Формат 16mo, по 3 шилл. 6 пенсов за экземпляр. Переплет в бумажные доски с пергаментным корешком.

КАРМАННАЯ БИБЛИОТЕКА АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Под редакцией ДЖОРДЖА СЭЙНТСБЕРИ

Собрание, выходящее в отдельных томах, состоящее отчасти из отрывков длинных книг, отчасти из коротких произведений одного автора, на одну тему или одного жанра.

Том I. — Рассказы о таинственном. II. — Политическая поэзия. III. — Малые романы Дефо. IV. — Политические памфлеты. V. — Лирика XVII века. VI. — Елизаветинские и якобитские памфлеты.

ЛОНДОН: PERCIVAL & CO.

ЕЛИЗАВЕТИНСКИЕ И ЯКОБИТСКИЕ ПАМФЛЕТЫ ПОД РЕДАКЦИЕЙ ДЖОРДЖА СЭЙНТСБЕРИ ЛОНДОН PERCIVAL AND CO. 1892

CONTENTS

  PAGE
 Introductionvii
I.Thomas Lodge.
 Reply to Gosson1
II.John Lyly (?)
 Pap with a Hatchet43
III.Nicholas Breton.
 A Pretty and Witty Discourse84
IV.Robert Greene.
 Groat's Worth of Wit115
V.Gabriel Harvey.
 Precursor to Pierce's Supererogation164
VI.Thomas Nash.
 Prognostication185
VII.Thomas Dekker.
 The Gull's Hornbook209
 Notes277

ВВЕДЕНИЕ

Я могу представить себе читателей, не обязательно легкомысленных, которые не ждут особого удовольствия от тома, посвященного образцам елизаветинских и якобитских памфлетов. Задача задуманного мною тома — убедить их в том, что они ошибаются. Но даже до прочтения этого тома, я полагаю, можно обосновать его право на существование. Оригиналы этих памфлетов, за исключением немногих, ставших известными в связи с вопросами шекспироведения, до недавнего времени были почти неизвестны никому, кроме немногих ученых и антикваров, и по большей части остаются недоступными, если не считать оригинальных изданий, которые скупаются коллекционерами за огромные деньги, или ограниченных и часто выпускаемых частным образом современных репринтов. Тем не менее, их ценность весьма велика. Памфлет конца XVI — начала XVII века соответствовал современному периодическому изданию гораздо больше, чем чему-либо другому, если не считать, пожалуй, современной газеты. Он включал в себя художественную прозу, очерки нравов, путевые заметки, литературную критику, личные полемики, теологию — словом, всю ту мешанину, что составляет неполитические колонки наших журналов. Во многих случаях они были написаны людьми гораздо более талантливыми, чем среднестатистический журналист наших дней. В одном примечательном случае — так называемой полемике Мартина Марпрелата — памфлет занимает почти уникальное положение, сравнимое лишь с не совсем похожими группами литературы, которые включали в себя и выросли вокруг «Писем к провинциалу» Паскаля и «Трактатов для нашего времени». Прежде всего, он обладает преимуществом исключительного разнообразия тем и дает возможность сделать огромное количество живых выдержек, безусловно верных нравам того времени и показывающих эти нравы в манере, которую нелегко превзойти по свежести, контрастности цвета и резкости очертаний.

Памфлет был одним из самых непосредственных и необходимых порождений печатного станка. До этого изобретения он был едва ли возможен, а после него должно было пройти немало времени, прежде чем сочетание образования читателя, владения механическими средствами распространителя и изменившихся политических условий позволило газете вытеснить его. Что касается производства, то памфлет, как только становятся доступны частные типографии, дает мало поводов для беспокойства или для вмешательства твердой руки власти. Он может появиться лишь однажды, после чего набор рассыпается, оборудование убирается, а напечатанные экземпляры отправляются в путь, чтобы выполнить свою задачу. Газета должна иметь более или менее постоянную штаб-квартиру, определенных руководителей, по меньшей мере, регулярное место и время выхода, где ее можно ждать и где ее можно схватить. Преимущества, предлагаемые памфлетом, хорошо иллюстрируются тем фактом, что при активном, умном и почти деспотическом правлении Елизаветы, хотя трактаты Мартина Марпрелата вызывали яростную ненависть не только светских властей, но и могущественной и вездесущей церковной корпорации, типографии были обнаружены и захвачены лишь однажды (в Ньютон-Лейн в Ланкашире). В менее опасных делах памфлет, если и не давал такой защиты, то и «обязывал» к меньшему. Его стоимость была невелика; автор никоим образом не был обязан продолжать его чем-то еще. На его создание уходило немного времени; прибыль, если она была, приходила быстро; его можно было распродать до того, как пираты успевали его перехватить; он не пугал необразованных людей объемом и претенциозностью. С другой стороны, конечно, у него были свои недостатки. По своей природе, и во многих отношениях, он был эфемерным. Шансы были скорее против его сохранения, чем за; ибо даже в наши дни, когда у большинства людей есть библиотека или кабинет, сам исследователь с зубовным скрежетом признает, что вещи, опубликованные в форме памфлета, имеют свойство «уходить под воду», просто исчезать, и он не может сказать, как и куда. Отсюда к реальному и внутреннему интересу к памфлету добавился случайный и искусственный интерес редкости. Едва ли будет парадоксом сказать, что одним из лучших шансов на выживание для такой вещи был факт ее запрета и сожжения палачом. Тогда появлялась причина беречь ее, вместо того чтобы позволить ей пойти на чистку сапог, растопку печей или обертку фунтов масла.

Памфлеты елизаветинской эпохи были почти так же часто в стихах, как и в прозе, поскольку большая привлекательность стихов для ранней и неискушенной аудитории еще не угасла. Действительно, гораздо позже периода, охватываемого этим томом, продолжали писать в стихах вещи, которые были просто памфлетами, и давали нам как материю вечности, вроде «Авессалома и Ахитофела» или «Religio Laici», так и грубо сбитую рифмованную чепуху, вроде «Чистокровного англичанина» и «Jure Divino» Дефо. Елизаветинский стихотворный памфлет, который в значительной степени писали Томас Черчьярд, Николас Бретон, Джон Дэвис, Сэмюэл Роулендс и другие, является курьезом, но, как правило, не более того; и я не намерен приводить здесь какие-либо его примеры. Также, поскольку пространство, которым я располагаю, слишком ограничено, я не счел нужным привлекать для этого тома разнообразные памфлеты того времени. Примеры будут взяты из того, что можно назвать великими памфлетистами-одиночками или памфлетными сборниками — то есть Лоджа, Грина, Нэша, Харви, «Мартина Марпрелата» и анти-Мартинистов, Бретона и Деккера. Некоторые подробности о каждом из выбранных авторов или групп могут быть уместно приведены в этом введении.

Ни один второстепенный елизаветинский автор не известен лучше, чем Роберт Грин, отчасти из-за того, что он соприкасается с Шекспиром, а отчасти из-за того, что его короткая и дурно прожитая жизнь была жизнью типичного богемца, что интересует тех, кто любит сплетни о литераторах. Он родился в 1560 году в Норидже, получил образование в Клэр-холле в Кембридже (впоследствии также был принят в Оксфорд), путешествовал по континенту, женился, очень плохо обращался с женой, возможно, был и церковнослужителем, и студентом-медиком, жил безрассудно в Лондоне как драматург и памфлетист и умер в возрасте тридцати двух лет либо propter, либо просто post чрезмерное потребление маринованной сельди и рейнского вина. Его пьесы, хотя и полны дошекспировской грубости и неумелого мастерства, имеют много изящных штрихов; песни, которые он разбросал как по своим пьесам, так и по своим стихам, часто очаровательны; его памфлеты, которых, несмотря на краткость его жизни, очень много, возможно, в целом стоят выше памфлетов любого другого елизаветинского писателя по совокупности объема, разнообразия и достоинств. Они были созданы в течение примерно десяти лет (1583–1592). Те, что достоверно известны как его или предположительно приписываются ему, насчитывают около тридцати и почти не поддаются классификации. Некоторые из них приближаются к тому странному типу романа, состоящему из минимума сюжета, максимума морализаторства и, если можно так выразиться, plusquam-максимума вычурного стиля, пример которого был задан в «Эвфуэсе» Лили. Немало из них — личные воспоминания; насколько они намеренно пропитаны преувеличенным исповеданием раскаяния, чтобы поразить читателей с обеих сторон, сказать очень трудно. Отдельный и очень интересный цикл посвящен методам елизаветинского «мошенника», «капитана Грача» (хотя обычно более низкого ранга) того времени. Другие — чистое книгоиздательство, как мы бы назвали это сейчас, на темы, которые по политическим или иным причинам оказались в центре внимания публики в тот момент. Грин, безусловно, один из самых типичных представителей своего круга.

Вместе с ним и рядом с ним можно поставить Томаса Лоджа, который был его современником и некоторое время его товарищем, но который, в отличие от Грина, остепенился как врач-католик и, пережив злополучного «Роберто» более чем на тридцать лет, умер лишь в последний год правления Якова. Лодж, возможно, обладал более высокими способностями, чем Грин, за исключением драмы. Один из его памфлетов, «Розалинда», или «Золотое наследие Эвфуэса», дал Шекспиру, как теперь знает большинство людей, сюжет «Как вам это понравится» и по этой причине не раз переиздавался. Он также обладал способностью, в которой Грин не проявляет ни малейшего следа, — способностью быть искусным литературным критиком; и дважды, в ответ Госсону и Кэмпиону, он принял правильную сторону против некоторых литературных ересей, которые оживляли то активное и плодотворное время. Он был определенно лучшим в эвфуистическом романе, но также с немалым успехом практиковал памфлет социальной сатиры.

Нэш и Харви разделили с Грином удачу, хорошую или иную, быть представленными современным писателям раньше своих собратьев. Действительно, не совсем завидная слава Грина в такой же степени обязана ссорам этих двоих, как и его собственным работам. Габриэль Харви, старший, но гораздо менее способный из двоих, был членом Пембрук-колледжа в Кембридже, другом Сидни и Спенсера (чью «Королеву фей» он немилосердно высмеивал, предпочитая любопытную фантазию классических метров, которую долгое время поддерживала «Ареопаг» или сидниевская клика), и человеком подлинной учености. Но его олицетворение худших черт университетского педанта и беспощадное разоблачение их в его полемике с Томасом Нэшем (младшим кембриджским человеком и обладателем самого острого и беспринципного пера своего времени) навлекли на него такие суровые слова от большинства историков литературы, что один или два благотворительных или парадоксальных ума были искушены вступиться за него. До такой степени я дойти не могу. Почему Харви и Нэш ссорились, никто точно не знает; но ссора, памфлетные результаты которой составляют большую часть работы Харви, играет лишь небольшую роль в работе Нэша. Сама ссора имела, или, кажется, имела, какое-то отношение к странному делу Марпрелата, которое будет рассмотрено позже, и Нэш, по крайней мере с большой вероятностью, считается автором некоторых главных номеров той полемики на анти-мартинистской стороне. Но он написал немало других памфлетных материалов, никогда не пытаясь создать эвфуистический роман, в котором упражнялись его друзья Грин и Лодж, но создавая рассуждения о привидениях в предвосхищение Дефо, благочестивые трактаты, выражающие или делающие вид, что выражают его раскаяние за злую жизнь, рекламные тексты (хотя это скорее недоброе слово), такие как его «Великопостная снедь», восхваляющая сельдь, которая была основным товаром его родного побережья, и любопытную книгу под названием «Неудачливый странник», посвященную гран-туру и содержащую, среди прочего, известный роман (ибо романом это, по-видимому, является) о поэте Суррее и его Джеральдине. Где Нэш стоит выдающимся среди писателей того времени, так это в своей способности к шумной и бурлескной брани, которая в его знаменитом памфлете на Харви «С вами в Саффрон-Уолден» (место рождения Харви) проявилась в манере, которую нелегко найти где-либо еще в английском языке.

Очень трудно в очень сжатом виде дать отчет о деле Мартина Марпрелата, однако без такого отчета отрывки из него должны быть едва ли понятны. Оно началось около 1588 года, главным образом из-за действий некоего преподобного Николаса Юдалла, пуританского богослова, который вмешался в полемику между епископальной и пресвитерианской партиями в Церкви и обострил ее использованием языка столь яростного, что он сам был заключен в тюрьму, а типографский станок его печатника захвачен. Этот печатник, Уолдегрейв, разъяренный этим, предоставил свое искусство членам пуританской секты, еще более яростным, чем Юдалл (их точная личность является предметом споров), и ими был открыт огонь памфлетов, первыми из которых были «Послание» и «Эпитома». В первую очередь, декан Солсбери Бриджес и епископ Винчестерский Купер, а затем другие сановники были атакованы с подлинной энергией и способностями, но с самым беспринципным пристрастием и на диалекте, который по экстравагантности бранного языка не был превзойден в пылу более ранних полемик Реформации и едва ли был приближен с тех пор. Сторонники Церкви были вполне готовы к случаю; и был возвращен ответный огонь памфлетов, некоторые из которых с большой вероятностью приписываются Нэшу, а другие, не с меньшей, оксфордскому драматургу и эвфуисту Лили. Пыл полемики длился главным образом в течение трех лет — 1588, 1589 и 1590; но можно сказать, в самом широком смысле, что она длилась почти семь — с 1586 по 1593 год, когда Пенри и Барроу, предполагаемые вожди мартинистов, были казнены. О стиле этой странной полемики отрывок, я надеюсь, даст достаточное представление. Что касается ее сути, трудно быть более точным, чем это: целью мартинистских памфлетистов было очернить епископат с помощью любого возможного описания личных оскорблений, применяемых к держателям и защитникам епископской должности, и что целью их противников того же класса (ибо люди вроде Купера и Бриджеса, а тем более Уитгифта и Хукера, стоят в совершенно иной категории) было не столько защитить эту должность, сколько с удвоенной силой бросить обратно оскорбления на «Мартина», как шло родовое имя, и на его известные или предполагаемые воплощения и сторонников.

Может быть мало контрастов больших, чем между этой яростной площадной бранью, как это слишком часто бывает, и мягкой посредственностью Николаса Бретона. Его претензия на место здесь (даже если его достоинства оцениваются гораздо ниже, чем некоторые их оценивали) заключается в том, что он является главным писателем такого рода, который и в стихах, и в прозе является памфлетистом в чистом виде. Вы не можете (по крайней мере, я не могу) назвать Бретона поэтом, но он написал огромное количество стихов, и в прозе он памфлетировал с такой плодовитостью и настойчивостью почти полвека, что ясно, что на этом можно было заработать деньги.

Последний из наших главных авторов-одиночек — Томас Деккер, человек гораздо более значительный, чем Бретон, хотя и не столь великий в прозе, как в стихах. Он был несколько позже даже в своем начале, чем другие писатели, которых я отметил; и хотя его проза не имеет формальных достоинств или очарования его изысканных песен и его удивительного романтического характера в драме, она очень интересна по содержанию. Он перефразирует («Банкет холостяка», «Рог простака») с замечательной свободой и мастерством; он ведет хронику чумных лет; он берет намек у Грина и расширяет и варьирует сатирическое изложение лондонских трюков того автора в длинной и чрезвычайно яркой серии памфлетов, таких как «Лондонский сторож», «Семь смертных грехов Лондона», «Фонарь и свечной свет», «Новости из ада» и полдюжины других. В них, хотя, конечно, следует сделать скидку на преувеличение газетчика при работе с такими темами, есть самая необычная и интересная картина низших и более свободных классов в Англии, по крайней мере в английской столице, в то время.

В этой маленькой книге, после одного или двух изменений плана, я окончательно решил давать только целые памфлеты — образец литературной критики от Лоджа, автобиографического романа от Грина, политико-религиозной полемики из серии Мартина Марпрелата, смешанного самовосхваления и пасквиля от Харви, бурлеска от Нэша, парафраза иностранного материала, адаптированного к английским условиям, от Деккера и того, что можно назвать халтурой для прессы, от Бретона. Аннотирование намеренно ограничено устранением некоторых из самых очевидных камней преткновения для текущего чтения. Полный комментарий к одному только «Рогу простака» заполнил бы еще один том, а цель этих книг — дать текст, а не комментарий.

I. — ТОМАС ЛОДЖ

(«Школа злословия» Стивена Госсона приобрела нечто вроде славы благодаря одному из ответов на нее — «Защите поэзии» Сидни. Эта интересная маленькая книга часто переиздавалась в последнее время, и некоторое знание о ней, и об атаке Госсона, которая ее вызвала, можно считать общим. Попытка Лоджа, сделанная в очень молодом возрасте, сделать то, что сделал Сидни, гораздо менее знакома даже студентам. Она была переиздана в 1853 году и снова в редком и дорогом частном издании Хантерианского клуба всех работ Лоджа; но автор вступительного эссе к этому изданию, мой друг г-н Госс, был несколько недобр (не могу сказать несправедлив) к ней. Это, действительно, не великая вещь; но как очень ранний пример литературной критики в форме памфлета, которому не хватило современного переиздания, предоставленного Уэббу, Паттенхему, Дэниелу и другим критикам того же времени, я подумал, что она могла бы найти здесь подходящее место.)

Ответ на «Школу злословия» Стивена Госсона в защиту поэзии, музыки и сценических представлений.

Протоген может узнать Апеллеса по его линии, даже если он его не видит, и мудрые люди могут судить по перу об авторитете писателя, даже если они его не знают. Рубин распознается по его бледно-красному цвету, и кто не слышал, что лев узнается по его когтям. Хотя хитрая ворона Эзопа никогда так искусно не наряжена, все же ее двуличность легко расшифровывается: и хотя люди никогда так совершенно не полируют свои сочинения чужими сентенциями, все же простая истина обнаружит тень их глупостей: и, раздавая каждое перо в теле настоящего господина, выставит голого притворщика в его собственном обличье, как зрелище глупости для всех тех, кто может правильно судить, что есть несовершенства.

Мне недавно попал в руки маленький (дай Бог, остроумный) памфлет, имеющий честное лицо, как будто это школа злословия, но, будучи мною обдуманно взвешен, я нахожу его отбросом несовершенств, писатель полон слов больше, чем суждения; материя, конечно, столь же нелепа, как и серьезна. Безусловно, его материнский ум совершил это чудо, дитя порицает своего отца, собака кусает своего хозяина за его лакомый кусочек. Но я вижу (с Сенекой), что обиду следует терпеть, так как он порицает, кто по обычаю перестал говорить хорошо; но я намерен быть кратким: и научить мастера тому, чего он не знает, отчасти чтобы он мог видеть свою собственную глупость, и отчасти чтобы я мог выполнить свое обещание, оба обязывают меня. Поэтому я хотел бы, чтобы добрый школьный учитель пересмотрел свои злословия снова со мной, так он увидит океан нечестий, которые начинаются в его первом принципе в порицании поэзии.

И сначала позвольте мне по-дружески рассмотреть с этим искателем вины, что ученые всегда ценили в поэзии. Сенека, хотя и стоик, хотел бы иметь поэтического сына, и среди древнейших Гомер ценился не меньше, чем Humanus deus. Что заставило Александра, молю вас, ценить его так высоко? Почему он отвел для его работ столь любопытный ларец? Неужели не было более подходящей подпорки для его подушки, чем простой памфлет? Во всех сокровищницах Дария не было ли драгоценности столь дорогой? Поистине, мне кажется, эти двое (один — отец философов, другой — вождь рыцарства) были оба обмануты, если все было так, как хотел бы Госсон, если поэты рисуют лишь пустяковые игрушки в стихах, их занятия стремились к глупости, и во всех своих усилиях они не делали ничего иного, как agendo nihil agere. Господи, как жалит его бедная мушка Вергилия, и как кусает его блоха Овидия, он не может вынести шутки, он поднял новую секту серьезных стоиков, которые не могут терпеть ничего, кроме своей собственной тени, и не признают ничего достойного, кроме того, что они сами задумывают. Разве вы никогда не читали (мой слишком остроумный друг), что под лицами зверей было расшифровано много злоупотреблений? Разве у вас нет разума взвесить, что все, что либо Вергилий писал о своей мушке, либо Овидий о своей блохе, было все скрыто, чтобы объявить злоупотребление? Но вы homo literatus, человек буквы, мало вкушающий учения, ваш головокружительный мозг заставил вас оставить свою бережливость, а ваши злоупотребления в Лондоне — некоторую часть вашей честности. Вы говорите, что поэты тонки, если так, вы научились этому пункту у них, вы можете хорошо толковать на пустяковый текст: но вы, возможно, пили из Леты, ваше грамматическое учение вышло из вашей головы, вы забываете свою Акциденцию, вы не помните, что под лицом Энея у Вергилия описана практика прилежного капитана, под тенью птиц, зверей и деревьев были расшифрованы глупости мира, вы не знаете, что творение обозначено в образе Прометея, падение гордыни в лице Нарцисса, это игрушки, потому что они вкушают мудрости, которой вам не хватает. Заметьте, что говорит Кампанус: Mira fabularum vanitas sed quæ si introspiciantur videri possunt non vanæ. Тщета сказок удивительна, но если мы обдуманно заглянем в них, они покажутся и докажут мудрость. Как удивительны содержательные стихи Катона! любопытные комедии Плавта! как храбро раскрывает Теренций наши несовершенства в своем «Евнухе»! как аккуратно расшифровывает он Дауса! как приятно рисует он Гнатона! которого, если бы мы искали в наши дни, я полагаю, он был бы недалеко от вашей особы. Но я вижу, вы хотели бы казаться тем, чем вы не являетесь, и, как говорит пословица, Nodum in Cirpo quærere. Поэты, говорите вы, используют цвета, чтобы скрыть свои неудобства, и остроумные сентенции, чтобы навести блеск на свое распутство, а вы — божественность, чтобы скрыть свое мошенничество.

Но скажи мне правду, Госсон, говоришь ли ты, как думаешь? Какие цвета находишь ты в поэте, которые нельзя допустить? Его речи несовершенны? Вкушают ли они невежества? Я думаю, если у тебя есть хоть какой-то стыд, ты не можешь не любить и не одобрять их. Их боги неприятны тебе? Сатурн в своем величии волнует тебя? Юнона со своими богатствами не нравится тебе? Минерва со своим оружием доставляет тебе дискомфорт? Аполлон со своей игрой на арфе вредит тебе? Ты можешь сказать, что ничего, кроме вреда, не причиняет тебе, потому что их нет, и я думаю так же, потому что ты их не знаешь. Ибо знай, что в лице Сатурна обозначены наши увядающие годы, в картине гневной Юноны расшифрованы наши привязанности, в лице Минервы обозначено наше понимание, как в отношении войны, так и политики. Когда они выдумывают, что Паллада была рождена из мозга Юпитера, их смысл не иной, как то, что вся мудрость (как говорят ученые) — свыше и исходит от отца Светов: в портрете Аполлона обозначено все знание. Так что, что бы они ни писали, это было с той целью, чтобы на пути удовольствия привлечь людей к мудрости: ибо видя, что мир в те дни был несовершенен, было необходимо, чтобы они, как хорошие врачи, так составляли свои зелья, чтобы они могли быть применимы к привередливым желудкам их немощных пациентов. Но наши студенты вашими стараниями потерпели кораблекрушение своих трудов, наши школьные учителя так согрешили, что по вашему суждению они должны subire pœnam capitis за преподавание поэзии, университет мало обязан вам, все их практики в преподавании легкомысленны. Ум совершил в вас то, что годы и учеба никогда не устояли в головах наших мудрейших докторов.

Неудивительно, что вы порицаете поэзию, когда не знаете, что она значит. Эразм сделает путь к знанию тем, что вы порицаете, и не последние отцы удостаивают в своих серьезных вопросах божественности вставлять поэтические сентенции.

Я думаю, если мы хорошо пересмотрим философов, мы найдем их суждения не наполовину совершенными. Поэты, говорите вы, терпят неудачу в своих баснях, философы — в самых секретах Природы. Хотя Платон мог желать изгнания поэтов из своего благого государства, что он мог сделать с разумом, все же мудрейшие не имели всего того же мнения, было бы лучше для него более тщательно исследовать, что такое душа, ибо его определение было очень легкомысленным, когда он хотел сделать ее ничем иным, как Substantiam intelectu predictam. Если вы говорите, что поэты трудились над ничем, скажите мне (я умоляю вас), какие чудеса совершили те ваши тупые доктора в своих рассуждениях de ente et non ente, в их определении без силы и с меньшим умом? Как потели они, бедные души, делая больше вещей, чем могло быть! Чтобы я мог использовать вашу собственную фразу, не тратили ли они одну свечу, ища другую? Демокрит, Эпикур с их учеником Метродором, как трудились они в нахождении большего количества миров, чем один? Ваш Платон посреди своей точности совершил ту абсурдность, которая никогда не может быть прочитана у поэтов, сделать земное создание носителем лица творца, а тленную субстанцию — непостижимым Богом: для определения главных причин всех вещей он сделал их ничем иным, как Идеей, которая, если ее сравнить с истиной, его сентенция будет вкушать Невежества. Но я говорю за поэтов, я отвечаю на ваше злоупотребление, поэтому я не буду опровергать или порицать ничего, но желаю вам с мудрым Платоном порицать ту вещь, в которой вы не грешите.

Сенека говорит, что изучение поэтов должно делать детей готовыми к пониманию мудрости, и что наши древние учили artes Eleutherias. i. liberales, потому что обученные дети инструментом знания со временем становились homines liberi. i. Философия. Может быть, при чтении поэзии с вами случилось то же, что с устрицей, ибо она в своем плавании не получает воздуха, а вы в своем чтении — меньше наставления. Сообщается, что овцы Эвбеи лишены своего ветра, а с другой стороны, что звери Наксоса имеют distentum fel. Люди надеются, что школяры должны иметь ум, воспитанный в Университете, но ваш милый я, вместе со скотом Эвбеи, с тех пор как вы покинули свой Колледж, потеряли свою ученость. Вы порицаете политику Максимина Тирия, и ту вещь, которую он написал, чтобы проявить смысл ученых поэтов, вы приписываете глупости. О святоголовый человек, почему Юнона не может напоминать воздух? почему не Александр — доблесть? почему не Улисс — политику? Вы хотите иметь все для своего зуба? Должны ли люди писать, чтобы вы могли знать их смысл, как будто ваш ум был призван выкручивать все вещи? Увы, простой Ир, побирайся у ворот знания некоторое время, ты не завоевал мастерства учения. Отучи себя к мудрости и используй свой талант в рвении, а не из зависти, не злоупотребляй своим знанием в порицании того, что несравненно: я должен был бы краснеть от игрока, чтобы стать завистливым проповедником, если бы у тебя было рвение проповедовать, если бы ради Сиона ты не мог удержать свой язык, твое истинное дело было бы достойно похвалы, твое восстание советовало бы мне почитать тебя. Жаль было бы, если бы поэзия была вытеснена, очень мало мы могли бы хотеть работ Бьюкенена, и утешения Боэция не могут быть изгнаны. Что заставило Эразма трудиться над трагедиями Еврипида? Пытался ли он, переписывая их с греческого на латынь, проявить грех нам или утвердить нас в добре? Трудись (я молю тебя) в памфлетах более достойных похвалы; ты не спас сенатора, поэтому не достоин лаврового венка, ты не (в опровержении поэзии) упрекнул злоупотребление, и поэтому не достоин похвалы.

Сенека говорит, что Magna vitæ pars elabitur male agentibus, maxima nihill agentibus, tota aliud agentibus, большая часть нашей жизни (сказал он) тратится либо на делание зла, либо на ничегонеделание, либо на то, что мы не должны, и я хотел бы, чтобы вы были освобождены от этого порицания. Послушайте еще немного, что можно сказать в пользу поэзии, ибо я должен быть краток. Вы сделали так много дела, что я не могу останавливаться на одной вещи слишком долго, чтобы не оставить другую нетронутой.

И во-первых, тогда как вы говорите, что Туллий в свои годы большего суждения презирал поэтов, послушайте (я молю вас), что он делает для них в своей речи pro Archia poeta. Но прежде чем вы услышите его, чтобы вы не потерпели неудачу в столкновении, я хотел бы, чтобы вы последовали совету трусливого ихневмона из Египта, который, когда она видит Аспида, своего врага, приближающегося, созывает своих товарищей, обмазываясь глиной против укуса и удара змеи, вооружитесь, созовите свои умы вместе: не нуждайтесь в своем оружии, чтобы ваше несовершенное суждение не было вознаграждено ушами Мидаса. Вам нужно сыграть ночную птицу сейчас, ибо та дневная Сова неправильно выучила свою роль, и для того-кто сейчас в наши дни он кричит дурак вам: что привело такую стаю удивляющихся птиц вокруг ваших ушей, как я боюсь, выболтает вас из вашего куста плюща. Мир стыдится видеть вас, или иначе вы боитесь показать себя.

Вы думали, что поэзия должна нуждаться в покровителе (я думаю), когда вы впервые опубликовали эту инвективу, но все же вы находите всех слишком многих даже preter expectationē, да, хотя она может говорить сама за себя, все же ее покровитель Туллий теперь расскажет ее сказку, Hæc studia, (говорит он) adolescentiam alunt, senectutem oblectant, secundas res ornant, adversis perfugium ac Solatium prebent, delectant domi, non impediunt foris, pernoctant nobiscum, peregri[n]antur rusticantur. Тогда будете ли вы порицать то, что все люди хвалят? Вы смотрите только на отбросы злоупотребления, не уважая ни важность дела, ни вес писателя.

Солон может притвориться сумасшедшим, чтобы помочь афинянам. Чосер в приятном настроении может упрекать грех неконтролируемо, и хотя он расточителен в букве, его смысл серьезен. Кто в Риме не оплакивал смерть Росция? И можете ли вы не извлечь удовольствия из сочинений вашего М. Клавдиана? Послушайте, что Целларий, ученый отец, приписал этому, acuit memoriam (говорит он), это приносит пользу памяти. Да, и Туллий приписывает это как похвалу Архиасу, что на любую тему он мог импровизировать стихами. Кому не нравится быстрота Овидия? Кто не недостойно мог хвастаться собой так: Quicquid conabar dicere versus erat. Кто тогда не удивляется поэзии? Кто не думает, что она исходит свыше? Что заставило хиосцев и колофонцев впасть в такую полемику? Почему ищут смирнцы вернуть у саламинцев похвалу Гомера? Все хотели бы, чтобы он был из их города, я надеюсь, не из-за вреда, а из-за его знания. Фемистокл желает познакомиться с теми, кто мог лучше всего расшифровать его похвалы. Даже сам Марий, хоть и жестокий, ценил стихи Плотина. Что заставило Африкана ценить Энния? Почему Александр воздал похвалу Ахиллу, но за похвалы, которые он нашел написанными о нем Гомером? Почему Помпей ценил так сильно Феофана Митиленского, или Брут так сильно сочинения Акция? Фульвий был таким великим сторонником поэзии, что после Этолийских войн он приписал Музам те трофеи, которые принадлежали Марсу. Во всем римском завоевании, слышали ли вы когда-нибудь об убитом поэте? нет, скорее императоры чтили их, украшали их благами и украшали их святилища жертвоприношением. Колледж Пиндара не подходит для добычи побежденного Александра, ни поэзия не боится меча преследователей. Что заставило Августина так сильно привязываться к небесной ярости? не глупость, ибо если я должен говорить, illud non ausim affirmare, его рвение было в устроении дома Божьего, а не в привязанном красноречии, он не писал, он не считал. Он не чтил, так сильно ту (знаменитую поэзию), которую мы хвалим, без причины, ибо если это правда, что Гораций сообщает в своей книге de arte poetica, все ответы Оракулов были в стихах. Среди точных евреев вы найдете поэтов, и для большего величия Сивилла будет пророчествовать в стихах. Хироальд может свидетельствовать со мной, что Давид был поэтом, и что его настроение было в подражании (как свидетельствует Св. Иероним) Горацию, Флакку и Пиндару, иногда его стих бежит в стопе Ямба, вскоре он прибегает к настроению Сапфи, и aliquando, semipede ingreditur. Спросите Иосифа, и он скажет вам, что Исайя, Иов и Соломон удостаивали поэтических практик, ибо (если Ориген и он не ошибаются) их стих был Гекзаметром и пентаметром. Спросите Кассиодора, он скажет, что все начало Поэзии произошло из Писания. Павлин, хотя и епископ Ноланский, все же удостаивает имени Поэта, и Амвросий, хотя он и патриарх в Медиолане, любит стихосложение. Беда не стыдится науки, которую не стыдящийся Госсон не любит. Прочитайте Лактанция, его доказательство — поэзией, и Павел удостаивает пересмотреть Эпименида; пусть Апостол проповедует в Афинах, он не пренебрегает авторитетом Арата. Это хорошая сентенция, хотя и не такая красивая, как содержательная, Poeta nascitur orator fit, как будто сказать, Поэзия приходит свыше от небесного престола славного Бога к отличному созданию человеку, оратор же только сделан упражнением. Ибо если мы хорошо исследуем, что случилось с Эннием среди римлян и Гесиодом среди его соотечественников греков, как они пришли к своему знанию, откуда они получили свою небесную ярость, первый скажет нам, что, спя на горе Парнас, он видел во сне, что получил душу Гомера в себя, после чего он стал Поэтом, следующий заверит вас, что это приходит не трудом, ни ночные бдения не приносят этого, но что мы должны иметь это оттуда, откуда он взял это, что (он говорит) из колодца Муз, который Кабелим называет Porū, глоток которого привел его к совершенству, так из пастуха он стал красноречивым поэтом.

