежливому собранию, как месье администратор ванн, прекрасный помпезный малый, который был метрдотелем в великой немецкой семье, вышел вперед специально, чтобы сообщить мне, полагаю, что их ванны имеют честь обладать принцем Орловым, «avec sa grande maitresse, son Chamberlain et quelques Dames d’Honneur»: более того, что его Высочество прибыл сюда, чтобы освежиться после своих трудоемких занятий при дворе в Петербурге, и ожидает (grace aux eaux!), чтобы вернуться в домены, которые его августейший суверен недавно даровал ему, в полном здоровье и стать отцом своего народа.

Желая месье Орлову всяческого успеха, я оставил бы компанию на большом расстоянии, если бы сильный ливень не остановил мою карьеру и не заставил меня вернуться в свои апартаменты. Дождь, становясь сильнее, перекрыл вид на горы и распространил такой мрак над долиной, что опустил мое настроение на пятьдесят градусов; чему близкая туманная атмосфера немало способствовала. К ночи облака приняли более грозный вид. Гром грохотал внушительно вдоль далеких утесов, и несколько быстрых потоков начали стекать вниз по склонам. Не в силах оставаться внутри, я вышел в открытый портик, слушая ропот реки, смешанный с ревом падающих вод. С интервалами голубая вспышка молнии обнаруживала их взволнованную поверхность и двух или трех испуганных женщин, мчащихся сквозь шторм и призывающих всех святых в Раю на помощь.

Дела были в таком состоянии, когда оратор, который так блестяще разглагольствовал о ничтожности восхождения на горы, нашел убежище под крыльцом и, немедленно вступив в разговор, угостил мои уши горестным рассказом об убийствах, которые произошли на днях на той самой дороге, по которой я должен был следовать на следующее утро.

«Сэр, — сказал он, — ваш маршрут, безусловно, очень опасен: слева у вас расщелина, вниз по которой, если ваши лошади проявят малейшую тревогу, вы будете непогрешимо сброшены; справа висит непроницаемый лес, и там, сэр, я могу заверить вас, достаточно волков, чтобы сожрать полк; немного дальше вы пересекаете пустынный участок лесной земли, дороги такие глубокие и разбитые, что если вы пройдете десять шагов за столько же минут, вы можете считать себя удачливым. Там скрываются самые дикие бандиты в Европе, недавно раздраженные проскрипцией принца Оранского; и настолько отчаянные, что если они однажды нападут, вы не можете ожидать никакой пощады. Если вы рискнете завтра через этот опасный район, вы, по всей вероятности, встретите компанию людей, которые только что покинули город, чтобы искать изуродованные тела своих родственников; но, ради Бога, сэр, если вы цените свою жизнь, не позволяйте праздным любопытствам вести вас через такие опасные регионы, как бы живописно они ни выглядели».

Признаюсь, я чувствовал себя довольно запуганным столь грозной перспективой и был очень близок к тому, чтобы отказаться от своего плана пересечения гор, и так вернуться обратно и в обход, Бог знает куда; но, учитывая, что этот шаг был бы совершенно негероическим, я решил приписать свои страхи мраку момента и подавленности, которую он вызвал. Было почти девять часов, прежде чем мой добрый советчик перестал вдохновлять меня ужасами; затем, обнаружив себя свободным, я удалился в постель, не под самыми приятными впечатлениями; и после того, как ворочался и метался в ажитации бурных снов, я вскочил в семь утра 15 июля, заказал лошадей и отправился вперед, без дальнейших дилемм. Хотя гремело почти всю ночь, воздух был все еще забит парами, горы купались в влажных облаках, и сцена, которой я так тепло восхищался, больше не была различима. Продвигаясь вдоль края пропастей, о которых меня предупреждали, около часа, и избежав этой опасности, по крайней мере, мы пересекли склоны грубого, верескового холма, в мгновенном ожидании врагов и убийц. Туманный дождь мешал нам видеть дальше десяти ярдов перед собой, и каждый неуклюжий дуб или скалистый фрагмент, к которому мы приближались, казался скрывающимися шпионами или гигантскими врагами. В одно время ропот ветра среди невидимых лесов бука звучал как стон бедствия; а в другое — шум потока, который мы не могли обнаружить, имитировал выстрел мушкетов. В этой подозрительной манере мы путешествовали через лес, который так недавно был сценой нападений и грабежей. Наконец, после извилистых нескольких беспокойных часов среди его унылых аллей, мы вышли на открытый дневной свет. Небо прояснилось, возделанная долина лежала перед нами, и вечернее солнце, мерцающее ярко сквозь пары, бросило веселый взгляд на некоторые хлебные поля и, казалось, обещало лучшие времена. Еще несколько минут привели нас в безопасности к деревне Висбаден, где мы спали в мире и спокойствии.

16 июля. — Наши опасения полностью рассеялись, мы встали легкими и освеженными от нашего сна и, проезжая через Майнц, Оппенгейм и Вормс, путешествовали весело по равнине, в которой расположен Мангейм. Солнце село до того, как мы прибыли туда, и именно при мягких отблесках восходящей луны я впервые увидел обширный электоральный дворец и те длинные прямые улицы и опрятные белые дома, которые отличают эту элегантную столицу почти от любой другой.

Множество хорошо одетых людей развлекались музыкой и фейерверками на площадях и открытых пространствах; другие группы казались беседующими в кругах перед своими дверями и наслаждающимися безмятежностью вечера. Почти каждое окно цвело гвоздиками; и мы едва могли пересечь улицу, не услышав немецкую флейту. Сцена такого счастья и утонченности контрастировала самым приятным образом с унылыми перспективами, которые мы оставили позади. Никаких штормов, никаких пугающих пропастей не было здесь, чтобы встревожить нас, никаких разбойников или беззаконных грабителей. Все вокруг было миром, безопасностью и довольством в их самом привлекательном наряде.

17 июля. — Хотя я весь в нетерпении достичь того восхитительного классического региона, который уже обладает, как я часто говорил, лучшей половиной моего духа, я не мог думать о том, чтобы оставить Мангейм неисследованным; и поэтому решил отдать день залам и галереям электорального дворца. Те, которые содержат кабинет картин и скульптур из слоновой кости, образуют регулярный люкс из девяти огромных апартаментов, около трехсот семидесяти двух футов в длину, хорошо пропорциональных и равномерно выложенных инкрустированным деревом. Каждая комната имеет широкие складные двери, богато позолоченные и лакированные. При взгляде в перспективе эти входы имеют самый великолепный эффект, который только можно вообразить. Ничто не может дать более благородных идей о пространстве, чем такая анфилада салонов, не обремененных тяжелой мебелью, где глаза бродят без прерывания: я бродил в одиночестве от одного к другому и никогда не уставал созерцать разнообразие картин, которые оживляют сцену и передают высочайшую идею о вкусе коллекционера. Когда мое любопытство было немного удовлетворено, я покинул эту забавную серию апартаментов с сожалением, посетил библиотеку, которую нынешний курфюрст Палатинский сформировал в том же великом масштабе, который характеризует его другие коллекции, и, после осмотра остальной части дворца, увидел оперный театр, который может похвастаться тем, что содержал один из первых оркестров в Европе: оттуда я вернулся домой в очень музыкальном настроении.

Превосходный клавесин способствовал этому настроению, которое не покидало меня до позднего вечера; когда же меня одолела дремота, я поддался влиянию сна и в одно мгновение был перенесен во дворец, куда более восхитительный, чем дворец курфюрста; там я бродил по благоухающим покоям, залитым желтым светом, и беседовал лишь с Альбано и Клодом Лорреном, пока лучи утреннего солнца не проникли в мою комнату и не заставили моих призрачных собеседников с ропотом скрыться в тенях. Не могу сказать, что мне было легко покидать Мангейм, хотя мое знакомство с ним ограничивалось лишь неодушевленными предметами. Веселый вид и свобода передвижения по галереям могли бы занять меня на несколько дней; ведь вы знаете, что я умею населять их призраками. В нескольких лье от города лежат знаменитые сады Швайдзинга. Погода стояла чрезвычайно жаркая, и мы были рады воспользоваться их тенью. Там множество фонтанов, окруженных густыми зарослями кустарника, и прохладные аллеи, ведущие к беседкам из трельяжа, увитым настурциями и вьюнками. Несколько катальп и сумахов в полном цвету придавали пейзажу значительную пышность; и пока мы гуляли среди них, свежий ветерок нежно колыхал их верхушки. Высокие тополя и акации, трепеща на ветру, отбрасывали бесчисленные тени на зеленые лужайки между ними, а когда их ветви приходили в движение, открывались другие дорожки и далекие струи воды, вздымающиеся над листвой и сверкающие на солнце. Пройдя множество тенистых аллей, завершавшихся храмами или группами статуй, мы последовали за нашим проводником через своего рода арочный свод к небольшой прогалине в лесу, аккуратно вымощенной разноцветной галькой. С одной стороны виднелись ниши и альков, украшенные шпатом и полированным мрамором; с другой — вольер; прямо перед нами — великолепный павильон с купальнями, портиками и кабинетами, обставленный в самом изысканном и роскошном стиле. Пение экзотических птиц, свежесть окружающей зелени, усиленная журчанием падающих потоков, и тот сомнительный поэтический свет, проникающий сквозь густую листву, столь приятный после зноя душного дня, задержали меня на некоторое время в алькове за чтением Спенсера, и я воображал, что нахожусь всего в нескольких шагах от Праздного озера. Я бы с радостью прослонялся еще час в этой зачарованной беседке, если бы садовник, чье терпение было совершенно истощено и который никогда не слышал о Рыцаре Красного Креста и его подвигах, не потащил меня прочь к выжженному солнцем, презренному холмику, откуда открывался вид на извилистую канаву, украшенному гордым названием «Английский сад». Нечто вроде полуразрушенных известковых печей и обвалившихся печей было расположено в форме амфитеатра на склоне этой ужасающей возвышенности: и там, как заметил мой проводник, должны быть плющ, каскад и прочее. Я лишь мельком взглянул на эту карикатуру на английские сады; затем я в сердцах удалился, раздосадованный тем, что меня прогнали из моей беседки, и всю дорогу до Энтсвайгена ворчал; где, к нашему несчастью, мы заночевали среди свиней и паразитов, которые сполна отомстили за мои ссоры с их страной.

20 июля. — Проехав станцию или две, мы увидели зеленую пустошь с множеством обособленных лесов и деревень; Дунай величественно катил свои воды, а на его берегах возвышался город Ульм. Поля в его окрестностях были устланы полотнами, белевшими на солнце в ожидании барж, которые за десять дней доставляют их вниз по великой реке в Вену, а оттуда через Венгрию — в самую сердцевину Турецкой империи. Я почти завидовал купцам в их путешествии и, спустившись к самой кромке потока, вознес свои молитвы отцу Дунаю, умоляя его помнить обо мне в тех краях, через которые он протекает. Я обещал ему алтарь и торжественные обряды, если он исполнит мою просьбу, и был весьма идолопоклоннически настроен, пока тени, удлинявшиеся над бескрайними равнинами на его берегах, не напомнили мне, что солнце скоро зайдет, а мне предстоит проехать еще более пятнадцати миль. Сорвав пурпурный ирис, росший на берегу, я носил его в его честь; и у меня есть основания полагать, что мое благочестие было вознаграждено, так как ни одна муха или насекомое не осмелились жужжать вокруг меня весь вечер.

Вы никогда не видели более яркого неба и более пылающих облаков, чем те, что золотили наш горизонт. Воздух был пропитан ароматом клевера, и на протяжении десяти миль мы не видели ничего, кроме ровных гладей, усыпанных цветами и перемежающихся дубовыми рощами, за которыми виднелась длинная гряда гор, окрашенных расстоянием и вечером в притягательный лазурный цвет. Это были самые подходящие места для юношеских игр и упражнений, открытые пространства для турниров и раскидистые тени, чтобы укрыть зрителей.

Отец Лафито говорит нам, что во внутренних областях Америки есть много таких обширных и цветущих лугов, куда кочующие племена индейцев отправляются раз или два в столетие, чтобы уладить права на охоту и исполнить свои торжественные танцы; и столь глубокое впечатление оставляют эти собрания в умах дикарей, что высшие представления о будущем блаженстве заключаются для них в вечном наслаждении песнями и танцами на зеленых бескрайних лужайках их элизиума. Посреди этих призрачных равнин возвышается обитель Анеантсик, окруженная хорами усопших вождей, прыгающих в такт печальному звуку копий, ударяющихся о панцирь черепахи. Их любимые спутники, долго разлученные с ними при жизни, вновь обретают друг друга в этом эфирном краю и свободно скользят по огромному ровному пространству; то приветствуя одну группу любимых друзей, то другую. Смертные, только что введенные смертью в этот мир чистого синего неба и бескрайних лугов, видят, как давно утраченные объекты их привязанности идут через лужайку им навстречу. Стаи знакомых птиц, добытчики многих земных охот, снова сопровождают их путь, в то время как тени их верных собак, кажется, гоняются друг за другом внизу. Тихие ропот и звенящие звуки наполняют весь регион, и по мере того как его новые обитатели продвигаются вперед, они становятся все мелодичнее, пока, не в силах сопротивляться волнующей музыке, они не устремляются в экстазе, чтобы присоединиться к вечному хороводу.

Частица этого небесного восторга, казалось, передалась и мне, пока мои глаза блуждали по равнине, которая, казалось, расширялась и простиралась по мере того, как сгущались сумерки.

Смутный час, благоприятный для заклинаний, позволил мне поверить, что духи усопших друзей находятся недалеко от облаков, которые, по всем признакам, покоились на краю горизонта и окрашивали его поверхность в румяные тона. Это сияние все еще теплилось на краю ландшафта после того, как солнце скрылось; и именно в эти мирные мгновения, когда до меня не доносилось ни звука, кроме пасущегося скота, я воображал, что из золотых испарений на меня бросают благосклонные взгляды, и мне казалось, что я улавливаю проблески смутных форм, движущихся среди них, которые были когда-то так дороги; и даже думал, что мои уши улавливают хорошо знакомые голоса, давно умолкшие на земле. Когда теплые оттенки неба постепенно угасали, а дальние заросли начинали приобретать более глубокий и мечательный синий цвет, мне почудилось, что фигура, похожая на Фисбу, промелькнула мимо; и, иногда останавливаясь вдали, бросила нежный взгляд на своего старого хозяина, который, казалось, говорил: «Когда ты приблизишься к последнему неизбежному часу и бледные страны Анеантсик раскинутся перед тобой, я буду предшествовать твоим шагам и безопасно проведу их через дикие лабиринты, отделяющие этот мир от твоего». Я был настолько поглощен этими мыслями и полон воспоминаний об этом бедном, ласковом существе, чьим жалким концом вы были свидетелем, что несколько минут не замечал нашего прибытия в Гюнцбург. Поспешив в постель, я, казалось, в своих сновидениях пересек ту запретную границу, которая отделяет нашу землю от края индейского счастья. Фисба проворно бежала передо мной; ее белая фигура мерцала среди темных лесов; она вела меня на бесконечно просторную равнину, где я слышал, как огромные толпы рассуждают о грядущих событиях. Что было дальше, никогда не должно быть раскрыто. Я проснулся в слезах и едва мог найти в себе силы оглядеться, пока мы не въехали в самый центр Аугсбурга.

21 июля. — Мы обедали и бродили по этому знаменитому городу до самого вечера. Колоссальные росписи на стенах почти каждого значительного здания придавали ему странный вид, который радует своей новизной.

Миновав несколько улиц, украшенных в этой экзотической манере, мы внезапно оказались перед общественным залом, рядом с благородной статуей Августа, под чьим покровительством была основана колония. Куда бы мы ни повернули, наши глаза встречали какое-нибудь примечательное здание или мраморный бассейн, в который несколько групп изваянных речных богов изливали потоки воды. Эти величественные фонтаны и бронзовые статуи, необычайный размер и высота зданий, башни, уходящие в перспективу, и дорический портал ратуши в некоторой степени соответствовали представлению, которое Монфокон дает нам о месте действия античной трагедии. Всякий раз, когда напыщенный фламандский живописец пытается изобразить Трою и показывает на заднем плане те улицы дворцов, что описаны в «Илиаде», легко угадывается Аугсбург или какой-нибудь подобный город. Иногда проглядывает уголок Антверпена, а чаще всего над коринфским портиком возвышается готический шпиль. Именно такую мешанину можно увидеть от статуи Августа, под которой я оставался, пока не пришел консьерж, чтобы открыть ворота ратуши и показать мне ее великолепный зал.

Я чрезвычайно желал, чтобы вы были со мной, когда, поднявшись по лестнице в сто ступеней, я вошел в него через портал, поддерживаемый высокими колоннами и увенчанный величественным фронтоном. Продвигаясь вперед, я обнаружил еще пять входов, столь же грандиозных, с золотыми фигурами ангелов-хранителей, склонившихся над антаблементом; и увидел через ряд окон, каждое из которых было более тридцати футов высотой и почти на одном уровне с мраморным полом, весь город со всеми его крышами и шпилями у моих ног. Колонны, карнизы и панели этого поразительного помещения равномерно окрашены в коричневый и золотой цвета; а потолок, обогащенный эмблематическими росписями и бесчисленными балдахинами резной работы, отбрасывает весьма внушительную тень. В целом, я не удивился бы, если бы бургомистр принял грозный вид в такой комнате.

Должен признаться, это произвело на меня несколько схожий эффект; и я спустился по лестнице с такой помпезностью, словно у моих ног ждала триумфальная колесница или я собирался дать аудиенцию царице Савской. Случился день святого, и половина жителей Аугсбурга собралась на площади перед своей ратушей; большинство, особенно женщины, все еще демонстрировали те самые наряды, которые гравировал Холлар. Моя гордая походка внушила уважение этому простому собранию, которое расступилось, чтобы дать мне пройти, с таким молчаливым почтением, словно я был мудрым владыкой Израиля. Когда я вернулся домой, моему величеству подали отвратительный ужин; я бранился в нецарственном стиле и вскоре убедил себя, что я больше не Соломон.

22 июля. — Радость курфюрстам Баварии за то, что они посадили в своих владениях такие обширные еловые леса, которые затеняют большую часть дороги от Аугсбурга до Мюнхена. Не могу похвастаться, что близ последнего города пейзаж меняется к лучшему. Вместо цветущих лесов и зелени мы увидели выжженную унылую равнину, разнообразную полями увядающего ячменя и чахлыми аллеями, проложенными формально поперек них; время от времени стоячий пруд, а иногда и навозная куча в качестве угощения. Однако дикие скалы Тироля завершают вид, и к ним может устремиться воображение, чтобы бродить среди источников и лилий собственного творения. Я говорю это авторитетно, имея удовольствие предвкушать вечер в этом романтическом стиле.

В следующий вторник большая ярмарка с конными скачками и гуляньями: новость, о которой я узнал слишком рано; ибо в тот момент, когда мы въехали в город, добродушные люди со всех сторон советовали нам убираться отсюда; так как торговцы и арлекины заполнили каждый уголок, и жилье достать было невозможно. Гостиницы, конечно, были похожи на ульи трудолюбивых животных, сортирующих свои товары и готовящих их к продаже. И все же, несмотря на трудности, мы получили тихую комнату.

23 июля. — Вечером нас повезли в Нимфенбург, загородный дворец курфюрста, чьи боскеты, фонтаны и партеры — гордость баварцев. Главная площадка сверкает позолоченными амурами и сияющими змеями, извергающими воду из каждой поры. Клумбы маков, мальв, алого лихниса и самых пламенных цветов окаймляют края дорожек, которые тянутся до тех пор, пока перспектива не сходится, и кишат дамами и господами в пестрых одеждах. Сады королевы Голконды во французской опере едва ли более крикливы и искусственны. К несчастью, вечер был прекрасен, а солнце настолько мощным, что мы были наполовину зажарены, прежде чем смогли пересечь большую аллею и войти в заросли, которые едва скрывают весьма великолепный скит, где мы присоединились к мистеру и миссис Т. и компании модных баварцев.

Среди дам была мадам ла графиня, не помню чья, творение почтенного Хасланга, со своей дочерью, мадам де —, которая имеет честь держать курфюрста в своих цепях. Эти богини, сев в повозку, вульгарно называемую кариоль, смертные последовали за ними и исследовали аллею за аллеей и павильон за павильоном. Затем, осмотрев Пагоденбург, который, как мне сказали, весь китайский; и Мариенбург, который, безусловно, весь мишурный; мы прошли мимо множества фонтанов, бьющих во всю мощь, и хотя они, безусловно, старались изо всех сил (ибо многие были запущены специально), не могу сказать, что я ими сильно восхищался.

Дамы были очень нарядно одеты, а джентльмены, такие щеголеватые, какими их могли сделать шпаги, парики и красивые одежды, выглядели точно как светские люди, которых видишь на цветных гравюрах. Так мы благородно прогуливались по оранжерее, пока не подъехала карета и не отвезла нас к мистеру Т.

Сразу после ужина мы снова выехали из города в сад и чайную комнату, где все сословия и возрасты весело танцуют вместе до утра. Пока одна компания бойко кружится в вальсе, другая развлекается в углу холодным мясом и рейнским. Покончив с этим, они вылетают к танцорам с живостью и пылом, которых я никак не ожидал встретить в Баварии. После того как они покружатся с быстротой, совершенно немыслимой для английского танцора, музыка меняется на более медленный темп, и затем следует череда зигзагообразных менуэтов, исполняемых старыми и молодыми, прямыми и кривыми, знатными и простолюдинами, все сразу, от одного конца комнаты до другого. Сальные свечи коптят и воняют, блюда меняются, головы чешутся, и все виды представлений происходят в один и тот же момент; флейты, гобои и фаготы сопят и хрюкают с особым акцентом; то быстро, то медленно, как велит Разнообразие, которое, кажется, правит церемониалом этого пестрого собрания, где всякое различие рангов и привилегий полностью забыто. Раз в неделю, то есть по воскресеньям, залы открыты, и понедельник обычно уже в разгаре, прежде чем они пустеют. Если все, чего желают люди, — это хорошее настроение и грубое веселье, то здесь их можно найти в совершенстве, хотя и ценой пальцев ног и носов. Обе эти оконечности моей персоны пострадали самым жестоким образом; и я не был огорчен, удалившись около часа ночи в более чистую атмосферу.

24 июля. — Обычай приговорил нас к посещению дворца, который сверкает зеркалами, позолотой и стриженым бархатом, весьма роскошно украшенным бахромой и блестками. Часовня, хотя и небольшая, богаче всего, чем когда-либо владел Крез, что бы там ни говорили. Нет ни одного уголка, который не сиял бы золотом, бриллиантами и кусочками мученичества, усыпанными драгоценными камнями. Я имел удовольствие попирать ногами аметисты и богатейшие самоцветы, что, если помните, Апулей считает высшим блаженством. Увы! Я был совершенно недостоин такой чести и гораздо охотнее попирал бы дерн гор. Маммона никогда не отвел бы глаз от мостовой; мои же вскоре оставили созерцание ее и устремились на большой палец Святого Петра, оправленный с некоторой долей элегантности и украшенный каким-то дерзким энтузиастом несколькими из самых изящных античных камей, что я когда-либо видел; сюжеты, Леды и спящие Венеры, немного слишком языческие, как можно подумать, для пальца апостола.

Из этого драгоценного хранилища нас провели через общественный сад в большой зал, где часть коллекции Слейтцома навалена кучей, пока не будет закончена галерея для ее размещения. Было большой милостью увидеть в таком состоянии произведения, которые ее составляют, — к тому же весьма несовершенной, поскольку некоторые из лучших были в работе. Но я ни за что не пропустил бы зрелище «Избиения младенцев» Рубенса. Столь выразительные ужасы еще никогда не были перенесены на холст, и сам Молох мог бы созерцать их с удовольствием.

После обеда нас водили по церквям; и если вы так же устали от чтения моих объемных описаний, как я от постоянного повторения алтарей и реликвариев, да помилует вас Господь! Однако ваше избавление близко. Почта уходит, и завтра мы начнем восходить на скалы Тироля; но не бойтесь никаких длинных посланий с их вершин: я буду слишком занят их восхождением. Сейчас, поскольку я долго бездельничал, я стал холеным и строчу просто от избытка духа. О каких излишествах способна такая переписка, вы скоро сможете судить.

25 июля. — Шум людей, стекающихся на ярмарку, не позволил мне долго спать утром. Когда я встал, каждая улица была заполнена евреями и фокусниками, выступающими и ведущими свои торги со всей энергичной яростью немецкого языка. Огромное количество богатых товаров сверкало в лавках, пока мы проходили к воротам. Кучи фруктов и сладостей заставляли большинство бабушек и младенцев в этом месте кудахтать от счастья.

Я был очень рад совершить побег; и через час или два мы въехали в дикую местность, не похожую на окраины княжеского парка. Чуть дальше стоит группа коттеджей, где мы остановились, чтобы дать нашим лошадям хлеба, и были измучены роями мух, скорее всего, направлявшихся на Мюнхенскую ярмарку, чтобы там пировать на сахарных пирожных и носах-бутылках.

Следующая станция привела нас через холмы и долины, рощи и луга к узкой равнине, орошаемой ручьями и окруженной скалами, под которыми разбросана деревня Вольратсхаузен, состоящая из нескольких коттеджей, построенных целиком из ели, со странными галереями, нависающими над дорогой. Ничто не может быть аккуратнее столярной работы этих простых зданий, ни прочнее их конструкции; многие из них выглядели так, словно они бросили вызов потокам, низвергавшимся с гор столетие назад; и, если судить по седому виду жителей, здесь есть патриархи, которые помнят императора Людовика Баварского. Вишневые сады свисают с круч над деревней, которые, по нашему точному знанию, приносят не такие уж плохие плоды.

Освежившись их прохладным соком, мы свернули в сосновую рощу, самую высокую и цветущую, какую мы, возможно, когда-либо видели. Этим лесам, казалось, не было конца, за исключением тех мест, где встречались небольшие неровные участки травы, выеденные скотом. Всякий раз, когда мы достигали возвышенности, это было лишь для того, чтобы обнаружить новые ряды темного леса, пестрящего лугами и сверкающими ручьями. Белый клевер и множество ароматных цветов покрывают их берега; выше колышется рябина, сияющая алыми ягодами; а за ними поднимаются холмы, скалы и горы, нагроможденные друг на друга и окаймленные елями до самых вершин. Возможно, только норвежские леса равны этим по величию и протяженности. Те, что покрывают швейцарские высокогорья, редко вызывают столь обширные идеи. Там леса взбираются лишь до половины их подъемов, а затем ограничиваются снегами: здесь же их прогрессу нет границ, и горы от подножия до вершин демонстрируют богатые неразрывные массы растительности.

Пока мы осматривали этот вид, густое облако, чреватое громом, затмило прозрачность горизонта, в то время как вспышки пугали наших лошадей, чье фырканье и топот отдавались эхом в лесах. Из-за тени елей и надвигающейся бури мы проехали несколько миль почти в полной темноте. В один момент облака начали рассеиваться, и слабый проблеск обещал более ясные часы, но в следующий все было мраком и ужасом; вскоре на долину обрушился ливень, и через короткое время потоки, начав набухать, разъярились с такой силой, что их было трудно перейти вброд. Сумерки наступили как раз тогда, когда мы миновали самый страшный; затем, поднимаясь на крутой холм под горой, чьи сосны и березы шелестели от бури, мы увидели внизу маленькое озеро. Глубокая лазурная дымка окутывала его восточный берег, а низкие испарения скрывали скалы на юге; но над его западными окраинами висели несколько прозрачных облаков, остатки лучей борющегося заката, которые струились по поверхности вод и окрашивали в нежно-розовый цвет бровь зеленого мыса.

Я не мог не задержаться на берегу озера на несколько минут, пока это видение не исчезло и не смешалось с тенями ночи. Оглядевшись, я содрогнулся при виде скалистой горы, покрытой темными лесами и почти отвесной, которую нужно было обязательно преодолеть, прежде чем мы сможем прибыть в Валлерзее. Ни дома, ни даже сарая не было видно, и мы были вынуждены подняться на вершину и проникнуть в эти внушающие трепет рощи.

Большая похвала принадлежит строителям дорог через них, которые, учитывая их расположение, удивительно хороши. Каменные насыпи поддерживают проход в одних местах; а в других он вырублен с невероятным трудом в твердой скале. Буки и сосны высотой в сто футов затемняют путь своими гигантскими ветвями, распространяя холод и древесный аромат. Продвигаясь в густой тени, среди брызг потоков, и слыша их громкий рев в пропасти внизу, я едва мог не думать, что перенесен в Гранд-Шартрёз; и начал питать надежды снова увидеть Святого Бруно. Но хотя этот почтенный отец не удостоил меня явлением или снова не позвал меня из глубин лощин, он защитил своего почитателя от ночных опасностей и привел нас к берегам озера Валлерзее. Мы увидели огни, мерцающие на его берегах, которые направили нас к коттеджу, где мы отдохнули после наших трудов и вскоре были убаюканы шумом далеких вод.

26 июля. — Солнце взошло за много часов до меня, и когда я встал, оно сверкало на поверхности озера, которое простирается между лесистыми кручами, увенчанными высокими скалами и пиками. У нас была возможность созерцать это смелое собрание, пока мы ехали по берегам Меера, где он образует залив, укрытый нависающими лесами; вода, окрашенная их отражением в глубокий лазурный цвет, спокойна и безмятежна. Горы сосен и буков, поднимающиеся выше, закрывают каждый выход; и ни одна деревня или шпиль, не выглядывающие из листвы, создают идею более чем европейского уединения. Я мог бы с удовольствием провести летнюю луну в этих уединенных местах, выдолбить себе каноэ и ловить рыбу для пропитания.

С берега Валлерзее наша дорога вела нас прямо через арочные рощи, которые, кажется, никогда не нарушались топором, к вершине скалы, покрытой волчеягодником и изъеденной течением потоков в бесчисленные скалистые формы. Внизу простирался хаос разбитых скал, с высокими соснами, растущими из их расщелин, и быстрыми ручьями, спешащими между их переплетенными стволами и ветвями. До сих пор не было видно ни хижины, ни мельницы, ни моста, ни следа человеческого существования.

После нескольких часов путешествия по пустыне мы начали обнаруживать венок дыма; а вскоре и коттедж, из которого он исходил, сложенный из досок и возведенный на самом краю обрыва. Кучи колотой ели были разбросаны перед входом, на небольшом участке зелени, обглоданном козами; возле них сидел старик с седыми бакенбардами, его белые локоны были заправлены под меховую шапку. Двое или трое красивых детей, их волосы аккуратно заплетены, играли вокруг него; а молодая женщина, одетая в короткое платье и чепец, похожий на польский, выглядывала из оконца.

Я был настолько поражен экзотическим видом этой уединенной семьи, что, перейдя ручей, вскарабкался к их коттеджу и попросил немного подкрепиться. Сразу же возник спор между детьми, кто первым окажет мне услугу. Маленькая черноглазая девочка преуспела и принесла мне глиняный кувшин, полный молока, с крошками хлеба и блюдо клубники, только что собранной с берега. Я возлежал посреди своих улыбающихся хозяев и разложил свое угощение на дерне: никогда меня не могли бы обслужить с большей гостеприимной грацией. Единственное, чего мне не хватало, — это языка, чтобы выразить свою благодарность; и именно этот недостаток заставил меня покинуть их так скоро. Старик казался заметно обеспокоенным моим уходом; и его дети долго следовали за мной вниз по скалам, разговаривая на диалекте, который превосходит всякое понимание, и махая руками, чтобы сказать мне адью.

Я едва успел потерять их из виду и вернуться в свою карету, как мы въехали в сосновый лес, по всем признакам без границ, всякого возраста и фигуры; некоторые, оперённые до самой земли цветущими ветвями; другие, разложившиеся в формы, похожие на лапландских идолов. Я могу представить мало ситуаций более ужасных, чем заблудиться ночью среди этого хаоса стволов, полых ветров, свистящих среди ветвей и разбрасывающих свои шишки внизу. Даже в полдень я думал, что мы никогда не найдем дорогу назад.

Наконец, спустившись по длинной аллее, с бесконечными перспективами, открывающимися с обеих сторон, мы вышли в долину, ограниченную холмами, разделенную на приятные тенистые загоны, где паслись многие стада. Ручей течет вдоль пастбищ внизу; и, извиваясь через деревню Бойду, теряется в узком проходе среди скал и обрывов, которые поднимаются над возделанными склонами и обрамляют этот счастливый пасторальный регион. Вся равнина была в солнечном свете, небо синее, а высоты освещены, за исключением одного неровного пика со шпилями скал, по форме не очень отличающегося от видов, которые я видел на Синай, и окутанного, как та священная гора, облаками и тьмой. У подножия этой огромной массы лежит аккуратная деревушка под названием Миттенвальд, окруженная зарослями и берегами зелени, и орошаемая частыми источниками, чей вид и ропот были столь освежающими посреди знойного дня, что мы не могли думать о том, чтобы покинуть их окрестности, но оставались в Миттенвальде весь вечер.

В нашей гостинице были длинные воздушные галереи и приятный балкон, выходящий на гору. В одной из них мы обедали форелью, свежей из ручьев, и вишнями, только что сорванными из садов, которые покрывают склоны выше. Облака рассеивались, и самый верхний пик был наполовину виден, прежде чем мы закончили нашу трапезу. Каждое мгновение открывало какую-нибудь недоступную скалу или вершину, сияющую сквозь туманы и окрашенную солнцем в бледно-золотые цвета. Эти явления наполнили меня таким восторгом и таким потоком романтических ассоциаций, что я оставил стол и побежал в открытое поле за хижинами и садами, чтобы созерцать в одиночестве и поймать видение, прежде чем оно растворится. Вы, если хоть кто-то из людей способен, можете составить истинные представления об этих светящихся испарениях, плывущих над остроконечными скалами; и освещающих их при своем прохождении янтарным светом.

Когда все они увяли и потерялись в синем эфире, у меня было время оглядеться и заметить луг, на котором я стоял. Здесь клевер покрывал его поверхность; там посевы зерна; дальше — грядки трав и самые сладкие цветы. Амфитеатр холмов и скал, разбитый на множество лощин и обрывов, охраняет равнину от вторжения и открывает путь для нескольких чистых ручьев, которые, журча среди рыхлых камней и обломков, падают вниз по кручам и скрываются и успокаиваются в траве долины.

Хижина или две выглядывают из лесов, которые нависают над водопадами; а на брови холмов выше появляется серия из одиннадцати маленьких часовен, построенных единообразно. Я последовал по узкой тропинке, которая ведет к ним, по краю возвышенностей, и встретил отряд красивых крестьянок, всех по имени Анна (ибо это был день ее святой), идущих воздать свои молитвы, по отдельности, у этих аккуратных белых храмов. Были лица, которые Гверчино не погнушался бы скопировать, с косами волос, самыми мягкими и пышными, какие я когда-либо видел. Некоторые просто украсили их цветами, другие — рулонами тонкого полотна (произведенного в окрестностях), и расположили их с той степенью элегантности, которой не ожидаешь на скалах Тироля.

Прибыв, они все вместе преклонили колени у первой часовни, на ступенях, на минуту или две, прошептали короткую молитву, а затем разошлись каждая к своему храму. У каждого маленького здания теперь была своя прекрасная молящаяся, и вы можете хорошо представить, насколько такие фигуры, разбросанные по ландшафту, увеличивали его прелести. Несмотря на пылкость их обожаний (ибо временами они вздыхали и били себя в белые груди с энергией), несколько очаровательных профанных взглядов были брошены на меня, когда я проходил мимо. Не удивляйтесь, значит, если я стал новообращенным в идолопоклонство в столь милой форме и поклонялся Святой Анне на счет ее тезок.

Когда я миновал последнюю часовню, я начал слышать рев каскада в густом лесу бука и каштана, который покрывает кручи широкой расщелины в скале. Мое ухо вскоре привело меня к его входу, который был отмечен сараем, окруженным мшистыми обломками и почти скрытым кустами каперсов в полном красном цвету. Среди них я пробирался, пока, достигнув козьей тропы, она не привела меня, на краю пенящихся вод, к самым глубинам скалы, откуда исходит поток, который стремительно низвергается вниз, ударяется о выступ скал и окропляет нависающие заросли росой. Крупные капли висели на каждой ветке и сверкали на листьях, частично позолоченных лучами заходящего солнца, чьи мягкие оттенки смягчали вершины скал и распространяли покой, божественный штиль, над этим глубоким уединением, что склонило меня вообразить его краем земли и порталом какого-то другого региона существования; какого-то счастливого мира за темными сосновыми рощами, пещерами и внушающими трепет горами, где река берет свое начало! Я жадно висел над бездной, впечатленный этой идеей, и воображал, что слушаю голос, который бурлил вместе с водами; затем заглянул в бездну и напряг глаза, чтобы проникнуть в ее мрак, но все было темно и непостижимо, как будущее! Пробудившись от своего мечтания, я почувствовал, как сырость воды холодит мой лоб, и выбежал дрожащим из долины, чтобы избежать их. Более теплая атмосфера, которая царила на лугах, по которым я бродил раньше, искушала меня остаться еще на доброе время, собирая дикие гвоздики, которыми они усеяны в изобилии, и вид тимьяна, пахнущий как мирра. Пока я был так занят, смутный ропот поразил мой слух, и, повернувшись к скале, подкрепленной лесами, откуда, казалось, исходил звук, вышло стадо коз, сотни за сотнями, прыгающих вниз по кручам: затем последовали два мальчика-пастуха, резвящиеся вместе, когда они гнали своих существ; вскоре после этого появилась собака, охотящаяся за заблудшей телкой, которая замыкала шествие. Я следил за ними глазами, пока они не потерялись в изгибах долины, и слышал, как звон их колокольчиков постепенно замирал. Теперь последний румянец багрянца покинул вершину Синая, низшие горы были давно отброшены в глубокие синие тени. Деревня уже была тиха, когда я вернулся в нее, и через несколько мгновений я последовал ее примеру.

27 июля. — Мы продолжили наше путешествие в Инсбрук, через самые дикие сцены леса и гор, которые когда-либо пересекались, скалы теперь начали принимать более высокий и величественный вид и блестеть снегами. Я предлагал провести день или два в Инсбруке, посещая замок Амбрас и осматривая кабинет графа Айзенберга, обогащенный редчайшими произведениями минерального царства и полной коллекцией мотыльков и мух, свойственных Тиролю; но по моему прибытии лазурь небес и яркость солнечного света вдохновили меня непреодолимым желанием поспешить в Италию. Я был теперь слишком близок к объекту моего путешествия, чтобы откладывать обладание дольше, чем абсолютно необходимо; поэтому, бросив мимолетный взгляд на гробницу Максимилиана и бронзовые статуи тирольских графов и достойных мужей, торжественно расставленных в церкви францисканцев, немедленно отправился в путь.

Мы пересекли широкую благородную улицу, завершающуюся триумфальной аркой, и были повезены вдоль дороги к подножию горы, волнующейся полями зерна и пестрящей лесом и виноградниками, окружающими лужайки тончайшей зелени, разбросанные белыми домами, сверкающими на солнце. Поднимаясь на гору и созерцая обширный ряд перспектив подобного характера, я почти раскаялся в своем нетерпении и смотрел вниз с сожалением на купола и шпили, которые мы оставляли позади. Но быстрая смена прекрасных и романтических сцен вскоре стерла первые из моей памяти.

Наша дорога, самая гладкая в мире (хотя и вырубленная в лоне скал), своими внезапными поворотами и изгибами давала нам каждое мгновение возможности обнаруживать новые деревни и леса, поднимающиеся за лесами; зеленые пятна посреди леса, высоко над горами, и коттеджи, примостившиеся на краю мысов. Внизу, далеко в пропасти, среди хаоса сосен и обломков камня, бушует поток Инн, который наполняет страну далеко и широко постоянным ропотом. Иногда мы спускались к его кромке и переходили через высокие мосты; иногда поднимались до половины круч, пока его рев и волнение не становились из-за расстояния незначительными.

После долгого подъема, тени вечера покоились в долинах, а высокогорные снега все еще были окрашены в яркий красный цвет, мы достигли Шёнберга, деревни, вполне достойной своего названия: и затем, сумерки накрывали нас, начали спускаться. Мы могли теперь лишь слабо обнаружить противоположные горы, пронизанные серебряными ручьями, когда мы снова подошли к берегам Инна. Этот бурный поток сопровождал нас всю дорогу до Штейнаха и нарушал своим постоянным ревом тишину ночи, которая закончила половину своего курса, прежде чем мы устроились на отдых.

28 июля. — Я встал рано, чтобы вдохнуть аромат растительности, омытой дождем, который недавно прошел, и оглядевшись вокруг, не увидел ничего, кроме скал, нависающих над скалами, и скалистых берегов потока, все еще темных от тени гор. Маленькое отверстие, в котором расположен Штейнах, заканчивается мрачным проливом, едва оставляющим место для дороги и потока, который не понимает, что его сдерживают, и будет пробивать себе путь, пусть сосны растут как угодно густо, или скалы будут как угодно значительны.

Несмотря на запретный воздух этой узкой лощины, Индустрия ухитрилась оживить ее кручи жилищами, поднимать воду с помощью колеса и покрывать поверхность скал почвой. Этим способом производятся большие урожаи овса и льна, и большинство хижин имеют прилегающие сады, которые наполнены маками, кажущимися процветающими в этой выжженной ситуации.

«Urit enim lini campum seges, urit avenæ, Urunt Lethæo perfusa papavera somno.»

Чем дальше мы продвигались в лощину, тем крупнее были плантации, которые обнаруживались. С какой целью эти крикливые цветы встречают такое поощрение, у меня не было ни времени, ни языка спросить; горцы лепечут тарабарщину, непонятную даже немцам. Вероятно, из них извлекается опиум; или, возможно, если вы любите догадки, Морфей перенес свое обиталище от киммерийцев и нашел пещеру где-нибудь в глубинах этих бесконечных гор. Маки, вы знаете, в поэтических путешествиях всегда обозначают окраины его усыпляющего царства, и я не помню региона, лучше рассчитанного для невозмутимого покоя, чем узкие расщелины и овраги, которые бегут вверх среди этих скал, потерянные в испарениях, непроницаемых для солнца, и увлажненные ручьями и дождями, чьи постоянные капания внушают сонливость, которой нелегко сопротивляться. Добавьте к этим обстоятельствам колыхание сосен, с гулом пчел, ищущих свою пищу в расщелинах, и вы получите столь же сонную область, как та, в которой Спенсер и Ариосто поместили кивающее божество.

В настоящее время, должен признаться, я не прочь был бы подчиниться его империи, на несколько месяцев или лет, как бы это ни случилось, пока Европа отвлекается демонами мести и войны; пока они душат в Венеции и разрывают друг друга на части в несчастном Лондоне; пока Этна и Везувий подают признаки необычайного гнева; Америка захлебывается в своей крови; и почти каждая часть земного шара наполнена резней и опустошением. Это момент, чтобы смирить себя перед Богом Сна; умолять его открыть свои смутные порталы; и допустить нас в покой его уединенного королевства. Если вы склонны стать просителем, поспешите в Тироль, и мы будем искать вместе по горам, пересекать маковые луга и заглядывать в каждую расщелину и трещину, которая исключает дневной свет, в надеждах обнаружить особняк покоя. Затем, когда мы найдем этот уголок (или я думаю, наш поиск будет успешным), Морфей даст нам одобряющий кивок и поманит нас в тишине на кушетку, где, вскоре убаюканные ропотом места, мы погрузимся в забвение и спокойствие. Но мы можем так же хорошо держать глаза открытыми в настоящее время, пока не сделаем это важное открытие, и посмотреть на прекрасную страну вокруг Бриксена, куда я прибыл в прохладе вечера и вдохнул свежесть сада, непосредственно под моим окном. Дрозды, щебечущие среди его теней, приветствовали меня, в момент, когда я проснулся на следующее утро.

29 июля. — Мы продолжили путь через плодородные горы в Больцано. Здесь впервые я заметил скалы, разрезанные на террасы, густо засаженные дынями и индийской кукурузой; сады фиговых деревьев и гранатов, свисающие над стенами, усыпанными фруктами; посреди них, маленькая приятная хижина, затененная кипарисами. Вечером мы заметили несколько дальнейших признаков приближающейся Италии; и после заката Адидже, катящий свой полный прилив между обрывами, которые выглядели ужасающе в сумерках. Мириады светлячков сверкали среди кустарников на берегу. Я проследил курс этих экзотических насекомых по их синему свету, то поднимающемуся к вершинам деревьев, то опускающемуся к земле и ассоциирующемуся с вульгарными светляками. У нас было достаточно возможностей заметить их прогресс, так как мы путешествовали всю ночь; таково было мое нетерпение достичь обетованной земли!

Утро забрезжило как раз тогда, когда мы увидели Трент смутно перед нами. Я поспал несколько часов, затем отправился снова (30 июля), после того как жара в некоторой степени спала, и оставив Берджине, где крестьяне пировали перед своими дверями, в своих праздничных нарядах, с красными гвоздиками, воткнутыми в уши вместо колец, и их шеи, окруженные кораллом того же цвета, мы прошли через лесистую долину к берегам озера, наполненного чистейшей и самой прозрачной водой, которая теряется в тенистых бухтах, среди холмов, облаченных в зелень от их оснований до их вершин.

Берега представляют собой один непрерывный кустарник, перемежающийся узлами лиственниц и стройных миндалей, вырывающихся из подлеска. Карниз скалы проходит вокруг всего, за исключением мест, где деревья спускаются к самой кромке и окунают свои ветви в воду.