Что ж, тогда вы видите, что это приходит не упражнением в сочинении пьес, ни вставкой украшений, но от природы и свыше: и я надеюсь, что Аристотель достаточно научил вас, что Natura nihil fecit frustra.

Персей был сделан поэтом divino furore percitus. И тогда как поэты, как говорят, призывали на помощь Муз, их смысл был не иной, как сообщает Иодок Бадий, но призывать небесное вдохновение свыше, чтобы направить их усилия. Также не было бы хорошо для вас ставить ни во что имя поэта, так как происхождение, откуда он приходит, столь небесно. Сивилла в своих ответах Энею против своей воли, как говорит нам поэт, была одержима этой яростью, взвесьте обдуманно только писание поэтов, и вы увидите, что когда их материя наиболее небесна, их стиль наиболее возвышен, странный знак удивительной эффективности того же самого.

Я сделал бы длинное рассуждение вам о 4 яростях Платона, но я оставляю их. Мне жаль приносить розгу вашего собственного изготовления, чтобы бить вас ею. Но мне кажется, пока вы слышите это, я вижу, как вы глотаете свою собственную слюну для мести, где (Бог знает) мое писание не вкушает зависти. В этом случае я мог бы пожелать вам быть совсем иначе от вашего врага. Если хотите, я стану вашим другом и посмотрю, какое зелье или рецепт я могу составить, подходящий для вашей диеты. И здесь я докажу себя практиком, прежде чем я очищу вас, вы примете подготовительное средство, чтобы освободить вашу тяжелую голову от тех грубых глупостей, которые вы задумали: но рецепт горький, поэтому я хотел бы, чтобы вы сначала прополоскали свой рот Сахаром настойчивости: ибо есть холодный кусок, который должен пройти вниз по вашему горлу, все же такой, который изменит ваш цвет лица совсем. Я хочу, чтобы вы поэтому попробовали сначала той холодной реки Фрик в Тракии, которая, как сообщает Аристотель, меняет черное на белое; или Скамандра, который делает серый желтым, то есть из завистливого человека — благомыслящего человека, порицающего из рвения то, в чем он согрешил по глупости, и так будучи подготовленным, ваше очищение будет работать легче, ваше понимание будет более совершенным, вы будете краснеть от своего злоупотребления и исправите себя силой аргумента. Так вы докажете чисто выздоровевшего пациента, а я — совершенного практика в составлении такого хорошего зелья. Это доведенное до конца, я с вами буду искать какое-нибудь злоупотребление в поэзии, которое я буду искать, чтобы опровергнуть разумом, сначала произнесенным не маленькой птицей, даже самим Аристотелем. Poetae (говорит он) multa mentiuntur, и чтобы поддержать его мнение, Катон вставляет свою цензуру.

Admiranda canunt sed non credenda poetæ. Это были бы болезненные пятна, если бы возражали правильно, и здесь вы можете сказать, что поток течет не так, но если это так, с вашего позволения, я вскоре приведу его в его правильное русло. Мой ответ будет не моим собственным, но ученый отец расскажет мою сказку, если вы хотите знать его настоящее имя, люди называют его Лактанций: который в своей книге de divinis institutionibus рассуждает так. Я полагаю (говорит он), поэты полны доверия, и все же необходимо для тех, кто хочет понять их, быть предупрежденными, что среди них не только имя, но и материя несет вид того, чем она не является: ибо если, говорит он, мы исследуем Писания буквально, ничто не покажется более ложным, и если мы взвесим слова поэтов, а не их смысл, наше учение в них будет очень скудным. Вы видите теперь суждение вашего Катона как не имеющее силы и что все ваши возражения, которые вы делаете против поэзии, не имеют ценности, все же чтобы вы не были совсем обескуражены, я помогу вам продвинуться немного дальше, мне жаль рассматривать слабость вашего дела, я поэтому сделаю ваш самый сильный довод более сильным и после того, как я построю его, разрушу его снова. Поэты, вы признаете, красноречивы, но вы упрекаете их в их распутстве, они пишут не о мудрости, вы можете сказать, их сказки легкомысленны, они оскверняют святые вещи, они не ищут ничего для совершенства наших душ. Их практика в других вещах меньшей силы: на это возражение я отвечаю не иначе, чем Гораций делает в своей книге de arte poetica, где он пишет так:

Silvestres homines sacer interpresque deorum

Sedibus, et victu fœdo deterruit orpheus.

Dictus ob hoc lenire Tigres rabidosque leones.

Dictus et Amphion Thebanæ condit[or] urbis

Saxa movere sono, testudinis et prece blanda

Ducere quo vellet. Fuit hoc sapientia quondam,

Publica privatis secernere sacra prophanis,

Concubitu prohibere vago, dare Iura maritis,

Oppida moliri, leges incidere ligno.

The holy spokesman of the Gods

With heave[n]ly Orpheus hight:

Did drive the savage men from wods,

And made them live aright.

And therefore is sayd the Tygers fierce,

And Lyons full of myght

To overcome: Amphion, he

Was sayd of Theabs the founder,

Who by his force of Lute dyd cause

The stones to part a sonder,

And by his speach did them derect

Where he would have them staye:

This wisedome this was it of olde

All strife for to allaye.

To give to every man his owne,

To make the Gods be knowne,

To drive each lecher from the bed

That never was his owne.

To teach the law of mariage,

The way to build a towne,

For to engrave these lawes in woods

This was these mens renowne.

Я не могу оставить без внимания Тиртея, который силой своего пера мог побуждать людей к защите своего отечества. Если вы спросите у оракула Аполлона, какой успех вас ожидает, он ответит: respondet bellicoso numine. Вот теперь вы видите мои ответы на ваши возражения, вы видите или можете ясно осознать, что поэты были первыми основателями городов, предписателями добрых законов, блюстителями религии, усмирителями нечестивцев, покровителями добропорядочных, изобретателями законов и, наконец, самой тропой к знанию и пониманию. Да, если верить Иерониму, он превратит изгнанников Платона в честных людей, а его пагубных поэтов — в добрых проповедников: ибо он причисляет Орфея, Мусея и Лина к христианам, поэтому Вергилий (в своей 6-й книге «Энеиды», где он учено описывает путешествие Энея в Элизий) заверяет нас, что среди тех, кто был там за рвение, проявленное к своему отечеству, были найдены Quinque pii vates et Phœbo digna loquti. Но я должен ответить на все возражения, я должен заполнить каждый уголок. Я должен вооружиться сейчас, ибо вот величайший удар, который я могу собрать из вашей книги, — это, право, «злоупотребления Овидия», в описании которых вы трудитесь весьма яростно, называя его распутником и в его лице порицая все стихи; но разве глупость одного человека должна уничтожить всеобщее благо? Какой дар, какое совершенное знание существовали среди профессоров, где не было бы плохого? Ангелы согрешили на небесах, Адам и Ева — в земном раю, среди святых апостолов — нечестивый Иуда. Я не утверждаю, что все поэты святы, но я утверждаю, что поэзия — это небесный дар, совершенный дар, большего удовольствия от которого я не знаю. И, конечно, если я могу высказать свое мнение, я думаю, что мы найдем лишь немногих поэтов, если точно взвесить, какими они должны быть: ваши московитские странники, ваши чудесные скифские чудовища, приведенные одним Эвром на одну сцену на кораблях из овечьих шкур, не докажут, что вы поэт, и ваша жизнь не подтвердит, что вы обладаете этим знанием: если бы вы мудро взвесили злоупотребление поэзией, если бы вы порицали глупые фантазии наших поэтов nomine non re, которые они выносят на сцену, я бы сам одобрил вас и признал ваш труд. Но я вижу теперь, что не все красные камни — рубины, и не каждый, у кого есть шрам на щеке, — Александр, не все хромые — Вулканы, и не все носатые — Цицероны, и не каждый профессор — поэт. Я питаю отвращение к тем поэтам, которые отдают бранью, и я вместе с ревнителями допущу изгнание таких безобразий. Поэзию порицают не за глупость, которая в ней есть, а за злоупотребление, которое многие плохие писатели ею прикрывают. Поверьте мне, магистраты могут принять совет (как я знаю, мудро могут) искоренить те нелепые рифмы, которые срываются с уст каждого негодяя. Отдающие бранью, те глупые баллады, которые допускаются, заставляют отвергать добрые и благочестивые упражнения поэтов. Мне не нравится нечестивый Нерон, который изгонит Лукана, но я одобряю ревностного правителя, который будет стремиться устранить злоупотребление поэзией. Мне не нравится гневный Август, который изгонит Овидия из зависти. Я люблю мудрого сенатора, который в своей мудрости исправит его и с советом сожжет его глупости: несчастны были бы мы, если бы, подобно бедному Скавру, мы нашли Тиберия, который предаст нас смерти за сочинение трагедии, но блаженны были бы мы, если бы нашли судью, который сурово исправлял бы злоупотребления трагедиями. Но я оставляю реформирование этого более мудрым, чем я сам, и возвращаюсь к Госсону, которого я желаю полностью убедить в этом деле, и поэтому я расскажу ему поучительную историю, которую Юстин пишет в похвалу поэзии.

Лакедемоняне, потеряв много людей в различных столкновениях с врагами, обратились к оракулам Аполлона, спрашивая, как они могут возместить свои потери; им было отвечено, что они могут победить, если смогут заполучить афинского правителя. Вследствие этого они отправили ораторов к афинянам, смиренно прося их назначить им одного из своих лучших полководцев. Афиняне, затаив на них старую злобу, послали им вместо soldado vechio — ученого муз; вместо достойного воина — бедного поэта; вместо отважного Фемистокла — глупого Тиртея, человека великого красноречия и исключительного ума, однако он был лишь хромым капитаном, более пригодным для кушетки, чем для поля боя. Лакедемоняне, доверяя оракулу, приняли чемпиона и, опасаясь правления чужеземца, сделали его своим гражданином. Как только это было сделано и он получил герцогство, он поднялся на театр и там весьма учено, желая им забыть свою глупость и думать о победе, побудил их своим красноречием, и они, ведя битву, выиграли поле. Вот теперь вы видите, что создание государств и их защита исходят от поэтов, как же вы смеете открывать рот против них? Как вы можете порицать хранителя отечества? Вы сравниваете Гомера с Метеком, поваров с поэтами, вы позорите себя своими непочтительными сравнениями, вы можете увидеть свои глупости, verbum sapienti sat: в то время как Гомер был древним поэтом, вы отвергаете его и считаетесь с теми, у кого меньше суждения. Страбон называет поэзию primam sapientiam. Цицерон в первой книге своих «Тускуланских бесед» приписывает изобретение философии поэтам. Боже, храни нас от Платона, который изгнал бы таких людей. Жаль было бы, если бы память об этих доблестных победителях была скрыта, которые погибли ради своих отечеств: жалким было бы наше состояние, если бы нам не хватало этих достойных томов поэзии. Могли бы ученые вынести потерю Гомера? Или наши юнцы — сочинения Мантуанца? Или вы — свои тома историй? Поверьте мне, если бы у вас не было ваших «Тайн природы» и ваших величественных историй, ваша книга едва ли была бы наполнена содержанием. Если поэтому вы хотите заниматься делами мудрости, исправьте злоупотребление, чтите науку, обновите свою школу, взывайте над Иерусалимом вместе с пророком о горе, которое он провозгласил, пожелайте учителю исправить свою жизнь, чтобы его слабый ученик оказался мудрее, взывайте против ненасытной жажды у богатых людей, скажите дому Иакова об их беззакониях, оплакивайте вместе с апостолом нехватку работников в виноградниках Господних, взывайте к тем немым псам, которые не хотят лаять, велите могущественным, чтобы они не подавляли бедных, и смирите гордое сердце нищих своими убеждениями. Прогремите вместе с пророком Михеем весть Господню и вместе с ним пожелайте судьям услышать вас, князьям Иакова — внять вам, а тем из дома Израилева — понять. Затем скажите им, что они питают отвращение к суду и предотвращают справедливость, что они судят за награды, и что их священники учат за плату, и что пророки их пророчествуют за деньги, и все же они говорят, что Господь с ними и что никакое зло не может их постичь, выдохните сладкие обещания добрым, проклятия — злым, скажите им, что за миром неизбежно должен последовать мир, и что Бог может воздвигнуть другого Сеннахирима, покажите им, что царство Соломона было лишь на время и что невзгоды приходят раньше, чем мы их замечаем. Это песни Сиона, это те упреки, которые вы должны добавить к злоупотреблениям; восстановите тело, ибо оно болит, его придатки легко будут исправлены, если это будет в порядке.

Но другие дела зовут меня, и я не должен останавливаться только на этом, у меня на руках более легкая задача, и та, которая, если я могу говорить по совести, лучше всего подходит моему нраву, ваше второе злоупотребление, Госсон, ваше второе злоупотребление; ваши порицания музыки, которую вы опрометчиво называете дудением: это то, что больше всего укусит вас, что является излишеством жизни, неприятно вашей особе, музыка не может стоять в вашем присутствии, тогда как все ученые философы всегда почитали ее. Гомер высоко хвалит ее, относя к похвалам богов, что Госсон считает глупостью; посмотрите на гармонию небес; разве они не держатся музыкой? Разве сферы не движутся? Primus motor управляет, разве они, inferiora corpora, не затронуты quadam sumpathia и согласием? Как мы можем измерить слабость пациента, если не по беспорядочному движению пульса? Разве человек не считается хуже, когда он больше всего не в ладу? Есть ли что-нибудь, что больше воздействует на чувства? Доставляет ли какое-либо удовольствие большее обострение нашего понимания? Могут ли чудеса, которые она совершила и которые вы сами признаете, больше не волновать вас? Хорошо подходит теперь то, что сказали ученые, musica requirit generosum animu[m], что, поскольку это далеко от вас, неудивительно, что вы не благоволите к этой профессии. О хамелеоне говорят, что она может менять себя на все цвета, кроме белого, а вы можете считаться со всем, кроме того, что имеет честность. Плутарх, ваш добрый учитель, может быть мне свидетелем, что цель, ради которой была музыка, докажет, что она достойна похвалы. О Господи, как заставляет она человека помнить о небесных вещах, удивляться делам творца. Красноречие может остановить меч солдата от убийства оратора, и разве не должна быть возвеличена музыка, которая не только спасает тело, но и является утешением для души? Давид радуется, поет и молится Господу под арфу, и кимвал не удален из его святилища, ангелы поют gloria in excelsis. Конечно, воображение в этот настоящий момент призывает меня к глубокому размышлению о моем Боге. Ищите чудеса там, где работает музыка, и где есть гармония, там следует increcible delectation. Недра земли уступают, где звучит инструмент, и Плутон не может удержать Прозерпину, если Орфей играет. Моря не поглотят Ариона, пока он поет, и он не погибнет, пока играет на арфе, скорбный настройщик, если умирающий музыкант может заставить чудовище моря скорбеть. Дельфин уважает небесную запись.

Вернитесь поэтому к себе и исправьте эту глупость, она слишком гнусна, чтобы быть допущенной, вы не можете ее поддерживать. Я очень надеялся, что вы во всем этом мудро допустили бы вещь и не отвергли бы ничего, кроме злоупотребления, но я вижу, что ваш ум в вашем писании состоял в том, чтобы написать что-то, чего вы не знаете, и подтвердить это, я не знаю как, так что вы сами высидели нам яйцо, но так, что оно благословило нас чудовищным цыпленком, как без головы, так и без хвоста, как отец, полный несовершенства и меньшего рвения. Что ж, заметьте еще немного, потерпите меня, хотя я и буду резок, моя любовь не меньше от того, что я узнал от Туллия, что Nulla remedia tam faciunt dolorem quam quæ sunt salutaria, чем острее лекарство, тем лучше оно лечит, чем больше вы видите свою глупость, тем скорее вы можете ее исправить. Разве звуки в музыке не щекочут и не радуют слух? Разве наши воинственные инструменты не побуждают людей к доблести? Вы признаете, что они волнуют нас, но все же они не радуют наши уши? Я прошу вас, откуда выросла эта точка философии? Это больше, чем когда-либо учил меня мой учитель, что вещь со звуком не должна радовать слух. Вероятно, вы полагаете, что люди — это чудовища без ушей, или иначе я думаю, вы скажете, что они слышат пятками, может быть, так; ибо действительно, когда мы наслаждаемся музыкой, это заставляет наше сердце подпрыгивать от радости, и это может быть, возможно, поднимаясь от пятки к высшим частям, это может двигать нас, хорошая политика, право, это было вашего собственного сочинения, ваша мать никогда не учила вас этому, но я не буду иметь дело с философией с вами, ибо это сбивает с толку ваши чувства, но я могу заверить вас в одной вещи, что этот принцип заставит мудрых не любить ваше изобретение, это была бы более подходящая шутка для вашей совы в вашей пьесе, чем украшение в вашей книге. Но так как вы писали о злоупотреблениях, мы можем позволить вам немного солгать, так что злоупотребление будет более явным. Господи, в какое красивое пальто вы одели свои концепции, вы изобилуете историями, но неуместными, они выдают ваше чтение, но не вашу мудрость, хотел бы Бог, чтобы они были хорошо применены. Но теперь я должен играть музыканта, никаких жуков теперь, кроме паванов и мер, дампов и фантазий, и здесь возникает большой вопрос, какую музыку использовал Гомер при лечении больных греков, это был не дамп, говорите вы, и так думаю я, ибо это не применимо к больным людям, ибо это отдает меланхолией. Я уверен, что это не была мера, ибо в те дни они не были такими хорошими танцорами, право, тогда что это было? Если вы потребуете от меня, если вы назовете мне инструмент, я скажу вам, что это была за музыка. Тем временем во имя богов давайте оба сомневаться, что это не часть нашего спасения — знать, что это было и как оно шло. Когда я буду говорить с Гомером в следующий раз, вы узнаете его ответ.

Но вы не можете довольствоваться тем, что ошибаетесь, вы должны еще и поддерживать это. Пифагор, говорите вы, не допускает, что музыка различается ушами, но он желает, чтобы мы поднялись к небу и заметили эту гармонию. Конечно, это лишь мнение одного доктора (хотя я не против него), но, говоря по совести, мне кажется, что музыка больше всего радует меня, когда я ее слышу, ибо иначе кошачий концерт, если бы не гармония, больше радовал бы мои глаза, чем мелодичные голоса людей. Но эти вещи — не главные пункты, в которые вы целитесь, есть что-то еще, что застряло у вас в желудке, дай Бог, чтобы это не повредило вам, от танца вы бежите к дудке, от 7 к 3, что, если бы я добавил, я верю, что мог бы вырвать еще десяток неудобств из вашей книги. Наши приятные консорт-группы сильно беспокоят вас, и потому что вам это не нравится, они предосудительны, я слышал, что хорошо твердо стоять на ногах, когда мы путешествуем по неизвестным странам, ибо когда мы заходим выше шнурков наших ботинок, Апеллес будет порицать нас как сапожников, если бы вы были отцом в музыке и могли бы судить о мелодиях, я бы, возможно, оценил ваше мнение немного, где сейчас я питаю отвращение к нему, если бы вы были профессором этой практики, я бы быстро убедил вас, что добавление струн к нашему инструменту делает звук более гармоничным, и что смесь музыки создает лучшее согласие. Но проповедовать неумелым — это убеждать грубых зверей, я не буду долго останавливаться на этом пункте, хотя достоинство его требует тома, но как ученые люди ценили этот небесный дар, если вы пожелаете прочитать, вы увидите. Сократ в своей старости не погнушается учиться науке музыки среди детей, он может вынести и их исправления, так много ценил он то, что вы презираете, так полезным считал он то, что вы не любите. Солон будет ценить знание пения так высоко, что скорее забудет умереть, чем петь. Пифагор любит это так сильно, что поместит это в Греции, а Аристоксен скажет, что душа — это музыка. Платон (в своей книге de legibus) утвердит, что она не может быть обработана без всех наук, лакедемоняне и критяне были побуждены к войне стопой анапеста, а Тимофей с тем же самым подстрекал царя Александра к битве, да, если Боэций не ошибается, один тавромитанец (этим фригийским звуком) поспешил сжечь дом, где была спрятана блудница.

Так мало терпит эта небесная гармония нашу человеческую грязь, что она творит чудеса, как вы можете заметить наиболее ясно из истории Агамемнона, который, отправляясь на Троянскую войну, оставил дома музыканта, который играл дорийский лад, который со стопой спондей сохранил свою жену Клитемнестру в целомудрии и честности, поэтому она не могла быть обесчещена Эгистом, прежде чем он нечестиво убил музыканта. Так что, как магнит притягивает железо, а теамиды (которые растут в Египте) отталкивают его: так музыка призывает к себе все честные удовольствия и изгоняет от себя все суетные проступки. Этот вопрос настолько богат, что я не могу найти, где закончить, что касается начал, они бесконечны, но этих будет достаточно. Я не люблю слишком длинные обстоятельства, где меньшие служат: я только желаю, чтобы вы хорошо ценили это небесное согласие, которое полно совершенства, исходящее свыше, черпающее свое начало из движения звезд, из согласия планет, из свистящих ветров и из всех тех небесных кругов, где есть либо совершенное согласие, либо какая-либо Sumphonia. Но как я люблю музыку, так я не допускаю тех, кто портит ее: ваши дудочники так же отвратительны мне, как и вы сами; также я не одобряю ваших бродячих нищих, играющих на арфе: хотя я знал вас самого как профессионального создателя пьес и жалкого актера. С тех пор ветряная мельница вашего ума крутилась так долго с ветром глупости, что я боюсь, мы увидим, как пес возвращается к своей блевотине, а очищенная свинья — к своей грязи, а реформированный школьный учитель — к своему старому обучению глупости. Берегитесь, чтобы это не было так, пусть ваша книга не будет пятном на вашей собственной профессии. Не исправляйте музыку, когда она достойна похвалы, чтобы ваше никчемное неприятие не выдало ваше безумие. Взвесьте злоупотребление, и этого материала достаточно, чтобы послужить для порицания магистрата. Здесь вы можете хорошо посоветоваться, и если у вас есть какая-либо залежалая риторика, блесните на этом тексте, злоупотребление — это когда то, что было создано, чтобы показать достоинство Божье, применяется к распутству. Когда постыдные сборища бесстыдных куртизанок в греховных сонетах будут осквернять добродетель, это не легкие грехи, это заставляет многих добрых людей скорбеть, это заставляет родителей ненавидеть своих родных детей, если бы это было исправлено вашей политикой, я бы ценил вас, как вы желаете. Я боюсь, что дело обстоит совсем иначе, latet anguis in herba, под вашим честным видом совести берегитесь, чтобы вы не прикрыли свое злоупотребление, было бы жаль, если бы ученые были введены в заблуждение вашей простотой, я боюсь, что вы будете политичны с Макиавелли, а не ревностны, как пророк. Что ж, я не буду долго останавливаться на злоупотреблении, ибо я вижу, что оно слишком очевидно, память о нем предосудительна среди благочестивых, и я сам очень не хочу приводить его в память. Мудрому советующемуся читателю этого может быть достаточно, чтобы бежать от крокодила, прежде чем он придет, чтобы нас не укусили, и чтобы избежать злоупотребления музыкой, так как мы видим его, чтобы наше несчастье не было больше, когда мы впадаем в глупость. Ictus piscator sapit, вы слышите открытое признание, эти злоупотребления отвергаются нашим Госсоном, он сожалеет, что так распутно жил и потратил масло своего совершенства на безвкусные лампы. У него теперь глаза Аргуса, чтобы следить за ним, я хотел бы пожелать ему остерегаться своего Ислингтона и подобных мест, если теперь он вернется от своей раскаявшейся жизни к своей старой глупости, Господи, как грязно будет его падение. Люди знают больше, чем говорят, если они мудры, я боюсь, некоторые покраснеют, читая это, если он будет укушен, хотел бы Бог, чтобы у Госсона в этот момент был сторож. Но я вижу, что это было бы излишне, возможно, у него Os durum, и тогда что толку от их присутствия.

Что ж, я оставляю этот пункт, пока не узнаю больше о вашем мнении, тем временем я должен немного поговорить с вами о третьем злоупотреблении, для двоюродных братьев дудочников, их имена (как вы их называете) — игроки, и я думаю, как вы, ибо вашего опыта достаточно, чтобы проинформировать меня. Но здесь я должен оглядеться, quacunque tetigeris ulcus est, здесь задача, которая требует длинного трактата, и каково мое мнение об игроках, вы теперь ясно поймете. Я должен теперь обыскать свой ум, я вижу, что это пройдет через многие суровые цензорские руки, я должен посоветоваться, что я пишу, и написать то, что я хотел бы. Я хорошо взвешиваю серьезность дела и очень уважаю судей моего старания, которых, если бы мог, я бы убедил, что я не буду питать злоупотребление, ни поддерживать то, что должно быть всеобщим неудобством. Я надеюсь, что они не будут судить, прежде чем прочитают, ни осуждать без повода. Самые мудрые всегда будут нести два уха, в том, что они должны различать два безразличных дела. Я не намерен держать вас в напряжении (суровые судьи), если вы жадно ждете моего вердикта, вкратце он таков.

Демосфен не думал, что Филипп победит, когда он упрекал его, ни Цицерон не боялся силы Антония, когда в сенате он упрекал его. Невежественному каждая вещь, которая неизвестна, кажется бесполезной, но мудрый человек может предвидеть и хвалить по доказательству. Пифагор мог разглядеть в женских глазах два вида слез, одни от горя, другие от обмана: и те, кто обладает суждением, могут из того же цветка сосать мед вместе с пчелой, откуда паук (я имею в виду невежду) берет свой яд. Люди, которые знают, что такое комедии и трагедии, будут хвалить их, но глупым простительно порицать то, чего они не знают, потому что их рты трудно будет закрыть. Сначала поэтому, если Госсону не утомительно слушать ученых, читатель поймет древность создания пьес, изобретателей комедий, а вместе с тем использование и пользу их. Так что в конце я надеюсь, что мой труд будет понравится, и ученые скорее поймут его глупость.

Что касается трагедий и комедий, Донат, грамматик, говорит, что они были изобретены учеными отцами старого времени не для иной цели, как для того, чтобы воздать хвалу Богу за счастливый урожай или обильный год, и что это правда, имя трагедии подразумевает, ибо если вы рассмотрите, откуда она пришла, вы поймете (как сообщает Иодок Бадий), что она взяла свое начало от Tragos, Hircus и Ode, Cantus (так называемых), ибо актеры ее имели в награду за свой труд козлиную шкуру, наполненную вином. Вы видите тогда, что первым делом трагедий было воздать благодарность и хвалу Богу, и благодарная молитва сельских жителей за счастливый урожай, и это, я надеюсь, не было предосудительно. Я знаю, вы будете судить это как самое далекое от злоупотребления. Но чтобы зайти дальше, эта форма изобретения была найдена, как дни, в которые она использовалась, угасали, и мир рос к большему совершенству, так что ум младшего сорта стал более зрелым, ибо они, оставляя эту форму, изобрели другую, в которой они изменили природу, но не имя: вместо сонетов в похвалу богов они выставляли напоказ горькую судьбу многих изгнанников, жалкое падение несчастных принцев, разрушительный распад многих стран, еще не довольствуясь этим, они представляли жизни сатиров, так что они могли мудро, под злоупотреблением этого имени, обнаружить глупости многих своих глупых сограждан: и те чудовища были тогда, как наши паразиты в наши дни: такие, которые с удовольствием порицали злоупотребление. Что касается комедий, потому что они несут более приятный нрав, я оставлю другие, чтобы говорить о них. Туллий определяет их так. Comedia (говорит он) — это Imitatio vitæ, speculum consuetudinis, et imago veritatis, и говорится, что она названа от Comai (среди греков), что означает Pagos, и Ode, Cantus: ибо они практиковались в поле. Они имели свое начало с трагедиями, но их содержание было более приятным, ибо они были такими, которые порицали, но quodam lepore. Эти первые весьма грубо были изобретены Сусарионом Буллом и Магнесом, двумя древними поэтами, но так, что они были удивительно полезны для исправления злоупотребления: вследствие чего Эвполис с Кратином и Аристофаном начали писать и своим более красноречивым нравом и совершенством стиля говорили более сурово против злоупотреблений, чем они: что свидетельствует сам Гораций. Ибо говорит он, не было злоупотребления, которое эти люди не порицали бы. Вор не хотел быть увиденным на их зрелище. Трус никогда не присутствовал на их собраниях. Клеветник питал отвращение к этой компании, и я сам не мог бы винить вас (Госсон) за то, что вы освободили себя от этого театра, по правде, я бы одобрил вашу политику. Эти поэтому, эти были те, кто держал людей в страхе, эти сдерживали необузданную общину, вследствие чего Гораций мудро говорит,

Oderunt peccare boni, virtutis amore,

Oderunt peccare mali, formidine penæ.

The good did hate al sinne for vertues love,

The bad for feare of shame did sin remove.

Да, хотел бы Бог, чтобы наше королевство могло наткнуться на Луцилия, тогда нечестивые были бы указаны от добрых, блудница не искала бы убежища на сценических пьесах, чтобы она не услышала, как ее собственное имя растет под вопросом: и дискурс о ее честности заставил бы ее быть ненавидимой благочестивыми. Что касается вас, я уверен в этой одной вещи, он нарисовал бы вас в ваших игровых украшениях, ибо они лучше всего подходили вам. Но так как эти резкие исправления были аннулированы в Риме, когда они выросли до большей распущенности: так я боюсь, если бы мы практиковали это в наши дни, то же самое развлечение последовало бы. Но в плохо реформированном Риме какие комедии теперь? Ум поэта может исправить, но не оскорбить. Филемон смягчит исправления греха, порицая их скрыто в тенях. Менандр не смеет оскорбить сенат открыто, но не хватает ли ему паразита, чтобы коснуться их тайно. Теренций не будет сообщать о злоупотреблении блудниц под их собственным стилем, но он может тонко подколоть их под особой Таис. Он не смеет открыто сказать богатым об их алчности и суровости по отношению к их детям, но он может контролировать их под особой Дуруса Демеаса. Он не должен показывать злоупотребление благородных молодых джентльменов под их собственным титулом, но он предупредит их в особе Памфила. Вы хотите научиться узнавать паразита? Посмотрите на его Давуса. Вы будете искать злоупотребление придворных льстецов? Узрите Гнато: и если бы у нас были сатирические поэты в наши дни, чтобы писать наши комедии, которые могли бы быть допущены из рвения, чтобы расшифровать злоупотребления мира в особе печально известных преступников. Я знаю, мы мудро избавили бы наши собрания от многих из вашего братства, но потому что вы можете иметь полный простор, чтобы порицать, я разорву список создателей пьес, чьи писания я хотел бы, чтобы вы просмотрели, и искали бы их злоупотребления. Можете ли вы не любить Цецилия? Или презирать Плиния? Или исправить Невия? Или найти ошибку у Лициния? В чем оскорбил Актилий? Я уверен, вы не можете не удивляться Теренцию? Будет ли вам угодно любить Турпелия? Или одобрить Трабею? Вы должны обязательно сделать много из Энния, ибо просмотрите все это, и вы найдете их тома полными остроумия, если вы изучите их: так что если бы у вас не было других учителей, вы могли бы заслужить быть доктором, где сейчас вы лишь глупый школьный учитель. Но я буду иметь дело с вами очень дружелюбно, я разрешу каждое сомнение, которое вы найдете. Те инструменты, которые вы не любите в пьесах, растут из древнего обычая, ибо когда Росций был актером, будьте уверены, что как своими слезами он вызывал чувства, так музыкант в театре перед входом скорбно записывал это в мелодии (как сообщает Сервий). Актеры в Риме имели также красивую одежду, и одежда каждого человека была приложима к его части и особе. Старые люди в белом, богатые люди в пурпуре, паразит замаскированно, молодые люди в великолепных цветах, там не хватало ни устройства, ни хорошего суждения о комедии, откуда я полагаю, наши игроки черпали свои пьесы и форму одежды. Что касается назначенных дней, в которые комедии были показаны, я читаю, что римляне назначали их на праздничные дни, в такой репутации они были в то время. Также Иодок Бадий заверит вас, что актеры за показ удовольствия получали некоторую прибыль. Но позвольте мне применить те дни к нашим, их актеров к нашим игрокам, их авторов к нашим.

Конечно, нам не хватает Росция, также нет большой нехватки профессии Теренция, но все же наши люди не смеют в наши дни предполагать так много, как старые поэты могли, и поэтому они применяют свое писание к тщеславию людей, тогда как если бы в начале они правили, мы бы сейчас в наши дни нашли маленькие зрелища глупости. Но (по правде) я должен признаться вместе с Аристотелем, что люди сильно восхищаются имитацией, и что было бы хорошо принести те вещи на сцену, которые были полностью направлены к добродетели: все это я допускаю и сердечно желаю, но вы говорите, если вещь не будет убрана, порок будет продолжаться, нет, я говорю, если бы стиль был изменен, практика принесла бы пользу. И конечно, я думаю, наши театры подходят, что Энний, видя нашу распутную Глицериум, может упрекнуть ее, если наши поэты теперь станут суровыми и вместо профанных вещей будут писать о добродетели: вы, я надеюсь, должны увидеть реформированное состояние в тех вещах, которые, я боюсь, если бы их не было, праздные головы общины работали бы больше зла. Я желаю так же ревностно, как лучшие, чтобы все злоупотребление игрой было отменено, но что касается вещи, древность заставляет меня допустить ее, если она используется так, как должна быть. Я не могу допустить осквернения субботы, я хвалю ваше порицание в этом, вы сделали хорошо, не одобряя злоупотребление, и конечно, я желаю, чтобы эта глупость была отвергнута, она не должна быть допущена, она заставляет тех грешить, которые, возможно, если бы ее не было, присутствовали бы на хорошей проповеди. Это в магистрате — убрать этот порядок и назначить его иначе. Но конечно, было бы жаль отменить то, что имеет такую великую добродетель в себе, потому что оно злоупотребляется. Немцы, когда использование проповеди было запрещено им, какая помощь была у них, я прошу вас? Право, ученые были вынуждены скрыто в комедиях объявлять злоупотребления и игрой побуждать людей к добродетелям, когда они не могли слышать никакой проповеди. Те были плачевные дни, вы скажете, и так думаю я, но не была ли это, я прошу вас, хорошая помощь в реформировании распадающегося Евангелия? Вы видите тогда, как комедии (мои суровые судьи) необходимы как для их древности, так и для их пользы: для достоинства писателей и удовольствия слушателей. Но после вашей дискредитации создания пьес, вы лечите рану немного, и среди многих мудрых работ есть некоторые, которые подходят вашему нраву: практика паразитов — одна, которая, я удивляюсь, вам нравится так сильно, так как она кусает вас так больно. Но конечно, в этом я одобряю ваше суждение, и для остального тоже, я одобряю ваше остроумие, но для поросенка вашей собственной свиньи (как вы называете это) безусловно, я должен не одобрить ваш вердикт. Скажите мне, Госсон, было ли все ваше, что вы написали там: вы не заимствовали ничего у своих соседей? но из какой книги вы сшили орацию Цицерона? Откуда вы взяли инвективу Каталины? Это одна вещь, alienam olet lucernâ non tuam. Так что ваш помощник может мудро ответить вам вместе с Вергилием,

Hos ego versiculos feci tulit alter honores,

Я сделал эти стихи, другие носят имя. Поверьте мне, я предпочел бы Уилсона, коротко и сладко, если бы я был судьей, произведение, конечно, достойное похвалы, практика хорошего ученого, хотел бы, чтобы мудрые просмотрели это, они могут, возможно, собрать некоторую мудрость из игрушки игрока. Что ж, как это мудрость — хвалить, где дело требует, так это пункт глупости — хвалить без заслуг. Вы не любите игроков очень сильно, их дела не для вашего удобства, которых, если бы я мог посоветовать, они должны были бы узнать это от Ювенала:

Vivendum est recte

Cum propter plurima, tum his

Præcipue causis: ut linguas mancipiorum

Contēnas. Nā lingua mali pars pessima servi.

We ought to leade our lives aright,

For many causes move.

Especially for this same cause,

Wisedome doth us behove.

That we may set at nough[t] those blames,

Which servants to us lay,

For why, the tongue of evel slave,

Is worst as wise men ever say.

Мне кажется, я слышу некоторых из них, подтверждающих эти стихи о вас, если так случится, что я услышу их, я скрою это, что касается статута об одежде и злоупотреблений этим, я вижу, что он явно нарушен, и если бы я искал пример, вы не можете не оскорбить мои глаза. Ибо если вы изучите статуты точно, простое пальто должно быть прилажено к вашей спине. Мы должны были бы лишить вас храбрости и изучить ваше происхождение, и по профессии в отношении статута, мы должны были бы найти вас двоюродными братьями с (но тише), вы знаете мое значение, я должен из жалости благоприятствовать вашему кредиту в том, что вы были когда-то ученым. Вы бежите дальше к картежникам, костикам, фехтовальщикам, боулерам, танцорам и акробатам, чьи злоупотребления я бы упрекнул вместе с вами, если бы вы сами не выдвинули другие дела. Но каждому я говорю так, для игры в кости я желаю тем, кто не знает ее, оставить учиться ей, и пусть падение других сделает их мудрее. Если бы у них был Александр, чтобы править, они были бы наказаны, и я мог бы пожелать им не злоупотреблять мягкостью своего принца. Цицерон для великого пятна считает то, что наши джентльмены используют для храбрости, но sufficit ista leniter attigisse, слово против фехтовальщиков, и так конец. Которых я желаю остерегаться вместе с Демонаксом, чтобы, допуская их фехтовальные удовольствия, они не разрушили (вместе с афинянами) алтари мира; поднимая ссоры, они работают беспорядки: но вы и я порицаем их в злоупотреблении, но я (со своей стороны) не могу не допустить практику, если она хорошо используется. Что касается наполнения сундуков нашего милостивого принца миром, так как это не относится ко мне, потому что я не один из ее получателей, так люди думают, если только это не было недавно, вы не были советником ее величества. Но теперь здесь, как вы начинаете глупо, так конечно вы заканчиваете неучено. Вы предпочитаете войну миру? меч — мантии? правление тирана — счастливым дням нашей милостивой королевы? Вы знаете, философы против вас, все же вы смеете стоять в рукопашной с Цицероном: вы знаете, что сила — это лишь инструмент, когда совет подводит, и если мудрость не побеждает, прощай война. Спросите Альфонсо, каких советников он любит? он скажет свои книги: и разве не имела, я прошу вас, политика всегда превосходила силу? Кто покорил Ганнибала в его великом величии? тот, кто осмелился постучать в ворота Рима, чтобы их открыли, теперь стал добычей жалкого сенатора. Appius Claudius et senex et cæcus, отец, полный мудрости, может облегчить состояние распадающегося Рима. И была ли это сила, которая покорила Мария? или оружие, которое обнаружило заговоры Каталины? Была ли это поспешная месть в наказании Цетега? или нехватка ума в обнаружении измены? Катон может исправить себя за путешествие по морю, когда земля предлагает проход, или быть безрассудным в чрезмерном риске. Аристотель считает совет святым, и Сократ может назвать его ключом уверенности. Что мы будем считать войной, кроме гнева, битвой, кроме поспешности, и если бы я правил (вместе с Августом Цезарем), я бы отказался от этих советников. Что заставило оракула, я прошу вас, считать Калхаса так много? не было ли это за его мудрость? кто не любит правителя, который лучше встретит Unum Nestorem, чем decem Aiaces? Вы не можете приручить льва, кроме как вовремя, ни тигрицу за несколько дней. Совет в Регуле, предпочитающий свободу своей страны своей жизни, не отменит доставку карфагенских пленников. Ганнибал будет насыщать себя на туше старика, чья мудрость сохранила его город. Адриан с письмами может управлять своими легионами и править мирно своими провинциями по политике. Спросите Сильвия Италика, что такое мир, и он скажет:

Pax optima rerum quas homini novisse

datum est, pax una triumphis

Innumeris potior, pax custodire salutem.

Et cives æquare potens.

No better thing to man did nature

Ever give then peace,

Then which to know no greater joy

Can come to our encrease.

To foster peace is stay of health,

And keepes the land in ease.

Возьмите совет Овидия, что говорит он?

Candida pax homines, trux decet atra feras.

To men doth heavenly peace pertaine

And currish anger fitteth brutish vaine.

Что ж, как я желаю ему продолжения, так я молю Бога вместе с пророком, чтобы он не злоупотреблялся. И потому что я думаю, что достаточно ответил на то, что предполагал, я заключаю этим. Бог сохранит нашу мирную принцессу и посрамит ее врагов. Бог расширит ее мудрость, чтобы, подобно Сабе, она могла искать Соломона: Бог посрамит воображения ее врагов и усовершенствует Его благодати в ней, чтобы дни ее правления могли быть продолжены в узах мира, чтобы дом избранных израильтян мог быть поддержан в счастье: наконец, я дружески прощаюсь с Госсоном, желая ему смягчить свое перо с большей осмотрительностью.

II.—ДЖОН ЛИЛИ (?)

(Автор «Эвфуэса» является наиболее вероятным претендентом на авторство также и следующего, которое, возможно, является самым способным и не наименее характерным из всего набора, мартинистским или антимартинистским. Введение и примечания предоставят всю абсолютно необходимую информацию для понимания этого.)

Каша с топором. Псевдоним, Фига для моего крестника. Или Расколи мне этот орех. Или Деревенская затрещина, то есть, звучная пощечина, для идиота Мартина, чтобы он держал свой язык, видя, что этот лоскутник не примет никакого предупреждения. Написано тем, кто осмеливается назвать собаку собакой, и сделано, чтобы предотвратить собачьи дни Мартина. Напечатано Джоном Аноком и Джоном Астилом для бейлифа Уизернама, cum priuilegio perennitatis, и должны быть проданы у знака дубинки из крабового дерева на переулке Тваккоут. Предложение. Мартин висит, подходящий для моего кошения.

Отцу и двум сыновьям, Хаффу, Раффу и Снаффу, трем ручным хулиганам Церкви, которые принимают перец в нос, потому что они не могут испортить прелатов: скрежет.

Место для гуляки; так это хорошо сказано, подвинься немного дальше для доброго малого. Теперь берегитесь все вы, мои старики из ругательной религии, это я должен взять вас на ступеньку ниже. Я уверен, вы ищете больше работы, у вас будет достаточно дерева, чтобы колоть, сделайте свой язык клином, а голову — молотом, я сделаю так, чтобы заноза вошла в ваш ум, как заставит их гноиться, пока вы не станете дураками. Нет, если вы стреляете книгами, как дурацкими болтами, я буду настолько смел, чтобы заставить ваши суждения дрожать от моих молний. Если вы намерены собирать тучи в Содружестве, чтобы угрожать бурями, за ваши хлопья снега мы заплатим вам камнями града; если с восточным ветром вы принесете гусениц в Церковь, с северным ветром мы принесем бесплодие в ваш ум.

Мы не заботимся о шотландском тумане, хотя он намочит нас до кожи, вы будете уверены, что ваши петушиные гребни не будут пропущены, но пронзены до черепов. Я исповедую ругань и считаю ее такой же хорошей дубинкой для Мартина, как камень для собаки, или кнут для обезьяны, или яд для крысы.

Все же не находите вины в широких терминах, ибо я измерил ваши своими, и я нахожу ваши шире точно по списку. Не говорите, что мои речи легкие, ибо я взвесил ваши и мои, и я нахожу ваши легче на двадцать зерен, чем допуск. По количеству вы превышаете, ибо у вас тридцать бранных слов на мое одно, и все же вы носите хороший дух. Я не хотел так писать, как я сделал, но я узнал, что тот, кто пьет с резаками, не должен быть без своего эля-кинжала; ни тот, кто сцепляется с Мартином, без своих щедрых терминов.

Кто станет расчесывать осла гребнем из слоновой кости? Дайте зверю чертополох на прокорм. Я пока лишь закидываю удочку с шелковой мушкой, чтобы посмотреть, клюнет ли Мартин; а если клюнет, то у меня припасены черви, и я дам ему столько лески, как форели, пока он не проглотит и крючок, и леску, а тогда, Мартин, берегись своих жабр, ибо я заставлю тебя плясать на конце удилища.

Знаю, Мартин в два счета вскочит мне на плечи. Что ж, если он вздумает на мне ездить, пусть дурак держится крепче, ибо мой ум весьма строптив; и если он пришпорит его своим медным ответом, то, когда потечет кровь, она сплошь перепачкает их совесть.

Если Мартин умеет играть в шахматы так же хорошо, как его племянник обезьяна, он узнает, каково это — когда наглый пешка переходит дорогу епископу на его собственном поле. Таких ныряльщиков нужно приструнить, иначе они не побоятся объявить шах королю. Потроши мою жизнь, расшифровывай мое имя, наполняй свой ответ ложью так же густо, как строками, раздувайся, как жаба, шипи, как гадюка, кусайся, как пес, и кривляйся, как обезьяна, — мое перо наготове, как и мой разум; и если тебе доведется найти слова похуже тех, что ты принес, пусть их запишут в словарь твоего папаши. А теперь прощай, и будь повешен, и молю Бога, чтобы тебе не пришлось хуже.

Ваш покорный слуга по первому требованию. Двойное V.

БЛАГОРАЗУМНОМУ ЧИТАТЕЛЮ.

Самое время поискать, в каком углу Церкви разгорелся пожар, прокравшийся так далеко, что от одного лишь дыма задыхается совесть многих. Обнаружено, что некие Мартины, если и не злодеи в религии (в чем мы можем подозревать), то, без сомнения, недовольные (чего мы должны опасаться), бросили огонь не в церковную паперть, а в алтарь, и, хотя не способны по своей учености и суждению сместить даже церковного сторожа, все же стремятся сместить епископов. Они распространили множество пасквилей, столь язвительных и клеветнических, что трудно судить, превосходит ли их ложь их желчность, или их желчность — их вымыслы.

Если им отвечают серьезностью ученых прелатов, они тотчас же отвечают бранью, что доказывает: их намерения так же далеки от истинного благочестия, как их писания — от кротости духа. Говорят, что верблюды никогда не пьют, пока не замутят воду своими ногами, и, похоже, эти Мартины не могут испить церковного сока, пока не учинят смуту в религии на почве фракционной борьбы. Видя, что они либо не ждут серьезного ответа, либо твердо решили отвечать бранью, я счел более уместным стегнуть их их же собственной розгой, нежели подгонять их более глубокой ученостью.

Скифских рабов, даже если они взялись за оружие, нужно укрощать кнутами, а не мечами, и этим мятежникам в церковных делах нужно заткнуть рты шутками, а не аргументами.

Я редко пишу, и все же никогда не писал ничего, что в речи могло бы показаться непристойным, а по смыслу — нечестным; если я здесь и употребил дурные слова, то лишь потому, что на них нельзя ответить добрыми: ибо все, что покажется разнузданным в этом памфлете, пусть будет сочтено заимствованным из языка Мартина. Эти Мартины вылупились из тухлых яиц, иначе у них не было бы таких праздных голов. Они меряют совесть своим аршином и подобны ворам, у которых была железная кровать: всех, кто был слишком длинным, они обрубали, а всех, кто был слишком коротким, растягивали, и никто не избежал пытки или распила, если не был вровень с их кроватью: так и все, кто не Мартины, то есть не их сварливого склада, должны быть измерены ими. Если кто-то не дотягивает до их религии, он всего лишь холодный протестант, его нужно растянуть до размеров пуританина. Если кто-то более благочестив, чем они, например, раздает милостыню, постится и молится, то они отсекают его прямо по делам и говорят, что он папист. Если кто-то не отлит в форму Мартина, его религия непременно должна заплесневеть. Он говорит, что он придворный; я не думаю, что найдется придворный настолько извращенный, чтобы, видя прямой путь Церкви, пытался его искривить. Может, он какой-нибудь шут при дворе, и этому я удивляюсь, ибо знаю всех тамошних дураков и все же не могу угадать, кто он. Кем бы он ни был, если его совесть приколота к его ливрее, я сочту его более политиканствующим, чем религиозным, и более опасным для гражданских распрей, чем испанец для открытой войны. Я не знаю Мартина и его покровителя, но моя совесть — мой поручитель, что мне нет дела ни до того, ни до другого. Ибо я знаю, что нет никого столь знатного, кто был бы столь беспечен, никого столь сварливого в своем рвении, никого столь варварского по натуре, кто стал бы поддерживать тех, кто сосет соки из Церкви — вещь, противную Богу и государственному порядку; противную Богу — в подрыве религии; противную порядку — в изменении управления, превращая Церковь в пир лапифов, где каждый будет бросать все в голову другому, потому что каждый хочет быть главой. И таких пора втоптать в грязь: ибо кто не сделает порогом тех, кто пытается превратить Церковь в гумно для молотьбы? Itaque sic disputo.

КОНЕЦ.

КАША С ТОПОРИКОМ

Доброе утро, почтенный Мартин, доброе утро: не желаете ли музыки этим утром? Что, крепко спишь? Нет, верой клянусь, я буду мучить тебя, пока не разбужу. О, кто это? Нет, угадай, старый плут и странный плут: ибо я не перестану тянуть, пока не вытащу тебя из постели на улицу; и тогда все увидят, кто ты такой, и ты узнаешь, кто я.

Твое Плутовство позавтракало епископами, отпуская в их адрес шуточки: но берегись, как бы не сломать собственную шею. Ублюдок-младший пообедал ими и набил свое брюхо злобой так же плотно, как его голова была набита дерзостью. Ублюдок-старший был с ними за ужином, и, думаю, получил несварение от холодных и сырых колкостей. О, какие тошнотворные уколы были у них к концу осени. Старый Мартин, никогда не передавай свой ум старшему сыну, ибо он спустит все, что имеет, на стопку бумаги.

Hee sweares by his mazer, that he will make their wits
wetshod, if the ale haue his swift current.

Ну что, господа, зная, что ваши животы полны епископских тумаков, я уверен, что ваши кости хотели бы покоя: но мы поставим на кон все, чтобы сделать вас всех беспокойными. Я однажды решил написать подобающий новый балет под названием «Мартин и его Маукин», без всякого напева, потому что Мартин был совсем не в ладах с гармонией. Элдертон клялся, что у него есть стишки, отмокающие в эле, которые должны разрушить все ваши доводы: есть один старый хакер, который позаботится об их печати. О, как он их разделает, когда его балеты выйдут из легких, пропитанных спиртным! Они будут лучше, чем те, что у Боннера, или чем удары для иезуита. Первый начинается так: «Приди, тить-ми, приди, тать-ми, приди, накинь петлю на меня».

Затем я подумал задеть Мартина логикой, но в Кембридже нашелся один маленький проказник, который поклялся святым Ситоном, что так отхлещет его силлогизмами, что все ответы Мартина будут ныть. У этого мерзкого мальчишки полно тычков и целый ворох софизмов. Он начинает так,

Linquo coax ranis, cros coruis, vanaque vanis.

Ad Logicam pergo, quæ Mart'ins non timet ergo.

И говорит, что вгонит Мартина в лихорадку с помощью «ergo». Я прочел лишь один из его аргументов.

Tiburne stands in the cold,

But Martins are a warme furre;

Therefore Tiburne must be furd with Martins.

«О, — сказал я, — мальчик, ты опозоришься; это ни в модусе, ни в фигуре». «Тем лучше, — ответил он, — ибо я в настроении составить фигуру, которая приведет их к заключению». Я посмеялся над мальчиком и оставил его выводить все линии Мартина в силлогизмы, где каждое заключение было таким: «Ergo, Мартин должен быть повешен».

Нет, если и рифма, и разум перехвачены, я буду браниться, если только Мартин не заколотил в бочки все площадные слова: если заколотил, что мне стоит ударить его по голове его же топориком? Он подобрал все слова для своей непристойности: непристойности? Нет, теперь я слишком деликатен; брань — лучшее слово: ну, предоставьте мне их обругать.

Мартин, ты думаешь, у тебя такой острый ум, что никто не может переспорить тебя? Да, Мартин, мы сыграем в три ума: ты так защищен, что никто не смеет скрестить с тобой клинки? Да, Мартин, мы будем обмениваться ударами. Мартин клянется, что я какой-то игрок. Почему, разве азартные игры незаконны? Я знаю места, где игры больше в пределах одного госпиталя, чем в округе Вестчестера. Один был старым мастером по части ударов в игре: тот, о ком я говорю, вонзил нож в бедро одному человеку в Кембридже, ссора была из-за карт, и с тех пор он ссорится из-за академических шапочек.

Я думал, что тот, кто наносит удары по телу в игре, однажды сделает выпад против души всерьез. Но он действует скрытно и все видит, этому он научился у старого Виджина-сапожника, который десять лет работал в очках и все же клялся, что видит сквозь десяток кож. У него игривая селезенка, но мы ее погладим пинком, потому что его глаза затуманены, он думает, что может затуманить наши; но пусть примет это как предупреждение, иначе пусть ждет такой взбучки, которая сделает все его ухищрения такими же деревянными, как его слюна — похожей на древесный сок. Уберите сак, дайте ему немного коричной воды, у его совести холодный желудок. Холодный? Ты ошибаешься, он переварит соборную церковь так же легко, как страус двухпенсовый гвоздь.

Но тише, Мартины, ваш отец умер в Ла-Корунье? Хорошо нащупали, ибо я знал, что он страдал от боли в паху. «Оспа на эту религию, — сказала Джулиан Граймс своему отцу, — когда все его волосы внезапно выпали». Ну, пусть старый плут будет мертв. Почему не повешены отродья такой колючей акулы? Повесить отродье? Утопить его; все едино, проклясть его.

Вам не нравится епископская рокета, когда все платки ваших отцов были сделаны из сорочки его возлюбленной. Это сделало вас ублюдками, а вашего папашу — рогоносцем, чья голова раздулась так сильно, что ему нужно послать к бондарю, чтобы тот сделал ему чепец: а раз уж вы заговорили о бондаре, я расскажу вам сказку о бочке.

They are not so many, thei are all Centimani, an hundred
hands a peece: so that in all they are but one thousand.

В Садбери, где мартинопоклонники роились на лекциях, как медведи на горшок с медом, один добрый честный юноша лет пятидесяти или около того, который мог бы совершить поступок и похуже, если бы поблизости не было компании, спросил свою милую сестрицу, является ли, по ее совести, блуд грехом? «Верой клянусь, — сказала она, — я думаю, что это лишь поверхность греха, и нет вреда, если не злоупотреблять терминами, ибо нужно говорить: сделано добродетельно, а не сделано похотливо». Фи, это грязная похабщина. О, сэр, нет веселья без похабщины, как нет и похабщины без Мартина, спросите мою хозяйку из «Куста плюща» в Уай об одном, и мою старую хозяйку из «Лебедя» в Уорике — о другом. Она умерла: черт возьми, умерла. Вы слишком вольны с выводком Мартина: ибо у него сто тысяч тех, кто подпишется под его статьями и покажет Королеве. Слаще и слаще: ибо у нас есть два миллиона рук, чтобы противостоять им. Хотел бы я, чтобы дело дошло до схватки, мы бы показали им ирландский трюк: когда они думают выиграть игру одним человеком, мы продержимся, пока у нас не останется двое, чтобы отнести их к виселице: хорошо сказано, верой клянусь, ведь ты говорил, что ты игрок. Все это плохой английский, когда ты перейдешь к делу? У Мартина много хороших слов. Много? Теперь ты напомнил мне о деле: выходит книга из ста веселых историй, и родословная Мартина, взятая от сожжения Содома, его герб будет помещен на его катафалк, ибо мы готовим его похороны, и для зимних ночей эти истории будут рассказаны secundum usum Sarum: декан Солсбери может рассказать двадцать. Если это не сведет Мартина с ума, не сделает его злобным и меланхоличным (о, славное письмо, сопровождаемое громким лаем), тогда мы будем в отчаянии и наймем того, кто переведет вас с французского на английский так, что вы покраснеете и будете лгать при этом. И мы вызовем того, кто, написав фамильярное послание о естественных причинах землетрясения, попал в недра пасквилей, отчего его уши задрожали в страхе перед обрезанием, он пощекочет вас насмешками; все его труды, переплетенные вместе, составляют по меньшей мере шесть листов в кварто, и он называет их первым томом своего фамильярного послания: он полон латинских окончаний и стоит десятерых из тех, кто кричит в Лондоне: «Есть у вас золотые концы на продажу?». Если он даст вам тычок, хотя и не пустит крови, вы все равно получите удар погремушкой. Если он присоединится к нам, perijsti, Мартин, твой ум будет уничтожен: если ему взбредет в голову сблизиться с тобой, тогда у меня есть мое желание, ибо десять лет я ждал, чтобы отколотить его. Нет, он безумный малый, и такой, который так же мало заботится о письме без ума, как Мартин — о письме без честности; примечательный спутник для Мартина, чтобы тащить богословие из колледжей Оксфорда и Кембриджа в зал сапожников в Сент-Мартинс. Но мы не боимся ни Мартина, ни чепрака, ни зверя, который его носит, будь то лошадь или осел; ни того, чей он сын, будь то сын Мартина, сын Джона или сын Ричарда; ни того, какой он профессии, будь то корабел, возчик или палач. Если они приведут семьсот человек, их побьют четырнадцать сотен мальчишек. Нет, мы идем к тайной сделке. О, но я забыл загадку: чем больше ее высматривают, тем меньше ее видно. Это Солнце: чем меньше его высматриваем мы, тем больше его видят те, кто под нами. Солнце? Ты осел, это Отец, ибо старый плут, думая своим ублюдством прикрыть свою голову, выставляет ее, как олень, над забором. Забор? Нет, я заставлю его покраснеть, как нос того, кто всегда умывался колодезной водой.

Какие новости от герольдов? Тьфу, это успеется узнать завтра, ибо проповедь еще не готова. Проповедь, дурак? Почему, они никогда не учатся, а цепляются за Христово dabitur in illa hora. Они рискуют ловить души, как будто это подошвы; доктора — лишь тупицы, никто не сеет истинные семена на кафедре, кроме сапожника.

Martin Iunior saies, hee found his fathers papers vnder a
bush, the knaue was started from his Fourme.

Верой клянусь, тебя поймают у изгороди. Что мне до того, что меня найдут у изгороди, когда столько Мартинов были пойманы под кустом? Если они не могут навести прицел, они будут стрелять наугад и анатомировать твою жизнь от колыбели до могилы, и твое тело от мозоли на пальце ноги до завитка на голове. Они так же искусны в разрезании кредита честного человека, как Булл в четвертовании тела плута. «Тьфу (что мне до того)» — мой девиз; если он свяжется со мной, я сделаю его мозги такими горячими, что они раскрошатся и будут греметь в его искривленном черепе, как перец в сухом пузыре.

У меня есть каталог всех овец, и будет трудно, но я перейду дорогу вожаку. Почему я должен бояться того, кто ходит на своих коровьих ногах? Ни двор, ни деревня не будут свободны, я как смерть, я никого не пощажу. Не пропустит ни одного имени того, у кого был крестный отец; если кто некрещеный, я дам ему кличку.

Но тсс; берегись иска. Тогда поставь это как дело: не законно ли записывать факты плутов, как и плуту клеветать на честных людей. Все зависит от того, как это воспримут; но пусть черт заберет все, если правда не найдет столько же мягких подушек, чтобы прислониться, сколько предательство.

Там есть один с хромым умом, который не хочет носить четырехконечную шапку, тогда пусть наденет Тайберн, у которого всего три угла; и все же у самого плута есть миловидная девица в каждом углу.

He calls none but the heavens to witnesse.

Я мог бы пощекотать Мартина правдивой историей об одном из его сыновей, который, имея компанию одной из своих сестер в открытых полях, сказал, что не будет замалчивать грех и действовать втихомолку против своей совести. В «Ста веселых историях» места, времена, свидетели и все остальное будут изложены для доказательства, где, уверяю вас, у мартинистов совесть — доказанная. Думаешь, Мартин, тебя нельзя обнаружить? Какой дурак не подумает, что обнаружен тот, кто лыс? Надень свой ночной колпак и свой праздничный английский, и весь ум, какой у тебя есть для праздничных дней, — всего этого будет мало, чтобы уберечь тебя от покаяния плута, хотя пока ты еще в раю дураков. Если ты чеканишь слова, как «Кантербери», «Кантерберийцы» и т.д., почему, я знаю одного дурака, который так зачернилит тебя странными фразами, что ты покраснеешь от своих собственных ляпов. Что касается сравнений, есть другой, который уподобит тебя чему угодно, к тому же он умеет браниться. Если Мартин не намордник на свой рот и не оковы на свои руки, я выболтаю все и не побоюсь сказать, что церковные скамьи и бордели — это рифма в их религии.

Не чеши голову, Мартин, ибо будь ты Мартин-птица или Мартин-зверь; птица с самым длинным клювом или зверь с самыми длинными ушами, для твоей шеи расставлена сеть. Мартин, я расскажу тебе историю, стоящую двенадцать пенсов, если твой ум стоит хоть пенни.

Пришел к одному герцогу в Италии большой увалень, нищий, говоря, что у него есть Философский камень и что он может делать золото быстрее, чем герцог может его тратить. Герцог спросил его, почему он не сделает немного, чтобы прокормить себя? «Потому, — сказал он, — что я никогда не мог найти тайного места для работы; ибо однажды я попытался, и святейшество Папы послало за мной, и если бы он поймал меня, я был бы подмастерьем, поддерживающим его гордыню». Герцог, желая испытать его хитрость и жаждущий золота, заставил его работать тайно в подвале, где это не было известно даже его ближайшим слугам. Этот алхимик за короткое время извел две тысячи фунтов герцогского золота и принес ему полдуката: «Почему, — сказал герцог, — это все?». «Все, — сказал он, — мой лорд, что я мог сделать искусством». «Что ж, — сказал герцог, — тогда ты увидишь мою хитрость: ибо я сварю тебя, процежу, а затем высушу, так что из увальня, который весил триста фунтов, я в конце концов сделаю драм порошка из плута». Герцог сделал это.

Martin and his mainteiner are both sawers of timber, but
Martin stands in the pit, all the dust must fall in his eies, but he
shal neuer walke on the boards.

Мартин, если ты, чтобы обмануть, вполз в лоно некоторых великих людей, говоря, что у тебя есть церковная дисциплина и что ты можешь своей фракцией и политикой свергнуть епископов и поставить старейшин, принести земли духовенства в сундуки светских лиц и исправить религию, ухудшив их доходы, может быть, тебя будут слушать, гладить по голове, смазывать руку, кормить деликатесами, держать в секрете и сильно поддерживать. Но когда они поймут, что все твои ухищрения — лишь химеры, монстры твоего собственного воображения, настолько далекие от того, чтобы разрушить соборную церковь, что они не могут сдвинуть и уголка квадратной шапочки, тогда они поступят с тобой, как герцог с алхимиком: дадут тебе столько тумаков по ушам, сколько кусков их еды ты съел, и сделают тебя примером мятежа, на который будут указывать пальцем, ты, который сейчас так спрятан, что никто не может указать, где ты. Вся эта история с применением была не моего сочинения, а найдена среди разрозненных бумаг; но тот, кто это сделал, осмеливается стоять на своем. Теперь, поскольку мне нечего делать до ужина, я расскажу вам другую историю, и так начнем зиму вовремя.

Был один пасквилянт, который также был колдуном, так что, какое бы гадание ни было, он обманывал их; наконец, один такой же хитрый, как он сам, показал, где он сидит, сочиняя в шутовском колпаке, и так он был пойман и выпорот. Мартин, фигуры летают, и десять к одному, что тебя найдут сидящим в шкуре плута, и так ты будешь повешен.