Было пять часов, когда я поймал вид этого неожиданного озера, и вечерние тени растянулись почти поперек него. Получив очень быстрый подъем, мы посмотрели вниз на его безмятежную грудь и увидели несколько воздушных пиков, поднимающихся над хохлатой листвой рощ вокруг. Я оставил созерцание их с сожалением и, через несколько часов, прибыл в Борго-ди-Вольсугано, сцены озера все еще присутствуют перед глазом моей фантазии.

31 июля. — Мое сердце билось быстро, когда я увидел несколько холмов, не очень далеких, которые, как мне сказали, лежали в Венецианском государстве, и я думал, что век, по крайней мере, прошел, прежде чем мы проходили их основание. Дорога никогда не была сформирована, чтобы радовать нетерпеливого путешественника; рыхлая галька и катящиеся камни делают ее, в высшей степени, утомительной и тряской. Я не пощадил бы своих проклятий, если бы она не пересекала живописную долину, заросшую можжевельником и усеянную обломками скалы, низвергнутыми, давно, с окружающих возвышенностей, цветущую цикламенами.

Я вскарабкался на несколько таких утесов,

«fra gli odoriferi ginepri»,

чтобы собрать цветы, о которых только что упомянул, и обнаружил, что они источают восхитительный аромат. Фритилларии и великолепнейшие насекомые, многих из которых я здесь заметил впервые, порхали вокруг, расправляя крылья на солнце. Невозможно описать их количество, равно как и их причудливо разнообразную окраску. У меня не хватило духу погубить их счастье, развеять их яркое оперение и навсегда вырвать из царства света и цветов. Будь я менее сострадателен, я снискал бы признание у того почтенного корпуса мучителей бабочек и, возможно, обогатил бы их кабинеты какими-нибудь неведомыми пленниками. Однако я оставил их впитывать небесную росу, в свободном владении их природными правами, и, сменив лошадей в Тремолано, наконец въехал в столь желанную мною Италию.

Перевал скалист и внушителен, охраняется крепостью (Ковало), принадлежащей императрице-королеве, и, надо полагать, пригоден лишь для обитания ее орлов. В эту возвышенную твердыню можно попасть лишь с помощью веревки, спускаемой на много саженей солдатами, которые живут в логовах и пещерах, служащих также арсеналами и пороховыми погребами; в их тайны я не стал вникать, ибо подход к ним был слишком уж воздушным для моего земного естества. Черный пар, окутывающий вход, довершал ужас этой картины, которую я никогда не забуду.

На протяжении двух или трех лье местность оставалась почти такой же: почти отвесные скалы по обе стороны, а внизу пенится и грохочет Брента. Дальше скалы начали покрываться виноградниками и садами. То тут, то там появлялся домик, затененный шелковицами, и мы часто обнаруживали на берегах реки ряды белых зданий с дворами и навесами, под которыми множество людей было занято производством шелка. По мере нашего продвижения поток постепенно расширялся, а скалы отступали; леса встречались чаще, а домики стояли гуще.

Около пяти часов вечера мы покинули край утесов и обрывов, туманов и водопадов и въехали в плодородную область Бассано. Теперь я созерцал оливковые рощи и виноград, оплетающий вершины высочайших вязов; гранатовые деревья в каждом саду и вазы с цитронами и апельсинами почти перед каждой дверью. Мягкость и прозрачность воздуха вскоре подсказали мне, что я прибыл в более счастливые края, и я почувствовал, как радость и новизна разливаются по моим жилам при виде этой улыбающейся земли рощ и зелени, раскинувшейся передо мной. Несколько мрачных испарений, которые я едва ли могу назвать облаками, застыли на краях пейзажа, и сквозь них солнце бросало косой и влажный луч. Крестьяне возвращались домой с возделанных холмов и хлебных полей, напевая на ходу и перекликаясь друг с другом через холмы, в то время как женщины доили коз перед калитками домиков и готовили свою деревенскую снедь.

Я оставил их наслаждаться этим и вскоре увидел древние крепостные валы и кипарисы Бассано, чей классический облик напомнил о былых временах и в точности соответствовал тем представлениям об итальянских постройках, которые я себе рисовал. Хотя город окружен стенами и башнями, ни солдаты, ни таможенники не выскакивают из своих укрытий, чтобы допрашивать и беспокоить усталого путника, ибо таковы блага Венецианского государства, по крайней мере провинций Террафермы, что в них, полагаю, насчитывается не более четырех полков. Истрия, Далмация и морские границы охраняются более грозно, поскольку они, как вы знаете, соприкасаются с усами Турецкой империи.

Проехав под дорическими воротами, мы пересекли основную часть города по пути к нашей локанде, приятно расположенной и выходящей на ровную лужайку, где люди гуляют и едят мороженое при лунном свете. Справа — францисканская церковь и монастырь, наполовину скрытые в религиозном сумраке сосен и кипарисов; слева — перспектива стен и башен, поднимающихся с дерна и отмечающих его, когда я прибыл, длинными тенями; впереди, где заканчивается лужайка, луг, лес и сад тянутся прямо к подножию гор.

С наступлением сумерек это прекрасное место заполнилось людьми, сидевшими кружками на траве, освежавшимися прохладительными напитками или отдыхавшими на берегу под башнями. Они выглядели такими свободными и счастливыми, что мне захотелось познакомиться с ними, и благодаря любезности одного венецианца (который, будучи совершенно незнакомым человеком, оказал мне самые привлекательные знаки внимания) я был представлен группе главных жителей. Наш разговор закончился обещанием встретиться на следующий вечер в загородном доме примерно в лье от Бассано, а затем вернуться вместе и петь во славу Паккьеротти, их кумира, как и моего.

Вы не можете себе представить, какое удовольствие мы взаимно находили в том, что принадлежим к одной вере и верим в одного певца; и вы не можете вообразить, какие эффекты это музыкальное божество произвело в Падуе, где он выступал несколько лет назад и привел свою аудиторию в такой восторг, что они не сразу пришли в себя. Одна дама, в частности, знатная особа, упала в обморок, как только уловила патетические акценты его голоса, и была близка к тому, чтобы умереть мученицей его мелодии. Ла Контесса Роберти, которая поет с самым истинным вкусом, подробно рассказала мне об этом деле. «Egli ha fatto veramente un fanatismo a Padua», — было ее выражение. Я заверил ее, что в Англии мы также не лишены идолопоклонства по отношению к нему, но что в этом, как и в других статьях веры, есть много отвратительных еретиков.

1 августа. — Все утро никто, кто мог этого избежать, не шевелился. Те, кто был так активен и оживлен накануне вечером, теперь вяло растянулись на своих кушетках. Будучи в столь же праздном настроении, я сел и написал часть этого сновидческого послания; затем пировал инжиром и дынями; потом забрался в тень кипариса и дремал до вечера, просыпаясь лишь для того, чтобы пообедать и съесть немного мороженого.

Солнце быстро склонялось к закату, и я поспешил на встречу в Мозоленте (так называется вилла), расположенную на зеленом холме, окруженном другими, столь же прекрасными, и состоящую из трех легких павильонов, соединенных портиками: точно таких, какими мы восхищаемся в сказочных сценах оперы. Огромная лестница ведет к вершине, где синьора Роберти и ее друзья приняли меня с грацией и вежливостью, которые навсегда останутся в моей памяти. Мы бродили по всем комнатам этого приятного здания, отличающегося воздушностью и простотой. Пол, инкрустированный составом, столь же прохладным и отполированным, как мрамор; окна, двери и балконы, украшенные посеребренным железом, открывающие виды на луга и леса, простирающиеся до берегов Адриатики; шпили и кипарисы, возвышающиеся над равнинами; и туманные горы за Падуей, разнообразящие простор, — все вместе образует пейзаж, который изящное воображение Горизонти никогда не превосходило. За виллой открывается нагромождение холмов в разнообразных формах, с впадинами и лощинами между ними, усеянными лиственными деревьями и виноградными лозами, свисающими непрерывными гирляндами.

Я смотрел на этот сельский вид, пока он не померк в сумерках; затем, вернувшись в Бассано, направился в освещенный зал и имел счастье слышать, как ла синьора Роберти поет ту самую арию, которая вызвала такой восторг в Падуе. Как только она закончила, и я больше не мог слышать те волнующие звуки, которые держали меня в молчании и почти без дыхания несколько мгновений, оркестр из различных инструментов, расположившийся на открытой улице, начал живую симфонию, которая восхитила бы меня в любое другое время; но теперь я желал, чтобы они были за тысячу лье отсюда, столь меланхоличное впечатление оставила в моей душе ария, которую я слушал.

В полночь я попрощался со своими любезными хозяевами, которые как раз собирались в Падую. Они осыпали меня тысячей добрых приглашений, и я надеюсь в какой-нибудь будущий день принять их.

2 августа. — Наш путь в Венецию пролегал по извилистым дорогам среди пестрых равнин, которые я осматривал из Мозоленте; и после обеда в Тревизо мы за два с половиной часа добрались до Местре, проезжая мимо величественных вилл и садов, населенных статуями. Погрузив багаж в последнем из упомянутых мест, мы сели в гондолу, чье плавное движение было весьма приятно после тряски в карете. Растянувшись под навесом, я наслаждался в свое удовольствие свежестью ветров и видом вод. Мы вскоре выбрались из канала Местре, который заканчивается островом с кельей, посвященной Святой Деве, выглядывающей из зарослей, откуда вздымаются два высоких кипариса. Ее колокола звенели, когда мы проплывали мимо и бросали несколько паоли в сеть, привязанную к концу шеста, протянутого к нам для этой цели.

Как только мы обогнули мыс этого крошечного острова, перед нашим взором открылась лазурная гладь моря, из недр которой поднимались купола и башни Венеции. Теперь мы начали различать Мурано, Сан-Микеле, Сан-Джорджо-ин-Альга и несколько других островов, отделенных от главного скопления, которые я приветствовал как старых знакомых; бесчисленные гравюры и рисунки давно сделали их очертания привычными. Все еще скользя вперед, пока солнце бросало свои последние отблески на волны и окрашивало в красный цвет различные башни, мы ежеминутно различали какую-нибудь новую церковь или дворец в городе, залитые вечерними лучами и отражающиеся со всем своим сиянием красок от поверхности вод.

Воздух был неподвижен; небо безоблачно; слабый ветер, едва дышащий над пучиной, слегка гнал ее поверхность к ступеням часовни на острове Сан-Секондо и развевал вуаль перед ее порталом, когда мы проплывали мимо и огибали стены ее сада, нависающие над водой, с инжирными деревьями и итальянскими соснами на вершине. Монастырь открывается сквозь их ветви, построенный в стиле, несколько напоминающем мавританский, и на одном уровне с морем, за исключением тех мест, где находится сад.

Здесь размышление может предаваться своим грезам посреди волн и гулять в монастырских двориках, где звучит лишь шепот сосен. Я проезжал мимо этого освященного места вскоре после заката, когда дневной свет угасал на западе, а далекие леса Фузины терялись в дымке горизонта.

Мы уже приближались к городу, и приглушенный гул начал нарушать вечернюю тишину; гондолы постоянно проплывали мимо, и вход в канал Реджо со всей его суетой и шумом лежал перед нами. Наши гондольеры с большим мастерством повернули сквозь толпу лодок и барж, преграждавших путь, и плавно поплыли вдоль широкой мостовой, заполненной людьми в самых разных нарядах и всех национальностей.

Оставив позади Палаццо Пезаро, благородное сооружение с двумя рядами аркад и великолепным рустом, мы вскоре высадились перед «Леон Бьянко», который, будучи расположенным в одной из самых широких частей Гранд-канала, открывает вид на поразительное собрание зданий. У меня нет слов, чтобы описать разнообразие колонн, фронтонов, молдингов и карнизов, одни греческие, другие сарацинские, которые украшают эти здания, о которых карандаш Каналетто дает столь совершенное представление, что всякое словесное описание становится излишним. В одном конце этой грандиозной перспективы виден Риальто; изгиб канала скрывает другой.

Комнаты нашего отеля так же просторны и жизнерадостны, как я мог пожелать; высокий зал, или, скорее, галерея, расписанная гротесками в очень хорошем стиле, идеально чистая, с полом из упомянутого выше лепного состава, разделяет дом и пропускает освежающий поток воздуха. Несколько окон под потолком выходят в это огромное помещение, которое служит вместо двора и становится совершенно светлым благодаря застекленной аркаде, открытой навстречу бризам. Через нее я прошел на балкон, который нависает над каналом и обвит растениями, образующими зеленые гирлянды, исходящие из двух больших ваз с апельсиновыми деревьями, помещенных по краям. Здесь я устроился, чтобы насладиться прохладой и наблюдать, насколько позволяли сумерки, за разнообразием фигур, проносящихся в своих гондолах.

С приближением ночи бесчисленные свечи мерцали сквозь навесы перед окнами. У каждой лодки был свой фонарь, и гондолы, быстро двигавшиеся вдоль, оставляли за собой следы света, которые мерцали и играли на воде. Я смотрел на эти танцующие огни, когда звуки музыки донеслись по каналам, и по мере того, как они становились все громче и громче, освещенная баржа, полная музыкантов, вышла из Риальто и, остановившись под одним из дворцов, начала серенаду, которая была шумной и прервала все разговоры в галереях и портиках; пока, медленно отплывая, она не затихла. Гондольеры, подхватывая мелодию, имитировали ее каденции, и им отвечали другие вдалеке, чьи голоса, отраженные аркой моста, приобретали жалобный и интересный тон. Я удалился на покой, полный этого звука; и долго после того, как я уснул, мелодия, казалось, вибрировала у меня в ушах.

3 августа. — Не было и пяти часов, как я был разбужен громким шумом голосов и плеском воды под моим балконом. Выглянув наружу, я увидел Гранд-канал, настолько полностью покрытый фруктами и овощами на плотах и баржах, что я едва мог различить волну. Грузы винограда, персиков и дынь прибывали и исчезали в одно мгновение, ибо каждое судно было в движении; а толпы покупателей, спешащих от лодки к лодке, образовывали одну из самых живых картин, какие только можно вообразить. Среди множества я заметил немало тех, чья одежда и манеры выдавали нечто выше обычного ранга; и, наведя справки, я узнал, что это благородные венецианцы, только что вернувшиеся из своих казино и встретившиеся, чтобы освежиться фруктами, прежде чем удалиться спать на день.

Пока я наблюдал за ними, солнце начало окрашивать балюстрады дворцов, и чистый бодрящий утренний воздух поманил меня наружу; я раздобыл гондолу, запасся хлебом и виноградом и был отвезен под Риальто, вниз по Гранд-каналу, к мраморным ступеням Санта-Мария-делла-Салюте, воздвигнутой Сенатом во исполнение обета Святой Деве, которая отвела страшную эпидемию в 1630 году. Я смотрел, восхищенный ее великолепным фасадом и куполом, оттененным ясным голубым небом. Критиковать колонны или фронтоны различных фасадов было бы пустой тратой времени, поскольку один взгляд на самый неудачный вид, который был с них снят, дает гораздо лучшее представление, чем самое тщательное описание. Великий бронзовый портал открылся, пока я стоял на ступенях, ведущих к нему, и открыл интерьер купола, где я предавался одиночеству; не было видно ни души, кроме старого священника, который поправлял лампы и бормотал молитву перед главным алтарем, все еще окутанным тенями. Солнечные лучи начали бить в окна купола как раз в тот момент, когда я покинул церковь и был перевезен через волны к просторной платформе перед Сан-Джорджо-Маджоре, безусловно, самым совершенным и красивым зданием, которое когда-либо видели мои глаза.

Когда мой первый восторг немного утих, и я изучил изящный дизайн каждого отдельного украшения и соединил в своем уме верную пропорцию и грандиозный эффект целого, я вонзил свой зонтик в край моря и, откинувшись в его тени, свесив ноги над водой, созерцал огромный ряд дворцов, портиков, башен, открывающихся со всех сторон и уходящих за пределы видимости. Резиденция дожа и высокие колонны у входа на площадь Святого Марка образуют, вместе с аркадами публичной библиотеки, высоким Кампаниле и куполами герцогской церкви, одну из самых поразительных групп зданий, которыми может похвастаться искусство. Созерцать одним взглядом эти величественные сооружения, столь прославленные в летописях прошлых веков, перед которыми в процветающие времена республики высаживалось столько доблестных вождей и принцев, нагруженных добычей разных народов, было зрелищем, которого я долго и страстно желал. Я думал о днях Фридриха Барбароссы, глядя вверх на площадь Святого Марка, по которой он маршировал в торжественной процессии, чтобы броситься к ногам Александра III и принести запоздалую дань уважения преемнику Святого Петра. Здесь больше не было тех великолепных флотов, которые сопровождали его шествие; единственная галеаса была всем, что я видел, на якоре напротив дворца дожа и окруженная толпами гондол, чьи черные оттенки резко контрастировали с ее киноварными веслами и блестящими украшениями. Разношерстная толпа постоянно перемещалась с одной стороны площади на другую; в то время как сенаторы и магистраты в длинных черных мантиях уже прибывали, чтобы занять свои соответствующие должности.

Я созерцал оживленную сцену со своей мирной платформы, где ничто не шевелилось, кроме престарелых богомольцев, ползущих к своим молитвам; и, пока я оставался таким спокойным и безмятежным, я слышал далекий гул и шум города. К счастью, полоса волн катилась между мной и его суматохой; так что я ел свой виноград и читал Метастазио, не потревоженный назойливостью или любопытством. Когда солнце стало слишком сильным, я вошел в неф и аплодировал гению Палладио.

После того как я полюбовался мастерской структурой крыши и легкостью ее арок, мои глаза естественно устремились к полу из белого и красноватого мрамора, отполированному и отражающему, как зеркало, колонны, которые поднимаются из него. По нему я прошел к двери, которая впустила меня в главный четырехугольник монастыря, окруженный клуатром, поддерживаемым ионическими колоннами, прекрасно пропорциональными. Лестница открывается во двор, украшенный балюстрадами и пьедесталами, изваянными с истинно греческой элегантностью. Это привело меня в трапезную, где шедевр Паоло Веронезе, изображающий брак в Кане Галилейской, был первым объектом, который предстал перед взором. Я никогда не видел такой роскошной группы свадебных одежд; там есть все разнообразие складок и плиссировок, которое только можно вообразить. Позы и выражения лиц более однообразны, и гости кажутся очень благовоспитанными, приличными людьми, хорошо привыкшими к моде своего времени и привыкшими к чудесам.

Изучив этот фиктивный пир, я бросил взгляд на длинный ряд столов, накрытых весьма превосходными реалиями, которые монахи собирались поглощать с энергией, если судить по их внешнему виду. Эти сыны покаяния и умерщвления плоти владеют одним из самых просторных островов всего скопления, княжеским жилищем с садами и открытыми портиками, которые поглощают каждое дуновение воздуха; и что немало добавляет к прелести их обители, так это свобода совершать экскурсии оттуда, когда им заблагорассудится.

Республика, мудро ревнивая к церковному влиянию, смотрит сквозь пальцы на эти забавные прогулки и, поощряя свободу монахов и церковников, предотвращает их появление слишком священными и важными в глазах народа, который имеет частые доказательства того, что они — лишь плоть и кровь, причем самого хрупкого состава. Если бы остальная Италия была того же мнения и извлекла столько же пользы из максим фра Паоло, некоторые из ее прекраснейших полей не лежали бы в этот момент необработанными, и ее древний дух мог бы возродиться. Однако я едва ли думаю, что момент далек, когда она заявит о своих естественных прерогативах, проснется от своего низкого сна и оглянется на тиару со всем ее сонмом праздных страхов и пугающих призраков как на порождение болезненного сна. Едва ли какой-либо суверен поддерживает дольше эту тщетную иллюзию, кроме старухи из Венгрии, и как только ее тусклые глаза закроются, мы, вероятно, станем свидетелями великих событий.

Полный пророчеств и предчувствий, я медленно вышел из клуатров; и, добравшись до своей гондолы, прибыл, сам не знаю как, к лестницам, ведущим к Реденторе, сооружению столь простому и элегантному, что я подумал, будто вхожу в античный храм, и огляделся в поисках статуи бога Дельф или другого грациозного божества. Огромное бронзовое распятие вскоре вернуло меня в настоящее время.

Очарование было таким образом развеяно, и я начал замечать фигуры скорбных мучеников, выглядывающих из ниш вокруг, и кустистые бороды монахов-капуцинов, шевелящиеся перед алтарями. Эти добрые отцы украсили свою церковь, согласно обычаю, апельсиновыми и цитронными деревьями, помещенными между пилястрами аркад; и, кажется, на великие праздники они превращают всю церковь в беседку, усыпают пол листьями и украшают купол цветами.

Я оставил их занятыми своими растениями и молитвами. Был полдень, и я попросил отвезти меня на какой-нибудь лесистый остров, где я мог бы пообедать в тени и спокойствии. Мои гондольеры рванули в одно мгновение; но, хотя они двигались с очень большой скоростью, я хотел лететь быстрее и, пересев в баркас с шестью веслами, помчался по водам, вскоре оставив Дзекку и Сан-Марко позади; и, вырвавшись на просторы сияющего моря, видел, как башня за башней и остров за островом проносятся мимо меня. Бледно-зеленый свет бежал вдоль берегов далекого континента, чьи горы, казалось, улавливали движение моей лодки и летели с такой же быстротой.

У меня было не так много времени, чтобы созерцать прекрасные эффекты на водах — изумрудные и пурпурные оттенки, которые мерцали вдоль их поверхности. Наш нос с пеной ударился о стены картезианского сада, прежде чем я вспомнил, где нахожусь, или смог внимательно оглядеться вокруг. Получив разрешение, я вошел в это прохладное уединение и, раздвинув руками ветви инжирных деревьев и гранатов, оказался под древним лавром, возле которого несколько высоких сосен поднимались навстречу бризам. Я слушал разговор, который они вели с ветром, только что прилетевшим из Греции и нагруженным, насколько я мог понять этот воздушный язык, множеством нежных воспоминаний от их родственников с горы Ида.

Я отдыхал среди лавровых листьев, обвеваемый постоянным ветерком, пока отцы не соизволили прислать мне немного провизии с корзиной фруктов и вина. Двое из них прислуживали мне и задавали десять тысяч вопросов о лорде Джордже Гордоне и американской войне. Я, будучи глубоко погруженным в беседу с ветрами и воображая, что слышу, как эти быстрые путешественники рассказывают свои приключения, желал своим дознавателям оказаться в чистилище и притворился, что не знаю итальянского языка. Это обстоятельство избавило меня от трудностей и обеспечило долгий интервал покоя.

Шелест сосен имел тот же эффект, что и ропот других старых рассказчиков, и я спал, не потревоженный, пока люди снаружи, в лодке (которые, смею сказать, немало удивлялись, куда, черт возьми, я делся внутри), не начали своего рода хор по частям, полный такой жалобной модуляции, что я все еще думал, будто нахожусь под влиянием сна, и, наполовину в этом мире, наполовину в другом, верил, подобно героям Фингала, что уловил музыку духов холма.

Когда я полностью убедился в реальности этих звуков, я направился к берегу, откуда они исходили: зеркальное море лежало передо мной; ни один порыв ветра не рябил простор; каждое дыхание утихло, и я наблюдал, как солнце садится во всем своем священном спокойствии. Вы испытали ощущения, которые внушает этот момент; представьте, какими они должны быть в такой сцене, да еще в сопровождении мелодии, столь простой и патетической. Я сел в свою лодку и, вместо того чтобы поощрять рвение гондольеров, попросил их умерить пыл и лениво грести домой. Они подчинились, и мы были почти час в пути, достигнув платформы перед герцогским дворцом, заполненной, как обычно, множеством народов. Я на мгновение смешался с толпой; затем направил свои шаги к великой мечети — я должен сказать, церкви Святого Марка; но, право, ее купола, тонкие шпили и полукруглые арки имеют столь восточный вид, что извиняют это название. Я на мгновение взглянул на четырех величественных коней из бронзы и золота, которые украшают главный портал, а затем охватил одним взглядом всю площадь с ее башнями и штандартами. Столь благородное собрание никогда не представало моим глазам. Я завидовал удаче Петрарки, который описывает в одном из своих писем турнир, состоявшийся на этом княжеском пространстве.

Много праздников было здесь отпраздновано. Когда Генрих III покинул Польшу, чтобы взойти на трон Франции, он проезжал через Венецию и застал республику, ожидающую его на их знаменитой площади, которая с помощью навеса, натянутого от балюстрад противоположных дворцов, была превращена в огромный салон, сверкающий искусственными звездами и устланный богатейшими коврами Востока. Какая великолепная идея! Древние римляне в зените могущества и роскоши никогда не задумывали ничего большего. Именно им венецианцы обязаны этой подсказкой, поскольку мы читаем о том, что Колизей и театр Помпея иногда покрывались прозрачным холстом, чтобы защитить зрителей от жары или внезапного дождя и окрасить сцену в мягкие приятные цвета, подобные оттенкам заходящего солнца.

Насладившись общей перспективой площади, я начал вникать в детали и рассматривать бронзовые пьедесталы трех штандартов перед великой церковью, спроектированные Сансовино в истинном духе античности и покрытые рельефами, одновременно смелыми и элегантными. Именно этому знаменитому архитектору мы обязаны величественным фасадом Прокураций Нуове, который образует одну сторону площади и представляет собой непрерывный ряд аркад и изысканно выполненных мраморных колонн. Напротив этого великолепного ряда появляется другая линия дворцов, чья архитектура, хотя и далека от греческой чистоты Сансовино, внушает почтение и завершает пышность вида.

Есть что-то странное и необычное в башне, которая возвышается отдельно от гладкой мостовой площади, немного левее, если стоять перед главным входом в собор Святого Марка. Дизайн довольно варварский и заканчивается неуклюжими и тяжелыми пирамидами; однако, несмотря на эти недостатки, она поразила меня благоговением. Красивое здание под названием Лоджетта, которое служит караульным помещением во время созыва большого совета, украшает ее основание. Ничто не может быть более обогащенным, более законченным, чем это сооружение; которое, хотя и далеко не миниатюрное, в некотором роде теряется у подножия Кампаниле. Эта огромная масса, кажется, обещает очень долгую жизнь и, вероятно, донесет славу Святого Марка и его Льва до самого позднего потомства. Оба появляются в большом величии ближе к ее вершине и не имеют ничего выше, кроме архангела, примостившегося на самом верхнем шпиле и указывающего в небеса. Сумерки помешали мне заметить различные скульптуры, которыми переполнена Лоджетта.

Пересекая обширное пространство между этим элегантным зданием и герцогским дворцом, я прошел через лабиринт колонн и вошел в главный двор, от которого в столь поздний час был виден лишь великий контур. Два бронзовых резервуара, богатых скульптурной листвой, разнообразят площадь. Впереди открывается великолепная лестница, по которой сенаторы поднимаются через обширные и торжественные коридоры, ведущие в интерьер здания. Колоссальные статуи Марса и Нептуна охраняют вход и дали название «scala dei geganti» ступеням внизу, на которые я поднялся не без уважения; и, опираясь на балюстрады, сделанные, как и остальная часть здания, из редчайшего мрамора, поклонился божествам-покровителям.

Мои молитвы были вскоре прерваны одним из сбирров, или офицеров полиции, которые занимают свои посты после заката перед аллеями дворца и которые сказали мне, что ворота вот-вот будут закрыты. Поэтому, поспешно спустившись по ступеням, я оставил половину своих обетов невыполненными, а миллион изящных скульптур — неисследованными; ибо каждый пилястр, каждый фриз, каждый антаблемент инкрустирован порфиром, верде антико или другим любопытным мрамором, вырезанным в столь же гротескные венки и молдинги, какими мы восхищаемся в лоджиях Рафаэля. Различные порталы, странные выступы, длина клуатров; короче говоря, благородная нерегулярность этих императорских груд восхитила меня сверх всякой меры; и мне было жаль, что пришлось покинуть их так скоро, особенно потому, что сумерки, которые летучие мыши и совы любят не больше меня, расширяли каждый портик, удлиняли каждую колоннаду и увеличивали размеры всего целого, как того желало воображение. Эта способность имела бы полный простор, если бы я остался еще на час. Луна тогда блеснула бы на гигантских формах Марса и Нептуна и обнаружила бы статуи древних героев, выходящих из мрака своих ниш.

Такое интересное собрание объектов, такие царственные декорации, с мыслью, что половина их украшений когда-то способствовала декору Афин, перенесли меня за пределы самого себя. Сбирры сочли меня сумасшедшим. Достаточно верно, я гордо расхаживал, как актер в древней греческой трагедии, воздевая руки к освященным храмам и изображениям вокруг, ожидая ответа своего сопровождающего хора и декламируя первые стихи «Царя Эдипа».

Эти приступы энтузиазма едва утихли, когда я вышел из ворот дворца на большую площадь, которая получила слабый отблеск от своих казино и дворцов, только начинающих освещаться и становиться местом развлечений и рассеяния. Множество людей гуляли группами по мостовой; некоторые искали тени портиков со своими фаворитами; другие были серьезно заняты разговорами и наполняли веселые освещенные апартаменты, куда они стекались пить кофе и сорбет, смехом и весельем. Бездумный головокружительный восторг преобладал; ибо в этот час любое подобие сдержанности кажется совершенно неуместным; и как бы торжественно ни выглядел магистрат или сенатор днем, ночью он откладывает парик, мантию и важность, чтобы спать вместе, бродит, интригуя, в своей гондоле, берет под руку правящую султаншу и так бродит по полгорода, который становится все веселее и веселее по мере того, как день склоняется к закату.

Многие из благородных венецианцев имеют небольшой набор апартаментов в каком-нибудь отдаленном уголке, недалеко от главной площади, о которых их семьи совершенно не подозревают. В них они прокрадываются в сумерках и пируют, не потревоженные, с компаньонами своих удовольствий. Сама ревность не может обнаружить аллеи, извилистые проходы, неожиданные двери, через которые доступны эти убежища. Многие несчастные любовники, чья возлюбленная внезапно исчезает с каким-нибудь удачливым соперником, тщетно искали ее притоны. Сами гондольеры, хотя и главные устроители интриг, почти никогда не знакомы с этими внутренними кабинетами. Когда галантный кавалер хочет продолжить свои приключения с тайной, он гребет к площади, приказывает своей лодке ждать, встречает свою богиню в толпе и исчезает от всех взоров. Конечно, Венеция — город во вселенной, лучше всего приспособленный для того, чтобы дать простор наблюдениям дьявола на двух палках. Какое разнообразие тайников открыл бы один удар его костыля!

Пока высшие ранги утешались в своих казино, чернь собиралась кучками вокруг бродячих артистов и скоморохов, поющих и кривляющихся посреди площади. Я заметил большое количество восточных людей в толпе и слышал турецкое и арабское бормотание в каждом углу. Там преобладал славянский диалект; там какой-то греческий жаргон, почти непонятный. Если бы церковь Святого Марка была чудесной башней, а ее площадь — главной площадью города Вавилона, едва ли могло бы быть большее смешение языков.

Новизна сцены доставила мне немалую долю развлечения, и я бродил от группы к группе, от одного странного экзота к другому, задавая и отвечая на бесчисленные нелепые вопросы и решая политику Лондона и Константинополя почти на одном дыхании. В этот миг я оказался в кругу серьезных армянских священников и ювелиров; в следующий — среди греков и далматинцев, которые обращались ко мне с самыми гладкими комплиментами и доказывали, что их репутация гибкости и ловкости не была необоснованной.

Я вступал в грандиозный сумбурный разговор с какими-то русскими графами или князьями, или кем угодно, только что высадившимися с карликами, лакеями и гувернерами и глазеющими, как и я, по сторонам, когда прибыла мадам де Р., которой я имел счастье быть рекомендованным. Она очень любезно представила меня некоторым из самых выдающихся венецианских семейств в их большом казино, которое выходит на площадь и состоит из пяти или шести комнат, обставленных в веселом легкомысленном вкусе, ни богатом, ни элегантном, где было много света и много дам, небрежно одетых, с волосами, свободно спадающими вокруг них, и бесчисленными приключениями, написанными в их глазах. Джентльмены развалились на диванах или слонялись по апартаментам.

Все собрание казалось на грани зевоты, пока не разнесли кофе. Этот магический напиток распространил временное оживление; и на мгновение или два разговор двигался с долей приятной экстравагантности; но вспышка вскоре рассеялась, и не осталось ничего, кроме карт и глупости.

В интервалах между тасованием и раздачей некоторые обсуждали дела большого совета с меньшей сдержанностью, чем я ожидал; и двое или трое из них задавали слабые вопросы о недавних беспорядках в Лондоне: столько же, однако, из-за лени и забывчивости, я должен предположить, сколько из-за какого-либо политического мотива, ибо я не верю во все те мудрые истории, которые распространяли некоторые путешественники о венецианской тонкости и глубоком молчании. Они могли царить в темные периоды республики, но в этот момент вуаль разорвана в пятидесяти местах; и без всякой удивительной проницательности дебаты сената обнаруживаемы. Бесспорно, было время, когда общество было сильно разделено и между дворянами существовало мало общения, секреты неизменно сохранялись; но с момента основания казино, которыми правят дамы, где болтовня и сплетни идут вечно, кто может сохранить строгую молчаливость по любому предмету во вселенной? Был час ночи, прежде чем все гости собрались, и я покинул их в три, все еще грезящих над своим кофе и карточными столами. Трьез — их любимая игра: uno, due, tre, quatro, cinque, fante, cavallo повторяются вечно; апартаменты не отзывались никаким другим звуком.

Никакие живые люди не могли бы вынести такой монотонности; однако мне говорили, что венецианцы удивительно энергичны и так стремятся к развлечениям, что едва позволяют себе какой-либо сон. Некоторые, например, после декламации в Сенате, часовой прогулки по площади и суеты из одного казино в другое до рассвета, садятся в гондолу, переплывают лагуны, берут почтовую карету до Местре или Фузины и трясутся по скалистым мостовым до Тревизо, завтракают наспех и гремят обратно, как будто черт был кучером: к одиннадцати часам компания возвращается в Венецию, надевает мантию и парик и идет в совет.

Это может быть очень правдой, и все же я никогда не буду приводить венецианцев в качестве примеров живости. Их нервы, расстроенные болезнью и последствиями ранних разгулов, препятствуют всякому живому потоку духа на его пути и позволяют в лучшем случае лишь несколько мгновений ложной и лихорадочной активности. Приближение отдыха, оттесненное чрезмерным употреблением кофе, делает их также слабыми и вялыми, а легкость перемещения с места на место в гондоле немало добавляет к их лени. Короче говоря, я едва ли могу рассматривать их восточных соседей в более ленивом свете; и склонен воображать, что вместо того, чтобы спать меньше, чем другие люди, они проводят свою жизнь в одной вечной дремоте.

4 августа. — Жара была настолько чрезмерной ночью, что я несколько раз думал, что нахожусь на грани удушья, метался, как раненая рыба, и видел во сне дьявола и Сенегал. Ближе к восходу солнца слабый бриз вернул меня к жизни и разуму. Я дремал до позднего дня, и, как только окончательно проснулся, приказал своему гондольеру грести в открытый океан, чтобы я мог окунуться в его волны и не слышать и не видеть ничего, кроме вод вокруг меня.

Мы рванули, петляя среди множества сараев, лавок, церквей, казино и дворцов, растущих непосредственно из каналов, без какого-либо видимого фундамента. Ни набережной, ни террасы, даже плиты не видно перед дверями; один шаг переносит вас из зала в баркас, а вестибюли самых величественных сооружений лежат открытыми к водам и на одном уровне с ними. Я заметил несколько, пока скользил мимо, поддерживаемых рядами хорошо пропорциональных колонн, украшенных термами и вазами, за которыми глаз обычно обнаруживает грандиозный двор, а иногда и сад.

Примерно через полчаса мы оставили позади самое густое скопление островов и, огибая площадь Святого Марка напротив Сан-Джорджо-Маджоре, чей элегантный фасад был нарисован на спокойных водах, вышли в голубой простор моря, из которого поднимаются Шартрёз и два или три других лесистых острова. Я приветствовал место, где провел такой счастливый мечтательный вечер, и кивнул своим друзьям — соснам.

Еще несколько минут привели меня к унылому, выжженному солнцем берегу, по которому расхаживали несколько славянских солдат, обитающих в замке поблизости, регулярно ходящих в уродливую недостроенную церковь и оттуда, надо надеяться, в рай; так как воздух в их казармах отвратителен и убивает их, как больных овец.

Каким бы заброшенным ни казался мне этот остров, мне сказали, что это место пышных церемоний дожа на празднике Вознесения; и именно то место, куда он плывет на Буцентавре, прежде чем обвенчаться с морем. Вы достаточно слышали, и если когда-либо заглядывали в панораму, видели вполне достаточно этого крикливого зрелища, без того, чтобы я распространялся на эту тему. Скажу лишь, что я был вынужден следовать частично тем же путем, что и свадебная процессия, чтобы добраться до пляжа, и был соответственно поджарен и ослеплен.

Наконец, пересекая несколько пустынных холмов, кишащих жабами и саранчой (среди которых английские еретики имеют честь быть похороненными), я прошел под аркой, и внезапно безграничные равнины океана открылись моему взору. Я побежал к гладким пескам, простирающимся с обеих сторон за пределы видимости, сбросил одежду и бросился в волны, которые бежали одна за другой с мягким движением и легко разбивались о берега. Прилив катился надо мной, пока я лежал, плавая, поддерживаемый водой, и нес меня, куда ему вздумается. Он мог унести меня далеко в пучину и подвергнуть тысяче опасностей, прежде чем я осознал бы это, настолько я был полностью предан иллюзии момента. Мои уши были наполнены рокочущими нерешительными звуками; мои конечности, вяло растянутые на волне, поднимались или опускались, как она вздымалась или спадала. В этом пассивном, бесчувственном состоянии я оставался до тех пор, пока солнце не стало излучать менее невыносимый свет, а рыболовные суда, стоящие в заливе на большом расстоянии, не расправили паруса и не направились домой.

Поспешив обратно через пустыню саранчи, я бросился в гондолу; и, поскольку ни ветер, ни волна не препятствовали, вскоре был перевезен к тем почтенным колоннам, столь заметным на площади Святого Марка. Направив свой курс непосредственно к герцогскому дворцу, я вошел в грандиозный двор, поднялся по Лестнице Гигантов и не спеша изучил ее барельефы. Затем, взяв первого попавшегося гида, я был проведен по нескольким клуатрам и коридорам, поддерживаемым бесчисленными колоннами, в парадные апартаменты, которые Тинторетто и Паоло Веронезе покрыли триумфами своей страны.

Рой юристов заполнил Sala del Maggior Consiglio, и один из первых адвокатов республики выступал со всей силой перед торжественным рядом сенаторов. Глаза и уши собрания казались одинаково затронутыми. Облака пудры и залпы проклятий, исходившие ежеминутно от спорщиков, заставили меня уйти с их пути; и меня водили из зала в зал, от картины к картине с образцовой покорностью. Конечно, я был смертельно устал, но вел себя прилично, ни разу не выразив, как сильно я желал, чтобы шедевры, которые я созерцал, были менее закопченными и многочисленными.

Наконец, я снова достиг колоннад у входа и поймал морской бриз в открытых портиках, выходящих на Сан-Джорджо-Маджоре. Стены в большинстве мест покрыты мрачными ликами, изваянными в мраморе, чьи рты разеваются для обвинений и проглатывают любую ложь, которую могут продиктовать злоба и месть. Я хотел бы иметь несколько ушей того же рода, разбросанных по резиденции дожа, к которым можно было бы приложить свои собственные и уловить хоть какой-то отчет о тайнах внутри; какой-нибудь маленький диалог между Тремя Инквизиторами или дебаты в Совете Десяти.

Это тот трибунал, который держит в постоянном страхе богатую знать; перед которым она предстает с трепетом и ужасом и чьим приказам не смеет противиться. Порой, в качестве милости, он приговаривает своих жертв к пожизненному заключению в тесных, душных камерах между свинцовой кровлей и балками дворца; или же, не желая проливать кровь согражданина, великодушно погружает их в темницы, глубоко под каналы, омывающие его фундамент; так что и сверху, и снизу его величие осквернено обителями наказания. Какой еще государь мог бы вынести мысль о том, что его собственная резиденция осквернена слезами? Или пировать в своих залах, сознавая, что многие из его собратьев проводят часы в стенаниях прямо над его головой и что лишь несколько балок отделяют его от места их мучений? Как бы весело ни был настроен человек, смог бы он с удовольствием танцевать на мостовой, под которой лежат сырые и мрачные пещеры, чьи обитатели угасают в мучительной медлительности и чувствуют, что умирают целыми годами? Пораженный этими ужасными мыслями, я не мог смотреть на дворец без содрогания и желал обладать силой тысячи допотопных исполинов, чтобы сровнять его с землей, открыть тайные застенки и впустить свободные ветры и солнечный свет в каждую каморку.

Излив таким образом свое негодование, я направился к статуе Нептуна и призвал его поддержать мое начинание. Когда-то ни одно божество не было столь вольно в разрушении городов. Его кара была известна всей древности, и самые гордые монархи страшились гнева ΚΡΕΙΩΝ ΕΝΟΣΙΧΘΩΝ. Но, подобно другим могучим силам древних дней, его царствование прошло, а трезубец забыт. Прежде любой отчаянный дух находил благосклонность в глазах фортуны и шел по пути славы к освобождению пленников и истреблению чудовищ; но в наши выродившиеся времена этот легкий путь к известности больше не открыт, а средства для совершения столь выдающихся деяний стали запутанными и трудными.

Поэтому, оставив печальных узников Пьомби на произвол судьбы, я покинул суды, сел в свою лодку и поплыл по каналу, над которым высокие стены дворца отбрасывали грозную тень. Под этими роковыми водами и расположены темницы, о которых я говорил. Там несчастные лежат, прислушиваясь к звуку весел и считая свободный проход каждой гондолы. Выше мраморный мост смелой величественной архитектуры соединяет самую высокую часть тюрем с тайными галереями дворца; откуда преступников проводят через арку навстречу жестокой и таинственной смерти. Я содрогнулся, проплывая внизу; и полагаю, не без причины это сооружение называют PONTE DEI SOSPIRI. Ужасы и мрачные картины преследовали мое воображение по возвращении. Я не мог обедать в покое, так сильно было потрясено мое воображение; схватив карандаш, я рисовал пропасти и подземные пустоты, владения страха и пыток, с цепями, дыбами, колесами и страшными орудиями в стиле Пиранези. Около заката я отправился освежиться прохладным воздухом и радостными видами Фондаменти-Нуови — обширной набережной или террасой из белого мрамора, откуда открывается вид на всю череду островов, от Сан-Микеле до Торчелло,

«Что встают и сверкают над окрестным приливом».

Ничто не может быть живописнее групп башен и куполов, которые они являют, вперемешку с плоскими крышами и низкими постройками, а порой и сосной или кипарисом. Вдали небольшой лесистый островок под названием Иль-Десерто поднимается из океана и разнообразит его простор.

Проведя восхитительные полчаса в созерцании далеких островов, я в сопровождении господина де Б. отправился в Мендиканти, одну из четырех консерваторий, которые дают лучшее музыкальное образование, какое только можно вообразить, почти сотне молодых женщин. Вы можете представить, как замечательно обучают в Мендиканти, поскольку их заведение находится под руководством Бертони, который вдыхает вокруг себя саму душу грации и гармонии. Часовня, в которой мы сидели, слушая ораторию, была темной и торжественной; экран из высоких колонн, выполненных из черного полированного мрамора, скрывал сияние западного неба и отражал лампы, которые вечно горят перед алтарем. Каждая трибуна была заполнена людьми, чье глубокое молчание показывало, что они достойные слушатели сочинений Бертони. Здесь не было кудахчущих старух или стонущих методистов, которые кишат в наших английских церквях и пугают слух хриплым кашлем в сопровождении naso obligato. Все были тихи и внимательны, с жадностью впитывая жалобные ноты голосов; и едва ли найдется лицо, которое не казалось бы глубоко тронутым скорбями Давида, ставшими темой представления. Я сидел уединенно на отдельной трибуне и чувствовал их как свои собственные. Наступила ночь, прежде чем был спет последний хор, и мне до сих пор слышится его священная мелодия.

18 августа. — Идет дождь; воздух освежился, и у меня появилось мужество вновь взяться за перо, которое знойная погода заставила так долго бездействовать. Мне нравится этот странный город Венеция, и каждый день я нахожу новое развлечение, бродя по его бесчисленным каналам и переулкам. Иногда я хожу высматривать подробности великой церкви Святого Марка и изучаю разнообразие мрамора и лабиринты тонкой резьбы, которыми она покрыта. Купол, сверкающий золотом, мозаикой и изображениями половины чудес Апокалипсиса, неизменно переносит меня в эпоху Восточной империи. Я воображаю себя в Константинополе и ожидаю Михаила Палеолога со всей его свитой. Одно лишь обстоятельство мешает мне рассмотреть все сокровища этого места и удерживает мою фантазию, готовую взлететь ввысь: я имею в виду гнусную вонь, которая исходит из каждой ниши и угла здания и которую не могут победить все алтари.