Эй, там, дайте мне бороду, которую я носил вчера. О, берегись седой бороды и лысой головы: ибо если такой хоть кивнет, это прямо-таки глубокая рассудительность. Но тише, я должен теперь произнести серьезную речь.

Мало разницы между ласточками и Мартинами, ни в форме, ни в природе, за исключением того, что у Мартинов более жучиная голова, они оба гнездятся в церквях и, оперив своих птенцов, не оставляют после себя ничего, кроме грязи. Недостойны войти в церковную паперть или быть приюченными под крышей любого доброго человека те, кто грызет недра, в которых они были выкормлены, и оскверняет место, в котором они были порождены.

Они учатся свергать епископов и ставить суперинтендантов, что есть не что иное, как вычеркивание хорошего греческого и вписывание плохого латинского. Прекрасный период; но я не могу продолжать в этом стиле, позвольте мне впасть в мою старую манеру. О, помнишь, как этот Ублюдок-младший жалуется на бордели и говорит о Длинной Мэг из Вестминстера. Хитрый малый, ты думал, раз ты поддел Мар-Мартина, никто не заподозрит тебя; да, верой клянусь, Мартин, тебя отмолотят твоим же цепом.

Hee thought Lais had still lien at Corinth as wel as Paul.

Это был один из твоего гнезда, кто написал это как любовное письмо такой же честной женщине, как любая, что когда-либо жгла солод. «Благодать, милость и мир тебе (о, вдова) с пламенными движениями духа, чтобы он мог работать в тебе как хотеть, так и делать. Ты знаешь, моя любовь к тебе такая же, как у Павла к коринфянам; то есть любовь совокупления».

Ну что, святой Мартин, это хорошее ухаживание? Если вы оскверняете Писание, это милый ум; если мы лишь ссылаемся на докторов, чтобы истолковать их, мы нечестивцы. Если Мартин притесняет своего соседа, почему, он говорит, это его совесть; если кто другой поступает правильно, это крайность. Мартину лучше зайти в бордель, чем кому-либо другому пройти мимо него; он проскальзывает в плохое место, как Солнце, все остальные вязнут в нем, как в смоле. Если Мартин говорит грубую похабщину, почему, вся шайка говорит, ваша милость необычайно весела. Мартин не будет клясться, но «в самом деле», «по правде» и «по истине», он подтасует кости обмана и срежет карту своей совести. О, славно введено, по крайней мере три фигуры в этой строке, помимо остроумия.

Был один, и такой, которого Мартин сделал бы старшим из своих старейшин, который, получив сорок ангелов в качестве добровольного взноса, отказался дать бедному парню расписку в получении, сказав, что Христос дал его хозяину расписку в тот же час, когда он их отсчитал: и это было за его столом, где он сидел не менее чем с сорока хорошими блюдами величайших деликатесов, в большем блеске, чем Папа, прямо как суперинтендант.

Теперь к двум ублюдкам, что, вы были близнецами? Должно быть так, ибо между вашими плутнями была лишь пара ножниц. Когда старая курица высиживает такие яйца, дьявол был в гребне петуха. Ваш отец подталкивает вас вперед, помните краба Эзопа, маленького Мартина, мать, идя задом наперед, призывала своих сыновей идти вперед; сделайте так сначала сами, матушка, сказали они, и мы последуем. Теперь старый рогоносец втянул свои рога, он хотел бы заставить вас вылезти из скорлупы, и так вы оба потеряете свои дома и покажете свою наготу. Вы идете на невозможное, мы не хотим такой перемены, и если бы вы ее получили, вы бы устали от нее.

Был человек, похожий на Мартина, у которого была гусыня, которая каждый день несла ему золотое яйцо, он, не довольствуясь благословением, убил свою гусыню, думая найти золотую шахту в ее животе, и, не найдя ничего, кроме навоза, гусак пожелал свою гусыню живой. Мартинисты, которые хорошо живут за счет Церкви и получают от нее большие выгоды, думают, что если бы все церкви были разрушены, им было бы намного лучше, но когда они увидят замешательство вместо дисциплины и атеизм вместо доктрины, не пожелают ли они со вздохами возвращения церквей и епископов к их привычному управлению? Ты хорошо разбираешься в сказках и проповедуешь басни Эзопа. Тьфу, я принесу Pueriles и Stans puer ad mensam, ибо таких невоспитанных плутов, как Мартин, нужно снова посадить за их Азбуку и научить произносить «Отче наш» по букварям. Мартин-младший предупреждает, чтобы никто не писал против преподобного Мартина: да, есть a tribus ad centum, от трех до ста, которые поклялись выписать его из его здравого ума, и мы все Aptots, во всех случаях одинаково, пока не доведем Мартина до аблатива, то есть до того, чтобы быть унесенным в корзине Булла.

О, здесь была бы примечательная точка, чтобы оставить Мартина в фартуке палача. Нет, он был бы рад отделаться повешением, мы сначала заставим его прогнать через все королевство с веревками, чтобы, когда он придет к виселице, он был весь в крови.

Младенец приходит с «Няней», «Мамой» и «Папой» (каша с топориком для такого щенка), дайте младенцу нагрудник, он весь слюнявит свой родной язык, если он так пускает слюни изо рта и носа, мы вытрем его пеньковой веревкой. Hui? Как часто ты говорил о петле? Почему, у меня все еще вертится в голове, что они должны быть повешены. Повешен — это реплика, и она как раз к моей цели.

Был один обвиненный при освобождении тюрьмы в преступлении за то, что подобрал веревку на большой дороге. Присяжные вынесли вердикт и сказали «виновен». Судья, честный человек, сказал, что трудно признать виновным за то, что подобрал пенсовую веревку, и велел им подумать, что значит погубить человека. Сказал старшина, мы тщательно расследовали и обнаружили, что к веревке была привязана лошадь. «Я, мари, — сказал судья, — тогда пусть он будет привязан к веревке, а лошадь пусть идет домой». Мартин, монарх в своем собственном влажном самомнении и сухом совете, говорит, что ему завидуют только потому, что он целится в епископов; и мы говорим, как говорит судья, что если бы не было ничего другого, было бы трудно преследовать их до смерти; но когда мы обнаруживаем, что с правилом Церкви связано все состояние Королевства, и что они, выкрадывая епископа за епископом, стремятся выловить Корону и приклеить к своей новой Церкви свои собственные выводы, мы должны тогда сказать: пусть стоят епископы, а они пусть висят; то есть идут домой. Посмотрите, сколько историй в этой книге, столько вы должны убавить от сотни в следующей книге, считайте это за одну.

Проходил недавно один добрый честный священник в плаще с рукавами: «Ах, — сказал мартинист, сидя на тюке в Чипсайде, — он плут, уверяю вас, застежка подошла бы одному из его плаща, чтобы застегнуть его плащ под подбородком». Где следует отметить, что они приходят с безрукавной совестью и думают, что это не хорошая доктрина, которая не проповедуется с плащом, наброшенным на каждое плечо, как у торговца рыбой.

Это был безумный плут и мартинист, который разделил свою проповедь на 34 части ради памяти и хотел обработать только четыре ради памяти, и они были: почему Христос пришел, зачем Христос пришел, по какой причине Христос пришел и к какой цели Христос пришел; это все было ради памяти. Если бы Мартин мог покрыть соломой свою церковь, этот паршивец был бы старейшиной, а старейшинами они могут быть, которые, будучи полны губчатой сердцевины, всегда оказываются самыми сухими стеблями. Ибо со временем вы увидите, что это лишь пузырь мирского ветра, который раздувается в их сердцах, будучи однажды проколотым, юмор быстро исчезнет, о, каким славным состоянием Церкви было бы, если бы все церковные дела приходили перед ткачами и валяльщиками, чтобы увидеть одного в пестром камзоле и фартуке, читающего первый урок. Бедная Церковь играла бы в неравную игру, ибо она проиграла бы все с «старшей» руки. Нет, мастер Мартин, мы заставим вас сдавать, тасуйте как можете, мы намерены это срезать.

Если бы у вас был присмотр за овцами, вы сделали бы Церковь похожей на Примеро, четыре религии в ней, и ни одна не похожа на другую. Я не могу выйти из его игрового настроения. Почему? Разве это не так же хорошо, как собачий юмор Мартина, который без почтения, уважения или исключения использует такие неподобающие термины, что, будь он величайшим подданным в Англии, он не мог бы их оправдать.

Закройте двери (господа) или дайте мне мою шумовку, рот Мартина варился неснятым эти двенадцать месяцев, и теперь он переливается через край; все же оставьте его в покое, он делает лишь похлебку для дьявола.

Его старейшинство, хотя оно и не стоит ничего, все же похоже на ягоду бузины, которая, будучи в спелости совершенного черного цвета, все же при раздавливании пачкает руки, как кровь. Они, притворяясь серьезными в гнили своего рвения, если их однажды выжать, вы найдете их легче перьев. Это сравнение для рабов. Нет, я коснусь их глубже и заставлю их кричать: «О, мое сердце, среди нас есть лживый плут».

Убери эту бороду и дай мне остроконечную, Мартин клянется своими десятью костями: нет, я заставлю его бормотать, кривляться и болтать, как старый Джон из сада Парижа, прежде чем я оставлю его.

Если Мартин хочет драться по-городскому, мы вызываем его на все виды оружия, от портняжного шила до сторожевого тесака. Если поле может быть разбито, мы готовы: если они царапаются, мы принесем кошек: если бранятся, мы принесем женщин: если умножают слова, мы принесем дураков: если они насмехаются, мы принесем колкости: если спорят о деле, мы принесем ученых: если они бьют, мы принесем кулаки. Deus bone, какое количество «мы принесем» здесь? Нет, мы принесем Булла, чтобы повесить их. Хорошая заметка и знак удачи, три раза движение Булла. Движение Булла? Почему, после старого движения Росса в Брайдуэлле, движение Булла подходит им лучше всего. Tria sequuntur tria, при подсчете Булла трижды, мне кажется, это должно предвещать повешение. О, плохое применение; плохое? Я не думаю, что может быть лучше, чем применить шею плута к петле. Мартин не может начать, я его тень, одна часть дня перед ним, другая позади него; я могу метить плута на его спине трижды в неделю, я пущу ему кровь в гребне.

Берегись, он будет тебя «пистолить». Пистолить меня? Тогда у меня есть пестик, чтобы так растолочь его пистоли, что я выбью весь его ум в порошок. На что будет годен порошок ума Мартина? Мари, вдуй драм его в ноздри хорошего протестанта, это сделает его головокружительным; но если вы дадите его как табак пуританину, это сделает его таким же безумным, как Мартин.

Ну же, засов перед дверью, Мартин чует тебя и не будет бояться тебя; ты знаешь, как он обращается с архиепископом и советником, он назовет тебя и это широко. Назвать меня? Мари, он и его будут названы, это то, чего я жажду, чтобы имя к имени, и зная друг друга, мы могли на улицах схватиться; мы не исключаем никого: мы приходим со стихом в наших ртах, мужеством в наших сердцах и оружием в наших руках, и кричим

Discite iustitiam moniti, et non temnere diuos.

Совесть Мартина носит парик; поэтому для добрых людей он более кислый, чем парик: лимон заставит его совесть свернуться, как поссет. Теперь идет кусачая речь, позвольте мне погладить мою бороду трижды, как немец, прежде чем я скажу мудрое слово.

Мартин, мы теперь следуем за тобой с криком и воплем и находимся прямо у твоих пяток; если ты повернешь назад, чтобы скрестить клинки, мы не сомневаемся, что три честных человека смогут побить шесть воров. Мы научим тебя совершать святотатство и грабить Церковь из 24 епископов одним ударом. Думаешь, что мы не люди, Мартин, и у нас нет великих людей, чтобы защитить нас, которые пишут? Да, хотя своим мятежным закрытием ты хотел бы убедить ее Величество, что большинство джентльменов со счетом и людей чести были нами сочтены пуританами. Нет, это ваши бедные Джоны, которые своими накрашенными совестями окрасили религию многих, распространяясь по венам Содружества, как яд, собачность ваших преданностей; которая, входя, как гладкость масла в плоть, со временем разъедает, как ртуть в кости.

Когда дети играют со своей едой, это знак, что их животы полны, и ее нужно забрать у них; но если они топчут ее под своими ногами, их следует выпороть. Евангелие сделало нас развратниками, мы играем с церемониями, спорим об обстоятельствах, не помня, что паписты делали розги для нас эти тридцать лет; мы будем отхлестаны ими или хуже Мартином, если Мартины хуже. Никогда если это, ибо они хуже со свидетелем, и пусть дьявол будет свидетелем. Мы так деликатны, что Шапка — это бревно в нашей Церкви, книга Общих молитв — жернов, Pater noster не хорошо написан Христом. Что ж, либо религия — это лишь политика, либо политика едва ли религиозна.

Если джентльмен, едущий по пути с двадцатью людьми, число воров должно ухищрением или силой связать всех его слуг; хороший мировой судья подумал бы, что его должны ограбить. Когда мартинисты, отъявленные грабители Церкви, свяжут ноги и руки Церкви, мне кажется, верховный глава Церкви должен выглядеть бледным.

Те, кто сносит колокола колокольни и говорит, что это совесть, взорвут алтарь, чтобы сделать его квинтэссенцией совести. Клянусь Богом, это хорошо устоявшаяся речь, богослов мог бы показаться сказавшим так много. О, сэр, я не все сказки, и загадки, и рифмы, и шутки, это лишь мой Лирипуп, если Мартин постучит по кости, он найдет мозг, и если он не ищет никакой, мы постучим костью по его голове и поставим его на его марьины кости.

Я пока лишь дал им щелчок по самомнению, я повалю это на землю в будущем. Нет, если они заставляют свои совести растягиваться, как козья кожа под дождем, я заставлю их сжиматься, как пергамент в огне.

У меня есть отличный бальзам, чтобы вылечить любого, кто укушен бешеной собакой Мартина.

Я стою двадцати писателей пистолей; пусть они только потрут мое перо, и оно выпотит целое королевство бумаги или сделает их ненавистными всему Королевству.

О, но не будьте пристрастны, отдайте им должное, даже если они были дьяволами, так сделаю и я, и извиню их за взятие любых денег под проценты.

Есть одна добрая леди, которая одолжила одному из этих мартинистов сорок фунтов, и когда в день она потребовала свои деньги, Мартин начал бушевать и сказал, что он не считает ее дитем Божьим, ибо они должны давать в долг, не ожидая ничего взамен, и так, чтобы оправдать себя от пятна ростовщичества, он оставил себе основную сумму.

Эти Мартины делают из Писания лавку писца, чтобы составлять сделки, и общие тяжбы Вестминстера, чтобы брать штрафы. Они не побоятся объявить душу человека вне закона и немедленно подать ее с исполнением проклятия, если кто откажет им лечь с женой своего соседа. Если они пьяны, они говорят, что у них слабый желудок Тимофея, который святой Павел велит согревать вином.

Они просеяли святую Библию и оставили нам ничего, как они говорят, кроме отрубей; они просеяли ее снова и снова и получили себе мелкую муку; это мука в самом деле, ибо своим искажением и перетасовкой святого Писания они находят себе хорошие обеды и стоят на довольствии, как будто, за чужими столами.

Sed heus tu, dic sodes, не будут ли они обескуражены обычными актерами? Хотел бы я, чтобы те комедии могли быть разрешены к показу, которые написаны, и тогда я уверен, он был бы расшифрован и так, возможно, обескуражен.

Он не будет представлен, как когда-то он был, и все же очень хорошо, с петушиным гребнем, обезьяньей мордой, волчьим животом, кошачьими когтями и т.д., но в плаще с капюшоном и во всей лучшей одежде, которую он носил в самый высокий день в году, это не в день Рождества, Страстную пятницу, день Пасхи, Вознесения или день Троицы (ибо это было бы папистским), но в какой-нибудь дождливый будний день, когда братья и сестры назначили встречу для особых молитв, вещь, по крайней мере, такая же плохая, как аурикулярная исповедь.

If it be shewed at Paules, it will cost you foure pence: at
the Theater two pence: at Sainct Thomas a Watrings nothing.

Сценический актер, хотя он всего лишь сапожник по профессии, все же его шанс может быть сыграть роль Короля. Мартин, какого бы звания он ни был, не может играть ничего, кроме роли плута, qui tantum constans in knauitate sua est. Не была бы это прекрасная трагедия, когда Мардохей будет играть епископа в пьесе, а Мартин — Амана, и что тот, кто стремится свергнуть тех, кто поставлен в авторитете над ним, должен быть поднят на дерево выше всех других.

Reade Martin Seniors Libell, and you shall perceiue that he
is able to teach Gracchus to speake seditiouslie.

Хотя он играет меньше всего на виду сейчас, все же мы надеемся увидеть его шагающим от Олдгейта до Ладгейта и смотрящим на весь город на Лондонском мосту. Тише, он не предатель. Да, если это измена — поощрять общины против главы духовенства, совершить общий бунт против правительства, так хорошо установленного, так мудро поддерживаемого и так долго процветающего.

Потому что они говорят «Ave Caesar», поэтому они не имеют в виду ничего против Цезаря. Под их длинными мантиями могут быть спрятаны короткие кинжалы, и так, затуманивая глаза Цезаря, замышлять смерть Цезаря. Боже, храни Королеву; почему, это реплика, которую они берут из уст всех предателей, которые, хотя они полностью убеждены, как доказательствами, так и их собственными признаниями, все же на последнем вздохе кричат: «Боже, храни Королеву». БОЖЕ, храни Королеву (говорю я) из их рук, в чьих сердцах (долго может Королева так править) не выгравировано.

Ее священное Величество вот уже тридцать лет с неизменной и поистине королевской выдержкой правит скипетром этого государства, к неменьшему удовлетворению своих подданных, чем к изумлению всего мира. БОГ благословил ее правление скорее чудом, нежели советом, и все же советом — в той мере, в какой он может исходить от государственной мудрости. Кто, чувствуя в своей совести хотя бы малейшее благословение, осмелится потрясти нижнюю ветвь государства, пустившего столь глубокие корни, что они укреплены провидением Божьим, добродетелью Государя, мудростью советников, послушанием подданных и ходом времени? Здесь самое место, чтобы прижать их изречением.

Жил один старик, шестьдесят лет проживший в благоустроенном государстве, и, заметив наконец, что из-за горячности одних и пылкости других замышляются новые перемены, и что дошло до того, что все отчаянные и недовольные готовы биться головой о свою главу, он вышел к этим мятежникам и закричал так громко, как позволяли ему годы: «Юнцы и незрелые отроки, чья мудрость еще в траве, когда этот снег растает (положив руку на свои серебряные волосы), тогда вы найдете груды грязи и скорее пожелаете продолжения долгих заморозков, чем наступления преждевременной оттепели». Я поясню это.

Ручаюсь, добрый старик имел в виду, что когда древнее государственное устройство будет изменено фракциями или новыми законами, придуманными легкомысленными головами, за этим последует грязное и скользкое управление, при котором, если большинство и не погибнет, то все будут изнурены. Устоявшееся правление — это не стеклянная масса, которую можно раздуть до любого размера, длины или формы по чьему-то дыханию, а при поломке переплавить и выдуть заново; оно подобно корням кедра, которые так вплетаются в землю, что их невозможно вырвать никакой яростной силой ветра.

Мартин, я составил опись всех твоих невоспитанных и площадных выражений и не нашел им места, кроме Бедлама и Брайдуэлла, до того они безумны и скверны, и все же все это исходит от духа. Думаю, ты одержим духами Уотта Тайлера и Кузнеца, которые, лишь бы разорвать на части правительство, готовы были бросать жребий о религии.

Если все дело в совести, пусть совесть будет фундаментом твоего здания, а не стеклом; покажи плоды совести: кротость духа, послушание властям, любовь к братьям. Пришей милосердие к своей вере или оторви веру от своих дел.

Если ты будешь действовать трезво и без насмешек, тебе ответят серьезно и без шуток, причем те, кого ты не можешь превзойти в учености, обвинить в дурной жизни или презирать из-за их авторитета. Но если ты, как строптивая кляча, возьмешь удила в зубы и понесешь через плетни и канавы, тебя укротят, как Проспер укрощал своих лошадей — мундштуком, портовым железом и мартингалом, — и тогда ты расшибешь себе голову о каменную стену.

Если ты отвергаешь ученость и пристрастился к пасквилям; если из этих распущенных уст не выходит ничего, кроме колкостей без остроумия; брани без причины, но с желчью, — тогда дай мне руку, мы с тобой поквитаемся на позорном стуле. Я заставлю тебя забыть «епископский английский» и зарыдать по-ирландски; после виселицы нет лучшей мести Мартину, чем заставить его плакать от ярости, ибо нет зверя угрюмее, чем старая баба. Я заставлю его натянуть чепец на свои насупленные брови от меланхолии, и тогда моей следующей книгой будет «Мартин в хандре».

Я уже писал «Finis» и «Funis» и решил отложить перо, пока не увижу больше плутовства: вскоре появился старый Мартин с умом, стершимся до основания, мерцающим и мигающим, как огарок свечи; quantum mutatus ab illo, как он не похож на того плута, что был прежде, — не в злобе, но в остроте.

Бочка была уже почти пуста, и из нее нельзя было вытянуть ничего, кроме осадка: однако пустой сосуд звучит громче, чем когда был полон, и протестует в своем упадке больше, чем мог совершить в пору расцвета. Я подошел ближе к этому жалкому существу, которое обнаружил дрожащим в двух листах бумаги с протестом. О, как худощав и изможден он выглядел, так поник, что гребень свисал до самого клюва, и если бы я не был уверен, что это портрет зависти, я бы поклялся, что это образ смерти, настолько похожий на саму анатомию порока, что можно было видеть сквозь все ребра его совести. Я начал креститься и был готов прочесть Pater noster, но знал, что ему до этого нет дела, и не произнес иных слов, кроме abi in malam crucem, ибо знал, что он этого заслуживает. Я подошел так близко, что мог отличить настоящего плута от тени призрака.

Я видел сквозь его бумажный гроб, что это лишь обманчивый труп, научившийся у святой девы из Кента впадать в транс, прежде чем изрыгнуть свою ложь; кривя рот, который никогда не мог сказать правду; вращая глазами, слезившимися от крепкого вина; облизывая губы и разевая рот, словно он лишится детского носа, если не удовлетворит свою жажду проглотить Церкви; и раздуваясь в животе, будто мучился родами младенца, не большего, чем мятеж; но истина была при родах епископа: так что Мартин был избавлен седицией, которая вырывает монстра железом из утробы зверя. Когда я понял, что он маскируется в свои бранные одежды, я осмелился сорвать с него саван, чтобы весь мир увидел, как старый дурак танцует нагишом.

Никакой грош, потраченный на протесты, не купит тебе прощения, и все, что ты провозглашаешь, не стоит и пенни. Мартин является с криками «кровь, кровь», словно он мученик. Мартины — это безумные мученики, некоторые из них сгорели семь лет назад, а все еще живы. Один из них недавно в Йорке, вытащив платок, чтобы вытереть рот после лжи, уронил у своих ног хирургический калибр; эти молодчики не терпят никакого блеска, и все же, как видите, не могут обойтись без маленькой сверкающей пластинки: не три больше, куцый морщится.

Они называют епископов мясниками, мне нравится эта метафора: таких телят нужно бить по голове, и кто лучше отцов Церкви перережет горло ересям в Церкви. Да, когда у них нет ничего овечьего, кроме блеяния, их руно годится лишь на отары, а не на сукно, их гнилое мясо не годится ни на какое блюдо, кроме канав; я считаю, что они не стоят ни дегтя, ни счета, и из-за своей паршивости должны быть выгнаны из загона на эшафот, и с помощью Habeas corpus переведены из пастушьей дегтярницы в суму палача.

Да, но у него силлогизмы в соусе из пик, и аргументы, которые двадцать лет мариновались. Да, маринуй ад, ты не найдешь таких доводов, они все в celarent и не смеют показать головы, ибо мы ответим им в ferio и собьем с них спесь. Так говорят они, что их крови ищут. Их крови? Что нам с ней делать, если от нее у собаки заболят зубы, если она съест эти пудинги.

Мартин настраивает свою дудку на жалобный мотив «Ora whine meg». О, это его лучший танец после «тряски простыней»; но он, добрый человек, не имел в виду ничего дурного. Как и один из его приспешников, который, решив выпалить клятву и поклясться своей совестью, перепутал слово и поклялся своей похотью; совсем как вор, который вместо «Бог в помощь» сказал «стой» и забрал кошелек вместо «доброго утра».

И все же Мартин надеется, что все лучшие подданные ее Величества станут мартинистами; волдырь на этом языке размером с барабан; ибо если у королевы такие «отбросы» (abiects) в качестве лучших подданных, пусть все истинные подданные считаются отбросами.

Те, кто рвет ветви, будут рубить дерево, и, однажды замочив ноги во фракциях, не побоятся, как глубоко они увязнут в измене.

После того как Мартин проскакал свой протест походкой клячи, он переходит к своим дурачествам галопом плута, распарывая сапожные швы своего Послания, пришивая такие заплаты шуток к сукну серьезности, что любой, увидев все виды его лоскутов, подумал бы, что он ограбил стол портного; и затем он заканчивает все по-собачьи, псом доктора Буллена Спрингом, не помня, что в Англии нет лучшего спаниеля, чтобы поднять стаю потаскух, чем Мартин.

Он срезает одного, бросает колкость в другого, длинная сказка о его таверне, о «вульнарной» проповеди и о голове дурака в рассоле. Это Послание, которым он сам восхищается, и, как старая обезьяна, он так лелеет этого уродца в своем воображении, словно тот покажет нам новые трюки на цепи; не желай его публикации, Мартин, нам жаль его еще до того, как он выйдет. Собери свой пакет чепухи и отправляйся на какую-нибудь сельскую ярмарку или читай его среди мальчишек на колокольне, не беспокой церковь своим болтанием; но если вы, как галки, хотите каркать вокруг церквей, стройте гнезда на шпиле, не оскверняйте хор.

Мартин пишет шутливо, потому что (как он говорит) людей легче увлечь шуткой, чем серьезностью. Да, но Мартин никогда не облачал Религию в шутовской колпак; есть большая разница между проповедником и пасквилянтом.

Если твой нрав столь приятен, а ум столь проворен, что все состоит из насмешек и колкостей, напиши какую-нибудь пьесу для театра, сочини баллады для слепого Дэвида и его мальчика, придумай шутки и стань вторым Скогеном, так ты найдешь выход всем своим тщеславиям, твой печатник разбогатеет, а все остальные шуты будут просить милостыню.

Ибо, чтобы воздать тебе должное, ты — самый прожженный дурак из всех, что когда-либо были, и всем другим дуракам не хватает многих гранов, чтобы стать такими тяжеловесными.

Нет такого безумного дурака в Бедламе, ни такого распутного дурака в Брайдуэлле, ни такого пьяного дурака в колодках, ни такого сварливого дурака на позорном стуле, ни такого дурака-мошенника у позорного столба, ни такого дурака-бродяги в работном доме, ни такого простого дурака, живущего подаянием, ни такого хромого дурака, лежащего в богадельне, ни во всем мире такого дурака, как ты. Да и среди дураков, упомянутых в Писании, нет таких, как Мартин.

Какой атеист больший дурак, чем тот, кто говорит в сердце своем: «Бога нет»? Какой дурак более горд, чем тот, кто стоит в собственном самомнении? Какой дурак более алчен, чем тот, кто стремится разбросать церковные блага вилами, а сгрести их себе граблями?

Ты видишь, Мартин, с небольшой помощью к двадцати четырем орденам плутов ты можешь припаять двадцать четыре ордена дураков, и так как ты говоришь, что ты неженат, ты можешь совершить бракосочетание, от наследников чьего кровосмешения мы скажем то, чего ты не можешь вынести: «Господи, помилуй нас».

Если эта вена пустит еще шесть унций крови, я стану неплохим бранщиком и со временем могу вырасти в настоящего мартиниста. Полно, я лишь облизываю свой памфлет, как медвежонок, чтобы придать ему хоть какую-то форму; к тому времени, как он ответит, у него будут когти и зубы, и тогда пусть ждет, что его исцарапают и искусают.

Ты видишь, Мартин-Крот, что до сих пор я не назвал никого, но пометил их, готовых к следующему рынку: если ты продолжишь называть имена, будь уверен, как рубашка к твоей плутовской коже, что я назову таких, что, хотя ты и не можешь покраснеть, ибо лишен стыда, они будут сожалеть, ибо не все они лишены благодати.

Пасквиль выходит с житиями святых. Берегись моего комментария, есть вероятность, что поля будут так же полны, как и текст. У меня много серий святых, если называть имена — преимущество, а вскрытие жизней — забава; держись, я вступлю в бой по колено, никогда не скажут, что я не осмелился рискнуть ушами там, где Мартин рискует шеей.

Теперь мне кажется, Мартин начинает разминаться, как старый фехтовальщик, с великой совестью в качестве щита и длинным языком вместо меча. Лежи тихо, старый мастер замков, Nam mihi sunt vires, et mea tela nocent. Есть вероятность, что я проткну тебя сквозь щит прямо в мозг, то есть сквозь совесть в ум.

Если ты подашь на меня в суд за двойное увечье, я не расстроюсь, даже если присяжные присудят тебе тройные убытки, это не может составить многого, ибо твоя совесть без ума, а твой ум без совести, и поэтому оба не стоят и пенни.

Поэтому прими это как первый выпад младшего брата, который намерен насухо отколотить тех из Старшего дома. Мартин, это мой последний аккорд в этой пьесе веселья. Я начал с «доброго утра» и говорю тебе «доброй ночи». Я должен настроить свою скрипку и достать еще канифоли, чтобы она могла пропищать «Маташин» Мартина.

III. — НИКОЛАС БРЕТОН

(«Wit and Will» переиздавалось уже чаще, чем большинство произведений Бретона, но эти переиздания были в очень малом количестве и в целом недоступны. Оно приводится здесь как в равной степени характерное для автора и для того времени, как по содержанию, так и по форме, в смешении стихов и прозы, в игре слов, в аллегории, в морали и в стиле.)

ВОЛЯ УМА, ВОЛЯ УМА или УМ ВОЛИ, выбирайте, что хотите. Содержащее пять дискурсов, последствия которых следуют далее. Читайте и судите. Составлено Николасом Бретоном, джентльменом. Non hà, che non sà. Vires sit Vulnere Veritas. Лондон: Напечатано Томасом Кридом, 1599.

ВСЕМ ДЖЕНТЛЬМЕНАМ, УЧЕНЫМ И СТУДЕНТАМ

Джентльмены или другие, кто посвящает свое время изучению таких искусств, которые являются украшением благородства, вашему вниманию я вверяю неученый дискурс моего малого ума, который, как я не буду просить вас хвалить, ибо он заслуживает обратного, так я надеюсь, вы не станете презирать, хотя он и заслуживает порицания, но своими прощениями извините мою малую рассудительность великим желанием, чтобы впредь, без спешки, я мог проявить столько же заботы, сколько и труда, для публикации работы, более достойной прочтения. До тех пор, желая вам всей Божьей милости и удачи в мире, я остаюсь в честь учености перед вами и всеми студентами.

Любящий друг, Н.Б., джентльмен.

ПОСЛАНИЕ К ДОБРОМУ ЧИТАТЕЛЮ

«Новая книга», — говорит один; верно, она вышла только на днях; «хороший материал», — говорит другой. Читайте, затем судите. Признаюсь, многим может показаться дерзкой попыткой изложить форму ума, учитывая остроумные дискурсы таких тонких умов, которые заслужили такую похвалу, что это может привести это мое скромное произведение к полному позору, если бы не то, что совершенная вежливость мирится с несовершенным знанием, обращая больше внимания на доброе намерение писателя, чем на написанное: и поэтому лучшие будут говорить добрые слова, что бы они ни думали, чтобы поощрить усердное желание сделать лучше, когда на самом деле это была бы фантастическая голова, которая могла бы сделать хуже. Что ж, когда Ум собирает шерсть, а Воля блуждает по миру без проводника, в каком положении находится человек, попавший в такую переделку; я отсылаю вас к безумцам, о которых вы можете увидеть достаточные примеры, и так я, будучи в определенном меланхолическом настроении, вопреки всяким Божьим запретам, взял перо, чернила и бумагу и решил, что должен что-то сделать, чтобы отбросить одну мысль и привнести другую. Наконец, с самого начала, внезапно, в войнах и приключениях, с Божьей помощью и удачей, тот малый ум, что у меня был, встретившись с доброй Волей, не знаю как, принялся за работу (сначала) не знаю над чем, но, написав немного, я сделал из этого нечто, что, хотя и мало к какой-либо великой цели, но если это понравится читателям, я доволен, и если кто-то сочтет это хорошо сделанным, тогда Ум сочтет Волю хорошим парнем, а Воля сочтет, что он застал Ум в хорошем настроении, и Воля и Ум будут иметь больше сердца впредь взяться за дальнейшую работу; но если я был более своеволен, чем мудр, беспокоя ваши умы бездумным произведением, простите меня на этот раз, вы увидите, что впредь я буду радовать вас лучше; тем временем, желая вашей вежливости похвалить то, что вы сочтете достойным, и не презирать без заслуг, я остаюсь, желая вам довольства в том, чего вы желаете, как я молю вас желать мне, как я вам,

Ваш друг Николас Бретон, джентльмен.