Когда меня угнетает эта вредоносная атмосфера, я взбегаю на Кампанилу на площади и, усевшись среди колонн галереи, вдыхаю свежие ветры, дующие с Адриатики; не спеша осматриваю всю Венецию под собой, с ее лазурным морем, белыми парусами и длинными полосами островов, сияющих на солнце. Запасясь таким образом целебными бризами, я бросаю вызов испарениям каналов и отваживаюсь заходить в самые любопытные и мрачные кварталы города в поисках турок и неверных, чтобы задать столько вопросов, сколько пожелаю, о Дамаске и Суристане — тех счастливых странах, которые природа покрыла розами.

Азиаты находят Венецию весьма приятной, и все те, с кем я беседовал, признавали, что ее обычаи и образ жизни во многом соответствуют их собственным. Вечное безделье в кофейнях и потягивание шербетов прекрасно подходит жителям Османской империи, которые расхаживают здесь в своих подобающих одеждах и курят свои экзотические трубки, не вызывая удивленных взглядов, как в большинстве других европейских столиц. Некоторые из этих восточных людей общительны и просвещены; но, по правде говоря, они не знают ничего, кроме правила трех и самых обычных торговых операций.

Греки — гораздо более живое поколение, до сих пор сохраняющее склонность к произведениям гения и воображения. Метастазио недавно был переведен на их современный жаргон, и какой-то любезный поп нашел терпение облечь длинный роман «Клелия» в греческое одеяние. Я видел два или три таких тома, выставленных на прилавке под большими аркадами публичной библиотеки, когда однажды зашел полюбоваться антиквариатом в ее вестибюлях.

Пока я был поглощен своим занятием, маленькая дверца, на которую я никогда бы не подумал, распахнулась, и оттуда выскочил господин де В. из места, где, я полагаю, раньше хранились только метлы и кое-какая другая утварь. Этот джентльмен, самый активный исследователь Гомера со времен доброго епископа Фессалоникийского, за минуту обдает вас таким количеством знаний, какое другие не сообщают и за полгода; цитирует арабский, греческий, еврейский, сирийский и т. д. с пугающей беглостью; и загнал меня из одного конца комнаты в другой всей мощью своей эрудиции. Слоги сыпались гуще града, и в одно мгновение я почувствовал себя настолько подавленным и засыпанным, что взмолился о пощаде, чтобы меня ради передышки представили лапландцу, которого он водит с собой как диковинку; бедняга, безобидная, добрая душа, спокойная и равнодушная, которая в совершенстве выучила слова нескольких восточных языков: идей же у него нет никаких.

Мы вместе отправились осмотреть коллекцию медалей в одном из дворцов Граданиго и два или три бесценных тома, наполненных рисунками, изображающими одежду древних венецианцев; так что у меня была возможность в совершенстве наблюдать всю лапландскую пустоту моего спутника. Какая полная пустота! Холодный и безмолвный, как полярные области, ни одна страсть никогда не трепетала в его груди; ни один яркий луч фантазии никогда не сверкал в его уме; без любви или гнева, удовольствия или боли, его дни протекают плавно: учитывая все обстоятельства, должен признаться, я завидовал такой комфортной апатии.

Проведя мирный час в мечтах над медалями и редкостями, г-н де В. хотел проводить меня в армянский монастырь, но я попросил извинить меня и отправился в церковь Сан-Джованни-э-Паоло, всегда прославленную в анналах живописи, поскольку в ней находится шедевр Тициана «Мученичество Святого Петра». Поскольку был праздник, огромные готические колонны были покрыты красным дамаском, а святыни святых и достойных мужей мерцали свечами. Тусклые часовни по обе стороны нефа принимали слабый свет и открывали гробницы древних дожей и конные статуи многих доблестных генералов. Я восхищался ими всеми, но ничто мне не понравилось так, как уютный барельеф, который я обнаружил в углу, изображающий Святого Марка и еще несколько добрых душ за беседой, в то время как его лев и старый змей ссорятся и царапаются на переднем плане скульптуры, как кошка с собакой у камина. После обеда, когда тени куполов и дворцов начали удлиняться через волны, я поплыл

«По прозрачному гиалину, по стеклянному морю»,

чтобы наблюдать, как последние солнечные лучи угасают на пышных садах Джудекки, и созерцать далекие Эуганские холмы, некогда самый счастливый край Италии; где странствующие народы наслаждались простотой пастушеской жизни задолго до прибытия Антенора. В те древние времена глубокие леса и обширные пастбища покрывали берега Адриатики, и бесчисленные стада паслись на склонах гор. Этот золотой период закончился с нашествием троянцев и венетов, которые под предводительством Антенора прогнали несчастных дикарей и завладели их жилищами. Форма холмов разнообразна и живописна, и солнце, заходя за них, окрашивает их вершины в оттенки самого яркого оранжевого цвета. Едва ли нашелся хоть один вечер, когда я не отметил бы изменчивый пейзаж облаков и не наполнил бы свой ум воспоминаниями о первобытных днях и более счастливых веках. Ночь обычно застает меня посреди моих грез; я возвращаюсь, убаюканный в своей гондоле ропотом вод, провожу около часа с г-ном де Р., чье воображение и чувствительность почти равны вашим собственным; затем отхожу ко сну и вижу во сне эуганцев.

ПИСЬМО IX.

27 августа. — Я только что вернулся из поездки на острова Бурано, Торчелло и Маццорбо, расположенные примерно в пяти милях от Венеции. На эти амфибические участки римляне, жители восточной Ломбардии, бежали от разорения Аттилы; и, если верить Кассиодору, было время, когда они представляли собой прекрасное зрелище. За ними, на побережье лагун, возвышался некогда густонаселенный город Алтина с шестью величественными воротами, о которых упоминает Дандоло. Его окрестности были усеяны бесчисленными виллами и храмами, составляя в целом перспективу, которую Марциал сравнивает с Байями:

«Берега Алтины, соперничающие с виллами Бай».

Но эта приятная сцена, как и многие другие, полностью исчезла и не оставила ничего, кроме груд камней и бесформенных обломков, чтобы подтвердить ее былое великолепие. Два острова, Костанциако и Амиано, которые, как полагают, содержали беседки и сады алтинцев, ушли под воду; те, что остались, едва ли заслуживают того, чтобы подняться над ее поверхностью.

Хотя я был убежден, что на поверхности мало что осталось, я не мог отказать себе в воображаемом удовольствии ступить на уголок земли, некогда столь украшенный и возделанный; и пройтись, возможно, по крышам скрытых залов и неоткрытых дворцов. Г-н де Р., которому я сообщил свои идеи, сразу же включился в план; наняв поэтому пеотту, мы взяли немного провизии и музыку (для нас одинаково необходимые для жизни) и вышли в канал между Сан-Микеле и Мурано.

Волны с силой набегали друг на друга, и темные тучи нависли над великой дугой северных гор, в то время как запад улыбался лазурью и ярким солнечным светом. Гром грозно гремел вдалеке, и те белые и сероватые птицы, предвестники бурь, часто пролетали перед нашей лодкой. Несколько мгновений мы сомневались, стоит ли продолжать путь; но когда мы проплывали мимо маленького купола на острове Сан-Микеле, по форме напоминающего древний храм, небо прояснилось, и океан, постепенно успокаиваясь, вскоре представил спокойную гладь, через которую нас плавно несло. Наши инструменты играли несколько восхитительных мелодий, которые вызывали жителей каждого острова и удерживали их в молчании, словно завороженных, на краю их набережных и террас, пока мы не скрылись из виду.

Оставив Мурано далеко позади, Венеция и ее мир башен начали опускаться за горизонт, а низкие пустынные острова за Маццорбо растянулись перед нами. Теперь мы видели обширные пустоши пурпурных цветов и могли различить низкое гудение насекомых, которые парят над ними; такова была тишина этого места. Огибая эти уединенные поля, мы петляли среди нескольких извилистых каналов, окаймленных садами инжира и гранатов, с аккуратными, похожими на индийские, оградами из тростника и камыша: ароматическое растение покрывает край вод, которое люди справедливо удостаивают титула морского ладана. Оно оказалось очень полезным для подавления мускусного запаха, который атаковал нас, как только мы высадились, и который исходит от змей, скрывающихся в живых изгородях. Эти животные, говорят гондольеры, охраняют огромные сокровища, погребенные под руинами. Горе тем, кто пытается вторгнуться к ним или слишком осторожно вынюхивать!

Не желая быть съеденными, мы оставили без внимания множество холмов из обломков и направились к небольшой лужайке, свободной от сорняков или гадюк, ограниченной с одной стороны жалким сараем, украшенным названием резиденции подесты, а с другой — круглой церковью. Некоторые остатки сносной античной скульптуры вделаны в стены; а купол, поддерживаемый колоннами из гладкого греческого мрамора, хотя и грубый и непропорциональный, внушает своего рода почтение и переносит воображение в сумеречный мерцающий период, когда он был воздвигнут.

Осмотрев то немногое, что было видно, и дав волю нашему воображению, насколько вдохновляла сцена, мы прошли по почве, состоящей из крошащегося кирпича и цемента, к собору; чьи арки, выполненные по древнеримскому принципу, убедили нас, что он датируется шестым или седьмым веком.

Ничто не может быть более фантастичным, чем украшения этого сооружения, сформированные из руин языческих храмов Алтины и инкрустированные позолоченной мозаикой, подобной той, что покрывает гробницу нашего Эдуарда Исповедника. Мостовая, состоящая из различных драгоценных мраморов, богаче и красивее, чем можно было ожидать в месте, где каждый другой объект отдает грубейшим варварством. В дальнем конце, за алтарем, появляется полукруглая ниша с сиденьями, похожими на ступени миниатюрного амфитеатра; выше возвышаются причудливые формы апостолов в красной, синей, зеленой и черной мозаике, а посреди этой славной группы — своего рода мраморное кресло, достаточно прохладное и покаянное, где Святой Лоренцо Джустиниани сидел, чтобы проводить провинциальный собор, Бог знает сколько времени назад! Купель для святой воды стоит у главного входа, напротив этой любопытной ниши, и, кажется, принадлежала какому-то месту языческого поклонения. Фигуры рогатых чертей цепляются вокруг ее сторон, более дьявольские, более египетские, чем все, что я когда-либо видел. Драконы на старом фарфоре не более причудливы: мне хотелось, чтобы ее наполнили кровью летучих мышей и отправили в подарок на шабаш; уверяю вас, это сделало бы честь их колдовству. Скульптура не самая тонкая, но я не могу сказать о ней многого, так как мало света достигает места, где она закреплена. Действительно, вся церковь далеко не светлая, ее окна узкие и расположены близко к крыше, со ставнями из блоков мрамора, которые, как можно подумать, ничего, кроме последнего урагана, не смогло бы сдвинуть с петель.

К тому времени, как мы осмотрели каждый уголок этого необычного здания и, возможно, уловили некоторую малую часть святости, посидев в кресле Сан-Лоренцо, обед был приготовлен в соседнем монастыре, и монахини, привлеченные звуком наших флейт и гобоев, выглянули из своих келий и показались десятками у решетки. Несколько приятных лиц и интересных глаз оживляли темное сестричество; все, казалось, уловили проблеск удовольствия от музыки; две или три из них, вероятно, последние замурованные, уронили слезу и позволили воспоминанию о мире и его мирских радостях на мгновение прервать их священное спокойствие.

Мы оставались до тех пор, пока солнце не опустилось низко, а бризы не повеяли прохладой с океана, специально для того, чтобы они могли слушать как можно дольше гармонию, которая, как выразилась старая аббатиса, исходила из приоткрытых врат рая. Тысяча благословений освятили наш отъезд; сумерки наступили как раз тогда, когда мы вошли в лодку и поплыли по волнам, взволнованным свежим ветром, но ничего не боясь под защитой Святой Маргариты, чьи добрые пожелания наша музыка обеспечила.

Через два часа мы благополучно высадились на Фондаменти-Нуови и немедленно отправились в Мендиканти, где исполняли ораторию «Сисара». Композитор, молодой человек, проявил большой огонь и оригинальность в этом исполнении; и знание характера, редко встречающееся у самых знаменитых мастеров. Мольба жаждущего вождя и вкрадчивые искусства и благочестивое предательство Иаили выражены восхитительно; но волнение и телесная дремота, которые предшествуют его смерти, воображены в высшей степени гениально. Ужас и агония его снов заставляли меня не раз вскакивать с места; и все ужасы его убийства казались мне вполне реальными, столь роковым был звук инструмента, столь точным ведение гармонии.

Нельзя не выразить слишком много аплодисментов Маркетти, которая пела партию Сисары и поддержала идеи композитора самым чувственным и энергичным исполнением. Есть немного вещей, о которых я буду жалеть в Венеции больше, чем об этой консерватории. Всякий раз, когда я музыкально настроен, я лечу туда и слушаю самые поразительные финалы в операх Бертони и Анфосси так долго и часто, как мне угодно.

Вид оркестра до сих пор заставляет меня улыбаться. Вы знаете, я полагаю, что он полностью женского пола и что нет ничего более обычного, чем видеть нежную белую руку, путешествующую по огромному контрабасу, или пару розовых щек, дующих изо всех сил в валторну. Некоторые, которые стали старыми и амазонками, которые бросили свои скрипки и своих любовников, энергично берутся за литавры; и одна бедная хромая дама, которой не повезло в любви, теперь представляет собой восхитительную фигуру на фаготе.

Спокойной ночи! Я совершенно истощен сочинением хора для этих самых амазонок. Поэзию я посылаю вам, которая кажется одной из самых живописных и энергичных, когда-либо созданных итальянцем. Музыка занимает слишком много места, чтобы путешествовать в настоящее время. Когда-нибудь, возможно, мы услышим ее в какой-нибудь темной роще, когда луна затмится и природа будет в тревоге.

Это не последнее письмо, которое вы получили бы из Венеции, если бы я не спешил в Лукку, где Паккьеротти поет на следующей неделе в опере «Квинто Фабио», из всех опер самой достойной, чтобы оправдать такой музыкальный фанатизм. Прощайте.

ПИСЬМО X.

4 сентября. — Мне было жаль покидать Венецию, и я сожалел о своих мирных экскурсиях по Адриатике, когда Эуганские холмы терялись в золотистой дымке, а солнце бросало свой прощальный луч через воды. Никакие яркие лучи не освещали мой отъезд, но прохлада и аромат воздуха в некоторой степени компенсировали их отсутствие.

Примерно час гребли от острова Сан-Джорджо-ин-Альга привел нас к берегам Фузины, прямо напротив устья, где Брента смешивается с морем. Эта река спокойно течет между берегами зелени, увенчанными тополями, с виноградными лозами, обвивающими каждый стебель и свисающими с дерева на дерево красивыми гирляндами. Кровати мяты и цветов покрывают край потока, за исключением мест, где высокие заросли тростника и ивы поднимаются навстречу ветрам. Я слышал их шепот, когда мы скользили мимо; и если бы я был один, мог бы рассказать вам, что они сказали мне; но к таким воздушным оракулам нужно приближаться в одиночестве. Утро продолжало хмуриться, пока мы продвигались; едва ли ветер осмеливался дышать; все было тихо и безмятежно, как поверхность Бренты. Никакой звук не поражал мои уши, кроме лодочников, кричащих, чтобы открыть шлюзы и углубить воду.

До сих пор я не видел ни одного жилища; никакие другие объекты, кроме зеленых оград и полей турецкой кукурузы, затененных виноградными лозами и тополями, не встречались моим глазам, куда бы я ни повернул их.

Наше плавание, спокойные потоки и возделанные берега, короче говоря, весь пейзаж, имели своего рода китайский оттенок, который привел меня в Куанг-Си и Куанг-Тонг. Разнообразие тростника, камыша и цветущего камыша, стреляющего со склонов, подтвердило мои фантазии, и когда я увидел желтую кувшинку, расправляющую свои широкие листья к течению, я подумал о Тао-Се и почтил один из главных ингредиентов их напитка бессмертия. Высадившись там, где эта магическая растительность казалась наиболее пышной, я сорвал цветы; но тщетно искал зерна, которые, согласно доктрине бонз, производят такие чудесные эффекты. Хотя я был обманут в этом поиске, я выиграл, однако, в другом. Берег, на который я выскочил, представлял собой непрерывную прогулку из ровного дерна, окруженную виноградными лозами, скрывающими деревья, которые поддерживали их, и образующими самые восхитительные беседки. Под этими гирляндами я прошел и собрал спелые гроздья, которые свисали вокруг, убежденный, что Ной открыл гораздо лучший напиток, чем напиток Тао-Се. Пока я был так приятно занят, начал идти дождь, и земля начала источать свежий, оживляющий аромат, весьма приятный для того, кто так долго был ограничен стенами и водами. После вдыхания только эссенции каналов и ароматов Риальто, после звона колоколов и драк гондольеров, представьте, как приятно было почувствовать аромат клевера, ступать по пружинистой траве и слушать в тишине ливни, барабанящие среди листьев. Я оставался так долго среди виноградных лоз, что стало поздно, прежде чем мы проплыли мимо Миры, деревни дворцов, чьи дворы и сады, столь же великолепные, как статуи, террасы и вазы могут их сделать, составляют грандиозную, хотя и далекую от сельской, перспективу.

Не будучи сильно восхищенным таким пейзажем, мы оставались не дольше, чем требовал наш обед, и достигли Доло за час до заката. Пройдя большие шлюзы, чьи ворота открывались с громоподобным шумом, мы продолжили наш путь вдоль мирной Бренты, извивающейся своим широким полным потоком через непроходимые заросли, увенчанные высокими колеблющимися тополями. День был близок к завершению, когда мы достигли Фьессо; и так как это был туманный вечер, я едва мог различить помпезный фасад дворца Пизани. Тот, где мы ужинали, выходит на широкую массу листвы, которую я созерцал с удовольствием, когда она погружалась в сумерки.

Мы долго гуляли под павильоном, натянутым перед входом, вдыхая свежесть леса после ливня и слушая, как капли стекают по тенту над нашими головами. Галуцци пела некоторые из сочинений своего отца Ферандини с огнем, энергией, выражением, которые в один момент подняли меня до пика героизма, а в следующий растворили в слезах. Ее щека была flushed от вдохновения, ее глаза блестели; весь тон ее лица был как у человека, охваченного и вдохновленного. Я забыл и время, и место, пока она выдыхала такую небесную гармонию. Ночь незаметно ускользнула, и утро забрезжило, прежде чем я очнулся от своего транса. Я не припомню, чтобы когда-либо проводил вечер, который каждое обстоятельство так способствовало улучшению. В общем, мои музыкальные удовольствия страдают от ужасных убавлений из-за флегмы и глупости моего окружения, но здесь каждый, казалось, ловил пламя и слушал с взаимным восторгом. С— бросала вокруг себя сверкающие огни гения: и, что с песней Галуцци, и этими интеллектуальными метеорами, я едва знал, в какой элемент я был перенесен; и сомневался несколько мгновений, не попал ли я в небесный сон. Я ненавидел свет утренней звезды, который призывал меня уйти; и, если я могу выразиться так поэтично,

«Бросил много тоскующих, задерживающихся взглядов назад».

ПИСЬМО XI.

5 сентября. — Сияние и великолепие восходящего солнца, однажды в моей жизни, привлекли мало моего внимания. Я был слишком глубоко погружен в свои грезы, чтобы заметить пейзаж, который лежал передо мной; и стены Падуи появились некоторое время, прежде чем я осознал это. В любой другой момент, как бы чувствительно я был поражен их появлением! сколько идей об Антеноре и его троянцах толпилось бы в моей памяти! но теперь я смотрел на сцену с безразличием и прошел мимо многих дворцов и многих лесистых садов, с глазами, прикованными к земле. Первым объектом, который появился, при поднятии их, была запутанная груда шпилей и куполов, посвященная блаженному Святому Антонию, который занялся обращением рыб после того, как еретики не хотели слушать его проповеди.

Вы слишком хорошо осведомлены о почтении, которое я всегда питал к этому изобретательному проповеднику, чтобы сомневаться, что я немедленно отправился к его святыне и вознес свои маленькие молитвы перед ней. Мой дух был встревожен и требовал всего бальзама доброты Святого Антония, чтобы успокоить его. Возможно, вы скажете, что мне лучше было бы лечь спать и обратиться к моему сонному другу, языческому божеству. Вероятно, вы правы; но я не мог отойти ко сну, не выплеснув часть своего возбуждения в вздохах и мольбах. Неф был заполнен дряхлыми женщинами и слабыми детьми, стоящими на коленях у корзин с овощами и другой провизией; которую, по заступничеству доброго Антония, они надеялись выгодно продать в течение дня. За ними, ближе к хору, и в более мрачной части здания, стоял ряд скорбных кающихся, бьющих себя в грудь и поднимающих глаза к небу. Дальше, перед темной нишей, где хранятся священные реликвии, лежало несколько отчаянных, меланхоличных грешников.

К ним я присоединился и упал на ступени перед святыней. Солнечные лучи еще не проникли в эту религиозную часть; и единственный свет, который она получала, исходил от золотых ламп, которые висят гроздьями вокруг святилища. Высокий алтарь, украшенный суеверной расточительностью, скрывает священную груду от нечестивых взглядов. Те, кто глубоко тронут ее святостью, могут подойти и, обойдя вокруг, заглянуть в щели гробницы и потереться носами об идентичные кости Святого Антония, которые, как замечено, источают бальзамический аромат. Но предполагая, что путешественник даже еретический, я бы посоветовал ему ни в коем случае не пренебрегать этим паломничеством; так как каждая часть ниши, которую он посещает, украшена самыми изысканными скульптурами. Сансовино и лучшие художники соревновались друг с другом в вырезании барельефов аркады, которые по дизайну и исполнению сделали бы честь скульпторам древности.

Наблюдая за этими объектами с гораздо меньшей точностью, чем они заслуживали, и действуя, возможно, слишком важную роль среди преданных, я поспешил в гостиницу, к счастью, рядом, и одну из лучших, с которыми я знаком. Здесь я вскоре заснул вопреки солнечному свету. Это правда, мои сны были не мало взволнованы. Святой Антоний был глух к моей молитве, и я все еще находил себя хрупким, ослепленным смертным.

В пять я встал; мы пообедали, а затем, едва зная и не особо заботясь о том, что с нами станет, мы прогулялись к большому залу города; огромное здание, такое же большое, как Вестминстерский зал, но свободное от прилавков, или магазинов, или гнезд судебных тяжб. Крыша, один просторный свод из коричневого дерева, отбрасывает торжественный мрак, который был еще усилен поздним часом и не уменьшен бледным светом, проникающим через окна из бледно-голубого стекла. Размер и форма этой колоссальной камеры, свод крыши, с балками, похожими на насесты для пернатых, растянутыми поперек, и, прежде всего, водянистые проблески, которые проскальзывали через окна, овладели моим воображением идеями ковчега Ноя и почти убедили меня, что я вижу это необычное судно. Изображение, которое видишь в «Physica Sacra» Шейцера, кажется, сформировано по этой самой модели, и несколько мгновений я предавался химере, воображая себя запертым в его пределах. Как охотно, если бы я мог только выбрать своих спутников, я бы столкнулся с потопом, чтобы плавать целые годы вместо месяцев по волнам!

Мы оставались, расхаживая туда-сюда в ковчеге, пока сумерки не угасли в полной темноте. Было тогда самое время удалиться, так как страж этого места был отнюдь не создан, чтобы угадать наши дилювиальные идеи.

ПИСЬМО XII.

6 сентября. — В Падуе я был слишком близко к последнему и одному из самых знаменитых мест пребывания Петрарки, чтобы сделать пропуск визита извинительным; если бы я не был в настроении, чтобы сделать такое паломничество особенно приятным. Я отправился из Падуи после обеда, чтобы прибыть некоторое время до заката. Ничто не могло быть лучше дня; и у меня были все основания обещать себе безмятежный и восхитительный час, прежде чем солнце могло зайти. Я положил стихи Петрарки в карман; и, так как моя дорога лежала главным образом через переулки, засаженные с обеих сторон шелковицами и тополями, с которых виноградные лозы свисали небрежными гирляндами, я нашел много тенистых мест, где я сидел, с интервалами, чтобы предаться своему задумчивому настроению над каким-нибудь экстатическим сонетом; как паломник, в своем путешествии в Лорето, отдыхает здесь и там, чтобы предложить свои молитвы и медитации Деве. Чуть более чем через час с половиной я оказался посреди Эуганских холмов, и, после извилистого пути почти еще час среди них, я попал, прежде чем хорошо осознал это, в деревню Аркуа. Ничто не может быть более уединенным или неясным, чем ее положение. У нее был скорее заброшенный вид; несколько ее домов были лишены жителей и рассыпались в руины. Два или три из них, однако, демонстрировали древние башни, богато укрытые плющом и окруженные кипарисом, которые сохраняли вид того, что когда-то принадлежали лицам значительным. Их нынешнее заброшенное состояние питало меланхолическую идею, с которой я вошел в деревню. Мог ли кто-нибудь приблизиться к последнему прибежищу гения и не искать какого-то проблеска его ушедшего великолепия?

«Дорог задумчивому взору нежной грусти, свет, все еще сияющий от солнца, которое зашло».

Резиденция Петрарки в Аркуа, как говорят, привлекла туда из Падуи общество ее более просвещенных граждан. Этот город, пока Петрарка жил в его окрестностях, был вовлечен в восстание против венецианцев; и Франческо да Каррара, глава его, часто ездил в Аркуа, чтобы посоветоваться с Петраркой; когда он чувствовал себя обязанным просить Венецию о мире. Поэт был действительно назначен, по этому случаю, его послом к государству; как человек, чей характер и кредит были наиболее вероятны, чтобы успокоить его гнев. Его успех в этом посольстве мог, возможно, быть некоторым вознаграждением за работу, которую он принял с большим сожалением, так как она вынудила его из его любимого уединения. В письме к одному из своих друзей, написанном около этого периода его жизни, он говорит: «Я провожу большую часть года в деревне, которую я всегда предпочитал городам: я читаю; я пишу; я думаю: таким образом, моя жизнь и мои удовольствия подобны жизни юности. Я прилагаю усилия, чтобы спрятаться; но я не могу избежать визитов: это честь, которая не нравится и утомляет меня. В моем маленьком доме на Эуганских холмах я надеюсь провести свои немногие оставшиеся дни в спокойствии и всегда иметь перед глазами моих умерших или отсутствующих друзей». Я размышлял об этих обстоятельствах, когда шел по деревне, пока почтенная старушка, сидящая у своей двери с прялкой в руке, наблюдая за мной, вскоре угадала причину моей экскурсии; и предложила проводить меня к дому Петрарки. Остаток моего пути был коротким и хорошо развлеченным восторженными выражениями почтения моей проводницы к памяти поэта; которые, она заверила меня, она чувствовала, но в общем с другими жителями деревни. Когда мы подошли к двери дома, мы встретили крестьянина, его нынешнего владельца. Старушка, рекомендуя незнакомца и его любопытство добрым услугам своего соседа, ушла. Я вошел немедленно и пробежал по каждой комнате, которые крестьянин заверил меня, в подтверждение того, что я ранее узнал из лучшего авторитета, были сохранены, насколько они могли быть, в состоянии, в котором Петрарка оставил их. Дом и помещения, к сожалению, были переданы от одного энтузиаста его имени к другому, никакие арендаторы не были допущены, но под строжайшим запретом делать какие-либо изменения в форме квартир или в мемориальных реликвиях, принадлежащих месту: и, по правде говоря, все, что я видел в нем, кроме нескольких предметов мебели крестьянина на кухне, имеет аутентичный вид. Три из комнат внизу показаны особенно, и в них нет ничего, кроме того, что когда-то принадлежало поэту. В одной, которую, я думаю, они называют его гостиной, есть очень античный шкаф; где, предполагается, он хранил некоторую драгоценную часть своего литературного сокровища. Потолок расписан в гротескной манере. Ниша в стене содержит скелет его любимой кошки, с латинской эпиграммой внизу, сочинения Петрарки. Она достаточно хороша, чтобы заслужить быть скопированной; но поздний час не позволил мне времени. Маленькая комната, за этой, говорят, была его кабинетом: стены ее, сверху донизу, исписаны сонетами и поэтическими панегириками Петрарке, древними и современными: многие из которых подписаны лицами, выдающегося ранга и талантов, итальянцами, а также иностранцами. Здесь, тоже, есть старое кресло барда, и на нем выставлено много тяжелой, декоративной столярной работы; которая не требовала никакого напряжения веры, чтобы быть поверенной производством четырнадцатого века. Вы можете быть уверены, я поместил себя в нем, с большим почтением, и самым покорным согласием с рассказом миссис Добсон: что Петрарка, сидя в этом же кресле, был найден мертвым в своей библиотеке, с одной рукой, опирающейся на книгу. Кто мог сидеть в кресле Петрарки, лишенный некоторого эффекта? Я не встал из него без вереницы задумчивых чувств и мягких впечатлений; которым я всегда люблю предаваться. Я был теперь проведен в большую комнату, позади той, которую я видел первой; где, вполне вероятно, поэт, согласно информации крестьянина, принимал визиты своих друзей. Ее стены были украшены пейзажами и пасторальными сценами, в такой живописи, которую Петрарка сам мог, и предполагается, что он выполнил. Лишенные вкуса и элегантности, либо в дизайне, либо в раскраске, они несут некоторые характерные признаки века, к которому они, без неправдоподобности, отнесены; и, отдельно от достоинства демонстрации неоднократно портретов Петрарки и Лауры, являются ценным эскизом грубого младенчества искусства, где оно поднялось с такой поспешной энергией к совершенству. Увидев все, что осталось неизменным в этом освященном особняке, я прошел через комнату, сказанную быть спальней барда, и шагнул в сад, расположенный на зеленом склоне, спускающемся прямо от дома. Это теперь скорее фруктовый сад, чем сад; участок небольшого размера, и без многого другого, чтобы рекомендовать его, но что он когда-то был собственностью Петрарки. Не претендуется, что он сохранил форму, в которой он оставил его. Приятно дикий и меланхоличный вид, которым он командует над Эуганскими холмами, и который я созерцал под спокойным сиянием приближающегося заката, должен часто, в тот же момент, успокаивать тревожные чувства поэта и утихомиривать его активное воображение, как это сделало мое собственное, в восхитительный покой. Задержавшись здесь, пока солнце не опустилось за горизонт, я был проведен немного дальше в деревню, чтобы увидеть фонтан Петрарки. Гиппокрена сама не могла быть более уважаема поэтом, чем этот, его дар, всеми жителями Аркуа. Источник обильный, чистый и отличной воды; мне не нужно говорить, с каким удовольствием я пил из него. Последним религиозным актом в моем маленьком паломничестве был визит на кладбище; где я разбросал несколько цветов, самых прекрасных сезона, на могиле поэта; и отправился в Падую при свете луны.

ПИСЬМО XIII.

7 сентября. — Сразу после завтрака мы отправились в церковь Святой Иустины, благородный храм, спроектированный Палладио и достойный его репутации. Размеры огромны, а равное распределение света и орнамента поистине восхитительно. При моем первом входе длинная перспектива куполов выше и клетчатого мрамора ниже поразила меня удивлением и удовольствием. Я бродил по просторным проходам несколько минут, затем сел под грандиозным куполом и восхищался прекрасной симметрией здания.

Обе конечности поперечных проходов завершаются алтарем и гробницами очень отдаленной древности, украшенными грубыми скульптурами евангелистов, поддерживаемыми витыми колоннами из алебастра, вокруг которых, к моему немалому изумлению, четыре или пять неловких парней ковыляли на коленях, убежденные, по-видимому, что эта странная преданность вылечит ревматизм или любые другие боли, которыми они страдали. Вы не можете иметь никакого представления о нелепых позах, в которые они бросали себя; ни о трудности, с которой они протискивались между средней колонной гробницы и теми, которые окружали ее. Ни один преступник у позорного столба никогда не выставлял более скорбного вида, ни одна свинья никогда не терлась более рьяно, чем эти ослепленные олухи.

Я оставил их усердно работающими, принимающими больше упражнений, чем было их уделом за многие дни; и, поднявшись на органную галерею, слушал музыку Турини с бесконечным удовлетворением. Громкие гармоничные тона инструмента заполнили все здание; и, будучи повторенными эхом его высоких куполов и арок, произвели чудесный эффект. Турини, осознавая это обстоятельство, адаптирует свои сочинения с большим интеллектом к месту и заставляет своего раба, орган, испускать самые волнующие, долго тянущиеся звуки, которые томятся в воздухе и некоторое время умирают. Ничто не может быть более оригинальным, чем его стиль. Лишенный зрения из-за несчастного случая, в расцвете своих дней, он отдал всю свою душу музыке и едва существует, кроме как через ее посредство.

Когда мы вышли из церкви Святой Иустины, лазурь неба и мягкость воздуха склонили нас подумать о какой-нибудь экскурсии. Куда я мог пожелать пойти, как не в место, в котором я был так восхищен? Кроме того, было уместно нанести С. еще один визит и уместно увидеть дворец Пизани, который, к счастью, я ранее игнорировал. Все эти приличия учтены, г-н де Р. сопровождал меня во Фьессо.

Солнце только что зашло, когда мы прибыли; весь эфир в сиянии, и аромат арочных цитроновых аллей восхитителен. Под ними я гулял в прохладе, пока Галуцци не начала снова свою очаровательную мелодию. Она пела, пока луна не искусила очаровательную Г—а и меня побродить по берегам Бренты. Глубокий покой царил над лесами и водами, и лунный свет добавил безмятежности сцене, естественно мирной. Мы слушали слабый ропот листьев и далекие сельские шумы, наблюдая за проблесками, которые дрожали на реке, и обнаружили взаимное удовольствие в созерцании одних и тех же объектов.

Мы ужинали поздно: прежде чем Галуцци повторил арии, которые тронули меня больше всего, начал брезжить рассвет.

8 сентября. — Был вечер, а я все еще спал; не спокойным сном, но во власти причудливых видений. Отсутствие крепкого отдыха повергло меня в лихорадочное, нетерпеливое состояние, которое можно было унять лишь гармонией. Едва перекусив, я полетел к большому органу в церкви Святой Иустины, но на сей раз тщетно пытался обрести душевное равновесие. Господин де Р., видя безуспешность моих попыток, предложил, чтобы отвлечь мое внимание, немедленно отправиться на один из Эвганейских холмов, что в пяти или семи милях от Падуи, у подножия которого совсем недавно были обнаружены античные термы. Я согласился без колебаний, мало заботясь о том, куда еду и что со мной будет, лишь бы чаще менялась обстановка. Узкие дороги и изгороди, мимо которых мы проезжали по пути к холмам, казались исполненными той радости, которую могут даровать зелень, цветы и солнечный свет. Но мои удовольствия были омрачены, и я взирал на каждый предмет, сколь бы радостным он ни был, сквозь тусклую пелену. Погруженные в глубокую беседу, мы не заметили расстояния; и когда мы увидели перед собой луга, усеянные руинами, нам казалось, что до них еще несколько миль. Если бы я сохранил прежнее спокойствие, как приятно подействовал бы такой пейзаж на мое воображение! Как легко я пробежал бы по траве, созерцая неровные холмы, поросшие кустарником, разнообразные группами кипарисов, зелеными пятнами и пастушескими хижинами, какими любил писать Цуккарелли! Никакая сцена не могла быть более отрадной, чем та, что предстала здесь, или в большей степени соответствовать тем представлениям об Италии, что я сложил у себя в голове.

Оставив экипаж у края луга, мы пересекли его цветущую поверхность и вскоре заметили в траве продолговатый бассейн, облицованный чистым белым мрамором. Большинство плит крупные и целые, по-видимому, привезенные из Греции, и до сих пор сохраняющие свою полированную гладкость. Трубы для подвода воды все еще различимы; словом, весь план сооружения легко проследить. Больше ничего не осталось: колонны и аркады пали, и лишь один или два пьедестала свидетельствуют об их былом существовании. Рядом с главной купальней мы заметили площадки нескольких круглых помещений, вымощенных мозаикой, в изящном простом вкусе, отнюдь не лишенном элегантности. Сорняки еще не проросли сквозь щели; и всеобщая свежесть руин показывает, что они были открыты не так давно.

Теодорих — тот государь, которому приписывают эти постройки; и Кассиодор, главный летописец страны, цитируется для подтверждения этого предположения. Мой дух был слишком занят, чтобы устраивать ученые парады или спорить на тему, которую я оставляю, со всей ее славой, более спокойным и менее нетерпеливым умам.

Бегло осмотрев руины на лугу, мы поднялись на холм, граничащий с ним, и обозрели вид того же рода, хотя и в более прекрасном и широком стиле, чем тот, что я созерцал с Мозоленте. Падуя венчает пейзаж своими башнями и куполами, поднимающимися из непрерывной рощи; и, судя по рисункам, которые я видел, я бы предположил, что Дамаск представляет собой нечто похожее.

Оторвав взгляд от этой обширной панорамы, мы обратили его на фрагменты под нашими ногами. Стены, по-видимому, сложены из opus reticulatum, столь распространенного в окрестностях Неаполя. Некое подобие террасы с основаниями колонн, опоясывающими гору, наводит меня на мысль, что здесь когда-то были аркады и портики для наслаждения видом; ибо на вершине я не смог обнаружить следов какого-либо значительного строения и поэтому склонен заключить, что холм окружала лишь колоннада, ведущая, возможно, к какому-то небольшому святилищу или павильону для отдыха купальщиков внизу.

Множество ароматических цветов покрывало склоны и источало дополнительные благовония, когда солнце склонялось к закату и приближался тихий час, который обычно распространял в моей душе божественное спокойствие и возвращал безмятежность, утраченную мною днем. Но теперь он тщетно разливал свою живительную прохладу, и я оставался, если это возможно, еще более печальным и беспокойным, чем прежде.

Чтобы вызвать такой переворот, представьте, как я должен был быть очарован! И не удивляйтесь, что я всю дорогу повторял тот патетический сонет Петрарки:

«О день, о час, о миг последний мой, / О звезды, сговорившиеся в горе! / О взор, что значил ты в немом укоре, / Когда я уходил, лишенный свой?»

9 сентября. — Вы можете представить, что я чувствовал, когда приблизился час отъезда из Падуи. Случилось так, что это был большой праздник, и месса в главной церкви Святого Антония совершалась с необычайной пышностью. Музыка влекла нас туда, и мы обнаружили, что каждая капелла мерцает огнями, а хор наполнен парами ладана. Сквозь эту дымку проступали фигуры в парчовых облачениях, служившие у алтаря и исполнявшие свои роли со священной помпезностью, удивительно впечатляющей. Я почти не следил за их действиями, но жалобные тона голосов и инструментов, столь созвучные моим собственным чувствам, растрогали меня до слез и придали мне, без сомнения, вид возвышенного благочестия. Гваданьи пел среди других музыкантов, но, казалось, стремительно погружался в набожность и забвение. Церемония закончилась, я с искренним сожалением простился с господином де Р. и уехал в Виченцу. О своем путешествии я почти ничего не помню, кроме того, что вечер был холодным и дождливым, что я дрожал и был несчастен.

10 сентября. — Утро было пасмурным, и я, полный духа Эсхила, отправился в Олимпийский театр и выплеснул свое дурное настроение, декламируя некоторые из самых грозных стихов его фурий. Величественный фасад сцены и три его грандиозные улицы с храмами и дворцами внушили мне возвышеннейшие чувства греческой драмы; но сомнительный свет, проникавший через окна, едва заметные между рядами статуй, венчающих антаблемент, погрузил меня в приступы хандры и печали. Я долго размышлял в самом темном и уединенном уголке здания, воображая, что проник в настоящий и совершенный памятник древности, который до сего момента оставался ненайденным. Невозможно представить себе структуру более истинно классическую или указать на хоть один орнамент, не имеющий наилучшего античного обоснования. Я ничуть не удивлен, что граждане Виченцы с энтузиазмом приняли план Палладио и пожертвовали крупные суммы на возведение столь прекрасного образца. По завершении они за огромные деньги устроили представление греческой трагедии с хором и величественными декорациями. Вы можете проникнуться восторгом художника, который видит свое самое заветное видение воплощенным; и легко поймете, почему Палладио счел этот комплимент самой лестной наградой. После того как я дал волю фантазиям, которые навеяла эта сцена, мы отправились в Верону.

Местоположение поразительное и живописное. Длинная линия крепостных стен, фланкированных почтенными башнями, поднимается на холм грандиозным неровным изгибом и заключает в себе множество тенистых садов и рощ стройных кипарисов. За ними возвышается грозное собрание гор; напротив них простирается плодородная равнина, украшенная всем разнообразием лугов и зарослей, оливковых рощ и виноградников.

Среди них наша дорога петляла, пока мы не въехали в городские ворота и не проследовали (почта знает, сколько улиц и переулков по пути!) к гостинице, высокому, красивому на вид зданию; но настолько переполненному, что нам пришлось довольствоваться комнатой на самой вершине, открытой всем ветрам, подобно волшебной камере, о которой упоминает Апулей, и выходящей на крыши половины Вероны. То тут, то там среди них вздымалась сосна, а тенистые холмы, завершающие перспективу своими стенами и башенками, создавали романтическую сцену.

Поставив наш стол на балконе, чтобы свободнее наслаждаться видом, мы пировали рыбой из озера Гарда и восхитительными плодами этой земли — виноградом, достойным Ханаана, и персиками, которыми мог бы гордиться сам Эдем. Так я и оставался, утешаясь, вдыхая прохладный воздух и наблюдая за вечерними оттенками гор. Ни картины графа такого-то, ни древности маркиза сякого-то не могли соблазнить меня покинуть мое воздушное пристанище; я отказался от поисков знаменитых Паоло, разбросанных по городу, и сидел, подобно сове из «Георгик»,

«Солнца закат / С высоты наблюдает».

Когда наступили сумерки, я покинул свое пристанище и, крадучись вниз по лестнице, спросил проводника, чтобы тот отвел меня к амфитеатру, пожалуй, самому целому памятнику римских времен. Люди в доме, вместо того чтобы прислать мне тихого крестьянина, услужливо сдали меня на руки профессиональному антиквару, одному из тех прилежных, сладкоречивых молодых людей, к которым, помилуй Бог, я питаю столь сильное отвращение. Этот милый щеголь выставил напоказ всю свою мелкую эрудицию и с вечной беглостью рассыпался в разглагольствованиях о клоаках и вомиториях. Он был очень глубокомыслен в учении о водостоках и до восхищения знал, как удалялись нечистоты со всего амфитеатра; но, заметив мою невнимательность и имея достаточно такта, чтобы заметить, что я выбираю одну сторону улицы, когда он предпочитает другую, а иногда в отчаянии рысил по сточной канаве, он отвесил мне изящный поклон, я бросил ему полкроны и, увидев перед собой руины, прошел через мрачную аркаду и в одиночестве вышел на арену. Гладкий дерн покрывает ее поверхность, от которой просторный ряд ступеней поднимается на величественную высоту. Четыре арки с их простым дорическим орнаментом — единственное, что осталось от большого круга, который когда-то возвышался над самыми верхними сиденьями амфитеатра; и если бы не готическая жестокость, эта часть строения в равной степени противостояла бы разрушительному действию времени. Ничто не может быть точнее сохранности ступеней; ни один блок не сдвинулся со своего места, и любые незначительные повреждения, которые они могли получить, были тщательно исправлены. Два главных входа перестроены с прочностью и закрыты порталами, проход через театр не разрешен, за исключением публичных зрелищ и представлений, которые иногда все еще даются на арене.

Когда я медленно шагал по ней, тишина невозмутимо царила среди грозных руин, и ничто не шевелилось, кроме сорняков и трав, которые окаймляют стены и дрожат от малейшего ветерка.

Мне нравилась мысль быть таким образом со всех сторон окруженным бесконечными рядами ступеней, предоставленным тишине и уединению, которые я был так склонен вкушать. Бросившись на траву посреди арены, я наслаждался свободой своего положения; и следил за последними следами света, когда они угасали за одинокими арками, возвышавшимися над остальными. Красными и роковыми были оттенки западного неба; ветер дул холодно и глухо, и нечто большее, чем обычно, казалось, исходило от увядающей травы на стенах. Я вскочил, убежал через темную аркаду, где вода падает капля за каплей, и, задыхаясь, прибыл на большую площадь перед руинами. Направляя свои шаги через нее, я достиг древнего замка, когда-то населенного Скалигерами, правителями Вероны. Рядом показались руины триумфальной арки, которую большинство антикваров приписывают Витрувию, украшенной изящными завитками и цветочными орнаментами. Я мог бы провести полчаса очень приятно, копируя эти элегантные скульптуры; но ночь покрыла их своими тенями, и я вернулся домой на Корсо; где очертания нескольких дворцов, спроектированных Микеле Сан-Микеле, привлекли мое внимание. Но было слишком темно, чтобы изучать их детали.

11 сентября. — Еще раз пересекая большую площадь и бросив последний взгляд на амфитеатр, мы прошли под высокой аркой, завершающей перспективу, и покинули Верону по широкой, неровной, живописной улице, открывающей, всякий раз, когда оглядываешься назад, поразительную сцену из башен, кипарисов и гор.

Местность между этим прекрасным городом и Мантуей представляет собой одну сплошную рощу карликовых шелковиц, среди которых вырастают бесчисленные бесплодные холмы. Время от времени группа тополей разнообразит их скалистые вершины, а иногда и жалкий сарай. Сама Мантуя поднимается из болота, образованного Минчо, чье русло в большинстве мест настолько забито тростником, что едва различимо. Требуется творческое воображение, чтобы обнаружить какие-либо прелести в таком виде, и сильная предубежденность, чтобы не испытывать отвращения к месту, где родился Вергилий. Что касается меня, то я приближался к этим окрестностям с должным почтением и начал чувствовать Бога, но, не найдя ни одного кустистого дерева, на которое я мог бы повесить свою лиру, ни зеленого берега, приглашающего к отдыху, я оставил поэзию и в отчаянии вошел в город.

Барабанный бой и вид немецких усов закончили то, что начали квакающие лягушки и стоячие канавы. Всякая классическая идея была изгнана такими звуками и такими объектами, я обедал в дурном настроении и отказывался выходить до позднего вечера.

В нескольких шагах от города стоят остатки дворца, где некогда проживали Гонзага. Я не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на него, и был щедро вознагражден. Несколько апартаментов, украшенных смелой кистью Джулио Романо, заслуживают самого пристального внимания; а гротески, которыми покрыты лепные потолки, равны знаменитым лоджиям Ватикана. Не припомню, чтобы я когда-либо видел эти элегантные рисунки гравированными, и полагаю, что было бы вполне стоит труда какого-нибудь крупного художника скопировать их. Будучи фресками на сырых заброшенных стенах, каждый год уменьшает их число, и каждая зима разрушает какую-нибудь прекрасную фигуру.

Сюжеты, по большей части из античных басен, трактуются со всей чистотой и грацией Рафаэля. Среди прочих очень заметна история Полифема. Ацид появляется, возлежащий со своей возлюбленной Галатеей на берегу океана, в то время как их гигантский враг, сидящий выше на склоне Этны, кажется, по бледности и ужасу своего лица, замышляет какую-то страшную месть.

Когда было уже слишком поздно дольше изучать картины, я вошел в своего рода двор, или, скорее, сад, который был украшен фонтанами и античными статуями. Их фрагменты до сих пор остаются среди сорняков и клумб с цветами, ибо каждый уголок этого места задушен растительностью. Здесь крапива растет густо и буйно: там туберозы и жасмин цепляются вокруг холмов руин, которые во время элегантного правления Гонзага вели к гротам и подземным помещениям, скрытым от вульгарных глаз и священным для самых изысканных наслаждений. Я сорвал туберозу, которая выросла из раковины белого мрамора, когда-то сочившейся водой, ныне наполовину заполненной плесенью, и, принеся ее домой, заперся на остаток ночи, вдыхал ее аромат и погрузился в мечты.

12 сентября. — После того как прошел дождь, воздух освежился, и капли все еще сверкали на виноградных лозах, сквозь которые вела нас дорога. В трех или четырех милях от Мантуи сцена сменилась обширными рисовыми полями и лугами нежнейшей зелени, орошаемыми источниками, чьи частые изгибы придавали всему виду сходство с огромным зеленым ковром, прошитым серебром. Дальше мы пересекли По и, проехав Гвасталлу, въехали в лесистую местность, полную изгородей и деревень; стада паслись на лугах, а домашняя птица расхаживала перед каждой калиткой.

Крестьяне были заняты веянием зерна; или, взобравшись на вязы и тополя, собирали богатые гроздья с лоз, которые свисают, струясь косами с одной ветви на другую. Я был удивлен, обнаружив себя уже в разгаре сбора винограда и увидев каждую дорогу, переполненную телегами и корзинами, везущими его; вы не можете представить себе более приятной сцены.

Вокруг Реджо стало еще оживленнее, и по другую сторону этого приятного маленького городка я заметил множество коттеджей, в которых мог бы жить Титир, с их садом и цветущей ивовой изгородью, кишащей пчелами. Наша дорога, самая гладкая, какую только можно вообразить, вела нас, пожалуй, слишком быстро мимо столь радостного пейзажа. Я ловил взгляды полей и рощ, пока мы проносились мимо, которые могли бы доставить мне развлечение на многие часы, и садов на пологих склонах, под которыми я мог бы гулять до вечера. Деревья буквально сгибались под тяжестью плодов, и бесчисленные румяные яблоки лежали, разбросанные по земле —

«Слоем лежат / Всюду плоды под деревьями».

За этими богатыми массами листвы, которым солнце придавало дополнительный блеск, на самом краю пастбищ поднимался неровный хребет Апеннин, чья глубокая синева представляла поразительный контраст с яркими красками переднего плана. Я устремил глаза на цепь далеких гор и предавался, как обычно, своим догадкам о том, что происходит на их вершинах; о тех, кто пас коз на краю пропасти; проходил в этот момент через темные заросли сосен и проводил свою жизнь в тех хижинах, довольный и неизвестный. Таковы были мечты, которые наполняли мое воображение и держали его в постоянном напряжении, пока не стемнело и не начала показываться луна; та самая луна, которая всего несколько дней назад видела меня таким счастливым в Фьессо. Ее мягкий свет покоился на лугах, которые были недавно скошены, и тени высоких тополей падали на них наискось. Я оставил свой экипаж и, вбежав в тусклую дымку, предался воспоминаниям, которые она внушала. В течение часа я постоянно бежал вперед; прыгая из ограды в ограду, как преследуемая антилопа, и забывая, где я нахожусь и куда иду. Одна единственная идея наполняла мой разум и вела меня с такой бездумной быстротой, что я спотыкался о камни и кусты и запутывался в каждой гирлянде виноградных лоз, которая препятствовала моему продвижению. Наконец, поблуждав там, куда меня вели случай или дикость моей фантазии, пока поздний час не встревожил меня, я вернулся в карету так быстро, как мог, и прибыл между десятью и одиннадцатью часами к месту своего назначения.

13 сентября. — Имея лишь минуту или две свободы, я рано утром поспешил во дворец и вошел в элегантный ионический двор с аркадами из белейшего камня, сквозь которые я ловил проблески чистого голубого неба и рощи кипарисов. Несколько хороших картин все еще украшают апартаменты, но лучшая часть коллекции была распродана за сто тысяч цехинов, среди которых была та бесценная картина, «Ночь» Корреджо. Отличная копия осталась и убедила меня, что оригинал не незаслуженно прославлен. Никто, кроме кисти Корреджо, никогда не создавал таких грациозных ангелов и не воображал такой жемчужный рассвет, чтобы отбрасывать его вокруг них. Десять тысяч раз, смею сказать, тема Рождества была обработана, и столько же художников потерпели неудачу в том, чтобы сделать ее столь приятной. Рассвет, первые улыбки небесного младенца, истина, простота каждого лица — этим нельзя не восхищаться. В других комнатах ни одна картина не доставила мне большего удовольствия, чем «Видение Иакова» Доменико Фети. Я несколько минут смотрел на грандиозное смешение облаков и серафимов, спускающихся вокруг патриарха, и желал подобного сна.

Потратив то немногое время, что у меня оставалось, на созерцание этого объекта, я поспешил из дворца и покинул Модену.

Мы пересекли равнинную местность на пути к Болонье, чье богатство и плодородие возрастали по мере того, как мы приближались к этому знаменитому рынку болонок и колбас. Цепь холмов возвышается над городом, пестрящая зелеными оградами и бесчисленными виллами, почти каждая из которых имеет свою рощу каштанов и кипарисов. На самом высоком склоне этого хребта виден великолепный монастырь Мадонна-дель-Монте, утопающий в лесу и соединенный с городом коридором длиной в лигу. Этот обширный портик, поднимающийся по кручам и петляющий среди зарослей, то скрытый, то видимый, производит эффект удивительно грандиозный и своеобразный. Я жаждал подняться на высоту по столь необычному проходу; и надеюсь в будущем лучше познакомиться со Святой Марией-дель-Монте.

В настоящее время я, по правде говоря, думал почти только о том, что видел в Фьессо; и что я должен услышать в Лукке. Тревога, внушенная первым, и нетерпение вторым сделали меня постыдно нечувствительным к достоинствам Болоньи (где я провел около двух часов), о которой я могу добавить лишь то, что она очень не в духе: землетрясение и кардинал Буонкомпаньи привели в беспорядок и землю, и людей. Полгода земля продолжала дрожать; а в последние месяцы легат и сенаторы непрерывно ворчали и царапались; так что между природными и политическими потрясениями болонцы, должно быть, провели приятное лето.

Такой отчет о положении дел, вы можете предположить, вряд ли мог замедлить мое путешествие. Я отложил вручение своих писем до другого случая; в качестве упражнения взбежал на высокую стройную башню, такую же высокую, как Кампанила Святого Марка; и сразу после обеда направился к горам. Вскоре мы оказались посреди скал и каменистых русел, которые в зимний сезон текут десятью тысячами ручьев, но в летние месяцы отражают каждый солнечный луч и укрывают половину скорпионов в округе.

На протяжении многих утомительных лиг наш вид состоял лишь из унылых холмиков и промежуточных пустошей, более бесплодных и печальных, чем те, куда удалилась Мария Магдалина. Иногда распятие или часовня выглядывали из выжженного папоротника и трав, которыми покрыты эти пустынные поля; и время от времени мы встречали пучеглазого паломника, плетущегося вдоль и озирающегося по сторонам, как будто он ждал только ночи и возможности, чтобы иметь дополнительные причины для спешки в Иерусалим.

В течение трех или четырех часов, что мы продолжали подъем, сцена становилась все более бесплодной и пустынной; но в конце нашего второго поста пейзаж начал меняться к лучшему: маленькие зеленые долины у подножия огромных круч обнаружили себя, усеянные дубами и освеженные бегущими водами, которые нагота нависающих скал выгодно оттеняла. Склоны скал в целом состоят из грубых бесформенных масс; но их вершины гладкие и зеленые, и постоянно объедаются стадами белых коз, которые резвились на краю пропастей, когда мы проезжали внизу.

Я присоединился к одному из этих резвящихся собраний, чьи тени растягивались заходящим солнцем вдоль ровной травы. Там я посидел несколько минут, пока они трясли на меня бородами и пытались напугать меня всеми своими рогами; но я не испугался и хотел вознести свои поклонения уходящему дню, несмотря на их прыжки. Устав прыгать и бодаться со мной впустую, все стадо убежало, а я за ними. Они устроили мне танец со скалы на скалу и из зарослей в заросли.

Смеркалось быстро, и клубы дыма начали подниматься из таинственных глубин долин. Я не знал, какое чудовище обитает в таких уединениях, поэтому прекратил свое преследование, чтобы какой-нибудь Полифем или кто другой не заставил меня пожалеть об этом. Я огляделся, карета была вне поля зрения; но, услышав ржание лошадей вдалеке, я вскоре догнал их и совершил еще один быстрый подъем, откуда был виден обширный участок скал и лесных земель.

Скалы здесь образовали просторную террасу; вдоль которой я продолжал осматривать далекие рощи и отмечать торжественное приближение ночи. Небо было завешено штормами, и бледная луна, казалось, с трудом пробиралась среди разбитых и бурных облаков. Это был час жать растения медными серпами и размышлять о мести.

Холодный ветер дул с самой высокой вершины Апеннин, внушая зло и производя мрачный шорох среди каштановых лесов, висевших на склоне горы, через которые мы были вынуждены пройти. Я никогда не слышал таких роковых ропотов; и не чувствовал себя так мрачно. Я отошел от звука кареты, туда, где преобладал мерцающий лунный свет, и начал интерпретировать язык листьев, не очень-то в свою пользу или в пользу какого-либо существа во вселенной. Я не был пророком добра, но был полон меланхоличных предчувствий и чего-то, что граничило с отчаянием. Если бы я только владел оракулом, как это делали древние провидцы, я бы поверг целые народы в смятение.

Как долго я пребывал в этом странном настроении, не могу сказать, но полагаю, что была полночь, прежде чем мы выбрались из оракульного леса и увидели слабо перед собой хижины Лононе, где нам предстояло спать. Эта благословенная деревушка подвешена на склоне мрачной горы, и каждый порыв ветра, который шевелится, сотрясает всю деревню до основания. При нашем приближении две ведьмы вышли с фонарями и пригласили нас с ухмылкой, которую я всегда буду помнить, к блюду из горчицы и вороньих пупков, блюду, которое я пробовал с опаской, боясь, что оно превратит меня в какую-нибудь птицу тьмы, осужденную вечно унывать на черных стропилах коттеджа.

После неоднократных просьб мы раздобыли несколько яиц и немного хвороста, чтобы развести огонь. Его пламя придало мне смелости слушать глухие порывы ветра, свистевшие в щелях; и, устроив постель в теплом углу, я вскоре уснул и забыл все свои заботы и тревоги.

14 сентября. — Солнце недолго было над горизонтом, прежде чем мы двинулись вперед по скалистой мостовой, вырубленной из грубой груди скал и обрывов. Едва ли было видно хоть одно дерево, а те немногие, что встречались, уже начали сбрасывать листву. Сырой, пронизывающий воздух этой пустыни с трудом щадит хоть травинку; и во всем диапазоне этих обширных возвышенностей я не смог обнаружить ни одного кукурузного поля или пастбища. Жителей, можете догадаться, не было. Я бы бросил вызов даже шотландскому горцу найти средства к существованию в столь суровой почве.

К полудню мы преодолели самую унылую часть нашего путешествия и начали замечать более мягкий пейзаж. Климат улучшился, как и вид, и после непрерывного спуска в течение нескольких часов мы увидели рощи и деревни в низинах холмов и встретили вереницу мулов и лошадей, нагруженных фруктами. Я купил немного инжира и персиков у этого маленького каравана и, разложив свою трапезу на берегу, запекся на солнце и собрал большие колосья лаванды в полном цвету.

Продолжая наш путь, мы простились с царствами бедности и бесплодия и вошли в возделанную долину, укрытую лесистыми склонами. Среди них мы петляли, крестьяне пели на холме и гнали свой скот к источникам у дороги; возле одного из которых мы пообедали по-патриархальному, а затем продолжили наш путь через рощу стройных кипарисов, колышущихся от прохладных вечерних ветров. Высоты были залиты румяным сиянием, исходящим от светло-розовых облаков, которые плыли по горизонту. Никаких других не было видно. Вся природа казалась в счастливом спокойном состоянии; стада заперты в своих загонах, и каждый сельский житель собирался на покой. Я разделил всеобщее спокойствие впервые за многие утомительные часы; и прошел долины в мире, предавшись льстивым надеждам и веселым иллюзиям. Полная луна благосклонно светила на меня, когда я поднимался на холм и обнаружил Флоренцию вдалеке, окруженную садами и террасами, поднимающимися одна над другой. Безмятежный лунный свет на бледно-серых оттенках оливы придавал пейзажу элизийский, призрачный вид. Я никогда не видел такого мягкого неба, ни таких мягких отблесков: горы были окутаны лазурными туманами, которые скрывали их неровные вершины; а равнины — парами, которые сглаживали их неровности и распространяли слабый воздушный оттенок, которому никакое описание не может воздать должное. Я мог бы созерцать такие пейзажи часами и был огорчен, когда обнаружил, что закрыт от них воротами Флоренции. Мы прошли мимо нескольких высоких дворцов истинного тосканского ордера, с рустованными аркадами и крепкими колоннами, чья прочность и великолепие не уменьшались от теней полуночи. В то время как эти грандиозные массы лежали темными и торжественными, гладкая плита, которой вымощена каждая улица, получала клетчатый отблеск, а Арно — ярчайшее сияние. Хотя я устал от своей тряски по Апеннинам, я не смог устоять перед искушением прогуляться по берегам столь знаменитой реки и пересечь ее мосты, которые все еще отзывались музыкой и разговорами. Удовлетворив первый порыв любопытства, я вернулся к Ванини и спал так хорошо, как позволяло мое нетерпение, до тех пор, пока не пришло время на следующее утро (15 сентября) посетить галерею и поклониться Венере Медичи. Я чувствовал, входя в этот мир вкуса и элегантности, как будто мог бы поселиться в нем навсегда; но, сбитый с толку множеством объектов, я не знал, куда повернуться, и по-детски бегал по широким рядам скульптур, как бабочка в партере, которая порхает, прежде чем присесть, над десятью тысячами цветов.

Проделав свой путь по одной стороне галереи, я повернул за угол и обнаружил еще одну длинную перспективу, в равной степени наполненную чудесами бронзы и мрамора; картины на стенах, на потолках, словом, везде. Минута привела меня, обширную, как она была, к краю этого ряда; затем, пролетая по третьему, украшенному таким же восхитительным образом, я остановился под бюстом Юпитера Олимпийского; и начал размышлять немного более зрело о компании, в которой оказался. Напротив появились величественные черты Минервы, дышащие божественностью; и Кибелы, матери богов.

Я низко поклонился этим грозным силам, но, увидев рядом черную фигуру, чья поза, казалось, возвещала божество сна, я немедленно направился к ней. Вы знаете мою любовь к этому сонному персонажу, и что это не первый раз, когда я покидаю самое блестящее общество ради него. Я нашел его в настоящее время из пробного камня, с лицом послушного ребенка, плохо спящего из-за несварения желудка. Художник не питал таких высоких идей о боге, как те, что живут в моей груди, иначе он никогда не изобразил бы его с такой малой грацией или достоинством.

Недовольный тем, что мой любимый предмет осквернен, я заметил, что живые порывы энтузиазма начали в некоторой степени рассеиваться, и я почувствовал себя достаточно спокойным, чтобы следовать за стадом гидов и зрителей из комнаты в комнату и из кабинета в кабинет, не впадая в ошибки восторга и вдохновения. Нас медленно и умеренно вели через большие комнаты, содержащие портреты художников, хороших, плохих и посредственных, от Рафаэля до Лиотара; затем в музей бронзы, который доставил бы и развлечение, и обучение на годы.

Для того, кто никогда не может созерцать античную лампу или треножник без ассоциаций с теми, кто приносил жертвы на одной и размышлял у другого, представьте, какие удовольствия должно было доставить такое хранилище.

Когда я встревожил, но не удовлетворил свое любопытство, быстро пробежав по этому множеству канделябров, урн и священных сосудов, мы вошли в небольшое светлое помещение, окруженное богато украшенными шкафами и наполненное самыми изысканными моделями мастерства из бронзы и различных металлов, классифицированными в точном порядке. Здесь толпы миниатюрных божеств и ларов-покровителей, которым суеверие прежних дней приписывало те полуночные ропоты, которые, как считалось, предвещали несчастья семьи. Среди этих ныне забытых изображений сохраняется огромное количество талисманов, каббалистических амулетов и других гротескных реликвий древней доверчивости.

В центре комнаты я заметил стол, красиво сформированный из полированных драгоценных камней, а рядом с ним статую гения с его знакомым змеем и всеми его атрибутами; хранителя сокровищ древностей. Из этой комнаты нас провели в другую, которая открывается в ту часть галереи, где помещены бюсты Адриана и Антиноя. Два пилястра, изящно вырезанные в трофеях и гроздьях античных доспехов, стоят по обе стороны входа; внутри находятся несколько парфюмированных кабинетов с миниатюрами и единственная колонна из восточного алебастра около десяти футов в высоту,

«Светлая и чистая, / И белее молока».

Я подверг терпение моего гида испытанию, оставаясь гораздо дольше, чем кто-либо другой, любуясь колонной и роясь в ящиках кабинетов. Наконец, мускус, которым они пропитаны, заставил меня остановиться, и я перешел к ряду салонов с низкими сводчатыми потолками, сверкающими арабесками, в лазури и золоте. Несколько медальонов появляются среди гирлянд листвы, довольно хорошо написанных, с изображениями великолепных пиров и турниров, которыми когда-то была так знаменита Флоренция.

Огромная коллекция небольших картин, большинство из них фламандские, покрывает стены этих апартаментов. Но ничто не поразило меня больше, чем голова Медузы того удивительного гения Леонардо да Винчи. Она кажется только что отделенной от тела и брошенной на сырую мостовую пещеры: смертельная бледность покрывает лицо, и рот источает ядовитый пар: змеи, которые заполняют почти всю картину, начинают разматывать свои складки; одна или две, казалось, уже уползли и ползают по скале в компании жаб и других ядовитых рептилий.

Раскраска этих отвратительных объектов верна в значительной степени; эффект света, поразительный; все настолько мастерски, что я не мог не войти в это описание; хотя я боюсь, что безрезультатно, так как слова в лучшем случае передают лишь слабое представление об объектах, адресованных только зрению.

Здесь очень много Поленбургов: один в частности, самый странный, который я когда-либо видел. Вместо тех мягких сцен лесов и водопадов, которые он в целом так любит изображать, он выбрал своим сюжетом Вергилия, вводящего Данте в области вечного наказания, среди руин пылающих зданий, которые сверкают над адскими водами. Эти печальные башни укрывают бесчисленные формы, все занятые тем, чтобы пожирать проклятых. Один главный дьявол, в форме огромного омара, кажется, очень усердно занят тем, чтобы жевать несчастного смертного, который барахтается, хотя и тщетно, чтобы вырваться из его клешней. Это исполнение, причудливое, как оно есть, сохраняет всю ту мягкость оттенка и деликатность кисти, которыми так славится Поленбург.

Если бы сюжет так явно не противоречил исполнению, чтобы стать примечательным, я бы прошел мимо него, как мимо тысячи других, и привел бы вас немедленно в Трибуну. Смею сказать, наши ощущения были схожи при входе в это помещение. Нужно ли говорить, что я был очарован в тот момент, когда ступил в него, и увидел прямо перед собой Венеру Медичи? Теплый оттенок слоновой кости оригинального мрамора — это красота, которую никогда не имитировала ни одна копия, и мягкость конечностей превзошла самую живую идею, которую я составил себе об их совершенстве.

Их симметрия известна каждому художнику; но помните ли вы слабый румяный оттенок в волосах, который восхитительно оттеняет белизну лба? Это обстоятельство, хотя, возможно, случайное, поразило меня как особенно очаровательное; оно усилило иллюзию и помогло мне вообразить, что я созерцаю дышащее божество.

Когда я неохотно отвел глаза от этого прекрасного объекта, я бросил их на Морфея из белого мрамора, который лежит, дремля у ног богини в форме грациозного ребенка. Спящий лев служит ему подушкой: два широких крыла, вырезанные с величайшей деликатностью, собраны под ним; два других, пробивающиеся из его висков, наполовину скрыты потоком прекрасных локонов. Его вялые руки едва держат пучок маков: рядом с ним ползет ящерица, только что поддающаяся его влиянию. Ничто не может быть точнее выражения сна на лице маленького божества. Его лев тоже кажется совершенно убаюканным и покоит свою морду на передних лапах, такой же тихий, как домашний мастиф. Я созерцал бога с бесконечным удовлетворением, пока не почувствовал, как приятная сонливость овладевает моими чувствами, и мне очень хотелось бы подремать несколько часов рядом с ним. Мое плохое настроение от того, что я видел это божество так грубо изваянным в галерее, рассеялось изяществом его появления в Трибуне. Я был теперь доволен, ибо художник (которому Господь да даст хорошее место в раю!) воплотил мои идеи; и, если я смею высказать свое мнение, скульптура никогда не достигала более высокого совершенства или, в то же время, не оставалась более справедливо в своих пределах. Спящие фигуры у меня всегда производят прекраснейшую иллюзию. Я легко убеждаю себя, что созерцаю самого персонажа, погруженного в летаргическое состояние, которое должно быть представлено, и я могу часами смотреть на них с удовлетворением. Но когда я вижу лучника в самом акте выпускания своей стрелы, танцора с одной ногой в воздухе или гладиатора, протягивающего кулак в вечность, я устаю и спрашиваю: когда они выполнят то, что делают? Когда тетива зазвенит? Нога коснется земли? Или кулак встретит своего противника? Такие утомительные позы я могу созерцать с восхищением, но никогда с удовольствием. Борцы, например, в том же помещении, наполнили меня отвращением: я воскликнул: «Ради всего святого! сделайте бросок и покончите с этим». Делая свой круг по заколдованному кругу, я обнаружил еще одного Морфея; растянувшегося небрежно на мантии, с маками в руках; но никакие крылья не растут из его висков, и лев не поддерживает его голову. Мотылек, только что вышедший из своей куколки, — единственное существо, которое, кажется, почувствовало его снотворное влияние; тогда как другой бог, о котором я упоминал, может похвастаться славой покорения самого грозного из животных.

Утро прошло, прежде чем я смог оторваться от Трибуны. По пути домой я заглянул в собор, огромное сооружение, инкрустированное богатейшим мрамором и покрытое звездами и клетчатой работой, как старомодный кабинет. Архитектор, кажется, вывернул свое здание наизнанку; ничто в искусстве не является более украшенным, чем экстерьер, и немногие церкви столь просты внутри. Неф огромен и торжественен, купол удивительно просторен, с главным алтарем в центре, окруженным круглой аркадой диаметром около двухсот футов. Есть что-то внушительное в этом украшении, так как оно предполагает идею святилища, в которое никто, кроме святых, не должен проникать. Как бы я ни чувствовал себя грешным, я взял на себя смелость войти и сел в нишу. Ни один луч света не достигает этого священного ограждения, кроме как через посредство узких окон, высоко в куполе и богато расписанных. Преобладает своего рода желтый оттенок, который придает дополнительную торжественность алтарю и бледность молящемуся перед ним. Я осознал этот эффект и получил, по крайней мере, цвет святости.

Пробыв некоторое время в этом благочестивом оттенке, я вернулся домой и с большим назиданием пировал виноградом и овсянками; затем пошел к одному из мостов через Арно и осмотрел холмы вдалеке, окрашенные в пурпур заходящим солнцем. Его мягкие лучи заманили меня в сад Боболи, который лежит за Палаццо Питти, растянувшись на склоне горы. Я поднимался терраса за террасой, облаченный густым подлеском из сена и мирта, над которыми возвышаются несколько кивающих башен и длинный изгиб почтенной стены, почти полностью скрытой плющом. Вы были бы в восторге от широких масс тени и тусклых аллей, которые открывались по мере моего продвижения, с белыми статуями фавнов и сильванов, мерцающими среди них; некоторые из которых льют воду в саркофаги из чистейшего мрамора, покрытые античными рельефами. Капители колонн и древние фризы разбросаны вокруг в качестве сидений.

На них я отдыхал и смотрел на кипарисовые рощи, возвышающиеся над зарослями; затем, погрузившись в их уединение, я последовал по извилистой тропинке, которая вела меня серией крутых подъемов к зеленой платформе, выходящей на всю протяженность леса, с Флоренцией глубоко внизу и вершинами холмов, которые окружают ее, зазубренными соснами; то тут, то там монастырь или вилла, белеющие на солнце. Эта сцена простирается так далеко, как может видеть глаз.

Продолжая подниматься, я достиг брови горы и не имел ничего, кроме крепости Бельведер и двух или трех открытых портиков над собой. На этом возвышенном месте я обнаружил несколько прогулок из решетчатых конструкций, покрытых роскошными виноградными лозами, которые производят, по моему точному знанию, самые восхитительные гроздья. Колоссальная статуя Цереры, ее руки, протянутые в акте рассеивания плодородия над перспективой, венчает вершину, где я задержался, чтобы отметить, как пейзаж увядает, а яркие края западного солнца постепенно умирают.

Затем, спускаясь аллея за аллеей и берег за берегом, я подошел к оранжерее перед дворцом, расположенной в грандиозном амфитеатре, с мраморными нишами, оттененными темной листвой, из которых вырастают высокие воздушные кипарисы. Это место привело декорации античного римского сада прямо в мой разум. Я ожидал каждую минуту, что меня позовут к столу Лукулла неподалеку, в одном из портиков, и растянуться на его пурпурных триклиниях; но, тщетно ожидая вызова до приближения ночи, я вернулся, восхищенный прогулкой, которая завела меня так далеко в древность.

Пятница, 16 сентября. — Мое нетерпение услышать Паккьеротти подняло меня с постели вместе с солнцем. Я благословлял день, который должен был подарить мне величайшее из музыкальных наслаждений, и весело ехал в сторону Лукки по плодородной равнине, окаймленной скалистыми холмами и усеянной городами и деревнями. Мы поспешно миновали Пистойю и около трех часов дня въехали на территорию Лукки по чистой мощеной дороге, которая петляет среди самых приятных рощ, какие только можно вообразить, окаймленных цветущим вереском и дроком. Иногда она вела нас вниз по склонам, поросшим кустарниковым каштаном и туей; иногда — между рощами кипарисов и сосен, отягощенных шишками: красная почва, проглядывающая сквозь растительность, добавляет богатства пейзажу, который на всем пути переходит в пологие возвышенности, а примерно в семи-восьми милях от города превращается в горы, зеленые до самых вершин и украшенные садами и дворцами. Трудно вообразить более приятный пейзаж: я был совершенно очарован, созерцая его, поскольку прекрасно знал, что опера надолго прикует меня к этим местам.

Счастье для меня, что окрестности Лукки были столь прекрасны; ибо я сомневаюсь, что найдется город, в котором за стенами скрывалось бы больше уродства. Узкие улицы и мрачные переулки; широкие сточные канавы и треснувшие мостовые; все в черном, словно скорбящие по мрачности своих жилищ, которые, впрочем, достаточно просторны и высоки, чтобы быть достойными упоминания; но, имея сплошь зарешеченные окна, они не вызывают никаких иных мыслей, кроме как о темных подземельях. Мое настроение упало на много градусов при въезде в эту мрачную столицу; а когда я обнаружил, что пятница — день постный во всех смыслах этого слова для ее жителей, и что оперы не будет, я пришел в ужасное расположение духа и заперся в комнате гостиницы, которая, в довершение моих несчастий, была забита человеческим хламом. Вместо восхитительной симфонии я некоторое время не слышал ничего, кроме грохота тарелок и ругани официантов.

Среди множества моих мучителей было целое знатное генуэзское семейство; очень толстое и лоснящееся, и ужасно пристрастное к скрипке. Услышав о моей любви к музыке, они быстро собрали несколько скрипачей и начали такую «академию», что загнали меня в один конец комнаты, пока сами занимали другой. Наследник и надежда семьи — грубый пухлый олух лет восемнадцати — играл совершенно не в такт, а в перерывах между своими упражнениями разражался потоком банальностей, что, как вы можете себе представить, довершило мое блаженство.

Паккьеротти, которому они все поклонялись на свой тяжеловесный манер, сидел в это время молча в углу; второй сопрано не совсем плохо распевал у клавесина; в то время как старая дама, молодая дама и сопровождающие их женщины продолжали с большим упорством строить ему глазки. Те, кто не мог войти, косились через щели в двери. Аббаты и борзые постоянно суетились снаружи. Короче говоря, я был так измучен, что, сославшись на головную боль и усталость, около десяти часов вечера сбежал и, добравшись до своих покоев, отряхнулся, как спаниель, только что вышедший из мокрой чащи.

ПИСЬМО XIV.

Лукка, 25 сентября.

Вы спрашиваете меня, как я провожу время. Обычно на холмах, в диких местах, где цветет земляничное дерево: откуда я могу мельком увидеть далекое море; мой конь привязан к кипарису, а сам я лежу на траве, подобно Пальмерину Оливному, с планшетом и карандашом в руке, корзиной винограда под боком и кривой палкой, чтобы сбивать каштаны. Несколько дней назад я распрощался с обедами и славой города и прихожу туда только вечером, как раз к началу грандиозного марша, который предваряет выход Паккьеротти в «Квинто Фабио». Иногда он сопровождает меня в моих прогулках, к крайнему недовольству жителей Лукки, которые клянутся, что я погублю их оперу, увлекая его в такие чертовы дебри среди гор и подвергая его суровости ветров и ливней. Однажды они выступили с яростным протестом, но тщетно; ибо на следующий день мы снова поскакали через холмы и долины и задержались так поздно вечером, что последствием стали простуда и охриплость.

Вся республика пришла в смятение, и некоторые из ее главных министров были делегированы, чтобы отчитать Паккьеротти за совершенные им поездки. Биллингсгейт никогда не порождал таких яростных ораторов. Если бы безопасность их могущественного государства зависела от этой неосторожной вылазки, они не могли бы вопить с большей силой. Вы знаете, что я довольно энергичен, и, по правде говоря, я был очень близок к тому, чтобы попасть в неприятную историю и навлечь на свою голову проклятия гонфалоньера и всего его совета, защищая его и открыто заявляя о нашем намерении на следующее утро совершить еще одну поездку по скалам и окончательно заблудиться в облаках, которые скрывают их склоны. Эти угрозы были приведены в исполнение, и вчера мы совершили тур примерно в тридцать миль по высокогорью и посетили множество замков и дворцов.

Нас сопровождал граф Нобили, знатный луккезец, но рожденный во Фландрии и получивший образование в Париже. Он обладает величайшей элегантностью воображения и той степенью чувствительности, которая редко встречается на нашей грубой планете. В такой компании дорога не казалась утомительной. Солнце было смягчено легкими облаками, и мягкая осенняя дымка лежала на холмах, покрытых кустарником и оливковыми деревьями. Далекие равнины и леса казались окрашенными в глубокий синий цвет, и теперь я убежден, что лазурь, столь преобладающая в пейзажах Бархатного Брейгеля, вовсе не преувеличена.

Проехав шесть или семь миль по возделанным равнинам, мы начали подниматься по крутому склону, поросшему каштанами; кое-где виноградные лозы, свисающие гирляндами, демонстрировали свои гроздья. Множество разбросанных обломков и пней древних гранатовых деревьев затрудняли наш путь, который продолжался, извиваясь через эту своего рода глушь, пока внезапно не открылся на склоне высокой горы, покрытой густыми рощами, среди которых на самом краю обрыва висит княжеский замок Гарцони.

Альцина не могла бы выбрать более романтичного места. Сад простирается внизу, веселый цветами и сверкающий отсеками из шпата, который, хотя и не отличается чистотой вкуса, производит волшебный эффект при первом взгляде. Два больших мраморных бассейна с фонтанами высотой семьдесят футов разделяют партеры; от края которых поднимается грубая скала, затененная елями и каменным дубом и нарезанная террасами.

Оставив лошадей у главных ворот этого волшебного ограждения, мы прошли сквозь брызги фонтанов и, поднявшись по почти бесконечной лестнице, вошли в апельсиновую аллею и собирали спелые фрукты с деревьев. Пока мы были заняты этим, солнце пробилось сквозь облака и осветило яркую зелень растительности; в то же время заискрились воды, которые обильно низвергаются по каскаду скалистых террас и окропляют нависающие лимонные деревья вечной росой. Эти потоки вытекают из расщелины в скале, окруженной кипарисами, которые скрывают своими густыми ветвями несколько павильонов с купальнями. Выше возвышается колоссальная статуя Славы, смело изваянная и как будто готовая сорваться с обрыва. Узкая тропинка ведет к ногам богини, на которых я возлежал; в то время как огромный столб воды дугой пролетал над моей головой и падал, даже не намочив меня брызгами, в глубину внизу.

Я с трудом мог заставить себя покинуть это прохладное убежище, которое аромат лавра и апельсина, извлекаемый постоянными ливнями, делал необычайно роскошным. Наконец я согласился двигаться дальше, через темную стену каменного дуба, которая, к чести синьора Гарцони, предоставлена самой себе и растет так дико и лесисто, как ей заблагорассудится. Эта роща подвешена на склоне горы, вершина которой одета бескрайним лесом олив и образует своим лазурным цветом поразительный контраст с глубокой зеленью основания.

Отдохнув несколько мгновений в тени, мы направились к длинной аллее (окаймленной цветущими алоэ, образующими величественные пирамиды цветов высотой тридцать футов), которая привела нас к дворцу. Его мы осмотрели быстро. Затем, оседлав лошадей, мы петляли среди солнечных долин и огороженных миртовыми изгородями участков, пока не вышли к крутому подъему. Мы особенно сильно ощущали жару при подъеме и были рады укрыться под виноградной беседкой, которая тянется на многие мили вдоль его вершины, почти без перерыва. Эти беседки давали нам и тень, и прохладу; я набросился на гроздья, которые образовывали наш потолок, как уроженец севера, непривычный к такой роскоши: один из тех готов, которых Грей так поэтично описывает, кто

«Вдыхает новый аромат дышащей розы и пьет свисающее вино, пока оно растет».

Жаль, что вы не путешествовали с нами под этим плодоносным навесом и не наблюдали частичное солнце сквозь его прозрачные листья и проблески голубого неба, которые он время от времени открывал. Я говорю «только время от времени», ибо в большинстве мест преобладала своего рода зеленая полутьма, необычайно приятная в такой жаркий день.

Но такая роскошь, как вы можете предположить, не могла длиться вечно. Мы были вскоре вынуждены покинуть наше укрытие и пересечь гору, открытую солнцу, которое разогнало все облака и светило с невыносимой яркостью. На другой стороне этой обширной возвышенности лежит приятный холмик, окруженный другими, лесистыми и неровными. Широкие виноградники и изгороди из кукурузы лежали между ними, через которые граф Нобили провел нас к своему дому, где нас ждал очень уютный обед. Мы пили вино местного производства и бросили вызов Констанции и Мысу, чтобы они превзошли его.

Впоследствии, удалившись в лес маркиза Манси с аккуратными галечными дорожками и журчащими ручьями, мы потягивали кофе и слонялись до заката. Пришло время возвращаться: начала выпадать роса, и туманы поднимались из долин. Глубокое спокойствие и тишина вечера погрузили нас троих в задумчивость. Мы ехали бездумно, куда вздумается нашим лошадям, не слыша ничего, кроме их шагов.

Между девятью и десятью часами мы въехали в ворота Лукки. Паккьеротти закашлялся, и половина жителей города пожелала нам отправиться к черту.

Думаю, я достаточно задержал вас своими экскурсиями: вам, должно быть, требуется немного отдыха; что касается меня, я смертельно устал. Я намеревался сказать кое-что о некоторых совах, среди прочих неприятностей, которыми меня донимают в этой республике; но я сокращу все это и пожелаю вам спокойной ночи; ибо опера уже началась, и я бы не пропустил первый славный речитатив ради империи Трапезунда.

ПИСЬМО XV.

Ливорно, 2 октября.

Как только мы оказались за воротами, мы обнаружили, что едем по узким дорогам, окруженным виноградниками и травянистыми берегами из тростника и ивы, поднимающимися высоко над нашей каретой и колышущимися на ветру. Через просветы, которые иногда возникали, мы обнаружили множество холмиков, покрытых кустарником и зеленью, и разрушенные башни, выглядывающие из кустов, каждая из которых имела свою романтическую историю.

Такой пейзаж продолжался до тех пор, пока, миновав купальни, мы не увидели Пизу, поднимающуюся с обширной равнины, самой открытой, которую мы до сих пор видели в Италии, пересеченной акведуком. Нас высадили прямо перед Дуомо, который стоит обособленно на зеленой лужайке и является, безусловно, самым любопытным и высокохудожественным сооружением, которое когда-либо видели мои глаза. Не спрашивайте, какой формы или архитектуры; сказать почти невозможно, так велико смешение украшений. Капители колонн и резьба архитравов, а также форма арок, очевидно, греческого дизайна, но готических пропорций. Купол придает массе восточный вид, что помогло сбить меня с толку; короче говоря, я видел такие здания во сне, но мало думал, что они существуют. С одной стороны вы осматриваете знаменитую башню, столь же кривую, как я и ожидал; с другой — баптистерий, круглое здание, отдельное от церкви и прямо напротив ее главного входа, переполненное скульптурами и увенчанное страннейшим из куполов.

Удовлетворив свое любопытство этим необычным видом, мы вошли в собор и полюбовались величественными колоннами из порфира и редчайшего мрамора, поддерживающими крышу, которая, как и остальная часть здания, сияет золотом. Мозаичный пол из ярчайшей мозаики завершает его великолепие: повсюду скульптуры М. Анджело Буонарроти и картины самых выдающихся художников. Мы осмотрели их все, а затем прошли по нефу и отметили поразительный эффект баптистерия, видимого в перспективе через бронзовые порталы, которые, как я полагаю, вы знаете, покрыты рельефами тончайшей работы. Эти благородные створки были распахнуты настежь, и мы прошли между ними, чтобы осмотреть алебастровую купель в баптистерии, построенную по примитивному ритуалу и изысканно выполненную. Среди резьбы встречается много пальмовых деревьев, что, по-видимому, указывает на прежние связи пизанцев с Палестиной.

Нашим следующим объектом было Кампо-Санто, которое образует одну сторону площади, где расположен собор. Стены и готический табернакль над входом, поднимающиеся с ровного дерна, выглядят такими свежими, как будто построены в нынешнем столетии, и, сохраняя аккуратный соломенный цвет, производят самый чистый эффект, какой только можно вообразить. Наш гид отпер ворота, и мы вошли в просторный монастырь, образующий прямоугольный четырехугольник, заключающий в себе священную землю Иерусалима, доставленную сюда примерно в период крестовых походов, во времена процветания Пизы. Святая почва порождает буйный урожай сорняков, но ни одному из них не позволено пробиться сквозь мостовую, которая полностью состоит из гробниц с плитами и надгробными надписями, гладко уложенными. Ряды тонких колонн, образованных из белейшего мрамора и блестящих на солнце, поддерживают аркады, которые украшены бесчисленными звездами и розами, отчасти готическими, отчасти сарацинскими. Странные картины ада и дьявола, в основном взятые из рапсодий Данте, покрывают стены этих фантастических галерей, приписываемые достопочтенному Джотто и Буффальмакко, которых Боккаччо упоминает в своем «Декамероне».

Внизу, вдоль основания колонн, расставлены ряды языческих саркофагов, к моему немалому удивлению, поскольку я не мог предположить, что пизанцы достаточно толерантны, чтобы допустить языческие скульптуры в пределах таких освященных мест. Однако они там есть, как и пятьдесят других противоречивых украшений.

Я был совершенно захвачен странностью этого места и прошелся пятьдесят раз вокруг монастыря, каждый раз обнаруживая какую-то странную новинку. Когда я устал, я сел на красивую плиту из giallo antico, которая выглядела немного чище, чем ее соседи (что я упоминаю только для того, чтобы обозначить точную точку обзора), и, глядя сквозь филигранное покрытие арок, наблюдал купола собора, купол баптистерия и крышу падающей башни, поднимающиеся над свинцовыми крышами и образующие самое странное собрание шпилей, возможно, в Европе. Место это ни печальное, ни торжественное; арки воздушные, колонны легкие, и во всей сцене столько каприза, столько экзотического вида, что без всякого сильного усилия воображения можно представить себя в сказочной стране. Каждый объект нов, каждое украшение оригинально; смесь античных саркофагов с готическими гробницами завершает причуды вида, к которому, я думаю, когда-нибудь вернусь, чтобы сыграть провидческую роль, услышать провидческую музыку и пообщаться с духами, ибо я никогда не найду во всей вселенной более причудливого театра. Было между десятью и одиннадцатью, когда мы вошли в Кампо-Санто, и пробил час, прежде чем меня удалось убедить покинуть его; и именно солнце тогда прогнало меня; чья жара была настолько сильной, что все жители Пизы проявили мудрость, оставаясь в домах. Ни одно животное не появлялось на улицах, кроме пяти верблюдов, нагруженных водой, вышагивающих вдоль ряда садовых стен и помпезных особняков с навесом перед каждой дверью. Мы были вынуждены следовать за ними по крайней мере четверть мили, прежде чем добрались до нашей гостиницы. Лед был первым, что я искал, и когда я проглотил неразумную порцию, я начал думать не так много о пустынях Африки, как жара и верблюды заставили меня минуту назад.

Рано днем мы направились в Ливорно через дикий участок леса, чем-то напоминающий наши английские парки. Деревья в некоторых местах образовывали такие тенистые беседки, что мы не могли устоять перед желанием пройтись под ними, и были вознаграждены; ибо, пробившись сквозь густой кустарник, мы вышли на лужайку, окаймленную дубами и каштанами, которая простирается на несколько лиг вдоль побережья и скрывает вид на океан; но мы слышали его ропот.

Ничто не могло быть более гладким и зеленым, чем трава, которая была усыпана маргаритками и фиолетовыми крокусами, как в мае. Я почувствовал, как все радостные ощущения весны проникают в мою грудь, и был очень рад, обнаружив огромные кусты цветущего мирта. Мягкость воздуха, шум далеких прибоев, вечерние отблески и покой пейзажа успокоили смятение моих чувств, и я испытал спокойствие моих младенческих лет. Я лежал на открытых травянистых дорожках между кустарниками, вяло рассматривал скот, пасущийся вдалеке, и синие холмы, которые поднимались над листвой и ограничивали вид. В течение нескольких мгновений я забыл о всякой заботе; но когда я начал размышлять о своем счастье, я обнаружил, что оно исчезает. Я чувствовал себя без тех, кого люблю больше всего, в ситуациях, которыми они бы горячо восхищались, и без них эти приятные луга и леса были мало полезны.

Мы не успели далеко отойти от этого лесного региона, как Фаналэ начал подниматься над горизонтом — Фаналэ, о котором вы так часто упоминали; небо и океан светились янтарным светом, а корабли в море казались в золотистой дымке, о которой мы не имеем представления в наших северных климатах. Такой вид, вместе со свежими ветрами со Средиземного моря, очаровал меня; я немедленно поспешил в порт и сел на риф скал, слушая волны, которые разбивались среди них.

ПИСЬМО XVI.

3 октября. — Я пошел, как сделали бы вы, прогуляться по молу, как только солнце начало светить на него. С его конструкцией вы не понаслышке знакомы; поэтому я думаю, что могу избавить себя от труда говорить что-либо о нем, кроме того, что порт, который он охватывает, больше не переполнен. Вместо десяти рядов судов есть только три, и те состоят в основном из корсиканских галер, которые выглядят такими бедными и оборванными, как и их хозяева. Не много внимания я уделил таким объектам, но, заняв свое место на краю набережной, осмотрел гладкие равнины океана, побережье, усеянное сторожевыми башнями, и скалистый остров Горгона, появляющийся из утренних туманов, которые все еще задерживались на горизонте.