AD LECTOREM, DE AUTHORE

What thing is Will, without good Wit?

Or what is Wit, without good Will?

The one the other doth so fit:

As each one can be but ill.

But when they once be well agreed,

Their worke is likely well to speed.

For proofe, behold good Bretons will,

By helpe of Wit, what it hath writ:

A worke not of the meanest skill,

Nor such as shewes a simple Wit.

But such a wit and such a will,

As hath done well, and hateth ill.

I need not to commend the man,

Whom none can justly discommend:

But do the best, the best that can,

Yet some will spite, and so I end.

What I have said, I say so still,

I must commend this Wit and Will.

FINIS

AD LECTOREM, DE AUTHORE

What shall I say of Gold, more then tis Gold:

Or call the Diamond, more then precious:

Or praise the man, with praises manifold

When of himselfe, himselfe is vertuous?

Wit is but Wit, yet such his Wit and Will,

As proues ill good, or makes good to be ill.

Why? what his Wit? proceed and aske his Will,

Why? what his Will? reade on, and learne of Wit:

Both good I gesse, yet each a seuerall ill,

This may seeme strange, to those that heare of it.

Nay, nere a whit, for vertue many waies,

Is made a vice, yet Vertue hath her praise.

Wherefore, O Breton, worthie is thy worke,

Of commendations worthie to the worth:

Sith captious wittes, in euerie corner lurke,

A bold attempt, it is to set them forth

A forme of Wit, and that in such a sort,

As none offends, for all is said in sport.

And such a sport, as serues for other kinds,

Both young and old, for learning, armes, and love:

For Ladies humors, mirth with mone he findes,

With some extreames, their patient mindes to proue.

Well, Breton, write in hand, thou hast the thing,

That when it comes, loue, wealth, and fame will bring.

W. S.

ПРЕКРАСНЫЙ И ОСТРОУМНЫЙ ДИСКУРС МЕЖДУ УМОМ И ВОЛЕЙ

Долго я путешествовал, много земли прошел, много путей истоптал, немало денег потратил, еще больше труда потерял в поисках старого друга моего: чья компания столь любезна, чей совет полезен, чье присутствие столь приятно, а отсутствие столь горестно, что когда я думаю о нем и не нахожу его, я чувствую такую нехватку его, что все вещи выходят из строя со мной. А вышедшее из строя не может прийти к хорошему порядку. О, что мне делать? Давно я потерял его: долго я искал его. И слишком долго (боюсь) будет, прежде чем я найду его. Но знаете ли вы, кто это? О, мой Ум, я без своего Ума, и был долго. Увы, этот день, я был почти безумен, маршируя по миру без своего доброго проводника, моего друга и моего спутника, моего брата, да, самого себя. Увы, где он? Когда я увижу его? Как мне искать его, и куда мне идти? Я слишком рано устал от него и теперь устал от самого себя без него. Что ж, я пойду, куда смогу, может, мне удастся найти его: но удача несчастна. Поэтому, удача добрая или худая, я буду идти дальше: если найду его — счастливый человек. Если нет, что тогда? Удовольствуюсь тем, как смогу, терпение, где нет лекарства.

Ум.

Долго я смотрел, далеко искал, часто желал и сильно тосковал по своему веселому товарищу, моему живому духу, моему любимцу и моей самой дорогой птичке: чья любезность столь удовлетворительна, чья помощь столь необходима, чья нужда столь велика, чье присутствие столь радовало меня, а отсутствие столь сердит меня, что когда я хочу его видеть и вижу, что я без него, я не в порядке, а будучи не в порядке, не могу выбрать хороший путь. Увы, что со мной будет? Я потерял свою любовь, или моя любовь потеряла меня. Дай Бог, чтобы мы могли встретиться снова и быть вместе веселыми: чего я не могу без него? О, что я потерял? Моя Воля, куда он ушел? Когда он вернется? Кто увел его? Или вернет его назад? В какую компанию он попал? Или как он ведет свою жизнь? Что ж, время еще может изменить его. До тех пор я желаю его, надеясь встретить его, но надежда неопределенна;

Yet hope well, and have well,

Thus alone I cannot dwell;

If I find him so it is:

If not, then I wis,

I must be content with this.

Patience is a vertue.

But whom doo I behold so neare?

It is my Will, with heavie cheere:

Well, I am sorie for this geare,

Yet will I to him out of hand,

And know, how so the case doth stand.

What? Will? Will. Who? Wit?

Ум. Куда путь держишь? Воля. Куда смогу. Ум. Зачем? Воля. О, чтобы делать. Ум. Что? Воля. Научи меня этому. Ум. Почему, не вздыхай, мальчик? Воля. О, вся моя радость. Ум. Где она, Воля? Воля. Среди зла. Ум. Что, она потеряна? Воля. Это меня больше всего огорчает. Ум. И ее не вернуть? Воля. О, мое сердце почти мертво. Ум. Что, Воля, подними голову, я буду твоим другом до смерти. Воля. Тогда дай мне перевести дух, и добро пожаловать: дважды и трижды хорошо встретились: где радость моего сердца. Много прогулок я совершил, но никакого утешения не мог получить, до сих пор, благодаря тебе, мой единственный друг, с которым я намерен закончить свою жизнь. Если ты дашь мне разрешение, добрый Ум. Ум. Да, добрая милая Воля, и я рад этому. Воля. Тогда слушай, добрый Ум, мою историю: не о моем блаженстве в беде, ни о каком-либо подобном заезженном материале. Я не стремлюсь говорить стихами, но я повторю тебе простой дискурс, в домашней прозе, в котором я подробно раскрою: как я жил, с кем и где: как меня бросало, здесь и там: как мне довелось путешествовать сюда, и так мы будем веселы вместе. Ум. Согласен. Стих хорош иногда, но иногда проза, а иногда рифма. Но будь то проза или стих, что бы ты ни хотел, добрый Воля, повтори: я намерен слушать до конца и отплатить тебе быстро как друг. Но раз тебе так нравится проза, начни в прозе рассказывать свою историю.

История Воли.

О, добрый Ум (если ты помнишь), я потерял тебя в путешествии к Колодезю Мудрости. С тех пор я блуждал по пустыне горя, которая на карте той страны (я нахожу) называется Пустыней Желания. В которой я видел так много путей, как теперь в этом, а затем в том. Наконец я пришел к холму Тяжелой Доли, который привел меня вниз в Долину Суеты. Там я жил в Озере Страданий, с потерянными людьми, которые, последовав за Фантазией, нашли Покаяние, награду для бегущих голов. Но Господи, что это за жизнь? Мне противно думать о ней. Поверь мне, милый Ум, там такая ссора с Фантазией, которая все сваливает на Глупость. Такие восклицания на Глупость, которая приводит их к Фортуне: такие проклятия и запреты Фортуне за ее строптивое обращение: в любезном поднятии их на ее колесо, а затем внезапном сбрасывании их вниз (почти до их уничтожения), что если есть Ад в этом мире, то это то самое место. Бог избавит все добрые умы от такого грязного угла. Ум. Аминь. Но скажи мне, как ты выбрался оттуда? Воля. Я расскажу тебе сейчас: но сначала я расскажу тебе больше. Там есть все состояния. Принцы кричат о заботах: лорды — о нехватке жизни: леди — о ложной любви: солдаты — о нехватке оплаты: юристы — о покое: бедные люди — о законе: купцы — о кораблекрушении: моряки — о дурной погоде: ростовщики — о проповедях, а священники — о ростовщичестве: игроки — о проповедниках, а проповедники — о игроках: кости — о проигрыше, а проигравшие — о костях: калеки — о драках, а бойцы — о ранах: богатые — о болезнях: бедные — о нехватке: больные — о боли: здоровые — о дурной доле: несчастные — о времени, когда они родились. О, это жалкий крик: я бы не хотел быть там снова, чтобы слышать его, как я слышал, за всю прибыль Европы.

Ум. Поверь мне, я не могу винить тебя: но скажи мне, как ты выбрался оттуда? Воля. О, брат, я расскажу тебе как: ты знаешь, иногда путешественникам нужно отдохнуть, чего они должны достичь, как могут: теперь, пройдя (как я сказал тебе) через это неприятное место, устав наконец, я лег в канаву Бедствия: где, найдя много мертвых черепов и других костей, я там подумал начать сон или уснуть в последний раз: теперь, лежа там таким образом, как я говорю тебе, мне показалось во сне, что я вздыхал, в которой печали доброе движение ума настроило мое сердце на молитву; которая стремилась к тому эффекту, что было бы угодно могущественному и милосердному Величеству Всевышнего послать мне какое-то средство, чтобы вывести меня из этой нищеты; будучи как бы без моего Ума и совершенно без утешения. Теперь внезапно передо мной появился старый пожилой человек, который взял меня за руку со словами: «Встань, ты ленивый распутник, не ходи больше не по своему пути, поверни назад с этой сбивчивой тропы, опыт учит тебя: что такое Воля без Ума? Молитва обеспечила тебе прощение, высокий и единственный Бог дал тебе Благодать; с Благодатью иди ищи то, что стоит найти; посмотри, где Ум; к нему, и дорожи им». С радостью от этого слова я проснулся и со стыдом за свою глупость в оставлении тебя я повесил голову; с печалью от чего я был почти лишен жизни; но теперь благодаря твоему сладкому приветствию полностью ожил; теперь проснувшись (я должен сказать), я не видел никого, кроме тебя; и теперь, пока я живу, я буду следовать за тобой.

Ум. Почему, здесь ли ты спал, или ты прошел далеко с тех пор, как проснулся? Воля. Нет, нет, здесь я спал, здесь место боли столь неприятное: но теперь я вижу тебя, я получил утешение, ибо знаю, что ты можешь привести меня к Мудрости, которая скоро покажет мне путь в рай. Ум. Почему тогда, Воля, хорошо ты спал, лучше ты мечтал, но лучше всего ты проснулся, чтобы встретить меня так счастливо, кто намерен привести тебя к тому доброму началу, которое приведет тебя к бесконечному блаженству. Но чтобы отплатить за твою историю, я расскажу тебе немного о моем путешествии, и так мы уйдем вместе.

История Ума.

Воля, ты знаешь, когда я оставил тебя в переулке Учения, я пошел прямо в школу Добродетели и с ее рекомендацией к Колодезю Мудрости, который стоит во дворце Терпения; где я нашел фонтан, охраняемый четырьмя дамами, чьи имена были Мудрость, Умеренность, Стойкость и Справедливость. Теперь, когда я пришел туда с достаточным предупреждением от Добродетели, все же (ради порядка) они так использовали меня; Мудрость, которая стояла со змеей в руке (над чьей головой было написано: «Я вижу норы, которые делают хитрые змеи»), так использовала свою осторожную речь ко мне. «Слушай, — сказала она, — как ты осмелился войти в это место? Откуда ты пришел, и как, и куда ты идешь?» «Леди, — сказал я, — из форта Фантазии я пришел и теперь путешествую к форту Славы. Я пришел прямо из школы Добродетели; принесенный туда Учением, полученным Разумом, слугой Наставления; и здесь посмотри на Терпение, которое привело меня, которое должно дальше ходатайствовать за меня». «Добро пожаловать, — сказала она, — но не устал ли ты?» «Нет, — сказал я, — и не хотел бы быть, если бы путь был длиннее, чтобы иметь свою волю». Воля. Почему ты думал, что я там? О, господи, я был далеко. Ум. Тише, Воля, на мгновение: когда я отрицал усталость; «Да, — сказала Стойкость, другая из Дам (над чьей головой было написано: «Я уступаю доброму, но сокрушаю злое»), — я посмотрю, устал ты или нет, я должна попробовать с тобой борьбу». Сначала я не принимал ее в расчет, но когда я начал, я нашел ее большой силы. И все же в конце она была довольна уступить мне и позволить мне подойти к Колодезю. Теперь на краях колодца стояла Справедливость, над чьей головой было написано: «Моя рука бьет верно, смерть — мой удар, мои весы не солгут». Затем мои слова были записаны Памятью и взвешены Истиной; что будучи равным в суждении, она сказала мне добро пожаловать, и так была довольна позволить мне приложить губы к сладкому ликеру Мудрости. О, это деликатная вода!

Теперь, когда я стоял, я услышал звук трубы; что сделав, я услышал голос, который сказал: «Какая труба может звучать истинным отчетом Славы?» Теперь, желая увидеть место, откуда я услышал этот звук, я попросил паспорт дам в указанное место, которые не дали мне иного паспорта, кроме повеления Терпения, предупреждая меня во всяком случае ухватиться за Время, когда я встречу его, и обратить его к моему использованию: с этими двумя я должен был прийти к форту передо мной. Я, очень рад своей доброй удаче, попрощался и отправился; вскоре я встретил Мастера Время с его косой в руке, поющего: «Кроме добродетели, все вещи я срубаю, что стоят на моем пути». Но когда он пришел работая, я наблюдал за ним близко, и когда он ударил в сторону, я внезапно шагнул к нему, взял его за голову и повернул его к моей работе. «Что бы ты хотел?» — сказал он. «Я не должен стоять без дела». «Нет, — сказал я, — ты будешь ходить и вести меня к форту Славы». «Иди тогда, — сказал он. — Иди мягко, — сказала Терпение. — Согласен, — сказал я. И так вместе мы идем к этому величественному Двору; где, будучи сначала развлеченными Придворным, мы были приведены к Благосклонности и так приведены к Славе. Теперь, будучи на коленях перед ее высочеством, она сначала дала мне руку поцеловать и велела лордам приветствовать меня. «Смотрите здесь, — сказала она, — совершенство привязанности, какое путешествие он предпринял только ради нашей благосклонности, в которой он будет уверен». Дворяне использовали меня почетно, джентльмены любезно, слуги почтительно, а Благосклонность дружелюбно. Теперь, когда я стоял, я услышал такую сладкую музыку, такие небесные песни, это заставило мое сердце прыгать, чтобы слышать их. Принц пел в похвалу мира, лорды — изобилия, леди — истинной любви, юристы — покоя, слуги — закона, купцы — плавания, а моряки — хорошей погоды, богатые — здоровья, бедные — милосердия, здоровые — доброй доли, а счастливые — Божьего благословения: не было слышно ни ростовщиков, ни игроков, ни бойцов. О, это было место удовольствия; если в мире есть рай, то это был он. О, если бы ты был со мной!

Воля. Так бы я хотел, но скажи мне, как ты пришел снова? Ум. Я расскажу тебе. Когда я был внутри и снаружи и слышал такую сладкую гармонию, такой исключительной музыки; наконец, я спустился в нижний двор, ведомый Благосклонностью, в жилье, которое называлось счетной палатой; там сидела Память, чтобы записывать имена тех, кто был развлечен и намеревался искать благосклонности из рук счастливой Славы. Но когда я шел через двор, я встретил одну из фрейлин, прислуживающих принцессе, чье имя (Благосклонность сказала мне) было Белецца, в сопровождении Джентилеццы, другой из фрейлин. Теперь, когда я шел, я смотрел так серьезно на них, что (не глядя под ноги) я споткнулся о камень, и с падением я проснулся: теперь проснувшись, я подумал о моей доброй Воле; и посмотри, как скоро мне довелось встретить тебя; но не раньше, чем я желал тебя, ни чем я сердечно рад тебе. Воля. Благодарю, Ум. Но все же я проклинаю тебя. Ум. Почему так? Воля. За потерю меня. Ум. Ты мог бы следовать. Воля. Ты мог бы удержать меня. Ум. Когда? Воля. Когда я был рядом с тобой. Ум. Где это было?

Воля. Где ты потерял меня. Но скажи мне одну вещь, где это ты спал и проснулся так внезапно? Что? Это было здесь? Ум. Да, здесь Воля, здесь, здесь Форт Славы, как ты узнаешь, когда побудешь со мной некоторое время; нет дома, который не имел бы стока; нет поля столь прекрасного, которое не имело бы грязной канавы; нет места столь приятного, которое не имело бы угла досады; тот, кто бежит безрассудно, падает головой вниз; и тот, кто в яме, он не знает как, должен выйти, он не знает когда. Забота должна быть во всех вещах, во все времена и во всех местах; что ж, ты узнал некоторую печаль; учись оставить самосуждение; следуй за другом, иди со мной. Воля. Почему? Я бы никогда не потерял тебя, но — Ум. Но что ты устал от меня. Воля. Почему? Я не устал, но — Ум. Нет, но что ты был распутником. Воля. Почему? Я не был распутником, но — Ум. Нет, но что ты был своеволен. Воля. Почему? Я не был своеволен, но — Ум. Нет, но что ты думал лучше о себе, чем кто-либо другой. Воля. Почему? Но я не думал так, но — Ум. Нет, ты можешь сказать, что ты бы не подумал так, но —

Воля. Но что? Или почему? Ум. Но потому что ты не видел себя. Воля. Да, действительно, но я видел; я видел себя и тебя тоже. Ум. Действительно, но ты не видел; ибо если бы ты видел меня, ты бы не так потерял меня. Воля. Да, но я видел тебя, но когда я посмотрел на тебя некоторое время, я смотрел на себя так долго, пока ты не был вне поля зрения, и тогда я искал тебя и не мог видеть. Ум. Что ж, но тогда ты не видел меня, и так ты потерял меня; но так как ты теперь нашел меня, следуй за мной близко, оставайся лишь на длину дистанции позади меня, чтобы я внезапно не шагнул на полет стрелы перед тобой, а затем на фарлонг дальше, ты никогда не обгонишь меня. Воля. Но тише, бежит Ум так быстро, Воля устал. Ум. Иди, сбрось свои колодки заботы, доверься мне, так ты делаешь, как я велю тебе, все будет хорошо. Воля. Да, но — Ум. Но что? Воля. Но немного твоей помощи. Ум. Да, но — Воля. Но? Что? Ум. Но что ты должен сам трудиться. Воля. Так я буду, но — Ум. Но не слишком много: что ж, согласен, я буду работать. Ты поможешь? Воля. Да, охотно. Ум. Как долго? Воля. До смерти. Ум. Почему, ты умрешь? Воля. Не от работы: все же я буду работать усердно. Ум. Зачем? Воля. Чтобы выиграть мое желание.

Ум. Что это? Воля. Ты можешь сказать. Ум. Но скажи мне. Воля. Что? Ум. Это благосклонность? Воля. Это одна часть ее. Ум. Богатство? Воля. Другая часть. Ум. Честь? Воля. Величайшая следующая. Ум. Довольство. Воля. Все во всем. Ум. Где? Воля. В сердце. Ум. Как? Воля. По удаче. Ум. Как это? Воля. По надежде. Ум. О, надежда тщетна. Воля. О, не лишай меня утешения. Ум. Сомневайся в худшем. Воля. Почему? Ум. Потому что я велю тебе. Воля. Почему ты велишь мне? Ум. По этой причине: лучшее поможет себе само. Воля. Что худшее? Ум. Зависть. Воля. Что он будет делать? Ум. Зло. Воля. Кому? Ум. Добрым умам. Воля. Как мне быть тогда? Ум. Пусть терпение использует молитву, Бог сохранит Своих слуг.

Воля. Это я буду: тогда это не невозможно. Ум. Что? Воля. Получить довольство? Ум. Это трудно.

Воля. Что тогда? Ум. Делать наше лучшее. Воля. Согласен. Ум. Но слушай, Воля: должен ли я рассказать тебе немного больше о форте Славы, что я видел и слышал, прежде чем я ушел? Над воротами при входе я видел написанные красивые изречения, некоторые на латыни, некоторые на итальянском, некоторые на французском и некоторые на английском. На латыни я помню эти: Quid tam difficile quod non solertia vincit? Рядом было написано: Labore vertus: и рядом, Vertute fama: и над этим, Fama immortalis: и это было написано во многих местах вокруг дома. На итальянском было написано: Gioventù vecchezza: рядом, Vecchezza Morte, et Morte Tempo, et Tempo Fama: но над всем, Sopra tutti, triumpha Iddio. На французском: Le fol Fortune, il prudent Fame. Fame est divine, diuinitie est pretieuse, Dieu est nostre guarde. На английском было написано: Терпение — это добродетель. Добродетель знаменита. Слава божественна. Божественность милостива. Благодать — это дар Божий: и Бог — единственный даритель благодати. Который через терпение ищет добродетель, которая знаменита, к божественному удовольствию Дарителя всех добрых даров: благословенно Его имя, это найдет тот, кто входит в форт Славы.

Воля. О, сладкие речи. Ум. Тогда я расскажу тебе дальше: когда я ходил туда и сюда с Благосклонностью, я слышал Любезность и Довольство (пара придворных), рассуждающих о тебе и мне. О добродетелях Ума и суетах Воли.

Ум, говорили они, желал знаний, но Воля не мог приложить труда: Ум хотел бы терпения, но Воля был бы безумен от гнева: Ум работал бы, когда Воля стоял бы без дела: Ум ходил бы, когда Воля был бы ленив: Ум звал бы на помощь Волю, когда Воля не заботился о совете Ума: Ум был бы мудр, а Воля был бы распутен: Ум был бы добродетелен, а Воля суетен: Ум был бы знаменит, а Воля глуп: Ум был бы трезв, а Воля неистов: Ум был бы заботлив, а Воля беспечен: Ум учится, а Воля играет: Ум на хорошем упражнении, а Воля бездельничает и хуже занят: Ум скорбит о Воле, Воля не делает стона об Уме: Ум в своих хандрах, а Воля в удовольствиях: Ум делал бы хорошо и хотел бы, чтобы Воля делал не хуже, если бы он следовал за ним. Но Воля потерял бы Ум, и Ум должен работать без Воли и против Ума: и все же это странно, они были назваными братьями, один не мог быть без другого. И все же Ум мог бы лучше справиться один: Ум мог бы найти Волю, когда он потерял себя, и Воля (все же) радовал бы Ум хорошо, когда он был бы хорошим мальчиком: чего он никогда не был бы, пока его не побили, и это с болью его собственного прута: тогда он пришел бы домой к Уму, следовал бы за Умом как за своим лучшим другом и никогда не оставил бы его до последнего часа.

Теперь, когда я услышал этот дискурс, я вспомнил тебя и, будучи не в силах дольше ждать слушания такого дела против того, кого я люблю, я попросил Благосклонность вывести меня во двор, к счетной палате: куда идя, я споткнулся по пути и упал, как я сказал тебе: с чем я проснулся. Теперь, добрый Воля, так как я нашел тебя и теперь ты видишь нищету мира, иди, следуй за мной, позволь мне привести тебя к лучшему курсу: не позволяй мне скорбеть о тебе, ни другим так говорить о тебе: я буду дорожить тобой, если ты будешь любить меня: я заставлю тебя дать им повод сказать: «Смотрите, какая перемена! Воля пришел домой, Воля доволен быть управляемым Умом: он работает с Умом, он ходит с Умом: он скорбит и весел с Умом: он путешествует к Добродетели с Умом, он найдет Славу через Ум: почему он, Воля? Он так же желанный, как Ум, так же достойный, как Ум, теперь он научился у Ума, как направлять свой курс: поверь мне, Воля, я люблю тебя.

Уилл. Благодарю, добрый Разум, и тебя тоже. Но скажи мне вот что: мне кажется, всё это было лишь сном, ибо в конце ты проснулся от падения. Разум. Верно, Уилл, я был во сне, как и ты. Уилл. О, значит, ты слышал, как люди во сне так много говорили обо мне: уверяю тебя, наяву ты никогда не услышишь обо мне столько дурного. Разум. Я тоже на это надеюсь: теперь, когда я встретил тебя, я укажу тебе путь, на котором ты не заслужишь подобного позора. Уилл. Благодарю. Но позволь мне теперь рассказать тебе кое-что, что я забыл, что я видел и слышал в Озере Страданий? Разум. Согласен, добрый Уилл, и благодарю тебя тоже.

Уилл. Тогда, Разум, ты должен понять, я слышал, как среди кающихся людей велись такие речи: когда Разум своенравен, Уилл — никто; скорбный Разум винит распутного Уилла; распутный Разум бранит достойного Уилла; несчастный Разум — поспешный Уилл; фантастический Разум — опрометчивый Уилл. Сверх того, Разум презирает Уилла, но всё же не может без него обойтись: Разум потерял Уилла, но всё же рад его искать; Разум оплакивает Уилла, но Разум этого не видит; Уилл трудится ради камня, о который Разум должен точить себя: Уилл старателен, но Разум неблагодарен; Уилл учтив, но Разум проклят; Уилл скоро доволен, Разум слишком любопытен; Уилл хотел бы подчиняться, но у Разума не было доводов; Уилл стал бы знаменитым, будь Разум добродетельным; Уилл был бы хорош, не будь Разум плох; Уилл не потерял бы Разума, если бы Разум присматривал за ним; Уилл поступил бы хорошо, если бы Разум поступил лучше; Уилл хотел бы учиться, если бы Разум учил его; но Уиллу приходится работать без Разума и вопреки Разуму; и всё же удивительно, что побратимы могли так расходиться, хотя один был так необходим другому во всех делах, что ничего не могло выйти толком, когда они были врозь. Уилл мог встретить Разум в лабиринте и утешить его своей компанией; Уилл мог привести Разум в добрый порядок, когда тот совсем сбивался с пути. Разум был бы рад Уиллу: но когда? Когда он обнаружил нехватку своего друга, чего он никогда бы не сделал, пока не устал работать в одиночку: и тогда он обнял бы Уилла, дорожил бы Уиллом и никогда не оставил бы Уилла ни за какие блага мира. Теперь, когда я услышал так много о своем добром Разуме, я не мог больше оставаться в компании, но ушел от них и сел один, где я спал и проснулся, как я тебе и сказал.

Разум. Благодарю, добрый Уилл; почему же, я вижу, мы оба спали, мы потеряли друг друга в странствиях и странствовали во сне, чтобы найти друг друга; что мы и обрели наяву: счастлив сей день нашей встречи, и вдвойне счастлив час этого нашего дружеского приветствия. Далеко бежит тот, кто никогда не поворачивает; хорошо поворачивает тот, кто вовремя останавливается; и хорошо останавливается тот, кто стоит твердо; твердо стоит тот, кто никогда не падает; низко падает тот, кто никогда не встает; хорошо встает тот, кто стоит один, когда он на ногах. Добрый Уилл, хорошо встретились, давай теперь веселиться, пожмем руки, поклянемся в дружбе и никогда не расстанемся. Уилл. Согласен, вот моя рука, мое сердце твое. Но прежде чем мы пойдем дальше, давай немного повеселимся. Разум. Что нам делать? Уилл. Давай споем. Разум. Согласен. Но что? Уилл. Что хочешь; начинай, а я буду отвечать тебе.

Песня между Разумом и Уиллом

Разум. Кто ты, Уилл? Уилл. Дитя природы. Разум. Кто был твой отец? Уилл. Сладострастие, как говорят любовники. Разум. А мать твоя кто? Уилл. Дикая, похотливая, распутная кровь. Разум. Когда ты родился? Уилл. В веселом месяце мае. Разум. И где воспитывался? Уилл. В школе малого ума. Разум. Чему ты там научился? Уилл. Любовь — мой вечный урок.

Разум. Где ты это прочел? Уилл. В строках сладкого наслаждения. Разум. Кто автор? Уилл. Желание начертало книгу. Разум. Кто учит? Уилл. Время. Разум. Какой порядок? Уилл. Право любовников. Разум. Что это? Уилл. Поймать Удовольствие любым способом. Разум. Где он держит школу? Уилл. В пустыне горя. Разум. Почему он там живет? Уилл. Судьбы так назначили. Разум. Почему они так сделали? Уилл. Это была их тайная воля. Разум. Какова была их воля? Уилл. Причинить неразумным любовникам горе. Разум. В чем было их горе? Уилл. Злобой погубить их забаву. Разум. Что было их забавой? Уилл. Госпоже Природе лучше знать. Разум. Как растет их злоба? Уилл. От нехватки желаемого. Разум. Что это? Уилл. Разум знает очень хорошо, Уилл не может тебе сказать, что.

Разум. Тогда, Уилл, прощай. Уилл. Все же помоги мне чем-нибудь. Разум. Чем, милый Уилл? Уилл. Увы, своим советом. Разум. К чему, добрый Уилл? Уилл. Чтобы поскорее исполнить мое желание. Разум. Я не знаю как. Уилл. О Господи, если бы Уилл был мудр. Разум. Хотел бы ты быть мудрым? Уилл. Очень охотно, тогда уходи из школы. Разум. Прими это от Разума: Любовь учит играть дурака.

Уилл. Согласен, я уйду из школы, я оставлю «Искусство любви», и я пойду с тобой к более достойному занятию, которое может быть столь же полезным, утешительным и приятным для меня. Разум. Хорошо сказано, Уилл, теперь ты мне нравишься; и поэтому теперь я сделаю всё возможное, чтобы доставить тебе радость. Но поскольку у меня сейчас есть работа, о которой никто не должен знать, пока она не будет закончена, мы здесь прекратим разговоры и примемся за работу вместе, так я быстрее и лучше с ней справлюсь.

Уилл. Согласен, ты получишь мою помощь в этом или в любом другом деле, в котором я могу тебе пригодиться. И раз ты так рад моей компании, мы будем жить и умрем вместе. Разум. Благодарю, добрый Уилл; а тем временем давай молить Бога, чтобы Он благословил нашу работу; будем заботиться о том, как мы работаем, что, когда и где мы работаем, чтобы мы могли найти это полезным, не противным воле Божьей, приятным для лучших, оскорбительным для немногих или ни для кого; пусть дело будет добродетельным, так он станет знаменитым. Уилл. Добрый Разум, благодарю тебя за твой добрый совет; да даст нам Бог Свою благодать поступать так. Я рад видеть тебя в таком хорошем настроении; теперь я должен любить тебя; ты никогда не был так благоразумен. Разум. Лучше поздно, чем никогда; хорошо быть честным, даже если человек поклялся в обратном; никогда не поздно преуспеть. Уилл. Верно; и обещаю тебе, теперь я надеюсь, что у меня всё будет хорошо благодаря утешительному совету такого доброго друга. Слава Богу, старая дурь прошла. Пусть воля заменит разум, я молод, буду наслаждаться этим миром, в старости буду чтить благочестие. Любовь побеждает всё. Робкое сердце никогда не завоевывало прекрасную даму. Будем веселиться, пока мы здесь; когда мы уйдем, весь мир уйдет с нами; пусть заботятся те, кто придет после. Человек остается человеком, даже если у него на голове чулок. О, какая прекрасная женщина? Милость синьоры, о сладкая любовь, синьора и шпага, без этого ничего, ради любви Божьей: Прекрасная девица; о храбрый человек; какой галантный кавалер? Это не имеет значения; тогда у сладостей не было бы горечи; но теперь, Разум, о Уилл, ты помнишь всё это? Умоляю тебя, забудь всё и больше не думай о таких вещах. Я сожалею, что они когда-либо были в моем сердце, но теперь ты увидишь, что у нас всё будет хорошо: мы выберем другой путь, к нашему общему утешению. Мы пойдем к Заботе и попросим его одолжить нам свою помощь, ибо без него, право, мы сделаем дурной конец того, что начинаем нескладно. Обещаю тебе, я слышал самую красивую песню между ним и Страданием, которую я слышал довольно давно: если ты запишешь ее, я прочитаю ее тебе. Разум. Согласен, очень охотно, и благодарю тебя тоже. Уилл. Тогда вот, было так.

Песня между Страданием и Заботой.