Пока я размышлял над сценой и вызывал в своем воображении весь тот ряд идей, который владел вашим собственным при ее созерцании, древняя фигура с бородой, которая подошла бы морскому богу, вышла из лодки и, ковыляя по ступеням набережной, предстала передо мной с корзиной в руке. Он стоял, капая водой, несколько мгновений, прежде чем произнес слог, и когда он начал свою речь, я сомневался, не должен ли я был поспешно удалиться, было что-то такое бледное и странное в его лице. Кроме этого существа, никто другой не был виден по крайней мере на четверть мили. Я не знал, какое странное приключение я могу начать, или какое сообщение я должен ожидать от подводных божеств. Однако, после всех моих догадок, фигура оказалась не кем иным, как старым рыбаком, который, подобрав несколько больших веток красного коралла, предложил их на продажу. Я с жадностью совершил покупку и посчитал себя любимцем Нептуна, поскольку он позволил мне приобрести почти за бесценок некоторые из его самых красивых украшений.

Моя сделка была таким образом быстро закончена, я побежал по набережной с корзиной кораллов и, прыгнув в лодку, был отвезен обратно к воротам порта. Карета ждала там; я наполнил ее жасмином, заперся в тени зеленых жалюзи и был увезен со скоростью, которая благоприятствовала моему нетерпению. Мы плавно катились по лужайкам, которые я пытался описать в своем последнем письме, среди цветущих миртов, которые сделали бы честь острову Хуан Фернандес.

Прибыв в Пизу, я едва позволил себе момент, чтобы вновь посетить Кампо-Санто, но, приняв свою обычную порцию льда и семян граната, поспешил в Лукку так быстро, как могли нести лошади, заставил весь праздный город уставиться на мое быстрое возвращение и предался «К. Фабио».

Следующий день (4 октября) прошел в беготне по моим старым местам на холмах и прощании с несколькими почтенными каштанами, с которыми я заключил своего рода дружбу, часто испытывая их защиту. Я не мог не почувствовать некоторого меланхолического ощущения, когда повернулся в последний раз, чтобы попрощаться с ними. Кто знает, может быть, какая-нибудь дриада, заключенная в них, была свидетельницей моей благодарности и отметила ее на коре своего дерева? Было поздно, когда я закончил свою экскурсию, и вскоре после того, как я прошелся, как обычно, по валам, началась опера.

ПИСЬМО XVII.

Флоренция, 5 октября.

Не без сожаления я заставил себя покинуть Лукку. Нам пришлось проделать весь тот же путь, который привел нас в эту важную республику, но для разнообразия мы сломались. Ветер был холодным, атмосфера влажной и забитой нездоровыми испарениями, сквозь которые мы были вынуждены идти лигу, пока наша карета плелась за нами.

Укрывшись в жалкой хижине, мы дрожали и тряслись, пока карета не была в некотором роде приведена в порядок, а затем двигались так медленно, что прибыли во Флоренцию только поздно вечером. Мы нашли квартиру над Арно, подготовленную для нашего приема. Река, раздутая дождями, ревела, как горный поток. Распахнув окна, я наблюдал за ее бурным течением при свете луны, наполовину скрытой в штормовых облаках, которые висели над крепостью Бельведер и отбрасывали мрачный отблеск на холмы, которые поднимаются над городом и колышутся кипарисами. Я сидел, созерцая эффект теней на мосту, на высотах Боболи и горе, покрытой бледными оливковыми рощами, среди которых расположен монастырь, пока луна не опустилась в самую темную часть неба и не начал звонить колокол. Его угрюмый звук наполнил меня печалью. Я закрыл окна, позвал слуг со свечами, побежал к клавесину, который Ваннини приготовил для меня, и сыграл нечто в духе «Мизерере» Джомелли.

6 октября. — Каждое облако рассеялось, когда я встал; солнечные лучи сверкали на потоке, а чистота и прозрачность воздуха добавили новые прелести лесным возвышенностям вокруг. Такой была ясность воздуха, что даже объекты на далеких горах были различимы. Я почувствовал себя совершенно оживленным от бодрящего вида и прошелся в блеске солнечного света к портикам под знаменитой галереей; затем к древнему замку, воздвигнутому во времена республики, который выходит на главную площадь: колоссальные статуи и почтенные гермы расположены перед ним. С одной стороны фонтан, обвитый античными бронзовыми фигурами работы Джованни да Болонья, настолько восхитительно выполненными, что заставили меня несколько минут стоять в изумлении; с другой — три высокие готические арки, и под одной из них Персей Бенвенуто Челлини, поднятый на пьедестал, несравненно спроектированный и исполненный; на который я не мог смотреть без интереса, поскольку его автор всегда занимал выдающееся место в моем календаре гениев. Осмотрев несколько групп скульптур работы Баччо Бандинелли и других могучих художников, я вошел во двор замка, темный и глубокий, как будто высеченный из скалы; окруженный сводчатой аркадой, покрытой арабесковыми украшениями и поддерживаемой колоннами, столь же грубо вырезанными, как колонны Персеполя. Посредине находится мраморный фонтан с бронзовым изображением, которое выглядит совершенно странным и каббалистическим. Я прислонился к нему, чтобы посмотреть на вершины стен, которые поднимаются на огромную высоту, откуда берет начало тонкая башня. Выше, в покоях замка, хранилось множество любопытных кабинетов, столов из инкрустированных драгоценных камней и тысячи редкостей, собранных домом Медичи, но выставленных нынешним сувереном Тосканы на публичную продажу.

Не без негодования я узнал об этом новом знаке презрения, которое австрийцы питают к памяти тех прославленных покровителей искусств; которым, не желая подражать, они делают вид, что презирают их как расу купцов, чей пример следовать было бы унижением их достоинства.

Я мог бы остаться гораздо дольше, чтобы насладиться новизной и странностью этого места; но было правильно отдать некоторые дань вежливости. Этот долг был выполнен, я пообедал в мире и одиночестве, перечитал ваши письма и направился, когда наступил вечер, в заросли Боболи.

Какое безмятежное небо! какая мягкость в оттенках гор! Фиолетовая дымка скрывала основания, в то время как их вершины были залиты шафрановым светом, открывая каждый белый домик и каждую рощу, которые одевали их склоны. Вид расширялся, когда я поднимался по террасам сада.

Пройдя через много длинных аллей, коричневых от нависающей листвы, я вышел на зеленую поляну на склоне холма и сел под статуей Цереры. С этой высокой точки я осмотрел мозаичный купол Дуомо, его причудливую башенку и еще более гротескную в его окрестностях, построенную, не исключено, в стиле древней Этрурии. За этой необычной группой зданий равнина простирается далеко и широко, очень богато усеянная виллами, садами и рощами сосен и олив, вплоть до подножия гор.

После того как я отметил закат солнца, я прошел через участок виноградников, свисающих на кручах, к небольшому возвышению, вокруг которого лес становится более диким и роскошным, а кипарисы поднимаются на удивительную высоту. Садовники пощадили этот лесной уголок и позволили лаврам распустить свои ветви, а каменному дубу свисать над дорожками, многие из входов в которые почти заросли. Я наслаждался мраком этих тенистых беседок, посреди которых возвышается высокий павильон с галереями, бегущими вокруг него, не в отличие от идеи, которую формируют о турецких киосках. Внизу лежит сад виноградных лоз и розовых кустов, который я посетил и нашел источник под деревенской аркой грота, окаймленный плющом. Миллионы рыб обитают здесь, того прекрасного сверкающего вида, который происходит из Китая. Эта золотая нация прыгала за насекомыми, пока я стоял, глядя на глубокую, чистую воду и слушая капли, которые стекают из свода. Напротив которого, в конце аллеи виноградных лоз, вы обнаруживаете овальный бассейн, а посреди него статую Ганимеда, сидящего, откинувшись на орла, полного той грациозной томности, столь специфически греческой. Пока я размышлял на краю источника (ибо я вернулся к нему после того, как бросил взгляд на скульптуру), луна поднялась над густой листвой террас. Ее серебряная яркость была сильно контрастирована глубокой зеленью каменного дуба и лавра, среди которых я спустился по нескольким лестничным маршам с аккуратными мраморными балюстрадами, увенчанными вазами с алоэ.

Было около семи часов, и все суетились у лорда Т—, который живет в прекрасном доме, весь в синем и серебре, с чучелами птиц, алебастровыми купидонами и тысячей других прелестей; но, в конце концов, ни он, ни его обитель не стоят упоминания. Я обнаружил, что идет много разливания и потягивания чая, и собралось много бездельников.

Поскольку я могу сказать мало хорошего о компании, мне лучше закрыть дверь и проводить вас в оперу, которая действительно является поразительным зрелищем. Однако, поскольку она адресована только зрению, я вскоре устал и предался разговору. Бедини, первый сопрано, подверг мое терпение суровому испытанию в течение тех немногих минут, что я присутствовал. Вы никогда не видели такого морского свиньи. Если бы эти животные пели, я бы предположил, что это было бы в его стиле. Вы можете себе представить, как часто я призывал Паккьеротти и сожалел о возвышенной мелодии «Квинто Фабио». Все казались такими же довольными, как если бы в мире не было такой вещи, как хорошая музыка, за исключением неаполитанской герцогини, которая восхитила меня своей живостью. Мы вдоволь напроклинали и отправились домой, одинаково довольные друг другом за то, что взаимно проклинали как певцов, так и публику.

ПИСЬМО XVIII.

22 октября. — Говорят, что воздух в этом году в Риме хуже, чем когда-либо, и что было бы безумием ехать туда во время его пагубного влияния. Это были очень плохие новости для того, кто смертельно устал от Флоренции, по крайней мере, от ее общества. Милосердные силы! какой набор укрывается в ее стенах! * * * * * Вы можете себе представить, что я не испытываю огромного или яростного восторга от этой компании, хотя очень изобретательной, похвальной и т. д. Леса Кашине укрывают меня каждое утро; и там растет старый кривой каменный дуб у их входа, обвивающий сосну, на ветвях которой я сижу часами, — слышу, не чувствуя, ливни, стекающие над моей головой, и вижу скот, мирно пасущийся на своих пастбищах, которые окружают ореховые рощи, итальянские сосны и кипарисовые рощи.

Днем я никогда не упускаю возможности спрятаться в зарослях Боболи и отметить золотой отблеск заката между их листьями. В другой вечер я разнообразил свои прогулки и поднялся на один из тех приятных холмов, которые возвышаются в окрестностях города и открывают пестрый вид на шпили, города, виллы, домики и сады. Справа, когда вы стоите на склоне, появляется Фьезоле со своими башенками и белыми домами, покрывающими скалистую гору; слева — обширный Валь-д'Арно, теряющийся в необъятности. Францисканский монастырь стоит на вершине возвышенности, укутанный древними кипарисами, которые мешают его святым обитателям видеть слишком много такого веселого вида. Мощеный подъем, ведущий к их обители, также получает тень от кипарисов, которые окаймляют его. Под этой почтенной аллеей кресты с надписями расставлены на установленных расстояниях, чтобы отметить различные моменты страстей Христовых; как когда, падая под своим бременем, Он остановился, чтобы отдохнуть, или когда Он встретил Свою скорбящую мать («Giesu incontra la fua afflitta madre»).

Выше, в конце перспективы, поднимается часовня, спроектированная с бесконечным вкусом и простой элегантностью М. А. Буонарроти. Далее — древняя церковь в испорченном греческом стиле примитивных христиан, инкрустированная белым мрамором, порфиром и верд-антиком. Интерьер представляет собой переполненное собрание украшений, сложных мозаичных полов и инкрустированной работы без конца. Главный алтарь, расположенный в полукруглой нише, которая напомнила мне церковь в Торчелло, сверкает варварскими картинами на золотом фоне и получает самый сильный свет, какой только можно вообразить, из пяти окон, заполненных прозрачным мрамором, облачным, как панцирь черепахи. Гладкая полированная лестница ведет к этому священному месту: другая привела меня в подземную часовню, поддерживаемую запутанными группами пестрых колонн, едва видимых при мерцании ламп. Я подумал о Занкаруне в Кордове и начал читать первые стихи Корана.

Проходя не без трепета, я последовал по нескольким лестничным маршам, которые заканчиваются в аккуратных монастырских клуатрах, в идеальной сохранности, но совершенно пустынных. Ряды цитронов и алоэ заполняют четырехугольник, стены которого увешаны суеверными картинами, наиболее своеобразно придуманными. Иезуиты были последними жильцами этого уединения и, кажется, имели веские причины для своего выбора. Его мир и тишина восхитили меня.

На следующий день меня заняла совершенно противоположная сцена, хотя и против моей воли. Ее Королевское Высочество Великая Герцогиня произвела на свет принцессу ночью, все надели гранд-гала утром, и меня повезли вместе с блестящим потоком придворных, министров и дам смотреть крестины. После того как я некоторое время слушал, как Великий Герцог говорит о политике, двери временной часовни были распахнуты. Трубы заиграли, процессии прошли, и архиепископ начал свое дело у алтаря из массивного золота, помещенного под желтым шелковым павильоном, с пирамидами огней перед ним. Восковые свечи, хотя был полдень, сияли в каждом углу покоев. Два ряда пажей, великолепно одетых и держащих огромные факелы, стояли по обе стороны от Его Королевского Высочества и делали ему самые милые реверансы, какие только можно вообразить, под звуки отвратительного оркестра, хотя и под управлением Нардини. Бедный старый архиепископ, который выглядел очень жалким и святым, затянул Te Deum дрожащим голосом, а остальные последовали за ним полным галопом.

Эта церемония была завершена (ибо Его Королевское Высочество был в сильном беспокойстве, чтобы вернуться в свое любимое уединение), толпа рассеялась, и я пошел с несколькими другими обедать к лорду Тилни.

Вечер приближался, я побежал броситься в леса Боболи и оставался до ночи в их глубоких ущельях. Действительно, этот сад способен сбить с толку восторженный дух; есть что-то такое торжественное в его тенях, его аллеях и шпилях кипарисов. Когда я размышлял много меланхолических часов среди них, я вышел в оранжерею перед дворцом, который выходит на самый большой район города, и увидел, медленно спускаясь по дороге, которая ведет к нему, определенные яркие огни, сверкающие через купол Дуомо и точки самых высоких башен. Сначала я принял их за метеоры или те иллюзорные огни, которые часто танцуют перед глазом моего воображения; но вскоре я убедился в их реальности: ибо через несколько минут зубцы старого замка, который, я помню, упоминал в предыдущем письме, засияли лампами; фонарь собора был зажжен внезапно; в то время как поток факелов пробежал вдоль его фантастических башенок.

Я наслаждался этим видом на расстоянии: вблизи его удовольствие было значительно уменьшено, ибо половина рыбы в городе жарилась, чтобы порадовать сердца лояльных подданных Его Королевского Высочества, и костры пылали на каждой улице и в переулке. Шум и вонь всех наименований быстро загнали меня в театр; но там все было блеском и сиянием. Ни вкуса, ни расположения, жалкие зеркала и свечи из крысиных хвостов. У меня было полжелания вернуться в Боболи.

ПИСЬМО XIX.

23 октября. — Вы помните наши вечерние прогулки в прошлом году по холму сосен? и темную долину, где мы привыкли размышлять в сумерках? Я помню, мы часто представляли себе сцену, похожую на Валомброзу; и клялись, если когда-нибудь представится случай, посетить это глубокое уединение. Я откладывал исполнение этого паломничества изо дня в день, пока теплая погода не прошла; и флорентийцы заявили, что я замерзну, если попытаюсь это сделать. Все уставились вчера вечером в опере, когда я сказал им, что собираюсь похоронить себя в опавших листьях и не слышать никакой музыки, кроме их шелеста.

Мистер — был так же нетерпелив, как и я, чтобы избежать болтовни и никчемности Флоренции; поэтому мы окончательно решили на нашу экспедицию и, оседлав лошадей, отправились сегодня утром, к счастью, без какой-либо компании, кроме духа, который вел нас. Нам нужно было вдохновение, так как ничто другое, я думаю, не искусило бы нас на такие унылые, неинтересные холмики, которые поднимаются с берегов Арно. Седая олива — их основная растительность; так что природа в этой части страны кажется в увядающем дряхлом состоянии и может быть не без основания сравнена со «старухой, одетой в серое». Однако мы не позволили виду подавить наш энтузиазм, который был лучше сохранен для Валомброзы.

На полпути наши клячи сочли нужным поискать овса, а я — прокрасться в своего рода зернохранилище посреди бесплодной пустоши, усеянной белыми скалами, которые отражали больше тепла, чем я хотел, хотя мне говорили, что снег и лед будут моей долей. Усевшись на пол между кучами зерна, я достал несколько фиолетовых гроздьев мускатного винограда, которые висели сушиться на потолке, и развлекался ими очень приятно, пока лошади не закончили свою трапезу и не стало законным отправляться вперед. Мы не встретили ничего, кроме скалистых круч, разбитых на фрагменты, и таких дорог, что наполовину склонили нас раскаяться в нашем предприятии; но холод еще не был в числе наших бед.

Наконец, после утомительного подъема, мы начали чувствовать, как ветер дует остро с вершин гор, и слышать ропот сосновых лесов, которые затеняют их склоны. Мощеная тропа ведет через них, совершенно затемненная ветвями, которые, встречаясь над нашими головами, отбрасывали мрак и холод внизу, что остановило бы продвижение разумных смертных и отправило бы их греться на равнину; но, будучи не так легко обескураженными, мы смело бросились в лес. Он представлял собой одно из тех смешений высоких прямых стволов, которые я так люблю, и источал свежий ароматический запах, который оживил мой дух.

Холод, конечно, был пронзительным; но, бросив ему вызов, мы поскакали дальше и вскоре вышли в обширный амфитеатр лужаек и лугов, окруженный густыми лесами, прекрасно зелеными. Стада овец были разбросаны по склонам, гладкость и зелень которых равны нашим английским пастбищам. Крутые скалы и горы, одетые буком до самых вершин, охраняют эту уединенную долину. Трава, увлажненная потоками, которые падают с возвышенностей, никогда не была известна тем, что увядает; и, в то время как большая часть Тосканы выжжена жарой лета, эти высокогорные луга сохраняют свежесть весны. Я сожалел, что не посетил их раньше, так как осень уже нанесла большой урон листве. Ливни листьев дули прямо нам в лица, когда мы ехали к монастырю, расположенному на краю долины и укрытому отдаленными елями и каштанами, возвышающимися один над другим.

Спешившись перед входом, два отца вышли и приняли нас в покой своего уединения. Мы нашли пылающий огонь и столы, накрытые очень удобно перед ним, вокруг которых бездельничали пять или шесть заросших монахов, которые казались, по гладкости и розовому оттенку их лиц, не совсем презирающими это смертное существование.

Мои рекомендательные письма вскоре привели ко мне глав ордена, прекрасные круглые фигуры, такие, каких китаец поместил бы в свою пагоду. Я мог бы охотно обойтись без их внимания; однако избежать этого было едва ли в круге возможности. Весь обед мы терпели самые глупые вопросы, какие только можно вообразить; но когда он был закончен, ваш покорный слуга улетел в поля и леса. Отцы пытались ковылять следом, так быстро и любезно, как могли, но вскоре отстали.

Теперь я оказался на свободе и побежал по узкой тропинке, нависающей над скалой, с кустистыми каштанами, вырывающимися из расщелин. Это привело меня в дикие лощины буковых деревьев, в основном разложившихся и покрытых мхом: несколько упали. Именно среди них святой отшельник Гуальбертус имел свою келью. Я отдохнул мгновение на одной из их огромных ветвей, слушая рев водопада, который скрывал лес; затем, вскочив, я карабкался по утесам и обломкам, ведомый звуком, и вскоре обнаружил полный поток, низвергающийся вниз по скале из сосны, среди которых я оставался несколько минут, наблюдая за упавшими потоками; пока, устав от их бесконечной последовательности, я не погрузился в самую гущу рощи. Бук принял меня, как второго Гуальбертуса, в своем полом стволе. Сухие листья гонялись друг за другом вниз по кручам на краю потоков с полыми шелестами, в то время как торжественная волна лесов выше точно отвечала идее, которую я сформировал о Валомброзе,

«...где этрусские тени высоко сводятся в беседку».

Сцена начала действовать, и гений Мильтона двигаться по его любимой долине, когда отцы прибыли, пыхтя и отдуваясь, более легким подъемом, чем я знал. Простите меня, если я проклинал их вторжение и желал им быть такими же тихими, как Гуальбертус.

«Вы пропустили путь», — крикнул самый молодой; «эрмитаж с прекрасной картиной Андреа дель Сарто, которой все англичане восхищаются, находится на противоположной стороне леса: там, разве вы не видите его на острие скалы?»

— Да, да, — сказал я с легким раздражением, — удивляюсь, как это дьявол до сих пор не обрушил его; кажется, он так и напрашивается, чтобы его пнули.

— Сатана, — сухо ответил старый пагод, — полон злобы; но всякий, кто испьет из источника, который Господь заставил течь близ скита, освобождается от его наваждений.

— Неужели? — отозвался я с благочестивым придыханием. — Тогда умоляю, проводи меня туда, ибо я крайне нуждаюсь в столь целительных водах, будучи терзаем странными фантазиями и воображениями, коих должен был бы стыдиться сам лукавый, внушая их.

Младший отец покачал головой, словно желая сказать: «Это не более чем причуда еретика».

Старший — смущенный, как я полагаю, — двинулся вперед с большим благочестием и начал рассказывать легенды того рода, что услаждают мою душу: редкие истории о пещерах и земных логовищах, населенных древними старцами, знавшимися с духами и ничуть не смущавшимися, когда к ним на обед заявлялась компания ангелов или когда те затевали игру в чудеса, чтобы скоротать вечер. Он указал на расщелину в скале, вокруг которой мы вились по спиральной тропе, где некогда спал Гуальберто и, обратив взор к западу, видел длинную череду святых и мучеников, проносящихся по небосводу и озаряющих облака сиянием, куда более ярким, чем заходящее солнце. Здесь он покоился до своего смертного часа, когда колокола монастыря внизу (которые до того момента заставили бы выть собак, будь они поблизости) издали столь гармоничный звон, что вся округа пришла в восторг и начала возводить очи к небу с необычайным рвением, и вот — чудо! — явились херувимы, забрезжил свет, и запели птицы, хотя была полночь. Увы! Увы! Что бы я только не отдал, чтобы стать свидетелем такого зрелища и читать свой молитвенник в сиянии отверстых небес!

Впрочем, желая увидеть хоть что-то, я вполз в освященную расщелину и вытянулся на ее неровной поверхности. Весьма покаянное ложе! Но зато открывающее великолепные виды на мир внизу, который в этот вечер лежал в глубокой синей тени; солнце выглядело красным и сердитым сквозь туманные испарения, мешавшие нам разглядеть Тосканское море.

Обнаружив, что скала сыра, как и следовало ожидать, я вскоре сменил место и последовал за младшим отцом к Ромиторио — уютному маленькому скиту с опрятной часовней и алтарным образом работы Андреа дель Сарто, который я рассмотрел бы более внимательно в любом другом месте, но здесь дикий пейзаж из нависающих лесов и лугов, крутых холмов и склонившихся над пропастью утесов завладел всем моим вниманием. Я лишь задержался, чтобы отведать святой воды из источника, а затем, ускользнув от своих проводников, поспешно побежал вниз по тропе, перепрыгивая через пересекавшие ее ручьи, и вышел на лужайку с нежнейшей травой, где паслись овцы и которая вздымалась пологими холмами, окаймленными еловыми рощами, чья торжественная зелень контрастировала с нежной зеленью луга. За этой приятной поляной поднимается вторая, окруженная кустарником, а еще выше — третья, откуда лес молодых сосен устремляется вверх, образуя величественный амфитеатр, завершающийся пиками, сплошь скрытыми под густой мантией буков, отливающих рыжевато-коричневым. Остановившись посреди лугов и глядя вверх на лесные массивы, окружавшие меня, я вознес свои молитвы гению этого места и просил, чтобы мне было позволено еще раз вернуться в его лоно и взять вас с собой, ибо, право, такие луга и такие рощи были созданы для нашего наслаждения!

Исполнив этот маленький обряд, я дошел до самого края пастбищ, пробрался сквозь чащу и оказался на краю обрывов, у подножия которых расстилается вся долина Арно. Я прислушивался к отдаленному гулу на равнине, видел дым, поднимающийся от хижин, и созерцал обширный участок бесплодной земли, который вечер делал еще более пустынным, ограниченный высокой горой Радикофани. Затем, обернувшись, я увидел, как весь простор скал и лесов, буковые рощи и дикие места над монастырем светятся огненно-красным, ибо солнце, сделав последнюю попытку пробиться сквозь испарения, произвело этот эффект; он был тем более поразителен, что небо было темным, а остальной пейзаж — меланхолично-синим.

Медленно возвращаясь домой, я заметил, как теплый отблеск покидает вершины, и услышал, как колокол угрюмо прозвонил к вечерне. Мальчики из семинарии двигались толпой к своему темному затвору, все одетые в черное. Многие из них выглядели бледными и изможденными. Мне хотелось спросить их, подходит ли уединение Валомброзы их возрасту и живости, но высокий призрак священника гнал их перед собой, словно стадо, и вскоре, когда ворота открылись, я их больше не видел. Грусть, которую я едва мог объяснить, нашла на меня. Я содрогнулся при одной мысли о том, чтобы быть запертым в таком месте, не видя иных живых существ, кроме священников-пугал и монахов; каждый день слышать одну и ту же скучную службу и монотонный орган; видеть одни и те же монастырские дворы; ходить по одним и тем же дорожкам; быть под надзором, в тесноте, в заточении и в плену суеверных страхов.

Ночь становилась холодной, ветры — неистовыми, и в промежутках между порывами к моему настроению добавился жалобный крик совы. В целом, я был совсем не огорчен встречей с отцами, которые вышли, чтобы проводить меня в мою комнату и развлечь различными сплетнями, как священными, так и мирскими, пока не подали ужин.

На следующее утро падре Декано угостил нас шоколадом в своих покоях, а затем повел нас вокруг монастыря, самым безжалостным образом настаивая на том, чтобы мы осмотрели каждую келью и каждую спальню. Однако я твердо решил сделать остановку у органа, который, пожалуй, самый гармоничный из всех, на которых я когда-либо играл; но он был помещен в темную, мрачную нишу, слабо освещенную лампадами, и не располагал к исполнению триумфальных волюнт. Монахи, которые все столпились вокруг меня, когда я только начал, в ожидании бойких джиг и живых увертюр, вскоре удалились, услышав мелодию в десять раз более скорбную, чем та, к которой они привыкли. Я не оплакивал их уход, а продолжал играть уныло, пока наши лошади не подошли к воротам. Мы сели верхом, поскакали обратно через сосновую рощу, защищающую Валомброзу от вторжений, спустились с круч и, достигнув равнин, за три часа доскакали до Флоренции.

ПИСЬМО XX.

Сиена, 26 октября.

Наконец страхи были преодолены, эпидемическая лихорадка в Риме признана более не опасной, и мне позволили покинуть Флоренцию. Погода была ни веселой, ни мрачной; местность — ни красивой, ни уродливой; а ваш друг — столь же равнодушным, как и виды, на которые он смотрел. Ближе к вечеру гроза придала пейзажу характер, и мы въехали в узкую долину, окруженную скалами, с ручьями, бегущими у их подножия. Тополя с поблекшими желтыми листьями росли по краям ручьев, которые, казалось, терялись в руинах замка, построенного в готические времена. Наша дорога вела через его двор и мимо древней цитадели, все еще омраченной своими башнями; несколько глинобитных хижин разбросаны по открытому месту, где некогда вождь упражнял своих вассалов и обучал их войне. Подземелье, некогда наполненное несчастными жертвами, служит теперь лишь для того, чтобы запирать нескольких коз, которых доили перед входом. Когда нас везли под шаткими воротами, а затем по равнине и вверх по холму, где среди папоротника шептал ветерок, я почувствовал, как трезвый осенний оттенок вечера вернул мне счастливые часы, проведенные в прошлом году в это самое время, спокойные и уединенные. Полный этих воспоминаний, я закрыл глаза, и они не открывались много часов; короче говоря, до тех пор, пока мы не въехали в Сиену.

27 октября. — Здесь моим долгом, конечно, было осмотреть собор, и я встал гораздо раньше, чем хотелось, чтобы исполнить его. Удивляюсь, почему наши святые предки не выбрали сразу гору, не превратили ее в святилища и не высекли из нее библейские сюжеты. Это стоило бы им почти столько же труда, сколько постройка, о которой идет речь, которую, безусловно, можно считать шедевром нелепого вкуса и изощренной нелепости. Фасад, инкрустированный алебастром, испещрен миллионом резных арок и озадачивающих украшений. Там бесчисленное множество статуй и бесконечные барельефы.

Церковь внутри вся из чередующегося черного и белого мрамора; крыша синяя с золотом, с изобилием свисающих с нее шелковых знамен; а над главной аркадой проходит карниз, состоящий целиком из бюстов, представляющих всю череду суверенных понтификов, от первого епископа Рима до Адриана IV. Папесса Иоанна фигурировала среди них, между Львом IV и Бенедиктом III, до 1600 года, когда она была удалена по настоянию Климента VIII, чтобы освободить место для Захарии I.

Я едва понимал, где неф, а где поперечный проход этого необычного здания, настолько совершенно смешение его частей. Мостовая требует внимания, будучи инкрустированной столь причудливо, что представляет множество историй из Священного Писания, выполненных в истинном стиле тех гобеленов с гоблинами, что некогда украшали залы наших предков. Возле главного алтаря стоит страннейшая из кафедр, поддерживаемая полированными гранитными колоннами, поднимающимися со спин львов, которые служат пьедесталами. В каждом углу этого места какая-нибудь часовня оскорбляет или изумляет вас. Однако следует признать, что часовня семьи Киджи обладает бесконечными достоинствами в отношении дизайна и исполнения; но она настолько теряется в общем беспорядке, что лишена большей части своего эффекта.

Из церкви входишь в сводчатую камеру, воздвигнутую Пикколомини, наполненную ценными миссалами, изысканно иллюминированными. Фрески на стенах довольно варварские, хотя и выполнены по эскизам великого Рафаэля; но ведь мы должны помнить, что он только что сбежал от Пьетро Перуджино.

Не задерживаясь долго в Дуомо, мы вовремя покинули Сиену; и, будучи потрясены и измотаны на худших дорогах, какими только когда-либо притворялись, что пользуются, оказались под суровыми горами вокруг Радикофани около семи часов холодного и мрачного вечера. Мы с трудом поднялись по крутому скалистому подъему и наконец достигли гостиницы на вершине. Мое сердце упало, когда я вошел в огромный ряд комнат с высокими черными стропильными крышами, некогда предназначавшимися для охотничьего дворца великих герцогов, а ныне пустынными и заброшенными. Ветер поднялся, каждая дверь начала дрожать, а каждая доска, заменявшая окно, — греметь, как будто суровая сила, обитающая на самой вершине Радикофани, согласно деревенским мифологам, собиралась посетить свое жилище. Моим единственным заклинанием, чтобы держать его на расстоянии, было разведение огромного огня, чьи благодатные отблески подняли мне настроение и заставили его течь быстрее. И все же в течение нескольких минут я не переставал смотреть то направо, то налево, вверх на темные балки и вниз по длинным коридорам, где мостовая, разбитая в нескольких местах, и свеженасыпанная земля, казалось, указывали на то, что нечто ужасное скрыто внизу.

Мрачное братство кошек постоянно шныряло туда-сюда по этим унылым аллеям, которые, я склонен полагать, являются тем самым местом, где в определенные периоды собирается шабаш ведьм. Не решаясь исследовать их, я запер свою дверь, поставил кровать напротив очага, который светился углями, и залез под одеяла, едва осмеливаясь заснуть, чтобы не быть внезапно разбуженным внезапным светом факелов и не быть посвященным в тайны этого места больше, чем мне хотелось.

Едва я устроился, как двое или трое из упомянутого братства прокрались через небольшое отверстие под дверью. Я настоял на том, чтобы они убрались быстрее, чем вошли, подозревая, что они скоро превратятся в колдунов, и был удивлен, когда наступила полночь, не услышать ничего, кроме их мяуканья, достаточно скорбного и отражающегося от полых стен и арок.

ПИСЬМО XXI.

Радикофани, 28 октября.

Я начинаю отчаиваться в магических приключениях, так как в Радикофани, который природа, кажется, полностью покинула, ничего не произошло. Ни дерева, ни акра почвы не даровала она его жителям, у которых было бы больше оправданий для занятий мрачным искусством, чем у остального человечества. Я был очень рад оставить их черные холмы и каменистую пустыню позади и, въехав на папскую территорию, увидеть вдалеке несколько кустарников и хлебных полей близ Аквапенденте, который расположен на выступе скал, укрытых каштановыми рощами и пучками падуба. Страна стала разнообразной и живописной. Сан-Лоренцо, следующий пост, построенный на холме, выходит на озеро Больсена, чьи лесистые берега скрывают множество разрушенных зданий. Мы проезжали мимо некоторых из них в уединенной долине, с арками от скалы до скалы и гротами внизу, наполовину потерянными в зарослях, из которых поднимаются скалистые вершины, увенчанные разрушающимися башнями; именно такие пейзажи Поленбург и Питер де Лаер вводят в свои картины.

За этими поистине итальянскими видами, которые мягкий вечерний оттенок сделал еще более интересными, на склонах холмов предстает дубовый лес, простирающийся почти всю дорогу до Монте-Фьясконе. Было поздно, когда мы поднялись на него. Вся страна кажется полной обитаемых пещер, которые с наступлением ночи начали светиться огнями. Мы видели много темных фигур, мелькающих перед ними, и, возможно, подземный народ, подобный киммерийцам, скрывается в их углублениях. Когда мы приблизились к Витербо, огни в полях становились все реже и реже; а когда мы въехали в город, все было в полной темноте.

Завтра я надеюсь вознести свои обеты перед главным алтарем Святого Петра и ступить в Ватикан. Почему вас здесь нет, чтобы ввести меня в имперский город: чтобы наблюдать за моим первым взглядом на Колизей: и вести меня вверх по ступеням Капитолия? Я встану до восхода солнца, чтобы увидеть, как оно садится с Монте-Кавалло.

ПИСЬМО XXII.

Рим, 29 октября.

Мы отправились в темноте. Утро забрезжило над озером Вико; его воды глубокого ультрамаринового цвета, а окружающие леса ловили лучи восходящего солнца. Напрасно я искал купол собора Святого Петра, спускаясь с гор за Витербо. Видно было только море испарений.

Наконец они рассеялись, и начали показываться просторные равнины, на которых самый воинственный из народов воздвиг свое место империи. Слева, вдали, поднимается неровная цепь Апеннин, а с другой стороны вид завершает сияющая гладь океана. Именно на этой обширной поверхности было совершено столько прославленных деяний, и я не знаю, где могучий народ мог бы выбрать более грандиозный театр. Здесь было место для марша армий и достаточно простора для лагерей. Уровни для военных игр и место для того разнообразия дорог и мостовых, которые вели из столицы в Остию. Сколько триумфальных легионов ступало по этим мостовым! Сколько плененных царей! Какие толпы колесниц и повозок когда-то сверкали на их поверхности! Дикие животные, вырванные из внутренних районов Африки; и послы индийских князей, сопровождаемые своей экзотической свитой, спешащие молить о милости сената!

В течение многих веков эта возвышенность почти каждый день видела такие прославленные сцены; но все исчезло: великолепная суматоха прошла; остались тишина и запустение. Унылые равнины, редко усеянные падубом, и бесплодные холмики, увенчанные одинокими башнями, были единственными объектами, которые мы видели на протяжении нескольких миль. Время от времени мы проезжали мимо нескольких черных, невзрачных овец, пасущихся у дороги, возле разрушенной гробницы, — именно таких животных древние принесли бы в жертву Манам. Иногда мы пересекали ручей, чей рокот был единственным звуком, нарушавшим общую тишину, и наблюдали хижины пастухов на его берегах, подпертые сломанными пьедесталами и мраморными фризами. Я вошел в одну из них, чей владелец был в отъезде, присматривая за своими стадами, и начал писать на песке и напевать меланхоличную песню. Возможно, мертвые слушали меня из своих узких келий. За живых я могу поручиться: они были достаточно далеко.

Вы не удивитесь мрачному тону моих размышлений в столь печальной сцене, тем более что погода была пасмурной; а вы хорошо знаете, как сильно я завишу от неба и солнечного света. Сегодня у меня не было синего небосвода, чтобы оживить мой дух; никаких благодатных ветров, никаких ароматических растений, чтобы раздражать мои нервы и дать мне хотя бы мгновенное оживление. Вереск и утесник были единственной растительностью, покрывающей эту бесконечную пустыню. Каждый склон усеян реликвиями более счастливого периода; стволы деревьев, разбитые колонны, кедровые балки, бронзовые шлемы, черепа и монеты часто выкапываются вместе.

Я не могу похвастаться тем, что сделал какие-либо открытия или сообщил вам какие-либо новые сведения. Вы и раньше знали, насколько совершенно пустынны окрестности Рима и насколько полностью папское правительство умудряется делать своих подданных несчастными. Но кто знает, не были ли они столь же несчастны в те хваленые времена, которые мы так любим воспевать? Все — сомнение и догадки в этом бренном существовании; и я мог бы с таким же успехом попытаться доказать, кому принадлежали истлевшие кости, разбросанные вокруг меня, как и рискнуть утверждать, что одна эпоха более удачлива, чем другая. Очень вероятно, что бедный крестьянин, под чьей крышей я отдыхал, счастливее роскошного римлянина, на остатках дворца которого, возможно, возведен его сарай: и все же тот римлянин процветал в пурпурные дни империи, когда все было богатством и великолепием, триумфом и ликованием.

Я мог бы провести весь день у ручья, потерянный в мечтах и размышлениях; но, вспомнив свой обет, я побежал обратно к карете и поехал дальше. Дорога, которую, я полагаю, не чинили со времен Цезарей, не позволяла нашему движению быть очень стремительным. «Когда вы достигнете вершины вон того холма, вы увидите Рим», — сказал один из кучеров: мы потащились вверх; города не появилось. «С того следующего», — крикнул второй; и так от высоты к высоте они забавляли мои ожидания. Я думал, что Рим бежит от нас, такова была моя нетерпеливость, пока, наконец, мы не увидели скопление холмов с зелеными пастбищами на их вершинах, окруженных зарослями и затененных цветущим падубом. Кое-где белый дом, построенный в античном стиле, с открытыми портиками, которые ловили слабый отблеск вечернего солнца, только что вышедшего из-за облаков и окрашивающего луга внизу. Теперь купола и башни начали обнаруживать себя в долине, а собор Святого Петра — подниматься над великолепными крышами Ватикана. С каждым шагом, который мы делали, сцена расширялась, пока, внезапно свернув за холм, весь Рим не открылся нашему взору.

Источник своевременно впадал в мраморную цистерну рядом с дорогой; два кипариса и сосна качались над ним. Я вскочил, полил воду на руки, а затем, подняв их к лесным Гениям этого места, молил об их защите. Мне хотелось бы бегать дикарем по свежим полям и зарослям над Ватиканом, оставаясь там до тех пор, пока фавны не могли бы выползти из своих укрытий, а сатиры — начать касаться своих флейт в сумерках, ибо место выглядит до сих пор столь удивительно классическим, что я никогда не смогу убедить себя, что ни Константин, ни Аттила, ни сами Папы не прогнали их всех прочь. Думаю, я нашел бы некоторых, кто накормил бы меня молоком и каштанами, спел бы мне латинскую песенку и оплакал бы горестные перемены, которые произошли с тех пор, как их священные рощи были вырублены, а Фавн перестал быть оракулом. Кто знает, может быть, они дали бы мне какую-нибудь мистическую шкуру, чтобы спать на ней, чтобы я мог заглянуть в будущее?

Забуду ли я когда-нибудь ощущения, которые я испытал, медленно спускаясь с холмов и пересекая мост через Тибр; когда я вошел в аллею между террасами и украшенными воротами вилл, которая ведет к Порто-дель-Пополо, и увидел площадь, купола, обелиск, длинную перспективу улиц и дворцов, открывающихся за ними, все светящиеся ярким красным цветом заката? Вы можете представить, как я наслаждался своим любимым оттенком, своим любимым часом, окруженный такими объектами. Вы можете представить меня поднимающимся на Монте-Кавалло, опирающимся на пьедестал, который поддерживает Буцефала; затем, вопреки времени и расстоянию, спешащим к собору Святого Петра в исполнении моего обета.

Я встретил Святого Отца во всем его блеске, возвращавшегося с вечерни: трубы играли, и легион гвардейцев был выстроен на мосту Святого Ангела. Бросив уважительный взгляд на Молес Адриани, я двинулся дальше, пока полный размах колоннады собора Святого Петра не открылся передо мной и не зафиксировал меня, словно заколдованного, под обелиском, потерянного в изумлении. Здание кажется воздвигнутым в течение года, такова его свежесть и сохранность. Я едва мог оторвать глаза от прекрасной симметрии его фасада, контрастирующего с великолепными, хотя и нерегулярными дворами Ватикана, возвышающимися над колоннадой, пока солнце не опустилось за купол, я взбежал по ступеням и вошел в главный портал, который был в самый момент закрытия.

Я не знал, где я нахожусь или в какую сцену перенесен. Священные сумерки скрывали конечности структуры, я не мог различить никакого особого украшения, но наслаждался эффектом целого. Никакой сырой воздух или зловонное испарение не оскорбляли меня. Аромат ладана еще не совсем рассеялся. Ни одно человеческое существо не шевелилось. Я услышал, как дверь закрылась со звуком грома, и подумал, что различил какие-то слабые шепоты, но не знаю, откуда они исходили. Несколько сотен ламп мерцали вокруг главного алтаря, совершенно потерянные в необъятности здания. Никакой другой свет не нарушал моих грез, кроме угасающего сияния, все еще видимого через западные окна. Представьте, как я чувствовал себя, оказавшись один в этом огромном храме в столь поздний час, и подумайте, не было ли у меня откровений.

Было почти восемь часов, прежде чем я вышел, и, задержавшись на несколько минут под портиками, слушал шум фонтанов: затем, пересекая половину города, я полагаю, по пути к вилле Медичи, под которой я остановился, погрузился в глубокий покой, который, я думаю, мое рвение и упражнения могут позволить мне заслужить.

30 октября. — Было ясное утро; я поднялся на крышу дома и сидел под набором открытых павильонов, осматривая огромную группу величественных зданий внизу; затем сразу после завтрака отправился к собору Святого Петра, который даже превзошел высоту моих ожиданий. Я едва мог покинуть его. Я хотел бы, чтобы Его Святейшество позволил мне воздвигнуть маленькую скинию под куполом. Я не желал бы никакого другого вида в течение зимы; никакого другого неба, кроме огромных арок, светящихся золотыми украшениями, столь высоких, что они теряют всякий блеск или мишуру. Но я не могу сказать, что был бы полностью доволен, если бы не смог получить другой павильон для вас. Таким образом, устроившись, мы совершали бы наши вечерние прогулки по полю из мрамора; ибо разве мостовая не достаточно обширна, чтобы оправдать экстравагантность этого названия? Иногда, вместо того чтобы взбираться на гору, мы поднимались бы на купол и смотрели вниз на наш маленький лагерь внизу. Ночью я хотел бы иметь созвездие ламп, разбросанных группами и устроенных так, чтобы распространять мягкий и ровный свет, чтобы мы могли читать или рисовать. Музыка не должна отсутствовать: один день, чтобы дышать в подземных часовнях, другой — чтобы подняться высоко в купол.

Двери должны быть закрыты, и ни один смертный не допущен. Никаких священников, никаких кардиналов: упаси Бог! У нас было бы все пространство для себя, а также для таких существ, которые похожи на нас.

Окна я затенил бы прозрачными занавесками из желтого шелка, чтобы впустить сияние вечного лета. Фонари, сколько угодно, всех форм и размеров; они напоминали бы нам о Китае и, свисая с крыши дворца, представили бы перед нами дворец императора Ки, который был в два раза больше собора Святого Петра (если мы можем верить великим анналам), и освещался только свечами, ибо Его Императорское Величество, устав от солнца, абсолютно хотел иметь новый небосвод своего собственного творения и искусственный день. Разве это не редкая фантастическая идея? Что касается меня, я хотел бы больше всего на свете замуровать себя по его примеру с теми, кого я люблю; забыть о делениях времени, иметь луну по команде и театральное солнце, которое встает и садится по желанию.

Я был так поглощен своим воображаемым дворцом и истощен придумыванием планов его украшения, что у меня не осталось сил для Пантеона, который я посетил поздно вечером и вошел с благоговением, граничащим с суеверием. Белизна купола оскорбляла меня, я проскользнул в одну из ниш, закрыл глаза, перенесся в античность; затем снова открыл их, попытался убедить себя, что языческие боги в своих нишах, а святые не в счет; был раздосадован тем, что пришел в себя и обнаружил их всех там, Святого Андрея с его крестом, и Святую Агнессу с ее ягненком и т.д., и т.д. Затем я в унынии прошелся в портик, который показывает имя Агриппы на своем фронтоне. Я минуту опирался на коринфскую колонну; я сетовал, что ни один понтифик не прибыл с жертвами и гаруспиками, у которых я мог бы спросить, что, во имя птиц и внутренностей, привело меня в такое ужасное настроение! ибо вы должны знать, что я был очень близок к разочарованию и начал думать, что Пиранези и Паоло Панини были слишком колоссальны в своем видении этого почтенного сооружения. Я оставил колонну, подошел к центру храма и, сложив руки, стоял неподвижно, как статуя. Некоторые архитекторы прославляли эффект света от отверстия наверху и притворялись, что он распределяется вокруг так, чтобы придать тем, кто ходит внизу, вид мистических субстанций, сияющих сиянием. Очень хорошо, если бы это было так! Я, конечно, выглядел светящейся фигурой и никогда так не нуждался в чем-то, чтобы выделить меня, будучи заброшенным и мрачным в высшей степени.

Но хотя он не так огромен, как я ожидал, все же определенный почтенный воздух, ужасающий мрак, внушали вдохновение, хотя и скорбного рода.

Я ожидал кучу венецианских писем, но не смог обнаружить ни одного. Я не получал никаких известий из Англии в этот долгий утомительный день; и, насколько я могу судить, вы могли быть мертвы уже три недели. Думаю, я скоро буду бродить в катакомбах, которые, я наполовину склонен полагать, сообщаются с нижним миром; и, возможно, я найду там какое-нибудь письмо от вас, лежащее на разбитом саркофаге, датированное из царства Ночи и дающее отчет о вашем спуске в ее лоно. И все же я постоянно молюсь, несмотря на мое любопытство узнать, что происходит в темных регионах за гробом, чтобы вы соизволили остаться еще на несколько лет на нашей планете; ибо что стало бы со мной, если бы я навсегда потерял вас из виду? Оставайтесь, поэтому, так долго, как можете, и позвольте нам иметь удовольствие проспать еще немного этого бедного существования вместе и погрузиться в приятные сны.

31 октября. — Я абсолютно не хочу, чтобы какой-нибудь антиквар ходил, болтая от фрагмента к фрагменту, и говорил мне, что если бы я остался на пять лет в Риме, я бы не увидел и половины того, что он содержит. Одна только мысль о том, что нужно столько всего посмотреть, совершенно отвлекает и заставляет меня решить не смотреть ничего научным образом; а бродить и скитаться, как душе угодно. Сегодня вечером она привела меня к Колизею и возбудила во мне ярое желание разрушить и превратить в пыль весь круг святых гнезд и часовен, которые позорят арену. Вы помните, я смею сказать, гнусный эффект этой святой мишуры и присоединились бы всем сердцем к тому, чтобы пнуть ее в Тибр. Несколько ленивых аббатов были на своих молитвах перед ними; таких, у которых у льва потекли бы слюнки; толще, я смею сказать, чем любой святой во всем мартирологе, и в десять раз более дразнящие. Я посмотрел сначала на логова, где держали диких зверей, чтобы развлекать великодушный народ Рима опустошением и убийствами; затем на домашних животных перед алтарями. Небеса! — подумал я про себя, — как изменились времена! Мог ли Веспасиан когда-либо представить, что его амфитеатр будет так населен? Я прошел мимо, делая эти размышления, к темной аркаде, заросшей падубом. В отверстиях, которые сделали время и насилие, обнаруживается далекая роща кипарисов; вырастающая из куч разрушающихся руин, оттененная ясным прозрачным небом, усеянным несколькими красными облаками. Это был тот вид, который я желал, и я сел на разбитый фриз, чтобы насладиться им. Многие истории древнего Рима толпились в моем уме, пока я размышлял; триумфальные сцены, но смягченные печалью, и ужасные мысли о том, что все они прошли. Было бы напрасно перечислять идеи, которые преследовали одна другую. Подумайте, где я сидел, и вы можете легко предположить серию. Когда процессия пронеслась (ибо я не только думал, но, казалось, видел воинов, движущихся среди кипарисов, и консулов, возвращающихся из парфянских экспедиций, нагруженных странными трофеями и встреченных возгласами миллионов при входе в театр), я встал, пересек арену, прошелся несколько раз вокруг, посмотрел вверх на аркаду, поднимающуюся над аркадой, и, восхищаясь величественной высотой и массами структуры, рассматривал ее с разных точек зрения и чувствовал, как будто я никогда не буду удовлетворен созерцанием, час за часом и день за днем. Затем, направив свои шаги к арке Константина, я осмотрел группы руин, которые окружали меня. Прохладный вечерний ветерок играл в зарослях тростника и ивы, которые процветали под стенами Колизея: облако птиц было на крыле, чтобы вернуться в свои убежища в его щелях; и, за исключением звука их полета, все было тихо; ибо, к счастью, никакие кареты не грохотали. Я заметил дворец и обелиск Святого Иоанна Латеранского вдалеке; но было слишком поздно для более близкого осмотра; поэтому, не спеша возвращаясь домой, я пересек Кампо-Ваччино и на мгновение прислонился к одной из колонн, которые поддерживали храм Юпитера Статора. Некоторые женщины носили воду из фонтана неподалеку, в то время как другая группа развела огонь под кустарниками и скрученными фиговыми деревьями, которые покрывают Палатинский холм. Бесчисленные своды и арки выглядывают из растительности. Именно на них, по всей вероятности, был воздвигнут великолепный дворец Цезарей. Запутанные фрагменты мрамора и стены высоких террас — единственные следы его древнего великолепия. Жалкая чернь жарила свои каштаны на том самом месте, возможно, где Домициан созывал сенат, чтобы произнести речь о деликатесах своего угощения. Свет пламени, брошенный на фигуры вокруг него, и смесь шаткой стены с листвой, нависающей над их головами, образовали поразительную картину, которую я остался созерцать со своей колонны, пока огонь не погас, собрание не разошлось и не осталось никого, кроме иссохшей ведьмы, сгребающей угли и бормочущей про себя. Я также подумал, что пора уходить, чтобы нездоровые туманы, которые струились из отверстия перед Колизеем, не заставили меня пожалеть о своем пребывании. Оказали ли они уже эффект или нет, я не буду определенно утверждать; но что-то или другое сильно расстроило меня. Несколько веков назад я бы обвинил старую ведьму в своей головной боли и приписал бы необычное угнетение, которое я испытал, ее пагубной силе. Спеша в свой отель, я поднялся в открытый портик на его вершине, почти на уровне виллы Медичи, и сидел несколько часов, сложив руки одну в другую, слушая отдаленные слухи города. Это был прекрасный момент, чтобы оседлать один из ветров, которые свистели вокруг меня, предлагая, без сомнения, какой-то договор от Люцифера.

1 ноября. — Хотя вы обнаружите, что я еще не похищен с земли, согласно моим вчерашним предчувствиям, я был слишком беспокоен и подавлен, чтобы доставить свои рекомендательные письма. Святой Карлос, великий день гала-концерта в Неаполе, был отличным оправданием для того, чтобы покинуть Рим и потакать моему бродячему нраву. Проведя утро в соборе Святого Петра, мы отправились около четырех часов и проехали мимо Колизея и монастыря капуцинов, чьи монахи были все заняты подготовкой скелетов своего ордена, чтобы фигурировать при свете факелов вечером. Святой Иоанн Латеранский изумил меня. Я не мог не пройти несколько раз вокруг обелиска и не восхититься благородным открытым пространством, в котором воздвигнут дворец, и обширной сценой башен и акведуков, открывающейся с платформы впереди.

Мы вышли через Порта Аппиа и начали замечать равнины, которые окружают город, открывающиеся со всех сторон. Длинные участки стен и арок, но редко прерываемые, простираются через них. Иногда, действительно, иссохшая сосна, поднимающаяся на милость каждого порыва, который сметает шампань, нарушает их однообразие. Между акведуками слева видны только пустоши папоротника или участки вспаханных земель, темные и пустынные, так как зерно еще не взошло. Справа несколько групп разрушенных храмов и гробниц разнообразят уровни, с садом или лесистым участком кое-где. Такие объекты разбросаны по ландшафту, который к горизонту выпячивается в пологие подъемы и, поднимаясь постепенно, раздувается в конце концов в цепь гор, которые получили бледные отблески солнца, садящегося в водянистые облака.

При этом неопределенном свете мы обнаружили белые здания Альбано, разбросанные по кручам. У нас было не много моментов, чтобы созерцать их, ибо была ночь, когда мы проезжали Торре-ди-мецца-виа и начали дышать близким пестицидным паром. Наполовину задохнувшись и вспомнив множество ужасающих историй о малярии, мы продвигались, не без страха, к Веллетри и едва осмеливались заснуть, когда прибыли туда.

2 ноября. — Я встал на рассвете и, забыв о лихорадках и смертности, побежал на ровный луг за городом, пока лошадей запрягали в карету. Почему я должен клеветать на воздух? Он казался чище и прозрачнее любого, который я вдыхал раньше. Горы были покрыты легким туманом, и утренняя звезда сверкала над их вершинами. Птицы щебетали среди каких-то сараев и кустов, которые граничат с боками дороги. Каштан свисал над ней, на который я опирался, пока не подъехала карета. Будучи совершенно один и не обнаруживая никакого следа соседнего города, я вообразил себя существующим в древние дни Гесперии и надеялся встретить Пика в его лесах до вечера. Но вместо тех пронзительных криков, которые обычно эхом отдавались в зарослях, когда Пан присоединялся к смертным в охоте, я слышал грохот нашей кареты и проклятия ее кучеров. Оседлав лошадь, я полетел перед ними и, казалось, черпал вдохновение из бризов. Теперь я обращал свои глаза к гряде обрывов, в чьих гротах и пещерах Сатурн и его народ проводили свою жизнь; затем к далекому океану. Вдали поднимались скалы, столь знаменитые заклинаниями Цирцеи, и вся линия побережья, которая когда-то была покрыта ее лесами.

Пока я продвигался на полной скорости, солнечные лучи начали стрелять поперек гор, равнины начали освещаться постепенно, а их заросли мирта — блестеть от капель росы. Море прояснилось, и скала Цирцеи вскоре засияла пурпуром. Я никогда не чувствовал себя столь воодушевленным, и они не могли бы течь с большей живостью, даже если бы я попробовал чашу, которую Елена дала Телемаху. Вы подумаете, что я сошел с ума, когда я скажу вам, что я был, в некотором роде, пьян от утренней росы и так восхищен видами, которые лежали передо мной, что обращался к ним в стихах и сочинял чары, чтобы развеять чары Цирцеи. Весь день мы приближались к ее скале; ближе к вечеру Террачина появилась перед нами, в смелом романтическом месте; дом над домом и башня, смотрящая поверх башни, на кручах горы, окруженной разрушающимися стенами и увенчанной разрушенными террасами восхитительного дворца: одного из тех, возможно, в которых роскошные римляне жили летом, когда столь свободная и высокая экспозиция (море внизу, с его бризами и ропотом) должна была быть исключительно приятной. Рощи апельсинов и цитронов свисают на склоне, грубом от индийской фиги, чьи ярко-красные цветы, освещенные солнцем, имели магическое великолепие. Пальма, растущая на самом высоком утесе, добавляет немало к ее необычному виду. Будучи самой большой, которую я когда-либо видел, и усыпанной фруктами, я взобрался на скалы, чтобы сделать близкий обзор ее, и нашел источник, сочащийся рядом с ее основанием, окаймленный свежей травой. На этом я растянулся на самом краю обрыва и, глядя вниз на пляж и стеклянные равнины океана, воскликнул вместе с Марциалом:

«О рощи! О источники! И твердый берег влажного песка, и Анхур, сияющий морскими водами!»

Бросив взгляд через море, я зафиксировал их на мысе Цирцеи, который лежит прямо напротив Террачины, соединенный с континентом очень узкой полоской земли и появляющийся как остров. Рев волн, хлещущих основание обрывов, можно было бы все еще считать воем диких монстров; но где те леса, которые затеняли купол богини? Едва ли дерево появляется. Несколько зарослей, и только несколько, являются единственными остатками этой некогда непроходимой растительности; но даже их я жаждал посетить, такова была моя предрасположенность к этому месту.

Кто знает, может быть, Цирцея могла бы привести меня к какому-нибудь другому дворцу, в более тайной и уединенной долине, где она живет вдали от современных моряков и нынешних жителей ее окрестностей; повсеместно превращенных в свиней на протяжении многих веков? Их метаморфозы были настолько тщательно установлены, что не оставляли дальнейшего предлога для ее операций, я могу представить ее преданной одиночеству и осознанию своего мощного влияния. Несмотря на риски приключения, я хотел попытаться сделать это и увидеть, позволила бы она мне, когда наступила ночь, согреться у ее кедрового огня и услышать ее захватывающую песню. Возможно, если бы богиня была благосклонна, я мог бы собрать некоторые травы удивительной эффективности. Вы помните, я смею сказать, насколько знаменит был утес ими, и помните, что слуги Цирцеи, глубоко искусные, как и их госпожа, в фармации, постоянно собирали растения в лесах и диких местах, которые обогащали ее обитель. Именно так спутники Улисса нашли их занятыми, когда, входя в ее дворец, они неосторожно выпили напиток, который она предложила. Овидий рассказал эту историю мастерским образом и сформировал живую картину магического купола с занятиями его обитателей. Мы видим их разумно расставляющими свои растения, в то время как Цирцея направляет и указывает, с тончайшим проницательностью, простые и сложные добродетели каждого цветка.

Спускаясь с утеса и продолжая наш путь к Моле вдоль берега, по грандиозной дороге, сформированной на руинах Аппиевой, мы ехали под огромной перпендикулярной скалой, стоящей отдельно, как сторожевая башня, и вырезанной в арсеналы и магазины. День закрылся как раз когда мы проехали мимо него, и новая луна слабо мерцала на водах. Мы видели огни вдалеке в заливе, некоторые мерцали на побережье, другие на волнах, и слышали ропот голосов; ибо ночь была тихой и торжественной, как ночь похорон Каэты. Я с тревогой смотрел на море, где герои Одиссеи и Энеиды плавали в поисках судьбы и империи, затем закрыл глаза и мечтал об этих прославленных странниках.

Девять пробило, когда мы прибыли в Мола-ди-Каэту. Лодки только что входили (чьи огни мы видели в море) и привезли такую рыбу, которую Нептун, я смею сказать, пожалел бы для Энея и Улисса.

3 ноября. — Утро было мягким, но туманным. Я гулял в роще апельсинов, белых от цветов, и в то же время светящихся фруктами, некоторые из которых я получил разрешение собрать. Место склонялось приятно к морю, и здесь я забавлялся своим приятным занятием, пока лошади не были готовы, затем отправился на Аппиеву, между изгородями мирта и алоэ, ловя свежие бризы с моря, пока я летел вдоль, и вдыхая аромат ароматической растительности, которая покрывает поля на берегу. Мы наблюдали разнообразие городов, с зубчатыми стенами и древними башнями, венчающими вершины скалистых круч, окруженных дикими местами и грубыми невозделанными горами. Лирис, ныне Гарильяно, извивает свой мирный курс через широкие обширные луга, разбросанные остатками акведуков, и поливает основание скал, которые я только что упомянул. Такой вид не мог не привести панегирик Вергилия об Италии прямо в мой ум:

«Здесь, рукой воздвигнуты, крутые скалы и города, и реки, что подмывают древние стены».

Как только мы заприметили Капую, небо потемнело, горизонт заволокло тучами, и вскоре хлынули такие потоки дождя, что затопили всю округу. Мрак стал повсеместным; Везувий исчез из виду сразу после того, как мы имели удовольствие его обнаружить; молнии начали сверкать с пугающей быстротой, а люди — в страхе разбегаться по домам. К четырем часам воцарилась полная тьма, лишь изредка прорезаемая мертвенно-бледными вспышками молний, на мгновение являвшими взору залив и горы. Мы зажгли факелы и переправились через несколько потоков, едва не рискуя жизнью. Поля вокруг Неаполя были полны стад, жалобно мычавших, но все же не столь напуганных, как их хозяева, которые бегали вокруг, проклиная всё на свете, словно индейцы во время солнечного затмения. Я знал, что Везувий не раз испытывал их мужество, но никак не ожидал, что наводнение вызовет такие волнения.

В течение трех часов буря лишь усиливалась, и вместо того, чтобы въехать в Неаполь тихим вечером и любоваться его восхитительными берегами при лунном свете — вместо того, чтобы увидеть площади и террасы, заполненные людьми и оживленные музыкой, мы продвигались со страхом и трепетом по темным, совершенно пустынным улицам, где каждое существо попряталось в своем доме, и не слышали ничего, кроме шума проливного дождя, ревущих потоков и грохота обломков, сбиваемых их неистовством. Наша гостиница, как и всякое другое жилище, пребывала в великом беспорядке, и нам пришлось долго ждать, прежде чем мы смогли хоть сколько-нибудь удобно устроиться в своих покоях. Всю ночь волны с ревом бились о скалистые основания крепости под моими окнами, а молнии сверкали прямо у меня перед глазами. Я не мог уснуть и был взволнован не меньше, чем сама стихия.

4 ноября. — Утром природа успокоилась, но все только и говорили, что о страшных происшествиях, случившихся ночью. Когда я проснулся, небо было безоблачным, и атмосфера была настолько прозрачной, что я мог отчетливо разглядеть скалы и даже некоторые белые постройки на острове Капри, хотя до них было несколько миль. Напротив моей кровати расположено большое окно, и его распахнутые створки открывают мне бескрайний морской простор, прерываемый лишь пиками Капри и мысом Сорренто. Я полчаса лежал, вглядываясь в гладкую поверхность вод и прислушиваясь к невнятным голосам рыбаков, проплывавших мимо на легких лодках, которые появлялись и исчезали в одно мгновение.

Бросившись к балкону, как только мои глаза окончательно открылись (ибо до этого я видел предметы, сам не знаю как, словно во сне), я перегнулся через перила и увидел Везувий, отчетливо вырисовывающийся на фоне синего эфира, со всем тем миром садов и казино, что разбросаны у его подножия; затем я посмотрел вниз, на улицу, глубоко внизу, заполненную людьми в праздничных одеждах, каретами и солдатами на полном параде. Лесистый, пестрый берег Позилиппо привлек мое внимание следующим. Именно на тех скалах, под теми высокими соснами, Саннадзаро имел обыкновение сидеть при лунном свете или на рассвете, ведя беседы с нереидами. Там он и поныне почивает; и я хотел было немедленно отправиться туда и усыпать кораллами его гробницу, но был вынужден сдержать свое нетерпение и поспешить во дворец, как того требовали формальности и торжественный случай.

Придворная толпа уже собралась там с той же целью, размалеванная кружевами и примечательно напудренная париками. На лестнице, одной из самых больших, что я когда-либо видел, не было слышно ничего, кроме поклонов и приветствий; по ней поднималось множество прелатов и монахов во всем величии своей неловкости. Я проталкивался к тронному залу, где Его Величество обедал в одиночестве, окруженный кольцом из роскошных нарядов и ухмыляющихся лиц. Как только он закончил, двадцать длинных шей вытянулись вперед, и началась славная борьба среди самых разряженных особ за то, кто первым поцелует ему руку. Это было главным делом дня, и каждый старался пробиться вперед изо всех сил. Его Величество, казалось, не смотрел ни на что, кроме кончика собственного носа, который, несомненно, является выдающейся деталью.

Хотя многие считают его слабым монархом, позволю себе не согласиться с этим мнением, поскольку у него хватает смелости продлевать свое детство и оставаться счастливым, вопреки годам и здравому смыслу. Дайте ему вепря, чтобы заколоть, или голубя, чтобы подстрелить, ракетку или удочку, и он будет доволен больше, чем Соломон во всем своем величии, и никогда не обнаружит, подобно тому мудрому государю, что всё есть суета и томление духа.

Его придворные в целом имеют довольно варварский вид и мало чем отличаются по характеру своих физиономий от самых диких народов. Я принял бы их за калмыков или самоедов, если бы не их наряды и европейский лоск.

Можете себе представить, что я был не прочь, после того как представление закончилось, вернуться к сэру У. и послушать игру леди Г., чья музыка дышит самыми пасторальными сицилийскими образами и переносит меня на зеленые луга морского побережья, где я брожу вместе с Феокритом.

Вечер быстро пролетал в этой восхитительной прогулке воображения, и я почти забыл, что в театре Сан-Карло намечается грандиозная иллюминация. Пройдя через множество темных улиц, мы внезапно вошли в это огромное здание, чьи шесть ярусов лож пылали от свечей. Я никогда не видел таких высоких стен света и столь пышного убранства, каким была покрыта сцена. Маркези пел посреди всего этого великолепия самую посредственную музыку, какую только можно вообразить, обладая, пожалуй, самым чистым и торжествующим голосом во всей вселенной.

Прошло некоторое время, прежде чем я смог хоть сколько-нибудь освоиться и разглядеть, какие существа населяют этот сверкающий мир: таковы были его размеры и блеск. Наконец я заметил огромное количество уродливых созданий в золотых и серебряных одеждах, выглядывающих из своих лож. Поскольку присутствовал двор, соблюдалась сносная тишина, но как только Его Величество удалился (что произошло в начале второго акта), все языки развязались, и остаток представления заполнился лишь гулом и шумом.

Последний балет, поставленный по старинному сюжету «Дон Жуана», произвел удивительный эффект и завершился поразительной перспективой преисподней. Пик танцевал несравненно, а синьора Росси вела фанданго с грацией и живостью, которые привели меня в неописуемый восторг. Музыка никогда не была более упоительной, чем та, что сопровождает этот танец. Он совершенно очаровал меня, и мне хотелось вскочить на сцену. Каденция так сильно подчеркнута кастаньетами, что сбиться с ритма почти невозможно; а быстрота шагов и разнообразные движения едва ли позволяют хоть на миг подумать об усталости. Я полагаю, что вечный танец, которым, как думают некоторые племена американских дикарей, они будут вознаграждены в будущей жизни, мог быть создан по этому образцу. В самом деле, фанданго прибыл в Испанию вместе с завоевателями другого полушария и слишком живой и экстатичный, чтобы иметь европейское происхождение.

6 ноября. — До сегодняшнего дня у нас были только дожди; море покрыто туманами, а Капри не виден. Вы поверите? Я до сих пор не смог подняться на замок Святого Эльма и Капо-ди-Монте, чтобы окинуть взглядом город.

Наконец яркий луч солнца вырвал меня из объятий сна и призвал на широкую террасу Кьяйя, прямо над водами, откуда открывается вид на все побережье Позилиппо. Я незаметно направился туда и (вы знаете, с какой скоростью я бегаю, когда отправляюсь на поиски открытий) вскоре достиг входа в грот, который лежал в темных тенях, в то время как нависающие над ним скалы были ярко освещены. Кустарники и виноградные лозы пышно растут в расщелинах скал; их свежие желтые цвета, перемежающиеся с плющом, производят прекрасный эффект. Справа роща сосен выросла из самых высоких вершин: слева лавр и каштан скрывают гробницу Вергилия, расположенную на вершине утеса, который нависает над входом в грот и окаймлен пышной растительностью. Внизу находятся несколько широких отверстий, выдолбленных в твердом камне, которые ведут в пещеры глубиной шестьдесят или семьдесят футов, где множество крестьян, занятых добычей камня, производили такой шум своими инструментами и голосами, что мне почти хотелось, чтобы киммерийцы восстали из своих подземных жилищ и принесли этих профанов в жертву Манам.

Выйдя из солнечного света, я сел на рыхлый камень прямо под первой мрачной аркой грота и, глядя вниз по огромной и торжественной перспективе, завершающейся пятнышком серого неопределенного света, почтил труд, который некоторые старые летописцы считали таким же древним, как Троянская война. Именно здесь таинственный народ, о котором я только что упомянул, совершал свои адские обряды, и, возможно, именно это раскопки вели к их обители.

Неаполитанцы приписывают своей знаменитой пещере более современное, хотя и столь же проблематичное происхождение, и благочестиво верят, что она была создана чарами Вергилия, который, как очень справедливо замечает мистер Аддисон, более известен в Неаполе в своем магическом обличье, нежели как автор «Энеиды». Это странное заблуждение, скорее всего, возникло из-за близости гробницы, в которой, как полагают, был погребен его прах; и которая, согласно народному преданию, охранялась теми самыми духами, что помогали строить пещеру. Но что бы ни породило эти идеи, несомненно, что они не ограничивались лишь низшими слоями общества. Король Роберт, мудрый, хотя и далекий от поэзии монарх, с большой торжественностью привел своего друга Петрарку к этому месту; и, указывая на вход в грот, очень серьезно спросил его, не разделяет ли он общее убеждение и не считает ли, что этот грандиозный проход обязан своим происхождением могущественным заклинаниям Вергилия? Ответ, я думаю, легко угадать.

Посидев некоторое время, созерцая эту темную аллею и пытаясь убедить себя, что она была высечена киммерийцами, я отступил, не продвигаясь дальше, и пошел по узкой тропинке, которая после нескольких изгибов и поворотов привела меня вдоль края обрыва, через виноградник, к тому уединенному уголку скал, где укрыта гробница Вергилия, покрытая почтенным мхом и более чем наполовину скрытая кустами и растительностью. Капли росы сочились из ниш маленькой камеры, которая когда-то содержала его урну, а на мостовой скопились груды сухих листьев. Среди них я примостился, чтобы съесть немного винограда и печенья, должным образом разбросав несколько крошек в качестве своего рода подношения невидимым стражам этого места. Я верю, что они оценили мое благочестие и в награду держали бродяг и шутов подальше.

Тот, кто сопровождал меня, оставался на почтительном расстоянии, пока я сидел, общаясь с тенями моего любимого поэта или бродя по кустарнику, который свисает прямо над входом в грот. Удивляюсь, как я не посетил вечные тени раньше, чем ожидал, ибо ни одна белка не прыгала с ветки на ветку более отважно. В один миг я взобрался на ветви каштана и сидел почти на самом его краю, мои ноги свисали над бездной внизу; в другой — я смело продвинулся к краю скалы и увидел толпы людей и кареты, уменьшенные расстоянием, выезжающие из недр горы и исчезающие почти сразу, как только их обнаружишь, в изгибах дороги. Взобравшись высоко над пещерой, я рискнул свернуть шею на вершине одной из сосен и с презрением посмотрел вниз на расу пигмеев, которые так суетливо двигались взад и вперед. Солнце было жарче, чем я мог пожелать, но морские бризы обдували меня в моем воздушном положении, откуда открывался грандиозный вид на залив, разнообразный монастырями, дворцами и садами, смешанными с огромными массами скал и увенчанный величественными зданиями картезианцев и крепостью Святого Эльма. Добавьте к этой перспективе сверкающее синее море, с Капри, поднимающимся из его лона, и Везувий, выдыхающий белый столб дыма в эфир, и вы получите сцену, на которую я с восторгом смотрел более часа, почти забыв, что я примостился на верхушке сосны, и меня удерживает лишь хрупкая ветка. Однако я спустился живым, поскольку я решил верить, что духи Вергилия были моими защитниками.

ПИСЬМО XXIII.

8 ноября. — Сегодня утром я проснулся в лучах солнца; воздух был свежим и ароматным; никогда я не чувствовал себя более гибким и оживленным. Более бодрое настроение, чем я испытывал много дней, воодушевило меня желанием побродить по берегу Бай и залезть в пещеры и подземные камеры. Я отправился вдоль Кьяйя и вверх по странным тропам, которые нависают над гротом Позилиппо, среди зарослей, упомянутых в письме или двух назад; ибо в моем нынешнем живом настроении я презирал обычные дороги и хотел выбирать пути и тропы по своему усмотрению. Стадо коз не поняло, что я имел в виду, вторгаясь на их обрывы; и, разбегаясь, они посыпали песком и обломками добрых людей, которые плелись по мостовой внизу.

Я шел от сосны к сосне, от зарослей к зарослям, по краю крутых склонов. Мой проводник, проницательный дикарь, которого мне рекомендовал сэр Уильям, скрашивал наш путь историями, которые случались в окрестностях, и преданиями о гроте, над которым мы путешествовали. Жаль, что вы не были в нашей компании и не посидели с нами на маленьких гладких участках дерна, где я отдыхал, едва зная, куда ведет меня каприз. Мой разум был полон сказок этого места и пылал страстным желанием исследовать мир за гротом. Мне хотелось подняться на мыс Мизен и последовать тем же темным путем, по которому Сивилла вела Энея.

С этими намерениями я продолжил путь; и вскоре скалы и рощи открыли виды на Байский залив, с маленькими островками Низида и Лазаретто, поднимающимися из вод. Прочида и Искья показались вдалеке, окутанные тем пурпурным цветом, столь невыразимо прекрасным и свойственным этому благословенному климату. Я приветствовал этот вид и благословлял прозрачный воздух, который дал мне жизнь и бодрость, чтобы сбежать вниз по скалам и поспешить так же быстро, как мой дикарь, через равнину к Поццуоли. Там мы сели в лодку и поплыли в синий океан, мимо остатков прочного мола: многие такие, я полагаю, украшали залив в римские времена, увенчанные длинными рядами стройных колонн; павильонами на их концах и тонкими кипарисами, возвышающимися над их балюстрадами: этот характер виллы очень часто встречается на картинах Геркуланума.

Мы вскоре пересекли залив и, высадившись на поросшем кустарником берегу, недалеко от фрагментов храма, который, как говорят, был воздвигнут в честь Геркулеса, продвинулись вглубь страны по узким тропинкам, покрытым мхом и усыпанным блестящей галькой; справа и слева — широкие массы пышной листвы, каштана, лавра и падуба, которые укрывают руины колумбариев и погребальных камер, где мертвые спят уютно среди буйной травы. В регионе было тихо, если не считать крика петуха из деревушек, которые, как и гробницы, почти скрыты зарослями. Никаких групп модных англичан и знатоков не было. Вся земля принадлежала мне, и я взбирался на ее кручи и проникал в ее тайники с важностью первооткрывателя. Какое разнообразие узких тропинок между берегами и тенями я дико преследовал! Мой дикарь громко смеялся над моими странными жестами и бесполезной активностью. Он удивлялся, что я не скребу землю в поисках медалей и не кладу в карман кусочки гипса, как другие благоразумные молодые путешественники, которые были до меня.

После того как я некоторое время поднимался, я последовал за ним в Piscina Mirabilis, чудесный резервуар, который Нерон построил для снабжения своего флота, когда тот стоял на якоре в соседнем заливе. Это грандиозный лабиринт из прочных сводов и колонн, как вы хорошо знаете, но вы не можете представить частичные блики солнца, которые играли на арках, ни разнообразие корней и плюща, свисающих из свода. Преобладал шум струящихся вод, который почти убаюкал меня, когда я отдыхал на чистотеле, устилающем пол; но любопытство побуждало меня двигаться вперед, я вышел на свежий воздух; несколько минут погулял среди лесов, а затем в гроты и мрачные раскопки (тюрьмы, как их называют), которые начали меня утомлять.

После того как мы некоторое время ходили вверх и вниз таким образом, мы наконец достигли возвышенности, которая выходила на Mare Morto и Елисейские поля, дрожащие от тополей. Мертвое озеро, верная эмблема вечного спокойствия, выглядело глубоким и торжественным. Несколько крестьян проходили вдоль его края, их тени отражались в воде: все было безмятежно и мирно. Повернувшись от озера, я заметил скалу примерно в лиге отсюда, чья вершина была покрыта зеленью, и, обнаружив, что это мыс Мизен, я немедленно направил свой путь в ту сторону.

Мы прошли несколько грязных деревень, населенных неприятным поколением, печально известным грабежами и убийствами. Их сады, однако, обнаруживают некоторые признаки трудолюбия; поля разделены аккуратными изгородями из тростника, и кукуруза, казалось, процветала в загонах.

Я шел медленно и обдуманно, размышляя на каждом шагу и останавливаясь время от времени, чтобы отдохнуть у родников и пушистых лавровых деревьев; когда незаметно мы начали оставлять возделанные земли позади и теряться в тенистых дебрях, по которым, по всем признакам, ни один смертный никогда не ступал. Здесь не было ни тропинок, ни загонов; первобытная грубость характеризовала всю сцену,—

«Радостно видеть поля, не знающие ни бороны, ни забот человеческих».

Идея уйти почти из мира успокоила тон ума, в который меня привело множество волнующих воспоминаний. Я строил догадки о мысе, к которому мы направлялись; и когда я бросал взгляд на дикий пейзаж, я переносил себя на четыре тысячи лет в античность и наполовину убеждал себя, что я один из спутников Энея. Пробившись около мили через поляны кустарников и терновника, мы вошли в зеленую поляну у подножия утеса, который берет свое название от Мизена. Поэты августовской эпохи воспели бы такой луг с самыми теплыми восторгами; они обнаружили бы нимфу в каждом цветке и обнаружили бы дриаду под каждым деревом. Несомненно, воображение никогда не создавало более прекрасного вида. Здесь были чистые ручьи и травянистые холмики, лиственные кустарники и кипарисы, возвышающиеся из их лона,—

«И вокруг на орошаемом лугу поднимались лилии, белые, смешанные с пурпурными маками».

Но поскольку человеческим существам не суждено быть довольными, вместо того чтобы отдыхать в долине, я взобрался на скалу и был на три четверти растворен в достижении ее вершины — плоского места, покрытого травой, где я лежал, созерцая океан и обдуваемый его бризами. Солнце палило мне голову; я хотел избежать его прямого влияния: ни одного дерева не было рядом. Глубоко внизу лежала приятная долина: спускаться было долго. Оглядываясь вокруг, я заметил что-то вроде хижины под скалой на краю темной расщелины. Могу ли я воспользоваться ее укрытием? Мой проводник ответил утвердительно и добавил, что в ней живет добрая старушка, которая никогда не отказывала в чашке молока или ломтике хлеба, чтобы освежить уставшего путника.

Жажда и усталость побудили меня быстро спуститься по промежуточному склону из низкорослого мирта. Хотя я был подавлен жарой, я не мог не отклониться на несколько шагов от прямого пути, чтобы заметить странные скалы, которые поднимались, хмурясь со всех сторон. Над хижиной их вид был поистине грозным; темный плющ ползал среди расщелин, и карликовые алоэ с острыми шипами, такие, какие мог бы посеять сам Люцифер. Действительно, я не знал, не приближаюсь ли я к каким-то воротам, ведущим в его обитель, когда подошел к бездне (недавно упомянутой расщелине) и услышал полые порывы ветра, которые были заключены внизу. Дикарь, мой проводник, содрогнулся, когда проходил мимо, чтобы предупредить старушку о моем приходе. Я чувствовал себя странно, оглядывался вокруг и лишь наполовину был доволен своим положением. По правде говоря, я хотел уйти и искренне сожалел о зеленой долине.

Посреди моих сомнений вышла старушка. «Добро пожаловать», — сказала она слабым голосом, но на лучшем диалекте, чем я слышал в округе. Ее взгляд был более человечным, и она казалась высшей расой по сравнению с жителями окрестных долин. Мой дикарь относился к ней с особым почтением. Она только что дала ему немного хлеба, с которым он удалился на почтительное расстояние, кланяясь до земли. Я перенял этот способ и был очень услужлив, думая, что нахожусь на грани того, чтобы испытать влияние ведьмы и, возможно, получить некоторое представление о томе будущего. Она улыбнулась моему волнению и продолжала манить меня в коттедж.

«Теперь, — подумал я про себя, — я на грани приключения. О Кихот! О Сильвио ди Розальва! Как бы вы выпячивались в такой ситуации! Каких прекрасных инфант вы бы не ожидали увидеть, осужденных на прялки и одиночество?» Я, увы! видел только глиняные стены, соломенную постель, несколько глазурованных глиняных мисок и деревянное распятие. Мои туфли были нагружены песком: это заметила моя хозяйка и, немедленно разжигая огонь во внутренней части лачуги, принесла немного теплой воды, чтобы освежить мои ноги, и поставила передо мной молоко и каштаны. Эта патриархальная вежливость была отнюдь не безразлична после моей утомительной прогулки. Я сел напротив двери, которая выходила на бездонную бездну; за ней виднелось море глубокого лазурного цвета, пенящееся волнами. Небо также быстро темнело от штормов. Грусть нашла на меня, как облако, и я посмотрел на старушку в поисках утешения.

«И вы тоже печальны, юный незнакомец, — сказала она, — который пришел из веселого мира! Как я должна чувствовать себя, проводя год за годом в этих одиноких горах?» Я ответил, что погода влияет на меня, и мои силы истощены прогулкой.

Все время, пока я говорил, она смотрела на меня с такой меланхоличной серьезностью, что я спросил причину и снова начал представлять себя в каком-то роковом жилище,

«Где больше смысла, чем кажется на слух».

Она сказала: «Ваши черты удивительно похожи на черты несчастного молодого человека, который в этом уединении...» Слезы начали падать, когда она произносила эти слова; она казалась старше, чем раньше, и согнулась до земли от горя. Мое любопытство было разожжено. «Скажите мне, — продолжал я, — что вы имеете в виду? Кто был этот юноша, за которого вы так переживаете? И почему он уединился в этом диком регионе? Ваша доброта, несомненно, могла бы облегчить, в некоторой степени, ужасы этого места; но пусть Бог защитит меня от того, чтобы провести ночь рядом с такой бездной! Я бы не доверился себе в момент отчаяния».

«Это, — сказала она, — место ужасов. Я дрожу, рассказывая о том, что произошло на этом самом месте; но ваша манера меня интересует, и хотя я мало склонна к рассказам, на этот раз я открою свои уста о тайнах той роковой расщелины.

«Я родилась в отдаленной части Италии и знала лучшие дни. В моей юности удача улыбалась моей семье, но через несколько лет они увяли; неважно, по какой причине. Однако я не собираюсь говорить о себе. Наберитесь терпения на несколько мгновений! Серия неудачных событий привела меня к нищете и загнала в эту пустыню, где, выращивая коз и делая из их молока сыр, по методу, отличному от того, что принято в Неаполитанском государстве, я около тридцати лет продлевала печальное существование. Мое молчаливое горе и постоянное уединение заставили меня казаться одним святой, а другим колдуньей. Небольшие знания, которые у меня есть о растениях, были преувеличены, и несколько лет назад часы, которые я отдавала молитве и воспоминаниям о бывших друзьях, потерянных для меня навсегда! были жестоко нарушены праздными и невежественными людьми. Но вскоре я погрузилась в безвестность; мои маленькие рецепты были проигнорированы, и вы — первый незнакомец, который за последние двенадцать месяцев посетил мою обитель. Ах, если бы Бог, ее одиночество всегда оставалось нетронутым!

«Прошло двадцать три года, — и она посмотрела на некоторые знаки, вырезанные на досках коттеджа, — с тех пор как я сидела при лунном свете под тем утесом, который вы видите справа, мои глаза были устремлены на океан, мой разум потерян в памяти о моих несчастьях, когда я услышала шаг, и, вздрогнув, фигура предстала передо мной. Это был молодой человек в богатом наряде, с развевающимися волосами и взглядом, который предвещал крайний ужас. Я не знала, что думать об этом внезапном явлении. «Мать, — сказал он дрожащим голосом, — позвольте мне отдохнуть под вашей крышей; и не выдавайте меня тем, кто жаждет моей крови. Возьмите это золото; возьмите все, все!»

«Сюрприз лишил меня дара речи; кошелек упал на землю; юноша дико смотрел по сторонам: я слышала много голосов за скалами; ветер доносил их отчетливо, но вскоре они стихли. Я набралась мужества и заверила юношу, что моя хижина укроет его. «О! спасибо, спасибо!» — ответил он и пожал мне руку. Он разделил со мной скудную провизию.

«Одолеваемая трудом (ибо я много работала днем), сон закрыл мои глаза на короткий промежуток времени. Когда я проснулась, луна зашла, но я слышала, как мой несчастный гость рыдает в темноте. Я не беспокоила его. Наступило утро, и он погрузился в сон. Слезы пузырились из его закрытых век и катились одна за другой по его бледным щекам. Я сама была слишком несчастна, чтобы не уважать горе другого: пренебрегая поэтому своими привычными занятиями, я отгоняла мух, которые жужжали вокруг его висков. Его грудь тяжело вздымалась от вздохов, и он громко взывал во сне о милосердии.

«Лучи солнца, рассеивая его сон, он вскочил, как тот, кто услышал голос мстящего ангела, и закрыл лицо руками. Я влила немного молока в его пересохшее горло. «О, мать! — воскликнул он, — я несчастный, недостойный сострадания; причина бесчисленных страданий; убийца! отцеубийца!» Моя кровь застыла, услышав, как юноша произносит такие ужасные слова, и видя, как такие мучительные вздохи раздуваются в столь юной груди; ибо я заметила жало совести, побуждающее его раскрыть то, что я собираюсь рассказать.

«Кажется, он был высокого происхождения, воспитанный в пышности и роскоши Неаполя, гордость и любимец своих родителей, наделенный тысячей живых талантов, которые острейшая чувствительность сговорилась улучшить. Не в силах установить какие-либо границы тому, что становилось объектом его желаний, он провел свои первые годы в блуждании от одной экстравагантности к другой, но пока не было преступления в его капризах.

«Наконец, Небесам было угодно посетить его семью и сделать их идола рабом недостойной страсти. У него был друг, который с самого рождения был предан его интересам и возлагал на него все свои надежды. Этот друг любил до безумия молодую девушку, самую грациозную из своего пола (как я могу засвидетельствовать), и она отвечала ему взаимностью. В ликовании своего сердца он показал ее негодяю, чью историю я собираюсь рассказать. Он заболел при виде ее. Она тоже загорелась от его взглядов. Они томились — они угасали — они разговаривали, и его убедительный язык закончил то, что начали его виновные взгляды.

«Их пламя было вскоре обнаружено, ибо он презирал скрывать мысль, какой бы бесчестной она ни была. Родители предупреждали юношу самым нежным образом; но советы и благоразумные наставления были для него настолько отвратительны, что, не в силах сдержать свою ярость и ослепленный любовью, он угрожал жизни своего друга как препятствию своего наслаждения. Хладнокровие и умеренность противопоставлялись насилию и безумию, и он обнаружил, что с ним обращаются с презрительной нежностью. Пораженный в самое сердце, он некоторое время бродил, как в трансе. Тем временем готовилась свадьба; и прекрасная девушка, которую он развратил, нашла способы дать ему знать, что ее собираются вырвать из его объятий.

«Он бредил и, пробуждая свой страшный дух, обратился к злобному демону, который продавал самые закоренелые яды. Их он преподнес, как чашу чистой ледяной воды, своему другу и своему собственному любящему отцу. Они выпили напиток и вскоре начали чахнуть. Он отмечал прогресс их растворения с ужасной твердостью. Он позволил моменту пройти, после которого все противоядия были бесполезны. Его друг скончался; и молодой преступник, хотя он видел, как роса смерти висит на лбу его родителя, все же не протянул руки. Вскоре несчастный отец испустил последний вздох, в то время как его сын сидел в стороне в той же комнате.

«Зрелище одолело его. Он почувствовал, впервые, муки раскаяния. Его волнение не осталось незамеченным. За ним следили: подозрения начали раскрываться, он встревожился и однажды вечером сбежал; но не без предварительного информирования партнера своих преступлений, в какую сторону он намеревался бежать. Многие преследовали; но непостижимая воля Провидения ослепила их поиски, и я была обречена увидеть последствия небесного возмездия.

«Таковы главные обстоятельства истории, которую я собрала от юноши. Я упала в обморок, пока он рассказывал это, и не могла принимать пищу. Один целый день после этого я молила Господа, чтобы я могла умереть, а не быть рядом с воплощенным демоном. С каким негодованием я теперь рассматривала ту стройную форму и те струящиеся локоны, которые интересовали меня раньше так сильно в его пользу!

«Как только он заметил изменение в моем лице, он угрюмо удалился к той скале, он сидел, не заботясь о солнце и палящих ветрах; ибо это был летний солнцестояние. Столь же он был равнодушен к нездоровым росам. Когда наступила полночь, мои ужасы усилились; и я несколько раз думала бросить свою лачугу и лететь в ближайшую деревню; но сила, более чем человеческая, приковала меня к месту и укрепила мой разум.

«Я спала, и было поздно на следующее утро, когда кто-то постучал в калитку маленького загона, где заперты мои козы. Я встала и увидела крестьянина моего знакомого, ведущего женщину, странно закутанную и опускающую глаза в землю. Мое сердце предчувствовало недоброе. Я думала, что это та самая дева, которая была причиной такого неслыханного нечестия. И мои догадки были небезосновательны. Не обращая внимания на шута, который стоял рядом в глупом изумлении, она упала на землю и омыла мою руку слезами. Ее дрожащие губы с трудом спрашивали о юноше; и, когда она говорила, сияние сознательной вины осветило ее бледное лицо.

«Полное воспоминание о преступлениях ее возлюбленного пронеслось через мою память. Я была возмущена и хотела оттолкнуть ее; но она цеплялась за мои одежды и, казалось, умоляла о моей жалости взглядом, столь полным страданий, что, смягчившись, я молча повела ее к краю утеса, где сидел юноша, его ноги свисали над морем. Его глаз дико вращался вокруг, но вскоре он остановился на объекте, ради которого он обрек себя на погибель.

«Я не склонна описывать их экстазы или рвение, с которым они искали объятий друг друга. Я с негодованием повернула голову; и, загоняя своих коз в углубление среди скал, сидела, вращая в уме эти странные события. Я пренебрегла добычей какой-либо провизии для моих незваных гостей; и около полуночи вернулась домой при свете луны, которая безмятежно сияла в небесах. Почти первым объектом, который обнаружили ее лучи, была виновная дева, поддерживающая голову своего возлюбленного, который упал в обморок от слабости и недостатка питания. Я принесла немного сухого хлеба и, окунув его в молоко, положила перед ними. Выполнив этот долг, я открыла дверь своей хижины и, удалившись в соседнюю полость, растянулась там на куче листьев и вознесла свои молитвы Небесам.