С. Что ты такое, Забота? З. Тайное незримое искусство. С. Кто был твой отец? З. Здравая Мудрость. С. А мать кто? З. Замысел. С. И кто твоя кормилица? З. Наслаждение, полагаю. С. Когда ты родился? З. В жатву. С. Что делать? З. Работать. С. С кем? З. С Разумом и честным Уиллом. С. Какая работа? З. В зерне, чтобы отделить доброе от злого.

С. Какое доброе? З. Лучшее. С. И как? З. Осторожным оком. С. Чье это око? З. Око совершенного зрения. С. Кто носит это око? З. Голова, что держит меня близко. С. Чья это голова? З. Каждого, кто любит наслаждение. С. Но какое наслаждение? З. То, что дольше всего длится. С. О, Забота. З. Я иду, чтобы доставить тебе утешение.

С. Откуда ты идешь? З. Я иду с высокого неба. С. Когда ты оттуда пришел? З. Только что. С. Кто тебя послал? З. Боги. С. К чему? З. Чтобы утешить Страдание. С. Но как? З. Разумом, чтобы облегчить его горе. С. Какое горе? З. Худшее. С. Что это? З. Скорбь ума. С. О. З. Не бойся, Забота быстро найдет утешение.

Разум. Поверь мне, мне это нравится: но неужели Забота так утешительна? Да, действительно так. Забота — это и разъедающее средство, и утешение, всё зависит от того, как ее использовать. Забота — это такая вещь, которая имеет большое значение во всех делах: почему Забота — король в своем роде. Ты никогда не слышал моего рассуждения о Заботе в стихах?

Уилл. Нет, не припомню: если это не длинно, прошу тебя, прочти. А для лучшего запоминания я отныне буду записывать это. Разум. Тогда слушай, было так.

ПЕСНЯ О ЗАБОТЕ

Come, all the world, submit your selves to Care,

And him acknowledge for your chiefest king:

With whom no King or Keisar may compare,

Who beares so great a sway in every thing.

At home, abroad, in peace, and eke in warre,

Care chiefly stands to either make or marre.

The court he keepes is in a wise conceit,

His house a head, where reason rules the wit:

His seate the heart that hateth all deceit,

His bed, the braine, that feels no frantick fit,

His diet is the cates of sweet content:

Thus is his life in heavenly pleasure spent.

His kingdome is the whole world round about,

Sorrow his sword, to such as do rebell:

His counsaile, wisedome, that decides each doubt,

His skill, foresight: of things to come, to tell.

His chiefe delight is studies of devise,

To keepe his subjects out of miseries.

Oh courteous king, oh high and mightie Care,

What shall I write in honour of thy name?

But to the world, by due desert declare

Thy royall state, and thy immortall fame.

Then so I end, as I at first begun,

Care is the king of kings, when all is done.

КОНЕЦ.

Уилл. Конечно, я никогда раньше не слышал столько о Заботе: но Разум показал мне, что всё, что ты говорил о нем, — правда. И поэтому давай смиренно просить его о помощи в этой нашей работе, которую мы собираемся предпринять, я ручаюсь за его благосклонность. Разум. Ты так говоришь, Уилл? Пойдем, мы долго говорили: горы никогда не встречаются, но друзья часто; удача часто приходит неожиданно, но никогда не бывает нежеланной. Я не думал встретить тебя здесь, но мы видим, что Фортуна делает многое, а Судьбы — еще больше, чтобы свести друзей вместе: и дружба делает многое, где крепка вера: а вера — это драгоценность, а драгоценности — для принцев.

О Боже, поверь мне, Уилл, мы должны быть осторожны в работе, так с советом Заботы, чтобы, будучи друзьями друг другу, мы могли проявить во всех действиях нашу главную драгоценность — наше верное сердце Богу и ее Величеству: кому мы могли бы однажды быть столь счастливы представить работу, достойную принятия: о, как рады были бы тогда наши сердца, которые с верным долгом рискнули бы смертью ради ее превосходнейшей милости: которую, пока мы не заслужим, давайте всегда любить и почитать нашего исключительного доброго лорда, который удостоил нас своей незаслуженной милости: и давайте сердечно молиться о сохранении ее превосходнейшего величества, с долгим и процветающим правлением над нами: как и о продвижении его почетного состояния, который своими добродетелями заслуживает, и по заслугам нашел милость ее высочества, любовь ее пэров, честь от нас и множества тех, кто лучше нас. А теперь пойдем в мой кабинет Замысла, где вдали от компании мы подумаем о таких делах, о которых здесь мы не будем говорить. Уилл. Согласен. Мы пойдем вместе, ты изучай, а я приготовлю свое перо, готовое по твоему или его светлости приказу. И так, пока мы не закончим нашу работу, давайте смиренно попрощаемся с нашим добрым лордом и любезно со всеми нашими друзьями: желая им посвятить свои занятия удовольствию Бога, удовлетворению лучших людей, пользе для себя и доброму примеру для других: и так, целуя руки господина, давайте скажем им всем прощай. От нашего сердца, сего 8 июня 1599 года.

ВОЛЯ ДАРОВАНИЯ.

IV. — РОБЕРТ ГРИН

(Один отрывок (тот, что о «потрясателе сцены») в «Гроше ума» Грина был заезжен до смерти цитатами и обсуждениями шекспировских комментаторов. Но остальное упоминалось лишь мало по сравнению с этим; и хотя оно переиздавалось, насколько мне известно, оно нигде не доступно целиком и в целом совершенно неизвестно. Оно, однако, представляет высокий интерес, как внешний, так и внутренний, с дополнительным преимуществом перед более ранними эвфуистическими романами и «плутовскими» памфлетами Грина, заключающимся в том, что оно намного короче лучших из первых, и что ничто не находится в таком же отношении к нему, как «Рогбук» Деккера к последним. Оно почти не нуждается в ином введении, кроме напоминания о том, что его автобиографическое качество, очевидно, значительно по факту, если не так велико по намерению, и что оно было напечатано только после смерти автора.)

ГРОШ УМА ГРИНА, купленный миллионом раскаяний. Описывающий глупость юности, фальшь льстецов-приспособленцев, нищету нерадивых и злодеяния обманчивых куртизанок. Написано перед его смертью и опубликовано по его предсмертной просьбе. Счастливым быть несчастным. Истина зеленеет от раны. ЛОНДОН, Напечатано Томасом Кридом для Ричарда Олива, живущего в Лонг-Лейн, и там же продается. 1596.

ПЕЧАТНИК БЛАГОРОДНЫМ ЧИТАТЕЛЯМ

Я опубликовал здесь, джентльмены, для вашего веселья и пользы «Грош ума» Грина. Вы были ранее восхищены многими его приятными рассуждениями: но теперь смерть положила конец его перу: только это попало мне в руки, что я и опубликовал для вашего удовольствия: примите это благосклонно, ибо это было его последнее рождение и, по моему скромному мнению, не наименьшей ценности. Но я перестану хвалить то, что выше моего понимания, и оставлю это говорить само за себя: и так буду ждать вашего ученого осуждения.

Ваш, У. У.

БЛАГОРОДНЫМ ЧИТАТЕЛЯМ

Джентльмены. Лебедь поет мелодично перед смертью, хотя всю свою жизнь издает лишь резкий звук. Грин, хотя и достаточно способный писать, но глубже, чем когда-либо прежде, пораженный болезнью, посылает вам свою лебединую песню, ибо боится, что никогда больше не пропоет вам привычные любовные песни, никогда больше не откроет вам удовольствия юности. Как бы то ни было, болезнь, распутство, невоздержанность — всё сразу показало свою крайность, но если я поправлюсь, вы все увидите более свежие источники, чем когда-либо исходили от меня, направляющие вас, как жить, но не отговаривающие вас от любви. Это последнее, что я написал, и боюсь, последнее, что я напишу. И как бы меня ни осуждали за некоторые из моих прежних книг, все же, джентльмены, я протестую, что они были такими, как я имел особую информацию. Но, минуя их, я вверяю это вашим благосклонным суждениям, и, как эмбрион без формы, боюсь, он будет выброшен в мир. Если я доживу до конца, будет иначе: если нет, то я вверяю это вашей любезности, чтобы вы могли так же познакомиться с моей покаянной смертью, как вы оплакивали мой беспечный образ жизни. Но как «Никто не счастлив до смерти», так «Дело доказывает конец»: поэтому, умоляя считать меня в этом таким, как я того заслуживаю, я оставляю работу на ваше усмотрение и оставляю вас вашим удовольствиям.

ГРОШ УМА

На острове, омываемом океаном, когда-то был расположен город, разбогатевший торговлей и ставший многолюдным за долгое время: название его не упоминается у антикваров или стерто древностью времен: что это было, не имеет большого значения: но там случилось следующее. Жил здесь старый, недавно ставший джентльменом человек, немалого кредита, огромного богатства и широкой совести: он собирал со многих, чтобы одарить одного, ибо, хотя у него было два сына, он ценил только одного, который, будучи таким же, как он сам, воспитанным быть рабом золота, считался поэтому законным наследником его неправедно нажитых товаров.

Другой был ученым и был женат на достойной дворянке, и поэтому был наименее уважаем, ибо есть старая поговорка: «Для учения и закона нет большего врага, чем те, кто ничего не знает»: все же отец был не совсем неграмотным, ибо имел хороший опыт в юридических формулах, и благодаря универсальным терминам, содержащимся в них, заставил многих дворянок искать неведомые страны: мудр он был, ибо занимал должность в своем приходе и сидел так официально в своей подбитой лисой мантии, как если бы он был очень честным буржуа: он был и религиозен, никогда не был без книги за поясом и без колкости на языке, готовый пронзить своего грешного соседа.

И латынь он где-то выучил, что, хотя и было мало, но было прибыльно, ибо у него была эта философия, написанная на кольце: «Заботься о себе», — каковой заповеди он любопытно следовал, будучи в самолюбии столь религиозным, что не считал делом милосердия расставаться с чем-либо, что он, живя, мог использовать.

Но так как все смертные вещи мимолетны и никакой уверенности нельзя найти в этом ненадежном мире, так Гориний (ибо таково будет имя этого ростовщика) после многих подагрических приступов, которые щипали его внешние части, многих проклятий людей, которые поднимались в присутствие небес, был наконец арестован последним призывом смертельной болезни, против которой, когда он долго боролся и был признан врачами безнадежным, он позвал своих двух сыновей к себе: и, желая исполнить старую пословицу «Какова жизнь, таков и конец», он так подготовился и наставил их. Мои сыновья (ибо так ваша мать говорила, что вы есть) и так я уверен, что один из вас есть, а в другом я не буду сомневаться.

Вы видите, пришло время, которое, я думал, никогда не наступит, и мы должны теперь разлучиться, боюсь, никогда больше не встретиться. Шестнадцать лет я жил, ежедневно мучимый болезнью: и если бы я мог прожить еще шестнадцать, как бы жалко ни было, я считал бы это счастьем. Но смерть неумолима и не поддается мольбам: безрассудна и не знает, какое добро мое золото могло бы ей сделать: бесчувственна и не имеет удовольствия в восхитительных местах, которые я хотел бы ей предложить. Короче говоря, я думаю, что он был воспитан в университете вместе с этим дураком, моим старшим сыном, и поэтому считает, что в богатстве нет добродетели. Но ты, мой сын (положив тогда руку на голову младшего), имей другой дух: ибо без богатства жизнь — это смерть: что такое дворянство, если не хватает богатства, как не низкое рабское нищенство? Все же некоторое утешение мне видеть, как многие галантные люди, происходящие от благородных родителей, пресмыкались перед Горинием, чтобы увидеть его золото: О золото, желанное золото, восхищаемое золото! И потеряли свои наследства из-за Гориния, потому что не вернули в срок это обожаемое создание! Сколько ученых писали стихи в похвалу Гориния и получали (после долгого снятия шляп и почтения) шестипенсовую награду в знак моей поверхностной щедрости. Короче, мой юный Луканио, как я был почитаем, ты видишь, когда более честные люди, признаюсь, были отодвинуты далеко: ибо быть богатым — значит быть всем: мудрым, честным, достойным или кем еще? Я скажу тебе, мой сын: когда я впервые пришел в этот город, мой весь гардероб состоял только из костюма из белых овечьих шкур, мое богатство — старый грош, мое жилище — широкий мир. В этот момент (о, горе расставаться с ним) у меня есть наличными шестьдесят тысяч фунтов, в посуде и драгоценностях — пятнадцать тысяч, в облигациях и обязательствах столько же, в земле — девятьсот фунтов в год: всё это, Луканио, я завещаю тебе, только я оставляю Роберто, твоему начитанному брату, старый грош (будучи капиталом, с которого я начал), с которым я желаю ему купить грош ума: ибо он при моей жизни порицал мой образ жизни, и поэтому после моей смерти не будет осквернен коррумпированной наживой. Здесь, кстати, джентльмены, я должен отвлечься, чтобы показать причину нынешней речи Гориния: Роберто, вернувшись из Академии, чтобы навестить отца, был устроен большой пир: где для застольной беседы Роберто, зная, что его отец и большинство компании — отвратительные ростовщики, яростно нападал на этот ненавистный порок, до такой степени, что вызвал слезы у многих из их глаз и угрызения совести в некоторых их сердцах. После обеда он подходит к отцу, прося его не обижаться на его свободную речь, видя, что то, что он высказал, было правдой. «Сердишься, сын, — сказал он, — нет, клянусь моей честностью (а это кое-что, могу я вам сказать), но продолжай в том же духе, и если ты сможешь убедить кого-нибудь из моих соседей не давать в долг под проценты, у меня было бы больше клиентов»: на что, когда Роберто хотел ответить, он заперся в своем кабинете и принялся пересчитывать свои деньги.

Это было преступление Роберто: теперь вернемся к Горинию, который, после того как он так неравномерно распределил свои товары и имущество, начал спрашивать своих сыновей, как им нравятся его завещания: оба казались согласными, и Роберто не настаивал ни на чем, кроме раскаяния в его грехе: «Следи за своим, — сказал он, — глупый мальчик, и иди, мой Луканио, позволь мне дать тебе добрый совет перед моей смертью: что касается вас, сэр, ваши книги — ваши советчики, и поэтому им я завещаю вас. Ах, Луканио, мое единственное утешение, потому что я надеюсь, что ты, как и твой отец, будешь собирателем, позволь мне благословить тебя перед смертью. Умножай богатство, мой сын, любыми средствами, какими можешь, только беги от алхимии, ибо в ней больше обманов, чем слов у ее нищих художников; и все же несчастные более болтливы, чем женщины. Но я имею в виду, что ты не должен стоять на совести в делах прибыли, но нагромождать сокровище на сокровище для времени нужды: все же делай вид, что ты набожен, иначе тебя будут считать подлым: посещай святые упражнения, серьезную компанию и, прежде всего, используй общение с молодыми джентльменами, которые так преданы расточительности, что раз в квартал нужда стучится в двери их комнат: предлагай им доброту, чтобы облегчить их нужды, но будь уверен в хорошем обеспечении: давай честные слова, пока не придут дни оплаты, а затем используй мой курс, не щади никого: что с того, что они говорят о совести (как многие будут говорить), посмотри только на сделки мира, и ты увидишь, что это лишь пустые слова. Разве ты не видишь, что многие погибают на улицах и впадают в воровство из-за нужды: кого небольшая помощь могла бы спасти. Тогда где совесть, и почему ты обязан использовать ее больше, чем другие люди? Разве ты не видишь ежедневно подлоги, лжесвидетельства, притеснения, выжимание бедных, повышение арендной платы, увеличение пошлин, даже теми, кто должен быть сплошной совестью, если бы они имели в виду то, что говорят: но, Луканио, если ты хорошо прочтешь эту книгу (и с этим он протянул ему труды Макиавелли целиком), ты увидишь, что значит быть святошей, чтобы делать угрызения совести, где прибыль представляется сама собой.

Кроме того, у тебя есть пример твоего оборванного брата здесь, который, желая не делать зла, потерял право своего ребенка: ибо кто пожелал бы что-либо тому, кто не знает, как это использовать?

Так много, Луканио, о совести: и все же я не знаю, в чем причина, но что-то жалит меня внутри, когда я говорю о ней. «Да, отец, — сказал Роберто, — это червь совести, который побуждает вас в последний час вспомнить свою жизнь, чтобы вечная жизнь могла последовать за вашим раскаянием». «Вон, дурак, — сказал этот жалкий отец, — я чувствую это сейчас, это был только укол. Я продолжу свое наставление Луканио. Как я сказал, мой сын, делай добычу из молодых галантов, проникая среди них, и не будь тронут мыслью, что их предки были знамениты, но считай, что твои были безвестны, и что твой отец был первым джентльменом этого имени: Луканио, ты еще холостяк, и так держись, пока не встретишь ту, которая тебе ровня, я имею в виду в богатстве: не обращай внимания на красоту, это лишь приманка, чтобы соблазнить глаз твоих соседей: и самые красивые обычно самые глупые: не используй слишком много знакомых, ибо немногие оказываются друзьями, и так же легко взвесить ветер, как проникнуть в мысли мирских льстецов. Я скажу тебе, Луканио, я видел восемьдесят зим, кроме лишних семи, но никогда не видел того, кого я считал своим другом, кроме золота, того желанного создания, которое я нежно любил и нашел столь твердым другом, что ничто, имея его, мне не было нужно. Никто, кроме меня, не может так дорого думать о настоящем друге, и так делаю я о нем, запирая его под надежные замки и поселяя свое сердце вместе с ним.

Но теперь (Ах, мой Луканио), теперь я должен оставить его, и тебе я оставляю его с этим уроком: не люби никого, кроме себя, если хочешь жить уважаемым. Так, повернувшись к своему кабинету, где лежало его главное сокровище, он громко закричал словами мудреца: «О смерть, как горька память о тебе для того, кто имеет все удовольствия в этой жизни», и с двумя или тремя жалобными стонами он оставил свою жизнь: и, чтобы сделать короткую работу, был похоронен Луканио, его сыном, как принято с некоторой торжественностью: Но, оставив того, кто оставил мир тому, кто осуждает каждого мирского человека, перейдем к его сыновьям: и посмотрим, как его долго откладываемый запас рассматривается Луканио. Юноша был по условиям прост, застенчив и гибок к любому совету, что Роберто, замечая и размышляя, как мало было оставлено ему, вырос во внутреннее презрение к неравному наследству своего отца и решительную решимость причинить Луканио все возможные травмы: здесь, таким образом, превращая сладость своего учения в острую жажду мести, он (так как Зависть редко бывает бездеятельной) искал подходящих компаньонов, чтобы осуществить свою небратскую решимость. Ни в таком случае плохую компанию далеко искать, ибо море едва ли имеет столько опасностей, сколько многолюдные города имеют обманчивых сирен, чьи глаза — алмазы, чьи товары — колдовство, чьи двери ведут вниз к смерти. С одной из этих женских змей Роберто вступает в сговор, и они заключают, что бы они ни получили, поровну делить к их довольству. Этот матч состоялся, Луканио был приведен своим братом в кусты, где он едва успел почистить свои крылья, как был крепко приклеен, и Роберто получил то, что ожидал. Но чтобы мы могли соблюсти форму, вы услышите, как это случилось.

Луканио, будучи однажды очень задумчивым, его брат заговорил с ним в таких выражениях. «Я удивляюсь, Луканио, почему ты так безутешен, что не нуждаешься ни в чем в мире, что может принести тебе довольство. Если богатство может радовать человека, ты достаточно снабжен им: если кредит может принести человеку какое-либо утешение, твое слово, я знаю хорошо, принимается так же хорошо, как обязательство любого человека: в этом городе есть красивые здания и приятные сады, и повод для утешения: в них, я уверен, у тебя есть выбор. Подумай, брат, ты молод, так не трудись все время, размышляя над наставлениями нашего отца: которые, как бы они ни отдавали прибылью, были применены самым неприятным образом к одному из твоих лет. Ты не должен думать, что определенные купцы этого города ждут твоей компании, многие джентльмены желают твоего знакомства, и, общаясь с такими, ты будешь считаться джентльменом: иначе — крестьянином, если ты живешь так безвестно. Кроме того, что я почти забыл, и тогда всё остальное было бы ничем, ты человек, от природы наделенный всеми изысканными пропорциями, достойный любви любой придворной дамы, будь она хоть сколько-нибудь влюбчивой: у тебя есть богатство, чтобы содержать ее, о чем женщины не мало тоскуют: слов, чтобы ухаживать за ней, у тебя не будет недостатка, ибо я сам буду твоим секретарем. Короче, почему я должен различать способности в частностях, когда одним словом можно сказать, чему никто не может противоречить: Луканио не хватает ничего, чтобы радовать жену, ни чего-либо, кроме жены, чтобы радовать его?» Мой молодой хозяин, будучи таким образом поглаженным и раздутым от собственной похвалы, не стал больше медлить, но, надев свои праздничные чулки, он принарядился и, как парень, который имел в виду добрую правду, хлопнул своего брата по плечу и сказал: «Вера, брат Роберто, и если ты скажешь слово, пойдем искать жену, пока горячо, оба вместе. Я хорошо заплачу, и я осмелюсь выпустить тебя, чтобы сказать так же хорошо, как любой из них всех: хорошо, я сделаю всё возможное, — сказал Роберто, — и раз вы так рветесь, пойдем сейчас и испытаем нашу удачу».

С этим они выходят, и Роберто направился прямо к дому, где Ламилия (ибо так мы назовем куртизанку) держала свой госпиталь, который был в пригороде города, приятно расположенный и сделанный более восхитительным приятным садом, в котором он был расположен. Не успели они подойти на расстояние видимости, как госпожа Ламилия, как хитрая рыболовша, приготовила свою смену приманок, чтобы она могла осуществить погибель Луканио: и чтобы начать, она обнаружила из своего окна свое прекрасное завлекающее лицо и, взяв лютню в руку, чтобы она могла скорее завлечь, она спела этот сонет восхитительным голосом.

Песня Ламилии.

Fie fie on blind fancie,

It hinders youths ioy:

Faire virgins learne by me,

To count loue a toy.

When Loue learned first the A B C of delight,

And knew no figures, nor conceited phrase:

He simplie gaue to due desert her right,

He led not louers in darke winding wayes:

He plainly wild to loue, or flatly answered no,

But now who lists to proue, shall find it nothing so:

Fie fie then on fancie,

It hinders youths ioy,

Faire virgins learne by me,

To count loue a toy.

For since he learnd to vse the Poets pen,

He learnd likewise with smoothing words to faine,

Witching chast eares with trothlesse toungs of men,

And wrayed faith with falshood and disdaine.

He giues a promise now, anon he sweareth no,

Who lifteth for to proue, shall find his changings so:

Fie fie then on fancie

It hinders youth[s] ioy,

Faire virgins learn by me,

To count loue a toy.

Пока этот раскрашенный склеп скрывал свою развращающую вину, подобно гиене, заманивающей к разрушению, Роберто и Луканио под окном шли в такт каждому звуку ее инструмента, но особенно мой юный гуляка (который до того времени, как птица в клетке, был учеником в течение трех жизней или по крайней мере двадцати одного года, чтобы почитать Аварицию, своего покойного отца). О, это был мир, чтобы видеть, как он иногда ухмылялся, стараясь придать выражение своему повернутому лицу, чтобы оно казалось доказательством дубовой панели, чтобы смотреть на ее лицо без покраснения: вскоре он поглаживал свою дугообразную ногу, как будто собирался стрелять любовными стрелами из своих голеней: затем вытирал подбородок (ибо его борода еще не выросла) золотым платком, откуда намеренно уронил горсть ангелов. Этот золотой дождь не успел пролиться, как Ламилия прекратила свою песню, и Роберто (уверяя себя, что дурак пойман) подошел к Луканио (который стоял теперь как тот, кто уставился на Медузу) и разбудил его от изумления этими словами: «Что, в трансе, брат? Откуда берутся эти хандры? Вы поражены этим объектом? Или жаждете стать субъектом любви? Разве нет разницы между этой восхитительной жизнью и тюрьмой, которую вы всю свою жизнь до сих пор терпели? Если вид и слышание этой гармоничной красоты производят в вас эффекты чуда, что будет владение такой божественной сущностью, где красота и Искусство живут в своем совершенном превосходстве». «Брат, — сказал Луканио, — давайте использовать мало слов, и если она не больше, чем женщина, я верю, вы поможете мне к ней? И если вы сделаете, хорошо, я больше ничего не скажу, но я ваш до смерти, которая нас разлучит, и что мое — будет ваше, мир без конца, Аминь».

Роберто, улыбаясь его простоте, помог ему собрать его упавшее золото и без всяких церемоний повел его к дому Ламилии: ибо о таких местах можно сказать, как об аде.

Ночи и дни открыты двери черного Аида.

Так их двери всегда открыты, чтобы заманить юность к разрушению. Они не успели войти, как сама Ламилия, подобно второй Елене, по-придворному начинает приветствовать Роберто, хотя ее блуждающий глаз часто бросал взгляд на Луканио: эффект ее развлечения состоял в этих терминах, что в ее простом доме синьор Роберто был желанным гостем, а его брат — тем более желанным ради вас: хотя его добрая репутация, подтвержденная его нынешним поведением, была сама по себе достаточной, чтобы дать ему заслуженное развлечение в любом месте, как бы почетно оно ни было: взаимные благодарности возвращены, они ведут этого блудного ребенка в гостиную, украшенную хорошими портретами любезных особ: возле которой отличный концерт музыки начал играть при их входе. Ламилия, видя Луканио застенчивым, взяла его за руку и нежно сжимая его, использовала эти слова: «Поверьте мне, джентльмены, я очень сожалею, что наше грубое развлечение таково, что никоим образом не может принести вам довольство: ибо это я заметила с вашего первого входа, что ваше лицо было тяжелым, и лицо, будучи зеркалом сердца, уверяет меня, что оно не спокойно: хотели бы вы чего-нибудь здесь, что могло бы удовлетворить вас, скажите только слово, и будьте уверены в немедленном исполнении, чтобы осуществить ваше полное наслаждение». Луканио, будучи так далеко влюбленным, как он убеждал себя, что без ее согласия он не мог жить, имел доброе намерение высказать свой ум, но, не имея подходящих слов, он стоял как прогульщик, которому не хватало суфлера, или актер, который, будучи вне своей роли при своем первом входе, вынужден иметь книгу, чтобы сказать, что он должен исполнить. Что Роберто, замечая, ответил так от его имени: «Мадам, яркость Солнца ослепляет глаза смотрящих, величие Богов поражает человеческих людей. Туллий, Принц Ораторов, однажды упал в обморок, хотя его дело было хорошим, и тот, кто укрощал монстров, стоял пораженный украшениями красоты: Тогда не вините этого молодого человека, хотя он не ответил, ибо он ослеплен красотой ваших солнцезатемняющих глаз, сделан немым небесным органом вашего голоса и страхом той богатой засады янтарно-цветных дротиков, чьи острия направлены против его сердца». «Хорошо, синьор Роберто, — сказала она, — как бы вы ни интерпретировали их острый уровень, будьте уверены, они не направлены на то, чтобы причинить ему вред, и если бы скромность не ослепляла нас, бедных девиц, от выражения внутренней печали наших умов, возможно, причина горя наша, как бы мужчины ни приукрашивали, ибо, как я девственница, я протестую (и при этом она окрасила свои щеки в вермильоновый румянец), я никогда в жизни не видела джентльмена в моих глазах столь грациозным, как Луканио, только это мое горе, что либо я презираема за то, что он презирает говорить, либо (что моя большая печаль) я боюсь, что он не может говорить». «Не говорить, дворянка? — сказал Луканио, — это была бы шутка, действительно: да, я благодарю Бога, я здоров дыханием и конечностями, только мое сердце не такое, как было обычно: но если вы будете так же хороши, как ваше слово, это скоро будет хорошо, и поэтому, прося вас о большем знакомстве, в знак моего прямого намерения примите этот алмаз, который мой старый отец любил нежно»: и с этим передал ей кольцо, в котором был назначен алмаз удивительной ценности. Который она, принимая с низким поклоном, вернула ему шелковую ленту в качестве одолжения, завязанную узлом истинных любовников, который он закрепил под красивой драгоценностью на своем бобровом фетре.

После этого обмена Диомеда и Главка мой молодой хозяин стал дерзким, и музыка продолжалась, он был очень рьяным в танцах, чтобы показать свою хитрость: и поэтому, желая им играть на дудке, он энергично ударил по тротуару своими свинцовыми каблуками, гарцуя, как скакун обучения синьора Рокко, и ему не хватало только колокольчиков, чтобы быть хобби-лошадью в моррисе. Все же ему потакали в его глупости, и что бы он ни делал, Ламилия считала превосходным: ее похвала сделала его гордым, до такой степени, что если бы его не умоляли, он скорее умер бы в своем танце, чем перестал бы показывать своей госпоже наслаждение. Наконец, разумно убежденный, видя стол накрытым, он был доволен прекратить и настроиться на свою провизию, на которую (поработав перед этим) он ел энергично, особенно пирог с вальдшнепом, которым Ламилия, его резчик, обильно снабжала его. Полные блюда, наполнив пустые желудки, и Луканио, получив тем самым досуг поговорить, переходит к рассуждению о своем богатстве, своих землях, своих облигациях, своих способностях и как он сам со всем, что имел, был в распоряжении мадам Ламилии: желая ее перед своим братом сказать ему просто, что она имела в виду. Ламилия ответила: «Мой милый Луканио, как я ценю тебя, мои глаза свидетельствуют, что, как служанки, посещали твое прекрасное лицо, с тех пор как я впервые увидела тебя: все же видя любовь, которая длится, собирает по степеням свою симпатию, пусть это за то будет достаточно: если я найду тебя твердым, Ламилия будет верной: если мимолетной, она должна по необходимости быть несчастной, что, никогда не видя никого, кого прежде она могла бы полюбить, она должна быть им несправедливо покинута». «Нет, — сказал Луканио, — я осмелюсь сказать, мой брат здесь даст свое слово». «За это я принимаю ваше собственное, — сказала Ламилия, — ибо со мной ваш кредит лучше, чем вашего брата». Роберто прервал их любовную болтовню этими речами: «Поскольку каждый из вас так увлечен другим с первого взгляда, я не сомневаюсь, что время сделает вашу любовь более твердой. Все же, мадам Ламилия, хотя мой брат и вы так рьяны, может прийти какая-то случайность: ибо много падает между чашей и верхними губами. И в качестве предупреждения, чтобы научить вас обоих уму, я расскажу вам сказку старой жены».

Прежде чем вы продолжите свою сказку (сказала госпожа Ламилия), позвольте мне дать вам предостережение по пути, которое будет изображено в басне.

Сказка Ламилии.

Лиса однажды пришла навестить Барсука, отчасти ради родства, главным образом ради хитрости: и, найдя нору пустой от всей другой компании, кроме одного Барсука; спрашивая причину его одиночества, он описал внезапную смерть его матери и отца, вместе с остальными его сородичами. Лиса сделала пятничное лицо, притворяясь печалью: но, заключая, что удар смерти неизбежен, убедила его искать подходящую пару, с которой можно было бы сочетаться. Барсук вскоре согласился: так они отправились, и на своем пути встретили распутную овцу, отбившуюся от стада: Лиса велела Барсуку играть высокого юношу и выпячиваться на цыпочках: ибо (сказала она) эта овца — леди всех этих земель, а ее брат — главный вожак различных стад. Короче говоря, с разрешения Лисы между ее безвредными сородичами и всеми другими пожирающими зверями был бы вечный союз, ибо Барсук был им всем родственником: соблазненная, она уступила: и Лиса повела их к жилищу Барсука, где, отводя ее в сторону под предлогом увещевания, [он] вырвал ее горло, чтобы удовлетворить свою жадную жажду. Здесь я должен отметить, молодой щенок, который видел их прогулку, сообщил пастуху о том, что случилось. Они последовали и заманили Лису и Барсука в нору: Лиса до этого хитро убралась прочь: пастух нашел Барсука, бредящего об убийстве овцы: его плач, будучи принят за поддельный, был измотан пастушьими собаками. Лиса сбежала: овца была испорчена: и с тех пор между Барсуками и собаками продолжается смертельная вражда: И теперь будьте предупреждены, Роберто (сказала она), продолжайте свою сказку, не пытайтесь хитрым внушением превратить наше веселье в печаль. «Ну же, Ламилия, — сказал он, — вы боитесь того, что я не имею в виду, но как бы вы ни принимали это, я продолжу свою сказку».

Сказка Роберто.