«Тысяча страхов, до этого момента неизвестных, толпились в моем воображении. Я принимала тень листьев, которые клетчато украшали вход в грот, за уродливых рептилий и неоднократно трясла свои одежды. Поток далеких волн был углублен моими опасениями в далекие стоны: одним словом, я не могла отдохнуть; но, выходя из пещеры так поспешно, как позволяли мои дрожащие колени, шагала вдоль края обрыва. Необъяснимый импульс ускорял мои шаги. Темные облака гнали по небу, и заходящая луна была залита глубоким багрянцем. Бледный блеск окрашивал море. Таков был мой ужас и дрожь, что, не в силах продвинуться к своей хижине или отступить в пещеру, я собиралась защитить себя от ночи в песчаной расщелине, когда громкий крик пронзил мое ухо. Мои страхи сбили меня с толку; я была, по сути, рядом со своей лачугой и едва в трех шагах от края пещеры: именно оттуда исходили крики.

«Продвигаясь в холодной дрожи к ее краю, часть которого была недавно обрушена, я обнаружила форму молодого человека, подвешенного за одну ногу к ветке можжевельника, которая росла в десяти футах внизу: так ужасно он висел над бездной с ветки, согнутой под его весом. Его черты были искажены, его глазные яблоки сверкали от агонии, и его крики стали такими пронзительными и ужасными, что я потеряла всякую силу помощи. Застыв, я стояла с глазами, прикованными к преступнику, который непрерывно кричал: «О Боже! О Отец! спаси меня, если есть еще милосердие! спаси меня, или я утону в бездне!»

«Я убеждена, что он не видел меня; ибо ни разу он не умолял о моей помощи. Мое сердце было мертво во мне. Я взывала к Господу. Его голос становился слабым, и когда я смотрела пристально на него, он упал в полную тьму. Я опустилась на землю в трансе, во время которого звук, похожий на шум знамен, поразил мое ухо: мне показалось, что злой дух уносит его душу; я подняла глаза, но ничего не шевелилось; тишина, которая преобладала, была ужасной.

«Луна выглядела окрашенной полосами крови; ее диск, висящий низко над волнами, давал болезненный свет, при котором я заметила кого-то, спускающегося по тому белому утесу, который вы видите перед собой; и вскоре я услышала голос молодой женщины, громко взывающей к своему виновному возлюбленному. Она остановилась. Она повторяла снова и снова свое восклицание; но ответа не было. Встревоженная и неистовая, она помчалась по тропинке, и теперь я видела ее на мысе, и теперь у той сосны, пожирая взглядом каждую расщелину в скале. Наконец, заметив меня, она полетела туда, где я стояла, у рокового обрыва, и, заметив фрагменты, недавно обрушенные, пристально смотрела на мое лицо. Я продолжала указывать на расщелину; она не дрожала; ее слезы не могли течь; но она угадала значение. «Он потерян!» — сказала она; «земля поглотила его! но, как я делила с ним высшую радость, так я разделю его мучения. Я последую; не смей мешать мне». Я отпрянула.

«Подобно призракам, которых я видела во сне, она промелькнула мимо меня; и, сцепив руки над головой, подняла твердый взгляд на полушарие и смотрела на луну с беспокойством, которое сказало мне, что она прощается с ней навсегда. Заметив шелковый платок на земле, которым она всего час назад перевязала виски своего возлюбленного, она схватила его и, запечатлев на нем жгучие поцелуи, прижала к своей груди. Еще раз, раскинув руки в последнем акте отчаяния и несчастной страсти, она бросилась с яростным прыжком в бездну.

«К ее краю я поползла на коленях и, содрогаясь, посмотрела вниз в темноту. Там я оставалась в самой ужасной темноте; ибо теперь луна зашла, небо было скрыто штормами, и бурный порыв ветра бушевал в океане. Ливни лились густо на меня, и молния, в ясных и частых вспышках, давала мне ужасающие проблески той проклятой расщелины.

«Незнакомец, веришь ли ты в великое Существо? в нашего Искупителя? в догматы нашей веры?» Я ответил с почтением, но сказал, что я не католик. «Тогда, — продолжала пожилая женщина, — я не буду объявлять перед еретиком, каковы были священные видения той ночи возмездия!» Она сделала паузу; я молчал.

После короткого интервала, с глубокими и частыми вздохами, она возобновила свой рассказ. «Дневной свет начал брезжить, как будто с трудом, и было поздно, прежде чем его сияние окрасило водянистые и бурные облака. Я все еще стояла на коленях у бездны в молитве, когда скалы начали светлеть, и лучи утреннего солнца ударили по мне. Тогда я возрадовалась. Тогда я больше не считала себя самым жалким и несчастным из всех человеческих существ. Как иначе я чувствовала себя по сравнению с теми, кто только что погрузился в обители мучений и изгнан навсегда из утра!

«Три дня прошли в полном одиночестве: на четвертый прибыли некоторые серьезные и пожилые люди из Неаполя, которые неоднократно расспрашивали меня о несчастных влюбленных, и которым я рассказала их судьбу со всеми ужасными подробностями. Вскоре после этого я узнала, что все разговоры о них были прямо запрещены, и что никаких молитв не возносилось за их души».

Этими словами, насколько я помню, старушка закончила свой необычный рассказ. Моя кровь затрепетала, когда я шел мимо бездны, чтобы позвать своего проводника, который стоял в стороне под скалами. Он, казалось, думал, по бледности моего лица, что я услышал какое-то мрачное предсказание, и покачал головой, когда я повернулся, чтобы попрощаться со своей старой хозяйкой! Это был меланхоличный вечер, и я не мог удержаться от слез, когда, извиваясь через ущелья скал, печальные сцены, которые произошли среди них, всплывали в моей памяти.

Пересекая дикие заросли, мы вскоре вернулись на берег, где я бродил несколько минут, пока крестьянин ходил за лодочниками. Последние полоски света дрожали на водах, когда я ступил в лодку и, завернувшись в тент, спал, пока мы не достигли Поццуоли, некоторые из жителей которого вышли с факелами, чтобы осветить нам путь домой.

Я был раздосадован тем, что меня вырвали из моих видений, и гораздо охотнее погрузился бы в какую-нибудь глубокую пещеру киммерийцев, чем вернулся в Неаполь.

LETTER XXIV.

Неаполь, 9 ноября.

Мы совершили нашу экскурсию в Помпеи, проезжая через Портичи и по последней лаве горы Везувий. Я испытал странную смесь ощущений, осматривая одновременно бедствия недавнего извержения, в руинах деревень, ферм и виноградников; и все вокруг них — самое пышное и восхитительное зрелище природы. Невозможно было сопротивляться впечатлениям меланхолии от созерцания первых или не признать ту веселость духа, которая была вдохновлена видом последних. Я ничего не говорю о Музее в Портичи, который мы видели по пути, из-за обширного описания его содержимого, уже данного публике, и потому что его следует описывать не иначе, как точным каталогом или выставкой гравюр. Час с половиной доставил нас из этого знаменитого хранилища в Помпеи. Ничего нельзя представить более восхитительного, чем климат и расположение этого города. Он стоит на полого поднимающемся холме, который господствует над Неаполитанским заливом, с островами Капри и Искья, богатыми берегами Сорренто, башней Кастель-а-Маре; и с другой стороны, горой Везувий, с прекрасной страной между ними. Считается, что он около итальянской мили в длину и три с половиной в окружности. Мы вошли в город через маленькие ворота, которые лежат в сторону Стабий. Первый объект при входе — это колоннада вокруг квадратного двора, который, кажется, сформировал место для оружия. За колоннадой находится ряд маленьких комнат, предназначенных для казарм солдат. Колонны из камня, оштукатуренные и окрашенные. На многих из них мы нашли имена, нацарапанные на греческом и латинском языках; вероятно, тех солдат, которые были там расквартированы. Шлемы и доспехи для различных частей тела были обнаружены среди скелетов некоторых солдат, чья тяжелая судьба заставила их ждать на дежурстве, в опасный момент приближающегося разрушения города. Дельфины и трезубцы, вылепленные в рельефе на большинстве этих реликвий доспехов, кажется, показывают, что они были изготовлены для военно-морской службы. Некоторые из скульптур на оружии, вероятно, принадлежащие офицерам, демонстрируют большее разнообразие украшений. Взятие Трои, выкованное на одном из шлемов, выполнено прекрасно; и многое можно сказать в похвалу работы нескольких других.

Затем нас подвели к остаткам храма и алтаря неподалеку от этих казарм. Оттуда мы прошли к нескольким комнатам, выложенным (как, впрочем, и почти все помещения, расчищенные от мусора) мозаичными полами с различными узорами, причем большинство из них исполнено весьма искусно. Многие из этих полов были сняты и теперь служат покрытием для комнат в музее Портичи, чьи лучшие украшения любого рода были получены благодаря находкам в Помпеях. Из только что упомянутых комнат мы спустились в подземную камеру, сообщавшуюся с банным помещением. По-видимому, она служила своего рода подсобным помещением при последнем. Вероятно, именно здесь стирали одежду, использовавшуюся при купании. Камин, вместительный бронзовый котел и глиняные сосуды, подходящие для этой цели, найденные здесь, дали повод для такого предположения. Рядом с этой комнатой находится небольшая круглая комната с камином, которая была печью для бани. Не должен забыть сказать вам, что скелет бедной прачки (ибо так утверждают антиквары), которая очень усердно стирала банную одежду во время извержения, был найден лежащим в позе самого смиренного упокоения, недалеко от стирального котла в только что упомянутом подсобном помещении.

Затем нас проводили в храм, или, вернее, часовню Исиды. Главные остатки — это крытый монастырский двор; большой алтарь, на котором, вероятно, выставлялась статуя богини; небольшое сооружение для защиты священного колодца; фронтон часовни с символической вазой в рельефе; лепные украшения на фасаде главного здания, состоящие из лотоса, систра, изображений богов, Гарпократа, Анубиса и других объектов египетского культа. Фигуры на одной стороне этого храма — Персей с головой Горгоны; на другой стороне — Марс и Венера с купидонами, несущими оружие Марса. Далее мы видим три алтаря разных размеров. Говорят, что на одном из них были найдены кости жертвенного животного, не успевшие сгореть, поскольку последнее жертвоприношение, вероятно, было прервано ужасным бедствием, которое его и вызвало. Из ниши в храме была извлечена мраморная статуя: женщина, прижимающая губы указательным пальцем. Внутри двора находится колодец, куда жрец бросал пепел от жертвоприношений. В музее Портичи мы видели несколько прекрасных арабесковых росписей, вырезанных со стен монастырского двора. Листва, которая шла по всему периметру самого двора, выполнена с тончайшим вкусом. Базальтовая плита с египетскими иероглифами была перевезена оттуда в Портичи вместе со следующей надписью, снятой с передних ворот часовни:

Н. ПОПИДИЙ Н. Ф. ЦЕЛЬСИН. ХРАМ ИСИДЫ, РАЗРУШЕННЫЙ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕМ, ВОССТАНОВИЛ С ФУНДАМЕНТА НА СВОИ СРЕДСТВА. ЕГО ДЕКУРИОНЫ ЗА ЩЕДРОСТЬ, КОГДА ЕМУ БЫЛО ШЕСТЬ ЛЕТ, БЕЗВОЗМЕЗДНО ПРИНЯЛИ В СВОЕ СОСЛОВИЕ.

Позади одного из алтарей мы увидели небольшую комнату, в которой, как сообщил нам гид, был обнаружен человеческий скелет с рыбьими костями на тарелке рядом с ним и множеством других кухонных принадлежностей. Затем мы прошли в другое, почти примыкающее помещение, где не было найдено ничего более примечательного, чем железный лом: инструмент, с помощью которого, возможно, несчастная бедняжка, чей скелет я упоминал выше, тщетно пыталась выбраться, поскольку эта комната, вероятно, была забаррикадирована продуктами извержения. Этот храм, перестроенный, как гласит надпись, Н. Попидием, был разрушен ужасным землетрясением, которое также уничтожило значительную часть города (за шестнадцать лет до знаменитого извержения Везувия, описанного Плинием, которое произошло в первый год правления Тита, 79 г. н. э.) и одновременно погребло под собой и Геркуланум, и Помпеи. Задержавшись в одиночестве в этих окрестностях, священных для Исиды, спустя некоторое время после того, как мои спутники покинули их, я погрузился в одну из тех грез, которым так любит предаваться мое воображение; и, перенесясь на семнадцать столетий назад, вообразил, что плыву вместе со старшим Плинием в первый день извержения из Мизена в сторону Ретины и Геркуланума, а затем к вилле его друга Помпониана в Стабиях. Путь нашей галеры редко уводил нас из виду Помпей, и всякий раз, когда мне удавалось отвлечься от грандиозного зрелища извержения — его огромного столба дыма, конически возвышающегося в воздухе, и бурь жидкого огня, непрерывно извергающихся из его середины, а затем дождем падающих по склонам горы и заливающих это прекрасное побережье бесчисленными потоками раскаленной лавы, — мне казалось, что я обращаю взор на этот прекрасный город, чьи дома, виллы и сады с их длинными рядами колоннадных дворов и портиков становились видимыми сквозь всеобщую тучу пепла благодаря молниям с горы; и видел его обезумевших жителей — мужчин, женщин и детей, — бегающих взад и вперед в отчаянии. Но в одном месте, я имею в виду двор и пределы храма, горел постоянный свет. Это было пламя алтарей; к которым, как я разглядел, двигалась вереница жрецов в длинных одеждах в торжественной процессии, чтобы в этот разрушительный момент мольбой и жертвоприношением испросить заступничества Исиды, которая научила первых отцов человечества земледелию и другим искусствам гражданской жизни. Мне казалось, что я могу различить в их руках все те изображения и статуи, священные для этого божества, вынесенные по этому зловещему случаю из подземных помещений и мистических келий храма. Там была всякая форма гадов и мерзких зверей, всякая египетская скверна, которую истинный пророк видел в видении среди тайных идолопоклонств храма в Иерусалиме. Жрецы прибыли к алтарям; я видел, как они собрались вокруг и очищали все три сразу священной мукой; затем, все медленно двигаясь вокруг них, каждый с правой рукой, обращенной к огню: обязанностью некоторых было схватить головни с алтарей, которыми они окропляли святой водой бесчисленных присутствующих. Затем начались молитвы, гимны и очищения жертвы. Жрецы положили жертвенных животных горлом вниз на алтари; рылись в корзинах с мукой и солью в поисках жертвенных ножей и спешили к совершению своих благочестивых церемоний, — когда один из нашей компании, решивший, что я потерялся, вернулся с нетерпением и, позвав меня к новому объекту, положил конец моей странной грезе. Теперь нас призвали обратить внимание на сцену и коридор театра, недалеко от храма. Поскольку его остатки были расчищены лишь частично, мы поспешили обратно к небольшому дому и саду в окрестностях Исиды. Сэр У. Гамильтон (в своем отчете о Помпеях, переданном Обществу антикваров), говоря об этом доме, воспользовался случаем, чтобы дать общее представление о частных особняках древних граждан, и я позволю себе процитировать весь этот отрывок. „Крытый монастырский двор, поддерживаемый колоннами, окружает дом, как это было принято во многих домах в Помпеях. Комнаты в целом очень маленькие, и в одной, где была найдена железная кровать, стену пришлось стесать, чтобы освободить место для этой кровати; так что она была не более шести футов в квадрате, и все же эта комната была расписана самым изящным образом и имела мозаичный пол. Вес материи, извергнутой горой Везувий, повсеместно повредил верхние части домов; нижние части в основном найдены такими же свежими, как в момент их погребения. План большинства домов в Помпеях представляет собой квадратный двор с фонтаном посередине и небольшими комнатами вокруг, сообщающимися с этим двором. Судя по конструкции и распределению домов, кажется, что жители Помпей любили уединение. У них было мало окон, выходящих на улицу, за исключением тех случаев, когда по характеру плана они не могли этого избежать; но даже в этом случае окна были расположены слишком высоко, чтобы кто-либо на улице мог заглянуть в них. Их дома почти похожи друг на друга как по распределению плана, так и по способу отделки помещений. Комнаты в целом небольшие, от десяти до двенадцати футов и от четырнадцати до восемнадцати футов; мало сообщений между комнатой и комнатой, почти все без окон, за исключением помещений, расположенных к садам, которые, как полагают, были отведены женщинам. Их кортиле, или дворы, часто были окружены портиками, даже в очень маленьких домах; не то чтобы не было крытых галерей перед дверями их комнат, чтобы обеспечить тень и укрытие. В отделке их помещений не использовалось дерево, за исключением дверей и окон. Полы обычно были выложены мозаикой. Преобладал общий вкус к росписи стен и потолков комнат. Иногда вводились небольшие фигурки и медальоны низкого рельефа. Их большое разнообразие заключалось в цветах, а также в выборе и изяществе орнаментов, в которых они проявляли большую гармонию и вкус. Их дома были некоторые в два, другие в три этажа“.

Теперь мы продолжили наш путь по тому, что с некоторой долей вероятности считается главной улицей. Однако ее узость удивила меня. Она едва достигает одиннадцати футов в ширину, не считая тротуаров, приподнятых с каждой стороны. Мостовая выложена крупной галькой с довольно плоской поверхностью; уложена она не с величайшей ровностью или регулярностью. Тротуары могут быть около ярда в ширину, каждый вымощен, довольно неровно, мелкими камнями. Через равные промежутки стоят защитные камни, чтобы обезопасить пешеходов от экипажей и лошадей. Не могу сказать, что нашел что-то элегантное или приятное в эффекте этой открытой улицы. Но, поскольку дома в целом представляют собой не более чем глухую стену по отношению к ней, я не думаю, что при планировании учитывалось что-либо, кроме простой пользы и удобства. Однако она привела нас через главные ворота или вход к своего рода Villa Rustica за пределами города, что с лихвой вознаградило наше любопытство. Аркада, окружающая квадратный сад или двор, первой бросается в глаза наблюдателю. В нее выходят несколько сводчатых комнат, украшенных росписями фигур и арабесками. Эти комнаты, хотя и небольшие, имеют богатый и элегантный вид, их орнаменты выполнены очень хорошо и до сих пор сохраняют свою первоначальную свежесть. По верху аркады проходит дорожка или открытая терраса, ведущая к большим апартаментам верхнего этажа. В одной из нижних комнат есть вместительное эркерное окно, где были найдены несколько стекол, несколько разбитых, но сохранившихся достаточно, чтобы показать, что древние не были лишены знаний об этом виде производства. Поскольку Гораций и большинство старых латинских поэтов много внимания уделяют восхвалению древнего застолья и, по-видимому, считали себя знатоками вина, я с большим удовольствием спустился в просторные погреба, углубленные и сводчатые под вышеупомянутой аркадой. Несколько глиняных амфор стояли рядами у стен, но массическое и фалернское вино, которым они когда-то были наполнены, вероятно, давно было полностью поглощено землей и пеплом, которые теперь были единственным содержимым этих почтенных сосудов. Считается, что древние использовали масло вместо пробок, и то, что пробки были из материала, который мог оказать лишь небольшое сопротивление, подтверждается проникновением того, что теперь заменило вино в этом месте. Скелеты нескольких членов семьи, владевшей этой виллой, были обнаружены в погребе вместе с медными и серебряными монетами и многими такими украшениями одежды, которые были из более прочных материалов. Поднявшись обратно, мы направились к горячим и холодным баням; оттуда к задней части виллы, отделенной проходом от более элегантной части дома; нам показали несколько комнат, которые занимал фермер и откуда было вывезено несколько сельскохозяйственных орудий, чтобы обогатить коллекцию в Портичи. В целом план и конструкция этой виллы чрезвычайно любопытны, а ее расположение выбрано очень удачно. Однако я не мог не почувствовать некоторого сожаления, что мне не посчастливилось присутствовать при первом открытии. Должно быть, было крайне интересно увидеть все ее древние реликвии (большая часть которых сейчас удалена) каждую на своем месте; или, по крайней мере, на месте, которое они занимали в течение столь долгого ряда лет. Его Сицилийское Величество приказал сделать точный чертеж этой виллы, который, как надеются, однажды будет опубликован вместе с полным отчетом обо всех открытиях в Помпеях.

Наша следующая прогулка была к Колумбарию, очень торжественно выглядящему сооружению, где, вероятно, только семьи более высокого ранга в Помпеях помещали урны своих умерших родственников. Несколько таких урн с их пеплом, а одна из них — стеклянная, заключенная в другую, глиняную, были выкопаны из погребальных склепов. Множество мраморных статуй, хотя и обычного исполнения, и колоссальные терракотовые маски составляли главные украшения Колумбария. Он расположен за воротами, на той же стороне города, что и только что описанная вилла. В его облике есть что-то характерно печальное. Это привело мой ум в меланхоличное, но не неприятное состояние. Под влиянием смешанных чувств, которые он внушил, я бросил один прощальный взгляд на всю эту волнующую сцену руин, по которой бродил несколько часов, и покинул ее, чтобы вернуться в Неаполь, не без большого нежелания.

ПИСЬМО XXV.

Рим, 9 декабря.

Мое последнее письмо было отправлено в такой спешке, что у меня не было времени закончить его. Это будет почти таким же несовершенным; но все же я не могу удержаться от того, чтобы не написать, имея тщеславие полагать, что вам приятно слышать хотя бы то, что я здоров.

Ваш друг Г. гулял со мной сегодня утром в лоджиях Рафаэля, а потом мы отправились на Капитолий. Ничто не восхитило меня больше во всей сокровищнице скульптур, чем фигура Эндимиона в высоком рельефе, возлежащего на склоне горы: его голова падает на грудь с легкостью и грацией, о которых только греки имели истинное представление. Большинство залов, если вы помните, заполнены элегантными остатками коллекции Адриана. Вилла этого классического императора в Тиволи, должно быть, была самым очаровательным из сооружений. Путешествуя по различным и отдаленным частям своей империи, он собрал их самые ценные украшения в одном месте. Некоторые из его апартаментов были заполнены таинственными изображениями и символами Египта: другие — восточными треножниками и странными адриатическими вазами. Хотя я в восторге от собора Святого Петра и Ватикана, от садов и сосновых рощ, окружающих этот интересный город, все же я не могу не вздыхать по своим родным холмам и рощам, которые выглядят (не знаю, как это получается) больше похожими на обители Пана, чем любые, что я видел в Италии. Я с нетерпением предвкушаю безмятежные часы, которые мы проведем, возможно, следующим летом, на диком просторе, принадлежащем нашим лесным божествам. В их глубоких дебрях я скроюсь от мира и никогда не позволю его блеску пробиваться сквозь мою листву. Вы последуете за мной, я верю, в уединение и так же забудете о суете человечества. Что нам, детям доброго Сильвана, до страданий или триумфов дикарей, рыщущих по Лондону? Давайте забудем, что существует такой город, и, отдыхая среди плюща и цветущих бутонов, вообразим себя в древних владениях Сатурна и помечтаем, что видим, как он проходит мимо со своими сельскими спутниками.

ПИСЬМО XXVI.

Аугсбург, 20 января 1781 г.

Последние десять дней я путешествовал по Лапландии: ветры свистели в моих ушах, а шишки сыпались мне на голову из сосновых лесов, через которые пролегал наш маршрут. Часто нам приходилось путешествовать при лунном свете, и я предоставляю вам представить себе ужасный вид Тирольских гор, погребенных в снегу.

Я едва осмеливался произнести восклицание удивления, хотя и побуждаемый некоторыми из самых поразительных сцен в природе, чтобы не прервать священную тишину, которая царит зимой в этих безграничных пустынях. Потоки замерзли, а человечество окаменело, насколько мне известно, поскольку целые дни мы путешествовали, не замечая ни малейшего намека на их существование.

Я никогда раньше не чувствовал удовольствия от обнаружения дыма, поднимающегося из коттеджа, или от того, чтобы слышать мычание телки в стойле; и не мог предположить, что есть столько удовлетворения в том, чтобы увидеть две или три меховые шапки с лицами под ними, выглядывающими из своих укрытий. Я хотел бы, чтобы вы были со мной, исследуя этот дикий край: завернувшись в наши медвежьи шкуры, мы последовали бы по его тайным путям и, возможно, проникли бы в какую-нибудь заколдованную пещеру, обитую соболями, где, подобно героям северных романов, нас обслуживали бы карлики и убаюкивали дремотным пением. Я думаю, это неплохой план — проспать пять или шесть лет, поскольку с каждым часом дела становятся все более бурными. Что ж, пусть! при условии, что мы сможем наслаждаться в безопасности тенями наших зарослей.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПИСЬМА.

[Следующие письма, написанные во время второй поездки, которая была прервана опасной болезнью, добавлены из-за их близости к некоторым из предыдущих.]

ПИСЬМО I.

Кёльн, 28 мая 1782 г.

Это первый день лета; листья дуба распускаются, розы цветут, бабочки летают, и у меня достаточно бодрости, чтобы написать вам. Последние две недели небо было облачным, а дороги — как Топь Уныния. В прошлую среду нас застала ночь на мрачной равнине, по-видимому, безграничной. Луна отбрасывала болезненный отблеск, и время от времени синий метеор скользил вдоль болота, которое лежало перед нами.

После больших трудностей мы достигли аллеи и через час обнаружили нечто похожее на ворота, затененные кривыми вязами и увенчанные скоплением башен. Здесь мы остановились и постучали; никто не ответил. Мы повторили наши стуки; крепкие дубовые ворота отозвались глухим звуком; лошади кашляли, их всадники трубили в рога. Наконец засовы упали, и мы вошли — каким образом, я не знаю, ибо ни одного человека не появилось.

Лабиринт узких извилистых переулков, темных, как своды собора, открылся нашему взору. Мы продолжали блуждать по крайней мере двадцать минут между высокими особняками с решетчатыми окнами и странными галереями, выступающими одна над другой, с которых свисали бесчисленные причудливые фигуры и кресты из железа, раскачивающиеся на ветру. В конце этого мрачного лабиринта мы нашли длинную улицу, не более пятнадцати футов шириной, я уверен; дома еще выше, чем в переулках, окна с более частыми решетками, а виселицы (ибо я не знаю, как еще их назвать) — более частые. Кое-где мы видели огни, мерцающие на самых верхних этажах, и арки справа и слева, которые, казалось, вели в уединенные дворы и более глубокую тьму.

Вдоль одного из этих углублений нас трясло по такой мостовой, по которой, надеюсь, вам никогда не придется ступать; и, проехав по ней, мы вышли через ту же арку, откуда вошли. Эта процессия поначалу казалась очень мистической, но вскоре была объяснена нашими почтальонами, которые признались, что сбились с пути. Среди них был проведен совет, а затем мы свернули в другой лабиринт отвратительных зданий, жилищами я не рискну их назвать, так как ни одно существо не шевелилось; хотя грохот наших экипажей отдавался эхом во всех сводах и арках.

Ближе к полуночи мы отдохнули несколько минут, и голова, высунувшаяся из окна, направила нас к отелю Der Heilige Geist, где для нашего приема была подготовлена квартира площадью тридцать квадратных футов.

ПИСЬМО II.

Инсбрук, 4 июня.

Как только мы миновали Фюссен, мы въехали в Тироль, страну чудес. Те высокие пики, те лесистые кручи, которыми я восхищаюсь, лежали перед нами. Бесчисленные чистые источники бьют со всех сторон, нависая над пышными цветущими кустарниками. День был мягким, хотя и пасмурным, и мягкий голубой пар покоился на холмах, над которыми возвышаются горы, несущие равнины снега в облака.

Ночью мы остановились в Назарете, деревне, погребенной среди диких мысов. На следующее утро мы продвинулись в ярком солнечном свете на гладкие лужайки на склонах гор, разбросанные лиственницами, чья нежная листва образовала светло-зеленую вуаль для лазурного неба. Стаи птиц весело перелетали с ветки на ветку. Я в восторге побежал в этот мир ветвей, в то время как К. сел рисовать хижины, которые разбросаны вокруг для укрытия стад и обнаруживают себя среди рощ самым живописным образом.

Эти маленькие сооружения необычайно опрятны и вызывают те идеи пасторальной жизни, к которым я так нежно привязан. Дерн, из которого они поднимаются, эмалирован, в строгом смысле этого слова, цветами. Преобладал своего рода колокольчик, ярче ультрамарина; кое-где из мха выглядывали аурикулы, и я часто отдыхал на кочках лютика. Кусты филлиреи встречались очень часто, солнце ярко светило на их глянцевые листья. Час пролетел быстро в этих приятных рощах, где я лежал навзничь под высокой елью, башней из листьев и ветвей.

ПИСЬМО III.

Падуя, 14 июня.

Еще раз, сказал я себе, я буду иметь удовольствие созерцать Венецию; поэтому сел в открытую коляску, самый странный экипаж, в котором когда-либо трясло человека, и бешено помчался по дамбам вдоль Бренты, в чьи глубокие воды, мне кажется, милость, что я не был сброшен. Фьессо, Доло, Мира со всеми их садами, статуями и дворцами, казалось, летели друг за другом, так стремительно было наше движение.

После нескольких часов заточения между тесными кручами сцена открылась широкому берегу Фузины. Я поднял глаза (ибо у меня едва было время посмотреть раньше) и увидел тревожное небо, пронизанное ярким красным цветом, лагуны, окрашенные как опал, и острова цвета пылающего пламени. Высокие горы далекого континента казались глубокого меланхоличного серого цвета, и бесчисленные гондолы проходили взад и вперед во всей своей черноте. Солнце, после долгой борьбы, было поглощено бурными облаками.

Через час мы приблизились к Венеции и увидели ее мир куполов, поднимающихся из вод. Свежий бриз донес до моего уха звон бесчисленных колоколов. Грусть охватила меня, когда я вошел в большой канал и узнал (сцену многих странных приключений) те торжественные дворцы с их высокими аркадами и мрачными арками, под которыми я так часто сидел.

Поскольку венецианцы в основном были на своих виллах на Бренте, город казался пустынным. Однако я посетил все свои старые места на площади Святого Марка, взбежал на Кампанилу и греб взад и вперед, напротив Дворца дожей, при лунном свете. Они строят просторную набережную, недалеко от улицы Славян, напротив острова Сан-Джорджо-Маджоре, где я оставался один по крайней мере час, следя за блужданиями луны среди горных облаков и слушая воды, бьющиеся о мраморные ступени.

Я закончил свой вечер у моего друга М. де Р. и напевал арии, которые сочинил на заре нашего знакомства.

На следующее утро ветер был необычайно сильным для мягкого сезона июня, а каналы сильно волновались; но я был полон решимости посетить Лидо еще раз и искупаться на своем привычном пляже. Сосны в саду картезианцев кивали, когда я проезжал в своей гондоле, которая очень поэтично билась волнами.

Пересекая пустыню саранчи, я приветствовал Адриатику и погрузился в ее лоно. Море, восхитительно прохладное, освежило меня до такой степени, что по возвращении в Венецию я обнаружил, что могу пробираться через ее лабиринты улиц, каналов и переулков в поисках янтаря и восточных диковинок. Разнообразие экзотических товаров, аромат кофе, тень тентов и вид греков и азиатов, сидящих под ними скрестив ноги, заставили меня подумать, что я нахожусь на базарах Константинополя.

Несомненно, мой любимый город Венеция всегда напоминает серию восточных идей и приключений. Я не могу не думать, что собор Святого Марка — это мечеть, а соседний дворец — какой-то огромный сераль, полный арабесковых салонов, вышитых диванов и сладострастных черкешенок.

ПИСЬМО IV.

Падуя, 19 июня.

Утро было восхитительным, и колокола Святого Антония звонили вовсю. Ливень, прошедший ночью, сделал воздух таким прохладным и приятным, что мадам де Р. и я решили воспользоваться возможностью и отправиться в Мирабелло, загородный дом, в котором жил Альгаротти, расположенный среди Эуганских холмов, в восьми или девяти милях от Падуи.

Наша дорога пролегала между тополиными аллеями и полями желтой кукурузы, нависающими над гирляндами винограда, очень красиво зеленого. Вскоре я оказался посреди своих любимых холмов, на склонах, покрытых клевером и затененных вишневыми деревьями. Нагибая их ветви, я собирал плоды и с каждым мгновением становился прохладнее и счастливее.

Мы очень комфортно пообедали в странном зале, где я поставил свое фортепиано и пел сладострастные арии из «Армиды» Бертони. Эта волшебница могла бы воздвигнуть свой дворец в этой ситуации; и, будь я Ринальдо, я бы, конечно, не очень скоро покинул его.

После обеда мы пили кофе под ветвистыми лимонами, которые росли с террасы, открывающей безграничную сцену башен и вилл; высокие кипарисы и кустарниковые холмики поднимались, как острова, из моря кукурузы и винограда.

Вечер приближался, и бриз дул свежо с далекой Адриатики, я откинулся на склоне и с тревогой обратил взор к Венеции; затем на несколько маленьких полей, окруженных цветущими каштанами, где крестьяне делали сено, и оттуда — к горе, увенчанной круглой рощей ели и кипариса.

В центре этих теней у монахов есть удобное гнездышко; многолетние источники, сад вкусных овощей и, смею сказать, тысяча других роскошей, о которых бедные смертные внизу даже не мечтают.

Если бы не было поздно, я бы, конечно, поднялся к роще и попросил разрешения войти в ее пределы; но, не желая проводить ночь в этом орлином гнезде, я довольствовался отдаленным видом.

ПИСЬМО V.

Рим, 29 июня.

Мне нет нужды говорить, что я хочу, чтобы вы были со мной: вы знаете, что хочу; вы знаете, как восхитительно мы бы вместе бродили по Риму. Сегодня вечером, вместо того чтобы скакать по Корсо с марионетками в синих и серебряных камзолах и зеленых и золотых каретах, вместо того чтобы кланяться кардиналу такому-то и кивать головой аббату такому-то, я прогулялся к Колизею, нашел свои старые места среди его арок и наслаждался чистым прозрачным небом между рощами стройных кипарисов. Затем, направив свой путь к Палатинскому холму, я прошел под Аркой Тита и достиг Капитолия, который был совершенно пустынен, мир, слава Богу, весь плещется в кофейнях или пялится на несколько раскрашенных досок, прибитых перед дворцом Колонна, где, кстати, сегодня вечером грандиозное угощение для всех кукол и любителей кукол Рима. Я слышал их гул на расстоянии; этого было достаточно для меня!

Успокоенный журчанием вод, я спустился по Капитолийской лестнице и несколько минут опирался на одну из египетских львиц. У этого животного нет таланта к оракулам, иначе оно прошептало бы мне местонахождение той тайной пещеры, где волчица вскормила Ромула и его брата.

Около девяти я вернулся домой и сейчас пишу вам, как пророк на крыше. Позади меня шелестят заросли виллы Медичи; впереди лежит крыша за крышей и купол за куполом: они смутно различимы; но разве вы не видите великий купол куполов, мерцающий иллюминацией? Город реален, я уверен; но, конечно, это сооружение из огня должно быть призрачным.

ПИСЬМО VI.

Рим, 30 июня.

Как только солнце склонилось, я прогулялся на виллу Медичи; но, обнаружив, что она наводнена прекрасными розовыми и желтыми людьми, да что там, даже испанским послом и несколькими более важными тушами, я удалился в сад Негрони. Там я нашел то, чего желала моя душа, заросли жасмина и дикие места, заросшие лавром; длинные аллеи кипарисов, совершенно заброшенные и почти непроходимые из-за буйства растительности; со всех сторон античные фрагменты, вазы, саркофаги и алтари, священные для Манов, в глубоких тенистых нишах, которые, я уверен, Маны должны любить. Воздух был наполнен шумом воды, стекающей в порфировые чаши и теряющейся среди заросших сорняков и трав.

Над лесом и между его ветвями показались несколько куполов и странная высокая башня. Я не скажу, что они принадлежат Санта-Мария-Маджоре; нет, это храмы и портики, посвященные Кибеле, которая любит лесные места. Заброшенный вид этого сада с его высокими и почтенными тенями заставляет меня представить его таким же старым, как термы Диоклетиана, которые выглядывают из-за одной из его стен. Да, я убежден, что какой-то консул или претор жил здесь всего пятьдесят лет назад. О Боже, если бы наши души могли быть перенесены в такие уединенные места! где мы могли бы вместе скользить по темным аллеям, когда тела ушли спать. Я обнаружил маленькую пещеру, которая как раз подошла бы нам; чистотел, венерин волос и тысяча нежных растений, растущих вниз из пещеры; внизу лежит чистый источник.

В конце дня я отправился на платформу перед величественными портиками Латерана. Там я сидел, замкнувшись в себе. Какие-то священники гремели железными воротами позади меня. Я посмотрел через плечо сквозь порталы в портик. Ночь начала наполнять его тьмой. Обернувшись, печальная пустошь Кампаньи предстала моим глазам, и я хотел пойти домой, но не имел сил. Давление, подобное тому, что я чувствовал в ужасных снах, казалось, приковало меня к мостовой.

Я был таким образом вынужден созерцать унылую сцену, длинную линию акведуков и одинокие башни. Возможно, нездоровые испарения, поднимающиеся как синие туманы с равнин, повлияли на меня. Я не знаю, как это было; но я никогда не испытывал таких странных, таких леденящих ужасов. Около десяти часов, слава Богу, заклятие рассеялось; я обнаружил, что мои конечности свободны, и вернулся домой.

ПИСЬМО VII.

Неаполь, 8 июля.

Морские бризы вернули меня к жизни. Я бросаю вызов полуденному зною и не верю в ужасы сирокко. Вчера я провел в Портичи с леди Х. Утро, освежающее и приятное, пригласило нас в ранний час на открытый воздух. Мы поехали в открытой коляске в королевское Боскетто: никакой другой экипаж, кроме экипажа сэра У., не допускается в его аллеи. Мы дышали свежим воздухом, не испорченным пылью или чесноком. Время от времени, среди диких кустов падуба и мирта, находишь изящную античную статую, иногда фонтан, а часто грубый холм, где кролики сидят невозмутимо, созерцая синий сверкающий залив; по крайней мере, я бы так делал, если бы был кроликом.

Стены этого тенистого ограждения выложены перуанскими алоэ, чьи белые цветы, пахнущие как цветы магнолии, образуют самые великолепные гроздья. Это растения, которые нужно почтительно приветствовать, проходя мимо, таков их размер и достоинство. Посреди зарослей стоит королевский Пальяро, окруженный садами с живыми изгородями из пышного жасмина, чьим ветвям позволено разрастаться так сильно, как того желает Природа.

Утреннее солнце бросило свои первые лучи на их цветы как раз в тот момент, когда я вошел в это приятное место. Хижина выглядит так, будто она была воздвигнута во времена сказочной пасторальной жизни; ее опрятность просто восхитительна. Яркая плитка составляет пол; солома, красиво сплетенная, покрывает стены. В середине комнаты вы видите стол, накрытый красивым персидским ковром; с одного конца — четыре ниши с шелковыми матрасами, где король и его фавориты отдыхают после обеда; с другого — чаша из белого мрамора. Поднимитесь по маленькой лестнице, и вы окажетесь в другом помещении, образованном крышей, которая, будучи полностью составлена из блестящей соломы, отбрасывает то комфортное желтое свечение, которым я восхищаюсь. Из окон вы смотрите в сад, не украшенный партерами, а разделенный на участки ароматных трав и цветов, с кое-где маленьким мраморным столиком или чашей чистейшей воды.

Эти уединенные участки возделываются с величайшей заботой и так часто поливаются, что я заметил салат-латук и множество других овощей, таких же свежих, как в нашей зеленой Англии.

ЭКСКУРСИЯ В ГРАНД-ШАРТРЁЗ В 1778 ГОДУ.

Гранд-Шартрёз превзошел мои ожидания; он более удивительно дикий, чем я могу описать или даже вы можете себе представить. Он овладел мной до такой степени, что в настоящее время я не могу ни думать, ни говорить, ни писать ни о чем другом.

5 июня. — Я покинул Женеву и, проехав через череду долин между бесчисленными горами и пересекая множество живописных мостов, перекинутых через потоки, которые их орошают, прибыл в Экс в Савойе, знаменитый своими банями, которые, поскольку неприятные вещи обычно являются самыми полезными, несомненно, должны обладать величайшей эффективностью; ибо более непривлекательных объектов редко встретишь.

Продвигаясь под небольшим возвышением, частично скалистым, частично стеной, мы обнаружили главную баню, наполненную синей дымящейся водой, чей пар сам по себе достаточен, чтобы сварить человека без посторонней помощи.

Едва мы простояли, глядя на нее минуту, как вниз бросились три или четыре грязных мальчика, цвета меди, как туземцы Бенгалии; которые, обрызгав нас всех и плавая вокруг à la crapaudine, убедили нас, что это не их вина, если мы не хотим иметь компаньонов в удовольствиях купания. Я вскоре поспешил прочь из этого целебного котла и, войдя в маленькую часовню неподалеку, где пели вечерню, от всего сердца молился Деве, чтобы мне никогда не понадобилась помощь тех чудотворных вод, над которыми она председательствует. Поскольку в городе было мало компании и мало развлечений, я лег спать в девять и встал в четыре часа следующего утра, чтобы успеть до заката к знаменитой дороге, которую Карл Эммануил прорубил через скалистую гору. Мой план удался, и после обеда в Шамбери (месте, о котором едва стоит говорить вам) и проезда мимо водопада, который низвергается с высокой кручи, я начал обнаруживать красивую лесистую долину, ограниченную с одной стороны священными скалами Гранд-Шартрёз, а с другой — горой, которую Карл Эммануил пронзил столь необычным образом. Солнце как раз садилось в блестящее облако, которое, казалось, покоилось на холме, покрытом скотом, когда мы покинули веселую долину и начали спускаться между двумя грядами обрывов, которые на некотором расстоянии имели вид возвышающихся валов. Продолжая наш путь, мы оказались в глубокой расщелине, окруженной пещерами, эхом отзывающимися тысячей ручьев, которые стекают по их сторонам, и, смешивая свой ропот с грохотом наших колес и шагами наших лошадей, бесконечно повторяясь и умножаясь, образовали, в целом, самое странное сочетание звуков, которое когда-либо достигало моих ушей. Сама дорога восхитительно прорезана и вытесана с такой аккуратностью, что, если бы не дикий и пустынный вид ее окрестностей, я бы вообразил, что приближаюсь к какому-то грандиозному замку или значительному городу. К вершинам обрывов, которые местами поднимаются на величественную высоту (две стороны здесь и там почти встречаются в арке), свисают легкие леса глянцевой зелени, которые, будучи взволнованы легким ветром, отбрасывают движущуюся тень на расщелину внизу и на небольшом расстоянии придавали нашей дороге вид шахматной мостовой.

Пропетляв некоторое время по лону горы, я был поражен неожиданным появлением грандиозного сооружения, напоминающего огромный портал, поддерживаемый дорическими пилястрами и увенчанный орнаментированным фронтоном. При более близком рассмотрении я обнаружил гладкую плиту, заполняющую пространство, которое я отвел под вход, на которой была выгравирована помпезная латинская надпись, гласящая, с каким невероятным трудом и упорством Его Величество, Карл Эммануил Второй Сардинский, Кипрский и Иерусалимский, Король, прорубил эту дорогу через гору; это великое предприятие, хотя и не предпринятое римлянами и отчаянное для других народов, было осуществлено под его эгидой. Я очень искренне пожелал ему радости, и, поскольку вечер становился довольно прохладным, не был огорчен, увидев через отверстие в скалах широко раскинувшуюся равнину, перемежающуюся лугами, окруженную лесами, в которых я различил Ле-Эшель, деревню, где мы должны были ночевать, с ее дымящимися дымоходами, у подножия одной из картезианских гор, вокруг которой собралось скопление красных и сероватых облаков.

Сумерки начинали преобладать, когда мы достигли нашего постоялого двора, и я был очень рад покинуть его на первом рассвете следующего дня. Теперь мы были вынуждены оставить наш экипаж; и, сев на лошадей, направились к горам, которые вместе с долинами между ними образуют то, что называется Пустыней Картезианцев.

Через час мы приближались и могли различить отверстие узкой долины, нависающей над косматыми обрывами, над которыми поднимались высокие пики, покрытые до самых вершин лесом. Теперь мы могли различить рев потоков и смешение странных звуков, исходящих из темных сосновых лесов. Признаюсь, в этот момент я был несколько встревожен. Я испытал некоторые неприятные ощущения, и не без доли нежелания я покинул веселые пастбища и оживляющий солнечный свет, чтобы бросить себя в этот мрачный и беспокойный регион. Как ужасно, подумал я, должно быть отчаяние тех, кто входит в него, чтобы никогда не вернуться!

Но после того, как первое впечатление прошло, все мое любопытство удвоилось; и, попросив нашего гида двигаться быстрее, мы так поспешили, что луга и коттеджи равнины вскоре остались далеко позади, и мы оказались на берегах потока, чье волнение отвечало идеям, которые внушали его звуки. Посреди этих бурных вод мы были вынуждены погрузиться с нашими лошадьми, и, высадившись на противоположном берегу, были отнюдь не огорчены тем, что миновали их.