На севере жил старый сквайр, у которого была юная дочь, его наследница; у нее (как, я знаю, мадам Ламилия, было и у вас) было много молодых джентльменов, которые долгое время добивались ее любви. Но она, зная о своем совершенстве (поскольку женщины по природе своей горды), не желала оказывать никому из них благосклонности: до такой степени, что они, видя ее непреклонность, показали, что не совсем лишились ума, и оставили ее на волю судьбы, когда обнаружили ее строптивость. Наконец, случилось так, что среди прочих чужеземцев дом ее отца посетил сын фермера: в которого она с первого взгляда влюбилась, как и он в нее. Между ними возникли знаки любви, каждый из них познакомил другого со своими родителями, и те любезно дали свое согласие. Короче говоря, они поженились, и на свадебном пиру было великое торжество. Один молодой джентльмен, который долгое время был ее поклонником, досадуя на то, что сын фермера оказался предпочтительнее, стал размышлять, каким образом (чтобы испортить их веселье) он мог бы украсть невесту. После этого он советуется со старой ведьмой по имени матушка Ганби, живущей неподалеку, и, приняв ее совет, перешел к делу, действуя следующим образом. После полудня, когда танцующие были очень заняты, он берет невесту за руку и, сделав пару кругов, шепчет ей на ухо, что у него есть секрет, который он должен ей поведать, назначая ей встречу вечером, чтобы она нашла время поговорить с ним: она пообещала, что сделает это, и так они расстались. Затем он идет к жениху и с заверениями в искренней привязанности клянется, что испытывает великую скорбь от того, что должен открыть, от чего зависела его особая репутация, если бы стало известно, что дело было раскрыто им. После того как жених пообещал хранить тайну, джентльмен говорит ему, что один его друг получил этим утром от невесты письмо, в котором она просила его с шестнадцатью всадниками ждать ее у края парка, ибо она ненавидит его в своем сердце как низкого деревенского мужлана, за которого отец принудил ее выйти замуж. Жених, почти лишившись рассудка, начал кусать губы. Нет, говорит джентльмен, если вы последуете моему совету, вы спасете ее репутацию, завоюете ее добротой и в то же время предотвратите ее распутный заговор. Как же так, сказал жених? А вот как, сказал джентльмен: вечером (ибо до тех пор, пока гости не уйдут, она не собирается гулять) садитесь на лошадь и сделайте вид, что вы из компании, которая ожидает ее приезда: я назначен привезти ее из дома в парк, а оттуда сделать крюк в милю, но повернуть к дому старой матушки Ганби, где живет мой друг, ее любовник: когда она сойдет с лошади, я провожу ее в комнату, далекую от его спальни, но когда огни погаснут и она будет ждать своего прелюбодейного сожителя, вы сами (как и должно быть) станете ее постельным товарищем, где наедине сможете упрекнуть ее, а утром рано вернетесь домой без хлопот. Что касается джентльмена, моего друга, я оправдаю ее отсутствие перед ним, сказав, что она подшутила над ним, прислав свою служанку вместо себя, которую, узнав при ее появлении, я побрезговал привести к нему. Жених дал руку, что так оно и будет.

Теперь мы должны понимать, что у этой матушки Ганби была дочь, которая весь тот день грустно сидела дома с ивовым венком, ибо жених (если бы он поступил честно) должен был жениться на ней, а не на ком-то другом. Но мужчины (Ламилия) непостоянны, деньги в наши дни заключают брак, иначе брак расстраивается.

Но к делу: жених и джентльмен договорились таким образом: он выбрал время, поговорил с невестой, убедил ее, что ее муж (несмотря на его любезный вид на свадьбе) поклялся своей старой возлюбленной, их соседке, дочери Ганби, быть той ночью ее постельным товарищем: и если она приведет своего отца, его отца и других друзей в дом в полночь, они обнаружат, что это так.

При этом юная дворянка, внутренне раздосадованная тем, что ее так оскорбил крестьянин, пообещала, что если увидит признаки его ускользания, то поступит так, как он велел.

Все это так устроилось, что дочь старухи была нарядно одета, готовая завершить этот спектакль, ибо ее старая мать пообещала все необходимое.

Что ж, ужин прошел, танцы закончились, все гости разошлись по домам, и жених, сделав вид, что провожает какого-то своего друга, взял лошадь и поскакал к краю парка, где остался с всадниками, сопровождавшими джентльмена.

Вскоре появилась Мариан, похожая на госпожу невесту, и села позади джентльмена, они помчались прочь, сделали свой крюк и, наконец, спешились у дома старухи, куда ее внезапно препроводили в комнату, а жених был послан составить ей компанию: где он едва успел придумать, как начать свое увещевание, как отец его невесты постучал в дверь комнаты. От чего, будучи несколько озадаченным, но думая превратить все в шутку, поскольку его жена (как он думал) была с ним в постели, он открыл дверь, говоря: Отец, добро пожаловать, я удивлен, как вы нашли нас здесь; это решение уединиться было принято с согласия моей жены, чтобы мы могли спокойно отдохнуть, не беспокоясь о слугах и холостяках. Но где ваша жена, сказал джентльмен? Почему, здесь, в постели, сказал он. Я думал (сказал другой), что моя дочь была вашей женой, ибо я уверен, что сегодня она была отдана вам в жены. Вы весело настроены, сказал жених, что, вы думаете, у меня есть другая жена? Я думаю только то, что вы говорите, сказал джентльмен, ибо моя дочь внизу, а вы говорите, что ваша жена в постели. Внизу (сказал он), вы веселый человек, и с этими словами, накинув ночной халат, он спустился вниз, где, увидев свою жену, джентльмена, его отца и множество собравшихся друзей, он был настолько сбит с толку, что не знал, как себя вести; только он кричал, что его обманули. При этом старуха встает и, делая вид, что ничего не знает обо всем этом деле, спрашивает причину столь внезапного шума. Когда ей сказали, что новый жених был найден в постели с ее дочерью, она стала жаловаться на столь великую обиду. Мариан была призвана к ответу: она подтвердила, что это произошло по его соблазну: он, будучи осужденным по общему согласию, был признан недостойным иметь дворянку в жены и принужден (чтобы избежать наказания) жениться на Мариан: а юный джентльмен (за свою заботу в раскрытии распутства сына фермера) был вознагражден вечной любовью дворянки.

Сказала Ламилия, и что с того? Да ничего, сказал Роберто, кроме того, что я рассказал вам о последствиях внезапной любви: все же хорошо то, что мой брат — целомудренный холостяк, а что касается вас, то вас беспокоили многие поклонники. Чем меньше, тем лучше, сказал Луканио. Но брат, я мало благодарен тебе за эту сказку: впредь прошу тебя использовать другие застольные разговоры. Давайте тогда закончим разговор, сказала Ламилия, и вы (синьор Луканио) и я пойдем играть в шахматы. В шахматы, сказал он, что вы под этим подразумеваете? Это игра, сказала она, в которой первая опасность — лишь шах, худшая — объявление мата. Что ж, сказал Роберто, в эту игру вы уже играли, ибо вы сначала поставили ему шах своей красотой и отдали себя в качестве мата ему своей щедростью. Это хорошо подмечено, брат, сказал Луканио, так мы провели нашу партию в шахматы. Будете ли вы тогда играть в карты? Я не могу, сказал он, ибо не могу продолжать свою игру, если меня однажды возьмут. Будете ли вы тогда играть в карты? Да, сказал он, если это будет в «тридцать одно». В эту дурацкую игру, сказала она? Мы все будем играть в азартные игры, сказал Роберто, и брат, ты составишь компанию на час или два: согласен, сказал он. Так они перешли к костям, и удача так благоприятствовала Луканио, что, пока они играли честно, он не проигрывал. Вскоре началось мошенничество, и его ангелы, будучи двукрылыми, улетели прочь от него. Ламилия, будучи победителем, приготовила пир; который закончился, и Роберто посоветовал своему брату отправиться домой и запастись еще кронами, чтобы его не перещеголяли новички.

Луканио, не желая терять лицо, последовал его совету, желая дождаться его возвращения, которое он ранее определил без просьбы: ибо, как только его брат повернулся спиной, Роберто начинает сводить счеты с Ламилией, чтобы быть участником как в деньгах, обманным путем выигранных, так и в бриллианте, столь добровольно отданном. Но она, secundum mores meretricis, так подшутила над ученым. Почему, Роберто, вы так начитаны, и все же показываете себя таким недалеким, считая женщин столь слабыми умом, что они не видят пороков мужчин? Предположим (чтобы сделать вас моей приманкой, чтобы поймать вальдшнепа, вашего брата), что мой язык, опережая мое намерение, говорил о щедрой награде; но что я обещала, вот в чем суть; по крайней мере, с чем я расстанусь, я буду хорошо осведомлена. Может быть, вы будете так рассуждать: если бы Роберто не приманил Луканио на приманку Ламилии, Луканио не был бы сейчас добычей Ламилии: поэтому, поскольку благодаря Роберто она обладает своим призом, Роберто заслуживает равной доли. Чудовищно абсурдно, если вы так рассуждаете; так же вы можете рассуждать так: собака Ламилии убила для нее оленя, поэтому его хозяйка должна сделать из него паштет. Нет, бедный безденежный поэт, ты обманут во мне, и все же я удивляюсь, как ты мог, ты был так часто обманут. Но с распутными людьми бывает так же, как с преследуемым вепрем в потоке, который, будучи сильно освежен плаванием, никогда не чувствует никакой боли, пока не погибнет, неизлечимо раненный своим собственным оружием. Неразумный Роберто, который, имея лишь место маклера, просил награду кредитора. Вероломный Роберто, который пытался предать своего брата, безбожно бросил свою жену, заслуженно был в глазах твоего отца изгоем: думаешь ли ты, что Ламилия настолько распутна, чтобы связаться с таким мерзавцем? Нет, лицемер, милого джентльмена, твоего брата, я буду любить до смерти, а тебя, пока живу, буду презирать. Эту долю Ламилия дает тебе, другой ты не получишь.

Когда Роберто хотел ответить, подошел Луканио: которому Ламилия рассказала обо всем обмане его брата и не переставала намекать на злонамеренные аргументы, пока Луканио полностью не отказался от Роберто как от своего брата и навсегда запретил ему вход в свой дом. И когда он хотел привести доводы и оправдания, нетерпение Луканио (подстрекаемое ее настойчивой злобой) запретило всякие рассуждения с теми, кто был неразумен, и, таким образом, устроив ему прием Джека Драма, выставил его за дверь: за которым мы последуем, а Луканио оставим на милость Ламилии. Роберто в крайнем экстазе рвал на себе волосы, проклинал свою судьбу, винил свое вероломство, но больше всего восклицал против Ламилии: и в ней против всех соблазнительных куртизанок в таких выражениях.

What meant the Poets to inuectiue verse,

To sing Medeas shame, and Scillas pride,

Calipsoes charmes, by which so many dide?

Onely for this, their vices they rehearse,

That curious wits which in this world conuerse,

May shun the dangers and enticing shoes,

Of such false Syrens, those home-breeding foes,

That from their eies their venim do disperse. /

So soone kils not the Basiliske with sight,

The Vipers tooth is not so venomous,

The Adders tung not halfe so dangerous,

As they that beare the shadow of delight,

Who chaine blinde youths in tramels of their haire,

Till wast bring woe, and sorrow hast despaire.

С этими словами он положил голову на руку и оперся локтем о землю, печально вздыхая,

Heu patior telis vulnera facta meis.

По другую сторону изгороди сидел тот, кто слышал его печаль, который, перебравшись через нее, подошел к нему и прервал его страдание. Когда он приблизился, он поприветствовал Роберто таким образом.

Джентльмен, сказал он (ибо вы таким кажетесь), я случайно услышал, как вы рассказываете часть своего горя; которое, кажется, больше, чем вы хотите открыть, или я могу постичь. Но если вы удостоите принять такое простое утешение, какое могут дать мои способности, будьте уверены, что я постараюсь сделать все возможное, что либо может принести вам пользу, либо доставить удовольствие: тем более, что я полагаю, что вы ученый, и жаль, что люди науки должны жить в нужде.

Роберто, удивляясь, услышав такие добрые слова, ибо этот железный век дает немногих, кто ценит добродетель, ответил ему благодарными поздравлениями и (побуждаемый нуждой) высказал свое нынешнее горе, умоляя дать совет, как он может быть трудоустроен. Почему, легко, сказал он, и в значительной степени к вашей выгоде: ибо люди моей профессии получают от ученых все свое пропитание. Какова ваша профессия, сказал Роберто? По правде, сэр, сказал он, я актер. Актер, сказал Роберто, я принял вас скорее за джентльмена с большим достатком, ибо если судить людей по внешнему виду, я скажу вам, вас приняли бы за солидного человека. Так я и есть, там, где я живу (сказал актер), считаюсь способным за свой собственный счет построить ветряную мельницу. Что с того, что мир однажды обошелся со мной сурово, когда я был вынужден носить свой актерский скарб пешком; Tempora mutantur, я знаю, вы знаете значение этого лучше меня, но я так его толкую; теперь все иначе; ибо одна моя доля в актерских нарядах не будет продана за двести фунтов. По правде (сказал Роберто), странно, что вы так процветаете в этой суетной практике, ибо мне кажется, что ваш голос совсем не грациозен. Нет, тогда, сказал актер, мне не нравится ваше суждение: почему, я так же знаменит Делфригусом и королем фей, как и любой другой моего времени. Двенадцать подвигов Геркулеса я ужасно грохотал на сцене и поместил три сцены дьявола на дороге к небесам. Неужели (сказал Роберто)? Тогда я прошу вас простить меня. Нет, более того (сказал актер), я могу послужить, чтобы произнести красивую речь, ибо я был сельским автором; преуспевающим в моралите, ибо именно я написал моралите о человеческом уме, диалог богача, и в течение семи лет был абсолютным интерпретатором кукол. Но теперь мой альманах устарел.

The people make no estimation,

Of Morrals teaching education.

Разве это не было мило для простой рифмы экспромтом? Если хотите, получите еще. Нет, достаточно, сказал Роберто, но как вы намерены использовать меня? Почему, сэр, в написании пьес, сказал другой, за что вы будете хорошо вознаграждены, если возьмете на себя труд.

Роберто, не видя иного выхода, решил подумать о своей нынешней нужде, испытать свой ум и охотно пошел с ним; который поселил его на краю города в торговом доме, где то, что случилось с нашим поэтом, вы услышите в дальнейшем. Там, общаясь с плохой компанией, он рос A malo in peius, переходя от одного порока к другому, и, таким образом, найдя жилу, чтобы загребать кроны, он стал более дерзким, чем Луканио, который к этому времени начал чахнуть, будучи так обойденным Ламилией. Она, околдовав его своими заманчивыми уловками, заставила его растратить менее чем за два года то бесконечное сокровище, собранное его отцом с проклятием стольких бедняков. Его земли проданы, его драгоценности заложены, его деньги растрачены, он был изгнан Ламилией, которая обманула его во всем. Затем он ходил, как один из оруженосцев герцога Хамфри, в потертом плаще, его чулки вытянуты на пятках, его туфли распороты, чтобы его ноги не потели от жары: теперь (такой же безмозглый, как и был) он вспомнил слова своего отца, свою доброту к брату, свою небрежность к самому себе. В этой печали он сел на скамью без гроша; где, когда Opus и Usus сказали ему по звону в его желудке, что пора приниматься за еду, он был вынужден вместе с хамелеоном питаться воздухом и сделать терпение своим лучшим угощением.

Пока он был на своем пиру, Ламилия прошла мимо, щеголяя, украшенная драгоценностями, которыми она его обманула: это зрелище послужило тому, чтобы закрыть его желудок после его холодного угощения. Роберто, услышав о нищете своего брата, хотя он мало раскаивался в своем жалком состоянии, все же искал его, чтобы использовать как собственность, благодаря чему Луканио был несколько обеспечен. Но будучи простой натуры, он служил лишь колодой, чтобы точить на ней ум Роберто; что бедный дурак, заметив, оставил все другие надежды на жизнь и стал печально известным сутенером: в этом ненавистном занятии он продолжал до самой смерти. Но Роберто, ныне прославленный как главный поэт-драматург, его кошелек, как море, то раздувался, то, как то же море, опускался до низкого отлива; все же редко он нуждался, его труды были так хорошо оценены. Правда, это правило он соблюдал, все, что он получал заранее, было верным средством расторгнуть сделку, и когда его спрашивали, почему он так легко обходился с теми, кто делал ему добро? Мне подобает, говорит он, быть противоположным миру, ибо обычно, когда вульгарные люди получают задаток, они выполняют, когда мне платят что-либо заранее, я нарушаю свое обещание. У него была смена жилья, где в каждом месте его хозяйка записывала печальное воспоминание о нем, его прачка и его мальчик; ибо они всегда были его в хозяйстве, помимо иждивенцев в разных других местах. Его компания были легкомысленнейшими людьми в стране, склонными к воровству, лжесвидетельству, подделке или любому злодейству. Из них он знал приемы, как шулерствовать в карты, обманывать в кости: от них он узнал ловкость рук щипачей, карманников, мошенников, кроссбитеров, воров, высокопоставленных юристов и всю толпу этого нечистого поколения гадюк: и метко мог он расписать все их курсы ремесла: так хитер он был во всех ремеслах, что ничего не оставалось в нем почти, кроме хитрости. Как часто дворянка, его жена, тщетно пыталась вернуть его, прискорбно отметить: но как человек, преданный всякому распутству, он распространял ее скорбные строки среди своих распутных девок, которые насмехались над ее тщетными жалобами. Если он мог каким-либо образом получить кредит в долг, он тогда хвастался, что его кредиторы носили камни, сравнивая каждый круглый ноль со стонущим О, вызванным болезненным бременем. Позорный конец многих его соратников, заслуженно наказанных за свои проступки, не вызвал никакого раскаяния в его сердце: из которых один, брат борделя, который он держал, был повешен под деревом, такой же круглый, как мяч.

С некоторыми из его ругающихся товарищей случилось так: группа их сидела в таверне, пьянствуя, случилось так, что честный джентльмен и его друг вошли в их комнату: некоторые из них, будучи знакомы с ним, в своем властном пьяном настроении не хотели слышать отказа, но он должен был сесть с ними; будучи посаженным, не было иного выхода, как только он должен был держать равный темп с их непристойным пьянством. От чего он отказываясь, они перешли от высоких слов к звучным ударам, так что с большим трудом джентльмен спас свое и ушел из их компании. Когда он ушел, один из этих пьяниц, по правде говоря, не досчитался золотого кольца, другой поклялся, что они видели, как джентльмен взял его с его руки. После этого джентльмен был обвинен перед судьей: эти честные люди были допрошены: чья мудрость, взвесив время драки, пролила свет на присяжных, какая сила была у винно-моющего яда: они, согласно совести, признали джентльмена невиновным, и Бог освободил этим вердиктом невиновного.

С его обвинителями случилось так: один из них за убийство был достойно казнен: другой с тех пор никогда не процветал: третий, сидя вскоре после этого на резвом коне, зверь внезапно умер под ним: Бог исправит человека.

Роберто, каждый день знакомясь с этими примерами, был, тем не менее, ничуть не лучше, а скорее ожесточился в нечестии. Наконец, было оправдано то место: Бог предупреждает людей снами и видениями ночью и известными примерами днем, но если он не вернется, он приходит на него с судом, который будет ощутим. Ибо теперь, когда количество обманов сделало Роберто ненавистным почти всем людям, его безмерное пьянство сделало его совершенным образом водянки, и отвратительный бич похоти тиранизировал в его любви: живя в крайней нищете и не имея ничего, чтобы платить, кроме мела, который теперь его хозяин не принимал за текущий, этот несчастный человек лежал без утешения, изнывая, имея лишь один грот (точную пропорцию наследства его отца), глядя на который, он воскликнул: О, теперь слишком поздно, слишком поздно покупать ум за тебя: и поэтому я посмотрю, смогу ли я продать беззаботной молодежи то, что я небрежно забыл купить.

Здесь (джентльмены) я прерываю речь Роберто; чья жизнь в большинстве частей, согласуясь с моей, нашла одно и то же наказание, как и я. В дальнейшем считайте меня тем самым Роберто, и я продолжу то, что он обещал: Грин пошлет вам теперь свой грот мудрости, который никогда не показывал и крохи в своей жизни: и хотя никого теперь нет рядом, чтобы сделать мне добро, все же, прежде чем я умру, я своим покаянием постараюсь сделать всем людям добро.

Deceiuing world, that with alluring toyes,

Hast made my life the subiect of thy scorne:

And scornest now to lend thy fading ioyes,

To lengthen my life, whom friends haue left forlorne.

How well are they that die ere they be borne,

And neuer see thy sleights, which few men shun,

Till vnawares they helplesse are vndon.

Oft haue I sung of loue, and of his fire,

But now I finde that Poet was aduizde;

Which made full feasts increasers of desire,

And prooues weake loue was with the poore despizde.

For when the life with foode is not suffizde,

What thoughts of loue, what motion of delight;

What pleasance can proceede from such a wight?

Witnesse my want the murderer of my wit,

My rauisht sense of woonted furie reft;

Wants such conceit, as should in Poims sit,

Set downe the sorrow wherein I am left:

But therefore haue high heauens their gifts bereft:

Because so long they lent them me to vse,

And I so long their bountie did abuse.

O that a yeare were graunted me to liue,

And for that yeare my former wits restorde:

What rules of life, what counsell would I giue?

How should my sinne with sorrow then deplore?

But I must die of euery man abhorde.

Time loosely spent will not againe be woonne,

My time is loosely spent, and I vndone.

O horrenda fames, как ужасны твои нападения? но Vermis conscientiæ, более ранящие твои жала. Ах, джентльмены, которые живут, чтобы читать мои разбитые и запутанные строки, не ждите, что я буду (как я привык) радовать вас тщетными фантазиями, но соберите мои безумства вместе, и, как вы поступили бы с таким количеством отцеубийц, бросьте их в огонь: назовите их Телегонами, ибо теперь они убивают своего отца, и каждая распутная строка в них написанная — это глубокая пронзающая рана моему сердцу; каждый праздный час, проведенный кем-либо в их чтении, приносит миллион печалей моей душе. О, если бы слезы несчастного человека (ибо никогда еще человек не был более несчастным) могли смыть их память вместе с моей смертью; и чтобы те работы вместе со мной были преданы земле. Но поскольку они не могут, пусть эта моя последняя работа свидетельствует против них вместе со мной, как я ненавижу их. Черна память о моих черных делах, чернее ночи, чернее смерти, чернее ада.

Учитесь уму на моем покаянии (джентльмены), и пусть эти несколько правил, следующих далее, будут соблюдаться в ваших жизнях.

1. Прежде всего во всех своих действиях ставьте Бога перед своими глазами; ибо страх Господень есть начало мудрости: пусть слово Его будет светильником ногам вашим и светом путям вашим, тогда вы будете стоять как твердые скалы и не будете осмеяны.

2. Остерегайтесь оглядываться назад: ибо Бог поругаем не бывает; с того, кто получил много, много будет спрошено.

3. Если ты одинок и можешь воздержаться, отврати свои глаза от суеты, ибо есть род женщин, носящих лица ангелов, но сердца дьяволов, способных уловить избранных, если бы это было возможно.

Если ты женат, не оставляй жену юности своей, чтобы следовать за чужой плотью; ибо блудников и прелюбодеев будет судить Господь. Дверь блудницы ведет вниз к смерти, и в устах ее обитает разрушение; лицо ее украшено ароматами, но она приводит человека к куску хлеба и наготе: примером чего являюсь я сам.

5. Если ты оставлен богатым, помни о тех, кто нуждается, и поступай так, чтобы по своей воле ты сам не нуждался: пусть трактирщики и поставщики провизии не будут твоими душеприказчиками; ибо они приведут тебя к бесчестной могиле.

6. Не притесняй никого, ибо вопль обиженного восходит к ушам Господа; также не находи удовольствия в увеличении через ростовщичество, чтобы не потерять свое жилище в вечной Скинии.

7. Остерегайся строить свой дом к ущербу соседа; ибо камни будут кричать дереву: Мы были положены вместе в крови: и те, кто так воздвигает дома, называя их своими именами, будут лежать в могиле, как овцы, и смерть будет грызть их души.

8. Если ты беден, будь также терпелив и не стремись разбогатеть непрямыми путями; ибо товары, так полученные, исчезнут, как дым.

9. Если ты отец, хозяин или учитель, соединяй добрые примеры с добрым советом; иначе мало пользы от наставлений, где жизнь иная.

10. Если ты сын или слуга, не презирай упрека; ибо хотя исправление горько вначале, оно приносит удовольствие в конце.

Если бы я соблюдал первое из этих правил или был послушен в последнем: я не был бы сейчас, в своем последнем конце, оставлен таким опустошенным. Но теперь, хотя я даю себе Consilium post facta; все же другим они могут послужить своевременными наставлениями. И поэтому (пока жизнь дает разрешение) я пошлю предупреждение своим старым соратникам, которые жили так же распутно, как я, хотя слабость едва позволит мне писать, все же моим товарищам-ученым по этому городу я направлю эти несколько следующих строк.

Тем джентльменам, его бывшим знакомым, которые тратят свой ум на создание пьес, Р. Г. желает лучшего упражнения и мудрости, чтобы предотвратить его крайности.

Если печальный опыт может побудить вас (джентльмены) остерегаться, или неслыханная нищета умоляет вас быть осторожными, я не сомневаюсь, что вы оглянетесь с печалью на свое прошлое время и постараетесь с покаянием провести то, что должно прийти. Не удивляйтесь (ибо с тебя я начну первым), ты, знаменитый украситель трагиков, что Грин, который сказал с тобой, как дурак в своем сердце, что нет Бога, должен теперь воздать славу Его величию: ибо проникающа Его сила, Его рука лежит тяжело на мне, Он говорил со мной голосом грома, и я почувствовал, что Он есть Бог, который может наказывать врагов. Почему твой превосходный ум, Его дар, должен быть так ослеплен, что ты не должен воздавать славы Дающему? Это пагубная макиавеллиевская политика, которую ты изучал? О, наказывай глупость! Что есть его правила, как не просто запутанные насмешки, способные искоренить в короткое время поколение человечества. Ибо если Sic volo, sic iubeo, держится у тех, кто способен приказывать: и если законно Fas & nefas делать все, что выгодно, только тираны должны владеть землей, и они, стремясь превзойти в тирании, должны были бы каждый другому быть палачом; пока сильнейший, пережив всех, один удар не остался бы для Смерти, чтобы в один век жизнь человека закончилась. Брат этого дьявольского атеизма мертв, и в своей жизни никогда не имел счастья, к которому стремился: но как он начал в хитрости, жил в страхе и закончил в отчаянии. Quam inscrutabilia sunt Dei iudicia? Этот убийца многих братьев имел свою совесть выжженной, как Каин: этот предатель того, кто отдал свою жизнь за него, унаследовал долю Иуды: этот отступник погиб так же плохо, как Юлиан: и будешь ли ты, мой друг, его учеником? Посмотри на меня, убежденного им в эту свободу, и ты найдешь ее адским рабством. Я знаю, что малейшие из моих проступков заслуживают этой жалкой смерти, но умышленное противление известной истине превосходит все ужасы моей души. Не откладывай (вместе со мной) до этого последнего момента крайности; ибо мало ты знаешь, как в конце ты будешь посещен.

С тобой я соединяю юного Ювенала, того кусачего сатирика, который в последнее время вместе со мной написал комедию. Милый мальчик, если бы я мог посоветовать тебе, будь благоразумен и не наживай много врагов горькими словами: нападай на тщеславных людей, ибо ты можешь это делать, никто лучше, никто так хорошо: у тебя есть свобода упрекать всех, и никого больше; ибо когда говорят одному, все оскорблены, когда никто не обвинен, никто не обижен. Останови мелкую воду, все еще бегущую, она будет бушевать, наступи на червя, и он повернется: тогда не вини ученых, раздраженных острыми строками, если они упрекают твою слишком большую свободу упрека.

И ты, не менее заслуживающий, чем двое других, в чем-то более редкий, ни в чем не уступающий; доведенный (как и я) до крайних мер, мне есть что сказать тебе: и если бы это не была идолопоклонническая клятва, я бы поклялся святым Георгием, ты не достоин лучшей доли, поскольку ты зависишь от такой низкой опоры. Низкодушные люди, все трое, если вы не предупреждены моим несчастьем: ибо ни к кому из вас (как ко мне) не стремились прилипнуть эти репьи: те марионетки (я имею в виду), которые говорят нашими устами, те антики, украшенные нашими цветами. Разве не странно, что я, которому они все были обязаны: разве не похоже, что вы, которым они все были обязаны, будете (если бы вы были в том положении, в котором я сейчас) оба сразу ими брошены? Да, не доверяйте им: ибо есть выскочка Ворона, украшенная нашими перьями, которая с его тигриным сердцем, завернутым в актерскую шкуру, предполагает, что он так же способен напыщенно читать белый стих, как лучший из вас: и будучи абсолютным Iohannes fac totum, является в своем собственном представлении единственным Шейк-сценой в стране. О, если бы я мог упросить ваши редкие умы быть использованными в более прибыльных курсах: и пусть те обезьяны подражают вашему прошлому совершенству и никогда больше не знакомят их с вашими восхищенными изобретениями. Я знаю, что лучший муж из вас всех никогда не окажется ростовщиком, и самый добрый из них всех никогда не окажется доброй няней: все же, пока можете, ищите себе лучших хозяев; ибо жаль, что люди с такими редкими умами должны быть подчинены удовольствиям таких грубых слуг.

В это я мог бы вставить еще двоих, которые оба писали против этих джентльменов в бакраме: но пусть их собственные работы послужат свидетельством против их собственного нечестия, если они упорствуют в поддержке еще таких крестьян. Что касается других новичков, я оставляю их на милость этих раскрашенных монстров, которые (я не сомневаюсь) заставят лучших из них презирать их: что касается остальных, неважно, если они будут насмехаться над ними.

Но теперь я возвращаюсь снова к вам троим, зная, что мое несчастье для вас не новость: и позвольте мне сердечно умолять вас быть предупрежденными моими бедами. Не находите удовольствия (как я делал) в безрелигиозных клятвах; ибо из дома богохульника проклятие не уйдет. Презирайте пьянство, которое растрачивает ум и делает людей равными зверям. Бегите от похоти, как от палача души, и не оскверняйте храм святого духа. Отвращайтесь от тех эпикурейцев, чья распутная жизнь сделала религию отвратительной для ваших ушей: и когда они льстят вам терминами Мастерства, помните Роберта Грина, которому они так часто льстили, погибает теперь от недостатка утешения. Помните, джентльмены, ваши жизни подобны стольким зажженным свечам, которые с заботой переданы всем вам для поддержания: они могут быть погашены ветром раздутого гнева, которые пьянство гасит, которые небрежность роняет: ибо время человека само по себе не так коротко, но оно более сокращается грехом. Огонь моего света сейчас на последнем фитиле, и недостаток того, чем его поддерживать, не осталось никакой субстанции для жизни, чтобы питаться. Не доверяйте тогда (я умоляю вас) таким слабым опорам: ибо они так же изменчивы в уме, как и во многих нарядах. Что ж, моя рука устала, и я вынужден оставить там, где хотел начать; ибо целая книга не может содержать эти обиды, которые я вынужден связать в несколько строк слов.

Желая, чтобы вы жили, хотя сам умирает, Роберт Грин.

Теперь всем людям я говорю прощайте таким образом, с этой придуманной басней старого комедианта Эзопа.

Муравей и кузнечик, гуляющие вместе по зелени, один беззаботно прыгающий, другой заботливо высматривающий, какая зимняя провизия была разбросана на пути: кузнечик, презирая (как это делают распутники) эту ненужную бережливость (как он ее называл), упрекнул его так:

The greedie miser thirsteth still for gaine;

His thrift is theft, his weale works others woe:

That foole is fond which will in caues remaine,

When mongst faire sweetes he may at pleasure goe.

На это муравей, поняв смысл кузнечика, быстро ответил:

The thriftie husband spares what vnthrifts spends,

His thrift no theft, for dangers to prouide:

Trust to thy selfe, small hope in want yeeld friendes,

A caue is better than the desarts wide.

В короткое время эти двое расстались, один к своему удовольствию, другой к своему труду. Вскоре наступила жатва и отняла у кузнечика его привычную влагу. Затем он слабо прыгает к краям лугов: где до наступления зимы он пребывал. Но штормы постоянно лили, он пошел за помощью к муравью, своему старому знакомому, которому он едва открыл свое состояние, как маленький червь сделал этот ответ.