Мы теперь сомкнулись с лесами, над которыми нависающие скалы распространяли дополнительный мрак. День был омрачен облаками, и солнце больше не освещало далекие равнины, когда мы начали подниматься к входу в пустыню, отмеченному двумя скальными вершинами далеко над нами, за которыми преобладали меланхоличные сумерки. С каждым мгновением мы приближались все ближе и ближе к звукам, которые встревожили нас; и, внезапно выйдя из лесов, мы обнаружили несколько мельниц и кузниц со множеством сложных железных машин, висящих над потоком, который бросался вниз головой из расщелины в обрывах; на одной стороне которой я заметил нашу дорогу, извивающуюся, пока она не была остановлена почтенными воротами. Скала над одной из кузниц была выдолблена в форме круглой башни, небольшого размера, но очень напоминающей по фигуре алтарь; и что значительно добавило величия объекту, так это лиловое пламя, постоянно пульсирующее на нем, которое мрак долины делал совершенно различимым.

Дорога на небольшом расстоянии от этой примечательной сцены стала такой узкой, что, если бы моя лошадь испугалась, я был бы слишком хорошо знаком с потоком, который бушевал внизу; поэтому, спешившись, я пошел к краю большого водопада и там, опираясь на фрагмент скалы, посмотрел вниз в пенящуюся бездну, где воды были брошены вдоль сломанных сосен, острых скал и железных кольев. Затем, подняв глаза, я охватил огромный простор лесов, хмурящихся на склонах гор.

Именно здесь я впервые почувствовал себя охваченным духом места и проникся почтением к его религиозному мраку; и, полагаю, произнес много экстравагантных восклицаний; но таков был грохот колес и шум вод на дне кузниц, что то, что я сказал, к счастью, было неразличимо.

Впрочем, я еще не был внутри освященной ограды и потому не чувствовал полного удовлетворения; оставив свой отрывок, я в молчании зашагал по тропе, ведущей к главным воротам. Когда мы оказались перед ними, я немного передохнул и, прислонившись к крепким дубовым створкам, преграждавшим вход в этот неведомый край, ощутил в сердце некий трепет, напомнивший мне священный ужас тех, кто в древние времена готовился к посвящению в Элевсинские мистерии.

Мой проводник дважды постучал; после торжественной паузы ворота медленно отворились, и, как только все наши лошади прошли внутрь, их снова тщательно заперли.

Теперь я оказался в узкой лощине, со всех сторон окруженной горными пиками, которые вздымались почти за пределы моего взора и спускались вниз, пока их подножия не скрылись в пене и брызгах воды, над которой нависали тысячи иссохших и искривленных деревьев. Скалы, казалось, теснились вокруг меня и своим расположением грозили перекрыть каждый луч света; но, несмотря на угрожающий вид этого места, я продолжал следовать за проводником вверх по каменистому подъему, отчасти прорубленному в скале и окаймленному стволами древних елей, которые образовывали причудливый барьер, пока мы не вышли на мрачный и открытый мыс, нависающий прямо над лощиной.

Леса здесь окутаны тьмой, а потоки, низвергающиеся с удвоенной яростью, теряются в сумраке пещер внизу; каждый предмет, на который я смотрел, глядя вниз с тропы, висевшей на полпути между подножием и вершиной утеса, был ужасен и печален. Русло потока глубоко уходило среди пугающих скал, а бледные ивы и сплетенные корни, раскинувшиеся над ним, отвечали моим представлениям о тех мрачных обителях, где, согласно друидической мифологии, были скованы призраки побежденных воинов. Я содрогнулся, созерцая эти края запустения, и, быстро подняв глаза, чтобы сменить сцену, заметил гряду белесых утесов, блестевших в лучах солнца, которые выходили из этих меланхоличных лесов.

На обломке скалы, выступавшем над пропастью и на мгновение скрывавшем ее ужасы, я увидел крест, на котором было написано VIA COELI. Поскольку утесы были тем небом, к которому я теперь стремился, мы покинули край обрыва и, поднявшись, вышли к уединенному уголку скал, где несколько обильных ручьев пробили причудливые гроты. Здесь мы передохнули мгновение, оживленные несколькими солнечными лучами, пробивавшимися сквозь заросли и золотившими воды, бурлившие из скалы, над которой висел другой крест с короткой надписью, делавшей это место удивительно трогательным: O SPES UNICA! — страстное восклицание какого-то несчастного, разочаровавшегося в мире, чьим единственным утешением стало это уединение.

Мы оставили этот одинокий крест, чтобы войти в густой буковый лес, который в некоторой степени скрывал обрывы, на которых он рос, однако мы ежеминутно ловили пугающие проблески потока внизу. Потоки били из каждой расщелины в скалах и, падая через покрытые мхом корни и ветви буков, спешили соединиться с большим потоком, поперек которого я время от времени замечал шаткие мостики, а иногда мог различить картезианца, переходящего к своему скиту, который едва выглядывал над лесными лабиринтами на противоположном берегу.

Пока я пробирался среди бесчисленных стволов буков, мой проводник указал мне на пик, возвышавшийся над остальными, который он назвал Троном Моисея. Если бы этот пророк получил свои откровения в этой пустыне, никакому голосу не нужно было бы объявлять ее святой землей, ибо каждая ее часть отмечена таким величием характера, что этого было бы достаточно, чтобы внушить подобную мысль.

Оставив эти леса позади и перейдя мост с множеством высоких арок, я снова содрогнулся от стремительности потока; поднявшись еще выше, я наконец вышел на некое подобие площадки перед двумя утесами, соединенными каменной аркой, под которой нам предстояло продолжить путь. Внизу мы снова увидели бесчисленные потоки, бурно низвергавшиеся из лесов и бившие о подножия гор, покрытые темно-зеленым мхом.

В этой глубокой лощине царили такие туманы и испарения, что я не мог заглянуть в ее недра; к тому же воздух был настолько сырым, что я поспешил покинуть это место и, пройдя под вторыми воротами, с удовольствием увидел, как солнечные лучи золотили Трон Моисея.

Было около десяти часов, и проводник заверил меня, что скоро я увижу монастырь. Получив это известие, я набрался мужества и продолжил путь по краю скал, пока мы не свернули в другую мрачную рощу. Поплутав по ней некоторое время, мы снова вышли на яркий дневной свет и увидели перед собой зеленую долину, окаймленную грядами скал и изгибами леса. Ближе к дальнему концу этой ограды, на пологом склоне, возвышались почитаемые башни картезианцев, вытянувшиеся длинной линией по гребню холма; за ними величественно представал лесистый амфитеатр, завершающийся скалистыми шпилями и мысами, теряющимися среди облаков.

Рев потока теперь едва различался, и на смену всем сценам ужаса и смятения, через которые я прошел, пришел священный и глубокий покой. Я пересек долину с тысячей ощущений, которые не в силах описать, и остановился перед воротами монастыря с таким же трепетом, как какой-нибудь послушник или кандидат, только что прибывший просить о святом уединении ордена.

Поскольку англичанам доступ предоставляется охотнее, чем почти любой другой нации, ворота открылись довольно скоро, и, пока привратник распоряжался отвести наших лошадей в конюшню, мы вошли во двор, украшенный двумя фонтанами и окруженный высокими зданиями, отличавшимися благородной простотой.

Внутренний портал открылся, обнаружив сводчатый проход, уходящий вдаль до самого горизонта, вдоль которого окна, скупо распределенные между пилястрами, пропускали бледный торжественный свет, едва достаточный, чтобы различать предметы с живописной неопределенностью. Мы едва ступили на мостовую, как из арки на полпути показались монахи; проходя длинной вереницей из своей часовни, они благоговейно кланялись с великим смирением и кротостью и расходились в молчании, оставив одного из своих собратьев в проходе.

Отец-коадъютор (ибо остался только он) подошел к нам с большой любезностью и приветствовал нас так, что это доставило мне гораздо больше удовольствия, чем все легкомысленные приветствия и напускные любезности, столь обычные в мире внизу. Задав нам несколько праздных вопросов, он позвал одного из светских братьев, которые живут в монастыре под менее строгими ограничениями, чем отцы, которым они служат, и, приказав ему подготовить наши покои, проводил нас в большой квадратный зал с окнами-витражами и, что было еще приятнее, огромным камином, чей гостеприимный очаг пылал огнем из сухой ароматной ели; по обе стороны от него находились две двери, ведущие в аккуратные маленькие кельи, предназначенные для наших спален.

Пока он рассаживал нас вокруг огня — церемония отнюдь не маловажная в холодном климате этих высокогорных краев, — прозвонил колокол, призывавший его к молитве. Поручив светскому брату подать нам лучшее угощение, какое только могла предложить их пустынь, он удалился, оставив нас в полной свободе осматривать наши комнаты.

Погода хмурилась, и окна пропускали в комнату очень мало света, но зато ее оживляли отблески огня, которые разливали повсюду некий уют, редко даруемый даже солнечным светом. Пока ливень обрушивался с великой силой, светский брат и другой его товарищ накрывали овальный стол, очень искусно вырезанный и покрытый тончайшим полотном, посреди зала; и, прежде чем мы успели осмотреть множество портретов, развешанных на всех панелях обшивки, они позвали нас к обеду, который сильно отличался от того, чего можно было ожидать в столь мрачном месте. Лучшая рыба, самые изысканные фрукты и множество блюд, превосходных без помощи мяса, были поданы с таким порядком и расстановкой, которые показывали, что они не впервые принимают гостей самым благородным образом. Но меня поразило не столько изящество угощения, сколько крайняя чистота и английская опрятность всей комнаты и ее обстановки. Мраморный фонтан, в частности, придавал ей очень приятный вид, а вода, падавшая из него в порфировую чашу, была замечательна своей прозрачностью и чистотой. Наш сопровождающий монах наливал нам бургундское, которое мы признали весьма почтенного возраста, когда вернулся коадъютор в сопровождении двух других отцов, секретаря и прокуратора, которых он нам представил. Вы были бы очарованы и удивлены той радостной покорностью, что отражалась на их лицах, и непринужденностью их беседы.

Коадъютор, хотя и был столь же любезен, оставался более сдержанным: однако его лицо говорило за него без помощи слов, и в его манерах было сочетание достоинства и смирения, которое не могло не вызвать интереса. Были моменты, когда воспоминание о каком-то прошлом событии, казалось, омрачало его лицо меланхолией, делавшей его еще более трогательным. Я бы предположил, что он некогда обладал большой долей природной живости (кое-что из нее, действительно, все еще проявлялось в его более непринужденные моменты), но этот дух почти полностью подавлен покаянием и умерщвлением плоти, принятыми в ордене.

Секретарь проявил весьма значительные познания в политическом состоянии Европы, почерпнутые, вероятно, из обширной переписки, которую эти отцы поддерживают с тремястами шестьюдесятью подчиненными монастырями, разбросанными по всем тем странам, где двор Рима все еще сохраняет свое влияние.

В ходе нашего разговора они задавали мне бесчисленные вопросы об Англии, где, по их словам, раньше многие монастыри принадлежали их ордену, и главным образом монастырь в У., который, как они узнали, теперь находится в моем владении.

Секретарь, почти со слезами на глазах, умолял меня чтить эти освященные здания и сохранять их руины ради святого Гуго, их канонизированного приора. Я ответил к его великому удовлетворению, а затем так много говорил в пользу святого Бруно и святого приора Уитхэма, что добрые отцы пришли в восторг от беседы и заставили меня пообещать остаться с ними на несколько дней. Я охотно согласился на их просьбу и, продолжая в том же духе, который так приятно подействовал на их слух, вскоре получил сочинения святого Бруно, которым я так ревностно восхищался.

После того как мы около часа просидели, восхваляя их и беседуя примерно на те же темы, коадъютор предложил прогуляться по монастырским галереям, так как погода не позволяла совершить более длительную прогулку. Ведя нас за собой, он поднялся по лестнице, которая привела нас в галерею, где по обе стороны было развешано огромное количество картин, изображающих зависимые монастыри; ибо я был теперь в столице ордена, где проживает Генерал и откуда он рассылает свои повеления многочисленным подданным, которые делегируют настоятелей своих монастырей, будь то в диких краях Калабрии, лесах Польши или в самых отдаленных округах Португалии и Испании, для участия в генеральном капитуле, проводимом ежегодно под его началом через неделю или две после Пасхи.

Этот преподобный отец Дом Бикле скончался примерно за десять дней до нашего прибытия: неделю назад они избрали на его место отца Робине приором картезианского монастыря в Париже, и двое отцов уже были в пути, чтобы известить его об их выборе и приветствовать как Генерала картезианцев. Во время этого междуцарствия коадъютор занимает первое место в светских, а Великий Викарий — в духовных делах ордена; и те, и другие весьма обширны.

Если судить по изображениям различных монастырей, украшающим эту галерею, многие из них весьма достойны внимания из-за своеобразия своего расположения и дикой красоты окружающих их пейзажей. Венецианская Шартрёз, расположенная на лесистом острове, и римская, поднимающаяся среди групп величественных руин, показались мне особенно приятными. Виды английских монастырей висели раньше в такой же галерее, но были уничтожены пожаром вместе со старым монастырем. Остался только список с очень немногими письменными сведениями о них.

Позабавившись некоторое время картинами и описаниями, которые давал мне коадъютор, мы покинули галерею и вошли в некое подобие часовни, где по обе стороны от высокого портала стояли два алтаря с горящими перед ними лампадами. Он открывался в большой сводчатый зал, украшенный историческими картинами из жизни святого Бруно и портретами Генералов ордена со дня смерти великого основателя (1085 г.) до наших дней. Под этими портретами находятся места для настоятелей, участвующих в генеральном собрании. Впереди виден трон Генерала; выше висит изображение канонизированного Бруно, увенчанного звездами.

Если бы я, пройдя по тусклым галереям и миновав притвор, слабо освещенный единственной лампадой, внезапно вошел в этот зал в полночь, когда собрано совещание и синод почтенных отцов в торжественном порядке окружает преемника Бруно, я, полагаю, долго не смог бы оправиться от удивления при виде столь величественного зрелища. Это, должно быть, поистине впечатляющее зрелище: серьезность, которую они сохраняют в таких случаях, их почтенный возраст (ибо настоятели не могут быть избраны молодыми) и фигуры их покойных Генералов, смутно проступающие наверху, несомненно, могут внушить даже еретическому зрителю минутное уважение к ордену. Что касается меня, должен признаться, что зал, даже лишенный всего этого сопровождения, наполнил меня благоговением, причину которого я едва ли мог объяснить; возможно, его внушили портреты. Все они были хорошо исполнены и по большей части в позах поклонения. Фигура Бруно почти терялась в сиянии звезд, парящих над ним. В некоторые моменты я мог вообразить себя способным погрузиться в ужас пустыни и отказаться от всех сует и наслаждений мира, чтобы обеспечить своей памяти столь возвышенное освящение.

Коадъютор, казалось, был очарован тем уважением, с которым я оглядывал эти святые предметы; и если бы час вечерни не приближался, мы провели бы больше времени в созерцании чудес Бруно, изображенных на нижних панелях зала. Мы покинули эту комнату, чтобы войти в извилистый проход (освещаемый окнами в крыше), который привел нас в галерею длиной в шестьсот футов, от которой отходили две другие, соединяющиеся с четвертой таких же необычайных размеров. Обширные ряды тонких колонн тянутся вокруг различных дворов здания, многие из которых превращены в сады, принадлежащие отдельным кельям.

Мы вошли в одну из них: ее обитатель принял нас с большой любезностью, прошел перед нами по маленькому коридору, выходящему в его сад, показал нам свое тесное жилище и, получив разрешение коадъютора говорить, дал нам свое благословение и с беспокойством проводил нас. Природа наделила этого бедного монаха весьма значительными талантами к живописи. Он написал портрет покойного Генерала, обнаружив при этом большую легкость исполнения; но ему не позволено упражнять карандаш ни на каком другом предмете, чтобы он не развлекался; а развлечение в этом строгом ордене — преступление. У него был такой подавленный, такой изможденный вид, что я не огорчился, услышав колокол, который призывал коадъютора к молитве и помешал мне войти в другие кельи. Мы продолжали бродить из галереи в галерею и блуждать по извилистым проходам и запутанным коридорам этого огромного здания, пока коадъютор присутствовал на вечерне.

В каждой части строения царил мертвенный покой: ни один звук не достигал моих ушей, кроме «минутных капель с карнизов». Я сел в нишу галереи и погрузился в глубокую задумчивость, из которой меня вывел возврат нашего проводника; который, я полагаю, был почти готов вообразить, судя по выражению моего лица, что я размышляю, не остаться ли мне с ними навсегда.

Но я вскоре опомнился и выказал некоторое нетерпение увидеть главную часовню, куда мы наконец прибыли, пройдя через очередной лабиринт галерей. Галерея непосредственно перед входом в нее казалась совсем веселой по сравнению с теми, что я прошел, и обязана своей жизнерадостностью большому окну (украшенному плитами полированного мрамора), из которого открывается вид на прекрасный лес. Будучи аккуратно застекленным и свободным от картин или готических украшений, оно позволяет яркому свету падать на дверь часовни; которая также украшена мрамором в простом, но благородном архитектурном стиле.

Отец-ризничий стоял на ступенях портала, готовый впустить нас, и, распахнув створки, мы вошли в часовню и были поражены правильностью ее пропорций, простым величием сводчатого потолка и мягким торжественным светом, равномерно разлитым по каждой части здания. Никакие безвкусные украшения, никакие кричащие картины не оскверняли святость этого места. Главный алтарь, стоящий отдельно от стен, обитых богатым бархатом, был единственным предметом, на который было потрачено много украшений, и даже там изящество работы скрывало блеск материалов, которыми были серебро, чистое золото и самые дорогие драгоценные камни. Поскольку это был день Пятидесятницы, алтарь был покрыт золотыми статуями, ковчегами и канделябрами самой величественной формы и тончайшего исполнения. Четыре из последних, гигантского размера, были помещены на ступенях; которые, вместе с частью инкрустированного пола внутри хора, были устланы прекрасными коврами.

Освещение столь многих свечей, падающее на ковчеги, кадила и колонны из полированной яшмы, поддерживающие балдахин алтаря, произвело удивительный эффект; и, поскольку остальная часть часовни была видна лишь при слабом внешнем свете, проникавшем сверху, великолепие и достоинство алтаря усиливались контрастом. Я на мгновение отошел от него и, сев в одно из самых дальних кресел хора, посмотрел на него и вообразил, что он возник, словно испарение.

Здесь я оставался несколько минут, вдыхая лишь ладан, и не покинул бы свое место так скоро, если бы не опасался потревожить молитвы двух пожилых отцов, которые только что вошли и простирались перед ступенями алтаря. Эти почтенные фигуры значительно добавили торжественности сцене; которая по мере того, как день клонился к закату, с каждой минутой становилась все великолепнее; ибо мерцание нескольких ламп из чеканного серебра, свисавших с потолков, и блеск девяти огромных свечей, которых я раньше не замечал, начали проявляться как раз тогда, когда я покидал часовню.

Пройдя через ризницу, где лежали несколько стопок богатых вышитых облачений, специально выставленных для нашего осмотра, мы вернулись в галерею, ведущую к нашим покоям, где уже был готов ужин. Мы едва закончили его, как коадъютор и отцы, сопровождавшие нас ранее, вернулись и, расположившись вокруг огня, возобновили разговор о святом Бруно.

Обнаружив, что чудеса, увиденные мною за день, расположили меня к благочестивому слушанию вещей чудесного свойства, они начали рассказывать о вдохновениях, полученных ими от него, и его таинственных явлениях. Я был сама внимательность, уважение и доверчивость. Старый секретарь довел себя до такого пыла, что я весьма склонен вообразить, будто он верил в эти моменты во все чудесные события, которые рассказывал. Коадъютор, будучи менее неистовым в своих притязаниях на современные чудеса святого Бруно, довольствовался перечислением благородных дел, которые тот совершил во дни своих отцов и в старые времена до них.

Уже довольно поздно, когда мои любезные хозяева закончили свои рассказы, и я, после всей той физической нагрузки, что перенес, был не прочь вернуться в свою келью, где все располагало к отдыху. Я был очарован опрятностью и необычностью своего маленького жилища: кроватью, напоминающей каюту, молельней и распятием из черного дерева; словом, всем, что в нем находилось, не забывая и об аромате сосны, которой были обиты потолок, пол и стены. К счастью, ночь была темной. Если бы показалась луна, я не смог бы заставить себя покинуть ее до глубокой ночи; но, так как все сложилось именно так, я проскользнул в свою каюту и вскоре был «убаюкан шепотом ветров».

На следующее утро я проснулся лишь в восемь часов; и к великому моему огорчению обнаружил, что вершины, возвышающиеся над монастырем, окутаны испарениями, а дождь льет с неистовой силой.

Позавтракав при свете нашего очага (ибо окна пропускали лишь самый слабый отблеск), я принялся за труды Святого Бруно; из всех сборников — самый странный. Бесконечные аллегории: богословско-естественная история птиц, зверей и рыб; несколько глав о рае; прелестях уединения; славе храма Соломона; новом Иерусалиме и бесчисленном множестве других удивительных предметов, полных воодушевления и суеверий.

Святой Бруно, безусловно, был великим гением; я восхищаюсь побуждениями, которые привели его в эту пустынь; но, возможно, прежде чем мы перейдем к этой части истории, вам будет интересно узнать, что ей предшествовало. Мой Святой (ибо Бруно сменил Фому Кентерберийского) был знатного происхождения и обладал значительным состоянием. Он был не менее примечателен своими душевными качествами, а его таланты позволили ему получить степень магистра великих наук в Реймсском университете; здесь он подружился с Одо, впоследствии Урбаном II. Будучи всегда поэтичным, своеобразным и склонным к видениям, он вскоре преисполнился отвращения к миру и рано начал тосковать по уединению. Его пребывание в Гренобле, куда его пригласил епископ Гуго, окончательно склонило его к монашеской жизни.

Этот почтенный прелат поведал ему о видении, в котором ему явились пустыня и горы за пределами его города, видимые глубокой ночью благодаря сиянию семи ярких звезд, висевших прямо над ними. Пока он с жаром взирал на это чудо, раздался тихий голос, возвестивший, что это будущее обиталище Бруно, которое он должен освятить как место уединения для святых мужей, желающих вести беседы со своим Богом. Никакая пастушья свирель не должна была звучать в этих пределах; никакие ноги охотника не должны были ступать по этим безмолвным краям, которые предназначались исключительно для их Творца; ни одна женщина не должна была восходить на эту гору или нарушать своими чарами священный покой ее обитателей.

Таковы были первые установления ордена, как их передал вдохновенный епископ Гренобля Бруно, который, отобрав нескольких человек, подобных себе презиравших блеск мира и прелести общества, отправился с ними в это место; и в самых темных частях лесов, затеняющих самые мрачные уголки гор, основал первый монастырь картезианцев, давно уже разрушенный.

Прошло несколько лет, в течение которых Бруно совершал дела высочайшего благочестия; и когда молва о его примерном поведении достигла Рима (где его друг недавно был возведен в папский сан), вся коллегия кардиналов пожелала увидеть его и умоляла Урбана пригласить его в Рим. Просьба наместника Христа не могла быть отвергнута; и Бруно покинул свое любимое уединение, оставив позади некоторых своих учеников, которые распространяли его учение и ревностно опекали молодой орден.

Пышность римского двора вскоре вызвала отвращение у сурового Бруно, который полностью отвык от мирских привязанностей.

Будучи всецело устремленным в будущее, он находил суету и шум оживленного мегаполиса настолько тягостными, что умолял Урбана позволить ему удалиться; и, получив разрешение, покинул Рим и, немедленно отправившись в дикие края Калабрии, уединился там в одиноком скиту, спокойно ожидая своего последнего часа. Множество чудес он совершил при жизни, и множество их сотворили с тех пор его канонизированные мощи: говорят, ангелы кружили вокруг него в час его кончины и унесли его на своих крыльях на небо. Различные описания его вознесения почти бесконечны; и поскольку все они выдержаны почти в одном стиле, нет нужды их пересказывать.

Я едва закончил делать выписки из жизни и трудов Святого Бруно, как появился обед, состоящий из всего самого изысканного, что только могло позволить строгое соблюдение правил постного стола. Добрые отцы вернулись, как обычно, с десертом и подали восхитительное блюдо из чудес, хорошо приправленное дьяволом и красиво украшенное ангелами и лунными лучами.

Наш разговор был весьма приятно прерван внезапным появлением солнца, которое, вырвавшись из облаков, засияло во всем своем великолепии над высочайшей вершиной гор, а испарения, постепенно рассеиваясь, открыли леса во всей свежести их зелени. Удовольствие, которое я получил от созерцания этого вновь возникшего творения, было очень живым, и, поскольку отцы заверили меня, что сырость на их прогулочных тропах редко держится дольше, чем сами ливни, я покинул свой зал.

Пересекая двор, я поспешил за ворота и, быстро пробежав по извилистой тропинке на склоне луга, окаймленной лесами, наслаждался прелестями открывшегося вида, вдыхал аромат лесов и, повернувшись теперь к вершинам утесов, окружавших это священное пространство, любовался сияющими красками, которые они заимствовали у солнца, контрастирующими с темными оттенками леса. Теперь, опустив глаза вниз, я позволил им блуждать от долины к долине и от одного потока (окруженного высокими соснами и густыми буками) к другому. Чистота воздуха в этих возвышенных краях и легкость моего собственного духа почти заставили меня поверить, что я ступаю по самой этой стихии.

Не довольствуясь отдаленными красотами нависающих скал и падающих вод, я продолжал дико бежать вперед с таким рвением и быстротой, что стороннему наблюдателю я показался бы одержимым, и не без причины, ибо я был потрясен увиденным до такой степени, что не в силах выразить это словами.

Пока я продолжал свой путь, преследуемый тысячей странных мыслей, один из отцов, возвращавшийся из какого-то отдаленного скита, остановил мой бег и знаками пригласил меня отдохнуть на скамье, установленной под соседним навесом; и, заметив мое волнение и расстроенный вид, он, полагаю, вообразил, что один из медведей, которые скрываются возле горных снегов, напугал меня своим внезапным появлением.

Добрый старик, выразив жестами, что желает, чтобы я спокойно пришел в себя на скамье, поспешил с такой живостью, какую позволял его возраст, к примыкающей к навесу хижине и, вернувшись через несколько мгновений, предложил мне воды в деревянной чаше, в которую капнул несколько капель эликсира, составленного из бесчисленных трав, и, совершив это дело милосердия, взглядом, в котором были сильно выражены доброжелательность, сострадание и, возможно, некоторые остатки любопытства, дал мне понять, как он сожалеет, что обет молчания не позволяет ему расспросить меня о причине моего волнения и оказать дальнейшую помощь. Я также ответил знаками, чтобы поддержать это приключение, и позволил ему удалиться, оставив его в неведении относительно всех его догадок.

Как только я потерял из виду доброжелательного отшельника, я вскочил и продолжил свой путь с прежней ловкостью, пока не дошел до края лесистой лощины, отделявшей луг, по которому я бежал, от противоположного мыса. Здесь я остановился и, глядя на скалы, теперь лишь слабо освещенные солнцем, которое уже некоторое время опускалось за наш узкий горизонт, подумал, что было бы безумием заблудиться в столь поздний час в лесных лабиринтах. Придя к такому решению, я с сожалением оставил мысль о проникновении в прекрасный край передо мной и довольствовался на несколько мгновений тем, что наблюдал, как бледные оттенки вечера постепенно окутывают скалы, еще недавно озаренные лучами заходящего солнца.

Но вскоре мои глаза отвлеклись от созерцания этих объектов красным светом, струящимся по северному небу, который привлек мое внимание, когда я сидел на склоне холма, глядя вниз на крутую полую долину, окруженную лесами, над которыми величественно возвышались разнообразные пики и мысы гор.

Нагорные лужайки, свисающие на огромной высоте над долиной, затем привлекли мое внимание. Я поочередно смотрел то на них, то на долину, когда длинная череда легких туманных облаков странных причудливых форм, выходящих из узкого оврага между скалами, проплыла, подобно торжественной процессии, над полой долиной, на полпути между потоком, орошавшим ее внизу, и вершинами скал в вышине.

Спокойствие этого края, зелень лужайки, окруженной поясами цветущего леса, и мычание далеких стад наполнили меня самыми приятными ощущениями. Но когда я поднял глаза к возвышающимся скалам и увидел северное небо, струящееся румяным светом, и длинную череду туманных фигур, парящих над пространством внизу, они стали величественными и внушающими трепет. Роса, которая начала опускаться, и испарения, поднимавшиеся из каждой лощины, напомнили мне о позднем часе; и я с большой неохотой отвернулся от сцены, которая так долго занимала мое созерцание, и медленно и молчаливо прошел по уединенным лугам, по которым час назад спешил с таким рвением.

Холм появлялся за холмом, и холмик сменял холмик, которые я раньше не замечал. Иногда мне казалось, что я иду по другой тропе, нежели та, что привела меня к краю глубокой долины; в другой момент, спускаясь в лощины между холмиками, скрывавшими от меня далекие виды, я воображал, что полностью сбился с пути, и каждую минуту ожидал, что заблужусь среди грубых зарослей и спутанного кустарника, окаймлявших возвышенности вокруг.

По мере того как темнота сгущалась, мое положение становилось все более и более безнадежным. Я почти оставил мысль о том, чтобы добраться до монастыря; и всякий раз, когда я достигал какой-либо возвышенности, я смотрел вверх, вниз и по сторонам в надежде обнаружить хоть какой-то мерцающий огонек, который мог бы указать на скит, чей милосердный обитатель, как я льстил себя надеждой, направил бы меня к монастырю.

Наконец, после утомительного блуждания по холмам, я неожиданно оказался под стенами монастыря; и, пока я искал ворота, послушники вышли с фонарями, чтобы искать меня. Едва я присоединился к ним, как вышли коадъютор и секретарь, с самой доброй тревогой выразили свое беспокойство по поводу моего долгого отсутствия и проводили меня в мои покои, где мистер — ждал с немалой долей нетерпения; но я обнаружил, что о моем приключении с отшельником не было сказано ни слова; так что, я полагаю, он строго хранил свой обет до того дня, когда картезианцам разрешено говорить, что случилось уже после моего отъезда.

Мы едва успели поужинать, как ворота монастыря были закрыты, обстоятельство, которое немало меня расстроило, так как полная луна светила сквозь окна, а звезды, сверкающие над сосновыми лесами, приглашали меня снова покинуть свои покои и полностью отдаться зрелищу, которое они предлагали.

Коадъютор, заметив, что я часто пристально смотрю в окна, угадал мои желания и, позвав послушника, приказал ему открыть ворота и ждать у них до моего возвращения. Вскоре я воспользовался этим разрешением и, выбравшись из дворов и монастырских клуатров, погруженных в мертвенную тишину, поднялся на зеленый холм, который несколько древних сосен сильно отмечали своими тенями: там, прислонившись к одному из их стволов, я поднял глаза к грозному барьеру окружающих гор, обнаруженному дрожащим серебряным светом луны, стреляющим прямо в леса, окаймлявшие их склоны.

Лужайки, обширные леса, крутые спуски, обрывы, потоки — все лежало внизу, смягченное бледной голубоватой дымкой, которая в некоторой степени облегчала суровый вид скалистых мысов наверху, окутанных темными тенями. Небо было глубочайшего лазурного цвета; бесчисленные звезды выделялись с необычайной ясностью с этой высоты, многие из которых мерцали за елями, окаймлявшими мысы. Белые, серые и темноватые облака маршировали к луне, которая светила прямо на ряд утесов, возвышающихся далеко над остальными. Хриплый ропот потока, бросающегося из далеких пустынь в мрачные долины, смешивался с порывом ветра, дувшим с гор. Он усиливался. Леса начали волноваться, черные облака поднялись с севера и, пролетая мимо, приблизились к луне, чей свет они вскоре погасили. Наступил момент темноты; порыв был холодным и меланхоличным; он пронесся по пустыне, а затем утих, испарения начали рассеиваться, и луна вернулась; величие сцены обновилось, и ее внушительная торжественность усилилась ее присутствием. В каждом ветре было вдохновение.

Я последовал какому-то импульсу, который погнал меня к вершине гор передо мной; и там, бросив взгляд на всю протяженность диких лесов и романтических обрывов, подумал о днях Святого Бруно. Я с жадностью созерцал каждую скалу, которая когда-то могла встретиться его глазам; пил из источника, из которого, как гласит предание, он имел обыкновение пить; и бежал к каждой сосне, чей иссохший вид свидетельствовал о глубокой древности, и под которой, возможно, святой отдыхал, когда был изнурен бдениями или охвачен священным духом своих установлений.

Была полночь: пробил монастырский колокол; ибо настал самый торжественный час молитвы. Я не могу и не хотел бы пытаться раскрыть вам в прозе и половины тех странных вещей, о которых я думал и которые, казалось, видел во время этой дикой прогулки. Однако я обязан ей поэтическим настроением, в котором я сочинил следующие строки, написанные сразу по возвращении в альбом отцов, во время самой тихой ночной стражи:

ОДА.

К молитве полночный колокол созвал каждого безмолвного обитателя из его кельи; настал час размышлять или молиться, или совершать таинственные обряды, бегущие дня: мои шаги некое шепчущее влияние привело вверх, к мрачной вершине той сосновой горы: полой и глубокой, дул порыв, и потоки низвергались в долины внизу. Наконец, достигнув утомительной высоты, быстро скрылась луна, и внезапно воцарилась тишина. Когда мой ищущий взгляд испуганно повернулся, мелькнула тень и пронеслась мимо; вскоре передо мной она встала во весь рост: святая фигура, бледная, в задумчивом настроении. Влажный ужас пронзил меня, пока он не заговорил, и слабые акценты нарушили очарованную тишину: «Долго, путник! прежде чем приблизиться к этому краю, скажи, не остановили ли твой слух странные шепоты? Это был мой призыв, чтобы пригласить тебя туда, где только друг Природы любит бродить. Века назад эту мрачную обитель я освятил для уединения и Бога: именно здесь, приведенный любовью к Мудрости, ее истиннейшее знание, Самопознание, я впервые искал; посвятил здесь свое мирское богатство, чтобы завоевать моим избранным сыновьям бессмертное здоровье. Среди этих темных лесов и крутых гор, среди диких ужасов той глубокой пустыни, среди зияющих пещер, водных лощин, среди длинных уединенных проходов и мирных келий, никакие пагубные страсти не отвлекают разум, преданный Природе, Тишине и Самой Себе. В этих тихих обителях, кому пребывать, мне, по назначению Небес, решать; но сюда я приглашаю не всех: некоторым не хватает воли прийти, а многим — зова; но все, заметьте хорошо мой прощальный голос! Ведомые ли случаем, необходимостью или выбором (Ах! бойтесь играть с нашим Гением), мудрые уроки здесь могут извлечь высокого значения. Знай! Тишина — кормилица Истины; знай! Воздержанность надолго замедляет полет Юности; учись здесь, как покаяние и молитва готовят падший род человеческий к более счастливым мирам; учись кроткому поведению, лишенному притворства, и неси среди мира сердце отшельника; закрепи, путник! глубоко это небесное учение: знай, Бруно приносит его и больше не вернется».

Мое воображение было слишком взбудоражено, а дух слишком активен, чтобы позволить мне хоть какой-то отдых в течение некоторого времени, и я не успел успокоиться сном, как был внезапно разбужен яростным порывом, который распахнул мое окно и впустил рев бури, ибо ночь была неспокойной. В промежутках между штормом, в те моменты, когда ветры, казалось, затихали, слабые звуки хора проникали в мои уши; но в следующее мгновение поглощались удвоенной яростью порыва, который еще усиливался ревом вод.

Я вскочил с постели, закрыл окно и успокоился, как мог; но как только солнечные лучи проникли в мое окно, я встал и, с радостью покинув свою келью, поспешил к тому же холму, где стоял накануне вечером. Шторм рассеялся, и чистый утренний воздух был восхитительно освежающим; каждое дерево, каждый куст блестели от росы. Нежный ветер веял над лесами и волновал ели на утесах, которые, свободные от облаков, отчетливо поднимались в чистое синее небо. Я отошел от холма в долину между лесными кручами и монастырскими башнями и прошел мимо различных построек, предназначенных для производства предметов, необходимых отцам; ибо внутри этого ограждения не носится и не используется ничего, что приходит из мирского мира.

Пересекая луга и череду маленьких лощин, где я так недавно заблудился, я подошел к мосту, перекинутому через поток, который перешел; и здесь последовал по небольшой тропинке, которая привела меня к возвышенности, покрытой свисающим буковым лесом, опущенным до самой земли, откуда я посмотрел вниз на узкий проход в сторону Гренобля. Заметив дым, поднимающийся из рощ, которые кивали над возвышенностью, я взобрался на скалистый крутой склон и, пробившись сквозь заросли кустарника, вышел на гладкую, наклонную лужайку, обрамленную лесными обрывами; на одном конце которой я обнаружил хижину, чей дым привел меня в это уединенное место; а на другом — многочисленную группу скота, лежащую в тени нескольких буков, в то время как несколько монахов с длинными бородами и в русых одеждах были заняты их доением.

Роскошная листва лесов, цепляющаяся за кручи, окаймлявшие лужайку; ее веселая, солнечная экспозиция; группы гладких, пятнистых коров и странное занятие монахов, так мало согласующееся с их почтенными бородами, создавали живописное и, безусловно, очень своеобразное зрелище. Я, привыкший видеть «весело поющих доярок», легко порхающих со своими ведрами, был немало удивлен тем безмолвным достоинством, с которым эти фигуры перемещали свои треножники от коровы к корове; и было любопытно видеть, с какой ловкостью они выполняли свои функции, управляясь со своими длинными бородами с легкостью и чистотой, одинаково достойными восхищения.

Я некоторое время наблюдал за всеми их движениями, скрытый деревьями, прежде чем показаться; но как только я появился на лужайке, один из монахов оставил свой треножник, очень методично поставил ведро и, подойдя ко мне с открытым, улыбающимся лицом, предложил мне подкрепиться хлебом и молоком. Второй, наблюдая за происходящим, решил не уступать в гостеприимстве и, тоже оставив свое ведро, поспешил в лес, откуда через несколько минут вернулся с земляникой, очень аккуратно завернутой в свежие листья. Эти гостеприимные, доящие отцы затем пригласили меня в хижину, куда я отказался идти, так как предпочел тень буков; поэтому, бросившись на сухую ароматную траву, я наслаждался пасторальным характером сцены с величайшим удовольствием.

Ни одно облако не омрачало небес; все вокруг улыбалось; бесчисленные яркие мухи сверкали в солнечных лучах, игравших в чистом источнике у хижины; я с удовольствием наблюдал за знойным сиянием далеких утесов и лесов, лениво расположившись в тени, слушая летнее гудение; час проходил за часом, незаметно улетая, во время моего отдыха в этой самой восхитительной из долин. Весь скот уже скрылся в глубине леса и пил из ручьев, которые текут вдоль их теней, прежде чем я смог заставить себя покинуть дерн и буковые деревья. Никогда я не перестану сожалеть о мирных моментах, которые я провел в Валомбре, так как никогда, возможно, даже если бы я вернулся туда, столько обстоятельств не соединится, чтобы сделать его приятным.

Когда я неохотно вернулся в монастырь, единственной темой, на которую я мог говорить, были прелести Валомбре; но, несмотря на безразличие, с которым я теперь относился к видам, окружавшим монастырь, я не мог пренебречь предложением, сделанным одним из монахов, проводить меня на вершину самого высокого пика в пустыне.

Довольно поздно после обеда я отправился со своим проводником и, следуя за его шагами через множество сосновых лесов и диких проемов между ними, усыпанных обломками, прибыл к часовне, построенной на покрытой мхом скале и посвященной Святому Бруно.

Еще раз напившись из источника, который бьет из скалы, на которой воздвигнуто это сооружение, я двинулся вперед, не сводя глаз с высокой зеленой горы, откуда поднимается огромный утес, устремляющийся вверх на удивительную высоту; и который (благодаря отражению солнца в прозрачном тумане, парящем вокруг него) был окрашен в бледный призрачный свет. Этот объект был целью, к которой я стремился; и, удвоив свою активность, я пробирался по грубым выступам скал и раскрошенным обломкам горы, перемежающимся елями, пока не дошел до зеленых круч, которые я осматривал издалека.

На них я взобрался с некоторым трудом и, оставив позади несколько разбросанных буков в полном лиственном убранстве, вскоре попрощался с летом и вошел в края весны; ибо, когда я приблизился к той части горы, что ближе к вершине, деревья, которые я нашел там укоренившимися в расщелинах, только начинали распускать свои листья, и каждое пятнышко зеленой травы было покрыто первоцветами и фиалками.

После того как я немного отдохнул, мой проводник приготовился карабкаться среди скал, и я последовал за ним с такой живостью, на какую был способен, пока, ухватившись за ствол иссохшей сосны, мы не вскочили на небольшое ровное пространство, где я сел и увидел далеко под собой огромную пустыню и унылые уединенные места, среди которых виднелись, редко разбросанные, зеленые луга и свисающие лужайки. Глаз затем, оглядывая барьер гор, блуждал по огромным пространствам далеких стран; равнинам, где расположен Лион; лесам и озерам Савойи; среди которых озеро Бурже было достаточно близко, чтобы обнаружить свои красоты, все сияющие в теплом мареве заходящего солнца.

Мое положение было слишком головокружительным, чтобы позволить долгий осмотр; поэтому, отведя глаза от ужасающего обрыва, я с радостью увидел отверстие в скалах, через которое мы прошли в маленькую неправильную лощину с самой гладкой зеленой травой, закрытую с одной стороны великим пиком, а с других — грядой острых вершин, которые венчают ряд белых утесов, которыми я так восхищался накануне вечером, когда они были освещены луной.

Своеобразное положение этого романтического места приглашало меня оставаться в нем до тех пор, пока солнце не собиралось опуститься за горизонт: в течение этого времени я посетил каждую маленькую пещеру, вырытую в грядах скал, и собрал большие веточки волчеягодника и рододендрона в полном цвету, которые, наряду с удивительным разнообразием других растений, устилали эту прекрасную лощину. Роскошная растительность,

«Что на зеленом дерне впитывала медовые ливни, И пурпуром покрывала всю землю весенними цветами».

Мой проводник, заметив, что я готов подняться еще выше, сказал мне, что это будет напрасно, так как пласты снега, которые вечно лежат в некоторых расщелинах горы, обязательно помешают моему продвижению; но, обнаружив, что я очень не хочу отказываться от предприятия, он показал мне несколько зарубок на пике, по которым мы могли бы подняться, хотя и не без опасности. Эта перспектива несколько охладила мою отвагу, и поднявшийся ветер погнал несколько густых облаков вокруг основания пика, которые, увеличиваясь с каждой минутой, вскоре скрыли зеленую гору и весь лес от наших глаз. Море испарений вскоре заволновалось под моими ногами, и молния начала сверкать из темного сердитого облака, которое нависло над долинами и заливало их штормами, в то время как я безопасно стоял под чистым простором эфира.

Но час не позволял мне долго оставаться на этой гордой станции; поэтому, спускаясь, я вскоре был вынужден пройти сквозь испарения и, осторожно следуя за своим проводником (ибо неверный шаг мог стать причиной моей гибели), петлял среди склонов, пока мы не оставили пик позади, и как раз когда мы достигли зеленой горы, которая была увлажнена недавним штормом, облака рассеялись, и вечер вернул свою безмятежность.

Оставив часовню Святого Бруно справа, мы вошли в леса и вскоре вышли из них на большое пастбище под грандиозным амфитеатром гор, имея перед собой пологий подъем, за которым показались аккуратные синие крыши и сверкающие шпили монастыря, куда мы прибыли, когда луна начинала принимать свою власть.

Мне не нужно говорить, что я хорошо отдохнул после интересных усталостей дня. На следующее утро, рано, я покинул своих добрых хозяев с большим сожалением. Коадъютор и два других отца проводили меня до внешних ворот и там, внутри священного круга пустыни, преподали мне свое благословение.

Оно действительно, казалось, исходило от их сердец, и они не хотели оставлять меня, пока я не отошел на сто шагов от монастыря; а затем, возложив руки на грудь, заявили, что если я когда-нибудь преисполнюсь отвращением к миру, то здесь есть убежище.

Я был в меланхоличном настроении, когда прослеживал назад все изгибы своей дороги, и когда обнаружил себя за последними воротами, снова посреди широкого мира, оно усилилось.

Мы вернулись в Ле-Эшель; оттуда в Шамбери и, вместо того чтобы ехать через Экс, проехали мимо Анси; но ничто на всем маршруте не занимало моего внимания, и у меня не было никаких приятных ощущений, пока я не увидел зеркальное озеро Женева и его прекрасные окрестности.

Я радовался тогда, потому что знал об уединении на его берегах, где мог сидеть и думать о Валомбре.

СНОСКИ.

[110] Холмы в окрестностях Куанг-Тонга.

[127] Перии, обитатели Джиннистана, живут ароматами и т. д., и т. д. См. «Диссертации» Ричардсона.

[133] Тисба, любимая борзая, растерзанная бешеной собакой.

[140] См. описание Гранд-Шартрёз.

[156] Поведение императора после смерти его матери, кажется, быстро исполняет это предсказание.

[170a] Разумно предполагается, что море раньше омывало стены Падуи.

[170b] Т. Ливий, кн. I, гл. I.

[170c] Кн. V, гл. IV, стр. 5.

[171] Называется роскани на венецианском диалекте и превращается в пепел для стекольной мануфактуры на Мурано.

[182] Племянник Бертони, достойный своего дяди.

[214] Упоминается Данте в его «Чистилище».

[240] «Записки о жизни Петрарки», том I, стр. 439.

[284] Ангелы часто изображаются в легендарных сказаниях верхом на лунных лучах.

back

back

back

back

back

back

back

back

back