Pack hence (quoth he) thou idle lazie worme,

My house doth harbour no vnthriftie mates:

Thou scornedst to toile, and now thou feelst the storme,

And starust for foode while I am fed with cates.

Vse no intreats, I will relentlesse rest,

For toyling labour hates an idle guest.

Кузнечик, без еды, без помощи и без сил, добрался до ближайшего ручья и в податливом песке вырыл себе яму: у которой также он выгравировал эту эпитафию.

When Springs greene prime arrayd me with delight,

And euery power with youthfull vigor fild,

Gaue strength to worke what euer fancie wild:

I neuer feard the force of winters spight.

When first I saw the sunne the day begin,

And drie the mornings teares from hearbs and grasse;

I little thought his chearefull light would passe,

Till vgly night with darknes enterd in.

And then day lost I mournd, spring past I waild,

But neither teares for this or that auaild.

Then too too late I praisd the Emmets paine, /

That sought in spring a harbour gainst the heate:

And in the haruest gathered winters meate,

Perceiuing famine, frosts, and stormie raine.

My wretched end may warne Greene springing youth,

To vse delights as toyes that will deceiue,

And scorne the world before the world them leaue:

For all worlds trust, is ruine without ruth.

Then blest are they that like the toyling Ant,

Prouide in time gainst winters wofull want.

С этим кузнечик, уступая крайности погоды, умер без утешения без лекарства. Как он, я сам: как я, будут все, кто доверяет друзьям или непостоянству времен. Теперь слабый от моей последней немощи, умоляя тех, кто будет хоронить мое тело, опубликовать это последнее прощание, написанное моей несчастной рукой.

Fælicem fuisse infaustum.

Письмо, написанное его жене, найденное с этой книгой после его смерти.

Воспоминание о многих обидах, предложенных тебе, и твои неоспоримые добродетели добавляют большую печаль к моему жалкому состоянию, чем я могу выразить или ты постичь. Она не уменьшается рассмотрением твоего отсутствия (хотя стыд едва позволил бы мне увидеть твое лицо), но чрезвычайно усугубляется, ибо я не могу (как должен) примириться с тобой самой, чтобы ты могла засвидетельствовать мою внутреннюю скорбь в этот момент, что сделал тебя несчастной женой на столь долгое время. Но равные небеса отказали в этом утешении, давая в моей последней нужде такую же помощь, какую я искал всю свою жизнь: будучи в этой крайности такой же лишенной помощи, как ты была лишена надежды. Разум хотел бы, чтобы после столь долгого расточительства я не посылал тебе ребенка, чтобы принести тебе большее бремя; но подумай, он плод твоей утробы, в чьем лице не смотри на ошибки отца так сильно, как на свои собственные совершенства. Он еще Зелен и может расти прямо, если за ним заботливо ухаживать: иначе достаточно склонен (я боюсь) следовать глупости своего отца. Что я обидел тебя сильно, я знаю; что ты можешь забыть мои обиды, я едва верю: все же я убеждаю себя, если бы ты видела мое жалкое состояние, ты не могла бы не оплакивать его: нет, конечно, я знаю, ты бы это сделала. Все мои обиды собираются вокруг меня, каждое зло сразу мучает меня. За мое презрение к Богу я презираем людьми: за мою клятву и лжесвидетельство никто не поверит мне: за мое чревоугодие я страдаю от голода: за мое пьянство — жажду: за мое прелюбодеяние — язвенные раны. Так Бог низверг меня, чтобы я мог быть смиренным: и наказал меня для примера греха других: и хотя Он позволяет мне в этом мире погибнуть без помощи, все же я надеюсь в мире грядущем найти милость, по заслугам моего Спасителя, которому я поручаю это и предаю свою душу.

Твой раскаивающийся муж за свою неверность.

Роберт Грин.

Fælicem fuisse infaustum.

Конец

V., VI.—ГАБРИЭЛЬ ХАРВИ И ТОМАС НЭШ

(Характеристики Габриэля Харви и отчеты о его ссоре с группой Марло, и Нэшем в частности, будут найдены во всех историях елизаветинской литературы, а также в других местах. Война памфлетов между Харви и Нэшем была очень яростной словесной битвой, и ее два главных памятника, «Pierce's Supererogation» и «Have with you to Saffron Walden», являются такими отборными примерами брани, какие легко найти. Но оба они очень длинные, и так как я положил сердце на то, чтобы давать целые памфлеты, я предпочел «Precursor» Харви и «Prognostication» Нэша. Первый — это своего рода пилотный двигатель к «Pierce's Supererogation», опубликованный сначала до, а затем вместе с более длинным произведением, и при всей своей краткости чрезвычайно характерен для Харви — воплощение университетской чопорности его времени, а также определенной стороны елизаветинского литератора в целом. Последний, хотя очевидно составлен в прямой имитации Рабле, читателем которого Нэш, безусловно, был, косвенно был атакой на Харви, один из которых, брат Габриэля Ричард, был великим астрологом.)

Pierces Supererogation ИЛИ НОВАЯ ПОХВАЛА СТАРОМУ ОСЛУ. Подготовка к некоторым более крупным дискурсам, озаглавленным НЭШЕС С. ФЕЙМ. Габриэль Харви. Il vostro Malignare Non Giova Nvlla. ЛОНДОН Напечатано Джоном Вулфом. 1593

Моим очень нежным и щедрым друзьям, М. Барнаби Барнсу, М. Джону Ториусу, М. Энтони Чьюту и каждому благосклонному читателю.

Любезные господин Барнаби, господин Джон и господин Энтони (остальные мои невольные похвалители должны простить меня, пока печатный станок не познакомится с их именами поближе), я недавно получил ваши трижды любезные письма с приложенным избытком ваших трижды сладостных сонетов: это, полагаю, самые щедрые дары, которые вы когда-либо преподносили по столь незначительному поводу, и самые расточительные плоды ваших цветущих умов. Единственный их недостаток — не ваш, а мой, ибо содержание ничуть не соответствует форме; и я должен либо грубо забыть о себе, либо чистосердечно признать себя, простого человека, недостойным предметом столь достойных похвал. Я не могу читать их, не краснея, повторять, не стыдясь, или вспоминать, не скорбя о том, что я столь катастрофически не дотягиваю до столь чрезмерно высоких оценок; это суммы вашей богатой щедрости, а не моих скудных заслуг; и, возможно, они были придуманы, чтобы напомнить мне, кем я должен быть, или обозначить, кем вы желаете [меня] видеть, а не объявить, кто я есть, или намекнуть, кем я могу стать. Красноречие и любезность всегда были щедры на амплификацию; и считалось дружеской политикой поощрять своих любящих знакомых стремиться к достижению тех совершенств, которые они приписывают им как уже обретенные. Либо у вас есть некое подобное намерение — путем хитрости пробудить мою нерадивость или разжечь мою уверенность; либо вы расположены из вежливости сделать меня чрезмерно обязанным вам за вашу крайнюю привязанность. Которую я должен либо оставить без ответа, либо вознаградить привязанность привязанностью и рекомендовать себя вам с помощью вашей же хитрости, более подходящей для того, чтобы воодушевить более свежие умы или отточить более острые клинки. Мало какой пользы я или мир можем извлечь из тех великих-превеликих похвал, которыми вы и многие другие блестящие умы недавно перегрузили меня, предлагая столько добрых апологий от моего имени и представляя столько острых инвектив против моих противников: если только вы не задались целью сделать меня заметно пристыженным моей признанной недостаточностью, виновным в столь многочисленных несовершенствах по сравнению с малейшим подобием тех приписанных мне исключительных качеств. Каково бы ни было ваше намерение в переполняющей вас привязанности, я не из тех, кто жадно пресыщается самомнением или глупо носится со своими собственными детищами. Нарцисс был прекрасным юношей, но всего лишь юношей: Суффен — благородным хвастуном, но всего лишь хвастуном: Нестор — сладкоречивым старцем, но всего лишь старцем: и Туллий (которого я чту за его добродетели и оправдываю в его оплошностях) — красноречивым самовлюбленным человеком, но всего лишь самовлюбленным человеком. Тот, кто думал прославить себя своим высокомерным и бравирующим «Я, Я, Я», возможно, мог питать честолюбивое воображение подражать своему «Ego, Ego, Ego», столь славно повторяемому в его галантных орациях. Некоторые самодовольные миньоны — прекрасные молодцы в собственных глазах, а некоторые дерзкие выскочки — веселые люди в своем собственном настроении: столь же отчаянные в решимости, как самый доблестный разряд странствующих рыцарей; и столь же кокетливые в фантазиях, как самый изысканный сорт жеманных девиц, которые в своих зеркалах не находят существа более прекрасного или милого, чем их восхитительные персоны. Я созерцал, да и кто не видел, некоторые возвышенные концепции, парящие очень высоко и сладостно кокетничающие на своих собственных взмывающих крыльях, молодые перья старого Икара? Красивый павлин чудесно влюблен в сверкающий веер своего собственного роскошного хвоста и мнит себя достойным быть коронованным принцем птиц и быть возведенным на трон высшего совершенства. Дай Бог, чтобы зеленый попугай с его новомодными шутками, такими же новыми, как Ньюгейт, не означал то же самое, что его собственный идол. Изысканные умы должны иметь привилегию прихорашивать свои утонченные конечности и льстить своим собственным затейливым выдумкам. Но те, кто беспристрастно знает себя, сурово проверяет свои собственные способности; честно уравновешивает недостатки достоинствами; откровенно признает большую часть своего знания меньшей частью своего невежества; обдуманно взвешивает трудности мучительного и утомительного пути, сложность поддержания легко полученного авторитета, невозможность удовлетворения ненасытных ожиданий, неопределенную переменчивость частной фантазии и несомненную хрупкость общественной славы; не бывают легко околдованы глупым обожанием своих собственных перьев. И те, кто глубоко размышляет о слабости внутренней хрупкости, случайности внешней удачи, клевете зависти, ядовитости злобы, контрполитике амбиций и сотнях-сотнях препятствий растущей репутации: кто так же божественно, как и философски научился любить мягкость человечности, принимать кротость скромности, целовать смирение, ненавидеть отвратительность гордыни, утолять ярость злобы, предотвращать месть ненависти, пожинать сладкие плоды умеренности, ступать по гладкому пути безопасности, выбирать твердый курс уверенности и наслаждаться счастьем довольства: кто рассудительно настроил себя нести умы, подобно своим телам, и состояния, как подобает тем, кто не хотел бы переусердствовать в самонадеянном мнении: они, говорю я, и все те, кто предпочел бы подвергнуться упреку в безвестности, нежели перегрузить свою посредственность иллюзорным мнением о необычайном оснащении и не знаю каких воображаемых дополнениях: готовы, и в тысячу раз более готовы, вернуть величайшие похвалы, где они являются долгом, нежели принять малейшие, где они являются милостыней. И я мог бы назвать некоторых, кто в сущности так же расценивает письма, сонеты, орации или другие похвальные сочинения, как они делают это с пищей без питания, травами без свойств, растениями без плодов; с лампой без масла, факелом без света или огнем без тепла. Только некоторые из нас не настолько лишены хороших манер, но мы понимаем, что принадлежит гражданскому долгу, и всегда будем готовы встретить любезность любезностью и отплатить любой дружбой за дружбу: искренне желая скорее вознаградить делами, нежели приукрашивать или расписывать словами. Вы можете легко убедить меня опубликовать то, что было давно закончено в письме и теперь почти отправлено в печать: (исправления должны быть адресованы в каком-то другом более существенном трактате или более формальном дискурсе: и, возможно, «Святая слава Нэша» может восполнить некоторые недостатки «Сверхдолжного Пирса»:) но позволить опубликовать ваши трижды пристрастные письма и сонеты, или, скорее, ваши трижды щедрые благодеяния, которые так далеко превосходят не только посредственность моих нынешних усилий, но даже возможность любого моего будущего совершенствования; я не мог бы быть убежден никаким красноречием или настойчивостью в мире, если бы меня не поносили так чудовищно другие без причины, как чрезмерно превозносят вы без повода. В этом случае может показаться благоразумному врагу извинительным, а беспристрастному другу оправданным тот, кто не увлечен собственной страстью, но полагается на суждение ученых и ссылается на практику мудрейших. В первом случае, почитая Плутарха или Гомера как сотню авторов: во втором, оценивая Катона или Сципиона как тысячу примеров. Я никогда не читал и не слышал о каком-либо уважительном или осмотрительном человеке, ниже степени тех, кто мог бы мстить по своему усмотрению, презирать с авторитетом, обезопасить себя от общего поношения или командовать общественной репутацией (могущественные люди могут найти политику в том, чтобы придерживаться исключительного или необычного курса), столь небрежном к своему собственному авторитету, столь безрассудном к настоящему времени, столь бесчувственном к потомству, столь нерадивом в происшествиях, имеющих последствия, столь распущенном в своих действиях, столь расточительном к своему имени, столь лишенном всякого внимания, столь лишенном здравого смысла, столь подло низком или столь чрезмерно высокомерном умом; который в случае позорного обвинения или недостойного упрека, печально известного и распространенного повсюду, не считал бы необходимым, или даже обязательным, встать на свою защиту в соответствии со справедливостью и даже стремиться к собственной похвале в соответствии с представленным случаем. Дискурсы дают множество причин: а истории предоставляют запас примеров. Это не тщеславие — позволить с соображением то, что оскорбленная скромность затронула с рассудительностью. Это тщеславие — контролировать то, что практиковала истинная честь: и глупость — осуждать то, что позволила правая мудрость. Если кто-то действительно не любит нескромность, презирает тщеславие, упрекает высокомерие или ненавидит тщеславие; я так же готов языком и сердцем, как самый передовой из самых передовых: и если бы мое перо было ответным, возможно, при случае оно не сильно отстало бы. Чтобы выполнить или продвинуть любую добродетельную цель (поскольку она теперь вынуждена быть в движении), ее можно было бы легко упросить, даже до самой крайней степени той маленькой-маленькой возможности, которой было угодно Всевышнему наделить ее. Однако любезность так же готова перегрузить похвалой, как злоба жаждет низвергнуть упреком. Оба перегибают палку, как это водится; но злоба — это дьявол. Что касается меня, бедного, я надеюсь, что первое причинит мне так же мало вреда, как хорошая погода в моем путешествии: я уверен, что другое принесло мне больше пользы, чем предполагалось, и никогда не замутит и не потревожит течение чистой бегущей воды. Хотя я много учился и мало узнал: все же я научился собирать несколько горстей зерна из самой густой плевы: выбирать самые ароматные цветы человечности, самые добродетельные травы философии, самые суверенные плоды правления и самую небесную манну божественности: быть знакомым с самыми прекрасными, подготовленным к самым скверным, восхищенным самыми умеренными, довольным самыми средними и довольным любой погодой. Более великие люди могут исповедовать и могут достигать больших дел: я благодарю Бога, что знаю длину, то есть краткость своей собственной стопы. Если кому-то угодно умалять мою достаточность в других знаниях или практике, препятствовать моей способности в словах или делах, принижать мою удачу, сокращать мои похвалы или уничтожать мою славу, он найдет холодного противника в том, кто поливал горячие страсти и мог бы легко быть склонен стать инвективой своего собственного неуспеха. Только он просит позволения оценивать свой авторитет и ценить свою честность, как подобает каждому человеку, который заботится о чем-то хорошем: и если вместе с тем это его искренняя просьба, чтобы порядок отменил беспорядок; умеренность ограничила распущенность; рассудительность отбросила тщеславие; мягкость умерила гнев; кротость смягчила высокомерие; соображение исправило опрометчивость; беспристрастность умерила страсть; любезность смягчила, милосердие успокоило, а единство примирило спор: простите его. Или, в случае, если ничто не возобладает над яростью, кроме ярости, и ничто не может завоевать желаемую дружбу, кроме притворной враждебности, которая должна выбивать один гвоздь другим и выбивать один клин другим, согласно латинской пословице: простите его также, что в решимости доброго ума он будет приказывать то, чего не может упросить; и вымогать то, чего не может убедить. Это немногое может быть сделано без большого шума: и, видя, что это может быть сделано так же верно, как и легко, я смиренно прошу установленную мудрость закрыть глаза на один эксперимент авантюрной глупости; никогда ранее не участвовавшей в подобных действиях и всегда избегавшей подобного с осторожным вниманием, где любое другое посредничество может добиться исправления. Я не буду настаивать на том, какое попустительство было замечено в столь неблагоприятных случаях: мне достаточно просить о своем собственном оправдании. Другой похвалы он не ищет, кто в глубоком проникновении в свои самые сокровенные части не находит высшую точку своей надежды эквивалентной самой низкой яме вашей похвалы. И если благодаря мягкому толкованию или благосклонному поощрению он кажется чем-то в чужом мнении, что является ничем в его собственном суждении, чем меньше его заслуга, тем больше их милосердие; и чем бесплоднее его заслуга, тем плодотворнее ваша щедрость. Чьи неизмеримые похвалы я должен толковать не так, как они могут казаться в каком-то щедром представлении, а так, как они есть в моем собственном знании; добрые слова, но неуместно примененные; дружеские благодеяния, но расточительно дарованные; галантные амплификации, но слабо заслуженные: что это, как не термины любезности, или одолжения вежливости, или гиперболы любви: чье откровенное признание я не смогу заработать изучением еще двадцати лет: вкратце, ничто, кроме пристрастных свидетелей, предвзятых суждений, праздных преамбул и, по сути, просто слов. И точно так же, как я нашел их, я оставляю их. И все же позвольте мне не отпускать столь обширную любезность с пустой рукой. Кем бы я ни был (я, который есть самое малое из моих мыслей и самое большое презрение моего собственного сердца), «Партенофил и Партенофа», украшенные, «Испанский советник», переведенный на английский, и «Жена Шора», обессмерченная; вечно будут свидетельствовать, кто вы есть: идите вперед в зрелости, как вы начали в беременности, и узрите Партенопея, сына храброго Мелеагра, самого Гомера и быстрой Аталанты, самой Каллиопы: будь ты, Барнаби, галантным поэтом, подобно Спенсеру, или доблестным солдатом, подобно Баскервилю; и всегда помни свою французскую службу под началом храброго графа Эссекса. Будь ты, Джон, многоязычным лингвистом, подобно Эндрюсу, или любопытным разведчиком, подобно Бодли; и никогда не забывай свою нидерландскую подготовку под началом Того, кто учил принца Наваррского, ныне доблестного короля Франции. Будь ты, Энтони, льющимся оратором, подобно Дуву, или искусным герольдом, подобно Кларентиусу; и всегда помни свое португальское путешествие под началом дона Антонио. Начало добродетельных действий — это половина почетных дел. Будьте самими собой в надежде и тем, чего вы сами желаете в действительности: и я достиг некоторой части своей просьбы. Ибо вы не можете желать мне столь чрезмерно хорошего, чтобы я не был готов языком и умом пожелать вам гораздо большего и отплатить вам большой лихвой самых пристрастных молитв, рекомендуя вас божественным дарам и милостивым благословениям Небес.

Пусть благосклонный читатель удостоит меня любезностью своего терпения, пока он не прочтет полностью весь дискурс в свои часы досуга (ибо такие писания едва ли стоят самых свободных часов): я не намерен докучать ему далее; но был бы рад, если бы он нашел целое менее утомительным в конце, чем некоторые части в начале или середине; или, по крайней мере, что один кусок мог бы помочь восполнить недостатки другого. И так, прощаясь с самым добрым прощанием самого благодарного ума, я перестаю утомлять его утомительным предисловием, того, кого я, вероятно, утомлю столь многими излишними дискурсами. Однако, если бы это могло счастливо понравиться сладостнейшему заступнику подсластить самую горькую желчь злобы и успокоить самую бурную бурю ярости, я мог бы сердечно пожелать, чтобы «Святая слава Нэша» могла стать точкой моих инвектив: и превосходная дама, моя покровительница, или, скорее, защитница в этой ссоре, более подходит по природе и более приспособлена по воспитанию быть очаровывающим ангелом со своим белым пером, нежели мучающей фурией со своими черными чернилами. Это остается на выбор одного, кого Бог наделил большим благоразумием.

В Лондоне: сего 16 июля 1593 года. Неприкосновенный друг своих истинных друзей, Габриэль Харви.

Ее собственный пролог, или возражение.

O Muses, may a wooman poore, and blinde,

A Lyon-draggon, or a Bull-beare binde?

Ist possible for puling wench to tame

The furibundall Champion of Fame?

He brandisheth the whurlewinde in his mouth,

And thunderbolteth so-confounding shott:

Where such a Bombard-goblin, North, or South,

With drad Pen-powder, and the conquerous pott?

Silly it is, that I can sing, or say:

And shall I venture such a blustrous fray?

Hazard not, panting quill, thy aspen selfe:

Hel'e murther thy conceit, and braine thy braine.

Spare me, ô super domineering Elfe,

And most, railipotent for euer raine,

Si Tibi vis ipsi parcere, parce Mihi.

Ее контрсонет, или исправление ее собственной преамбулы.

Scorne frump the meacock Verse that dares not sing,

Drouping, so like a flagging flowre in raine:

Where doth the Vrany or Fury ring,

That shall enfraight my stomacke with disdaine?

Shall Frend put-vp such braggardous affrontes?

Are milksop Muses such whiteliuer'd Trontes?

Shall Boy the gibbet be of Writers all,

And none hang-vp the gibbet on the wall?

If / dreery hobbling Ryme hart-broken be,

And quake for dread of Danters scarecrow Presse:

Shrew Prose, thy pluckcrow implements addresse,

And pay the hangman pen his double fee.

Be Spite a Sprite, a Termagant, a Bugg:

Truth feares no ruth, and can the Great Diu'll tugg.

——Ultrix accincta flagello.

Ее старая комедия, заново озаглавленная.

My Prose is resolute, as Beuis sworde:

March rampant beast in formidable hide:

Supererogation Squire on cockhorse ride:

Zeale shapes an aunswer to the blouddiest worde.

If nothing can the booted Souldiour tame,

Nor Ryme, nor Prose, nor Honesty, nor Shame,

But Swash will still his trompery aduaunce,

Il'e leade the gagtooth'd fopp a new-founde daunce.

Deare howers were euer cheape to pidling me:

I knew a glorious, and brauing Knight,

That would be deem'd a truculentall wight:

Of him I scrauld a dowty Comedy.

Sir Bombarduccio was his cruell name:

But Gnasharduccio the sole brute of Fame.

Посылка.

See, how He brayes, and fumes at me poore lasse,

That must immortalise the killcowe Asse. /

Достопочтенному, его особо дорогому другу, господину Габриэлю Харви, доктору права.

Милый господин доктор Харви (ибо я не могу озаглавить вас эпитетом меньшей ценности, чем тот, который греческие и римские ораторы приписывали Теофрасту, в отношении столь многих ваших превосходных трудов, украшенных гирляндой несравненного красноречия): если когда-либо либо самое искреннее убеждение дорогого друга, необычайно самого дорогого и постоянного, заклинаемого тем самым в силу исключительной добродетели вашего самого похвального и несравненного ума: или чудесное восхищение вашей несравненной концепцией, украшенной столь многими великолепными орнаментами божественной риторики: или несомненная последующая польза от этого, посвященная славе нашего английского красноречия и нашего вульгарного тосканизма (если я могу так выразиться); может вызвать какие-либо правдоподобные или уважительные движения в вас, чтобы украсить и обогатить наш век теми самыми достойными похвалы работами, полными галантнейшего дискурса и разума, которые, как я понимаю из некоторых достоверных сведений, сейчас пылают на наковальне, готовые получить правильную искусную форму божественнейшего мастерства: тогда, умоляю вас, нет, всеми нашими взаимными дружбами заклинаю вас (любовь и восхищение ими вооружают меня плакатом дальнейшей уверенности), пусть те и другие ваши несравненные писания поспешно, или, скорее, немедленно, покажут себя в сияющем свете солнца. Чтобы благодаря этой публикации столь редких и богатых дискурсов наши английские вороны, злобные враги всех птиц с более красивым крылом и более гармоничной нотой, чем они сами, могли укрыться в своих гнездах самой низкой безвестности и поддерживать гостеприимство с летучими мышами и совами, подходящими спутниками для такой мерзкой падали. Добрый сэр, восстаньте и сокрушите этих ядовитых критических монстров и этих нечестивых атеистов нашего Содружества; которые стремятся своим мятежным и змеиным шипением, подобно гусям, не вооружить сенаторов и ораторов Рима, но запугать, изумить и, если бы это было возможно, свергнуть их. И поскольку сам громовой удар вашего восхитительного красноречия достаточно доступен, чтобы поразить их хромым параличом языка (если они еще не поражены бесчувственной апоплексией в голове, которая может легко последовать за такими заразными катарами и ревматизмами, которыми, как я знаю, некоторые из них были тяжело больны), не промахнитесь, но бейте их верно домой, как они того заслуживают, со сверхдолжным. Вас всегда считали, с тех пор как я впервые услышал о вас в Оксфорде и в других местах, столь же склонным благоволить, хвалить и посещать тех, кто был одобрен или подавал надежды в учености, уме, добром поведении или любом хорошем качестве, как это может потребоваться от любого человека вашего достоинства: несомненный знак того, как сильно вы ненавидите инвективы или любые ненужные раздоры. Я хотел бы (как и многие ваши пристрастные друзья), чтобы вам выпало счастье встретить других паранимфов, нежели тех, кого вы теперь должны дисциплинировать: весьма неохотно, я вижу, но весьма необходимо, и не без особого соображения, будучи столь явно побуждаемым и грубо провоцируемым защищать себя. Но вы уже были знакомы с терпением поневоле: и я надеюсь, что самый отчаянный задира из них однажды научится показывать себя честнее или мудрее. И таким образом, рекомендуя ваши сладкие усилия, вместе с вашими более серьезными исследованиями, высшей сокровищнице небесных муз; я искренне прощаюсь с сонетом той музы, которая чтит Уранию дю Бартаса и вас самих: дю Бартаса в другом месте; здесь — того, чьи превосходные страницы о французском короле, шотландском короле, храбром месье де ла Ну, вышеупомянутом лорде дю Бартасе, сэре Филипе Сидни и многих других достойных персонах заслуживают бессмертной похвалы. Я очень сердечно благодарю его за то, что он поделился со мной теми несколькими листами: и если все они подобны им, поистине все это чрезвычайно примечательно и весьма уникально.

СОНЕТ.

Those learned Oratours, Roomes auncient sages,

Persuasions Pith, directours of affection,

The mindes chief counsail, rhetoriques perfection,

The pleasaunt baulms of peace, warres fierce outrages:

Sweet Grecian Prophets, whose smooth Muse assuages

The Furies powerfull wrath, poisons infection:

Philosophers (by Causes due connexion,

Match't with th' Effects of Nature) future ages

Embrauing with rich documents of Art: /

The wisest States-men of calme Commonweales:

The learned Generall Councels, which impart

Diuinest laws, whose wholesome Physique Heales

Both Church, and Layety: All in one beholde

Ennobled Arts, as Precious stones in golde.

Из моего жилья в Холборне: сего июня 1593 года. Ваш самый пристрастный,

Барнаби Барнс.

Прочитав мой предыдущий сонет, если вам будет угодно, сэр, сделать то же самое для ваших дорогих друзей Партенофила и Партенофы, они получат желаемый плод своего короткого упражнения и останутся обязанными вашему любезному принятию: которое они были бы рады отплатить самым любящим образом, каким только могут. И так, они самым пристрастным образом рекомендуют себя вам, чью незапятнанную славу они будут вечно поддерживать лучшей кровью своих сердец, языков и перьев. Мы не будем говорить, как сильно мы жаждем увидеть полные похвалы ваших двух печально известных врагов, Осла и Лиса.

Сонет.

Нэш, или опровергающий джентльмен.

The Muses scorne; the Courtiers laughing-stock;

The Countreys Coxecombe; Printers proper new;

The Citties Leprosie; the Pandars stew;

Vertues disdayne; honesties aduerse rock;

Enuies vile champion; slaunders stumblingblock.

Graund / Oratour of Cunny-catchers crew;

Base broaching tapster of reports vntrue;

Our moderne Viper, and our Countryes mock;

True Valors Cancer-worme, sweet Learnings rust.

Where shall I finde meete colours, and fit wordes,

For such a counterfaict, and worthlesse matter?

Him, whom thou raylest on at thine owne lust,

Sith Bodine and sweet Sidney did not flatter,

His Inuectiue thee too much grace affordes.

Parthenophil.

Сонет.

Харви, или милый доктор.

Sidney, sweet Cignet, pride of Thamesis;

Apollos laurell; Mars-his proud prowesse:

Bodine, register of Realmes happinesse,

Which Italyes, and Fraunces wonder is:

Hatcher, with silence whom I may not misse:

Nor Lewen, Rhetoriques richest noblesse:

Nor Wilson, whose discretion did redresse

Our English Barbarisme: adioyne to this

Diuinest morall Spencer: let these speake

By their sweet Letters, which do best vnfould

Harueys deserued praise: since my Muse weake

Cannot relate somuch as hath bene tould

By these Fornam'd: then, vaine as it were to bring

New feather to his Fames swift-feathered wing.

Parthenophe.

Уведомление печатника джентльмену-читателю.

Любезные джентльмены, господину доктору Харви показалось правильным, ради краткости и потому, что он не любил слишком длинные преамбулы или постамбулы к коротким дискурсам, опустить похвальные письма и сонеты господина Ториуса, господина Чьюта и многих других его пристрастных друзей из Лондона и обоих университетов. Которые, тем не менее, прибережены для того, чтобы быть предпосланными, вставленными или приложенными либо к его защитным письмам, расширенным некоторыми новыми посланиями более особого значения; либо к его дискурсам о «Святой славе Нэша», уже законченным и вскоре подлежащим публикации, как только они понравятся их приему: на чей благоприятный и правдоподобный прием многие ученые и тонкие умы возлагали лучшие надежды. Однако в конечном итоге было решено не считать неуместным, после совещания с некоторыми его осведомленными знакомыми, сделать выбор из двух или трех самых разумных и умеренных сонетов (но для разнообразия и чтобы избежать утомительности в начале, скорее, чтобы быть приложенными в конце, нежели предпосланными в начале настоящих дискурсов): один вышеупомянутого господина Ториуса, другой господина Чьюта и третий ученого французского джентльмена, месье Фрегевиля Готье, который опубликовал некоторые весомые трактаты, как политические, так и религиозные, как на латыни, так и на французском; и познакомил господина доктора Харви с некоторыми весьма полезными математическими устройствами собственного изобретения. Остальное добавлено не мной, а приложено самим автором: которого я смиренно рекомендую вашему любезному суждению и на этом перестаю утруждать вас своими нешлифованными строками.

Чудесный, странный и чудотворный астрологический прогноз на сей год Господа нашего 1591. Открывающий такие чудеса, которые должны произойти в этом году, каких не случалось со времен потопа Ноева. В котором, если найдется хоть одна ложь, автор навсегда потеряет свой авторитет. Адамом Фулвезером, студентом в Осло-номии. Отпечатано в Лондоне Томасом Скарлетом. (1591.)

Во здравие читателей.

Сидя, джентльмены, на скалах Дувра, чтобы приобщиться к искусству навигации и узнать ход приливов, как датские вороны собираются на песках перед бурей: так на холмах появилась такая стая мошенников, что, по астрологическим догадкам, я начал собирать, что этот год окажется невоздержанным из-за экстремальной жары летом, настолько, что камни в Чипсайде должны быть такими горячими, что многие люди будут бояться идти от собора Святого Павла до тюрьмы Каунтер в Поултри: после чего я обратился к своим эфемеридам и, воздвигнув фигуру, обнаружил, что в этом году произойдут такие странные происшествия, Меркурий будучи лордом и преобладающим в доме Фортуны, что многие дураки будут иметь полные сундуки, а мудрецы будут ходить взад-вперед с пустыми кошельками: что если бы Юпитер не был соединен с ним в благоприятном аспекте, мясники Ист-Чипа не делали бы ничего или почти ничего весь Великий пост, кроме как делали бы колючки: видя поэтому чудеса, которые должны произойти в этом нынешнем году, я взял на себя труд ради блага моих соотечественников составить этот прогноз, кратко рассуждая об затмениях как Солнца, так и Луны, с их опасными эффектами, которые должны последовать, которые, если Бог не предотвратит, многие бедные люди должны будут поститься по воскресеньям из-за нехватки пищи, а те, у кого нет обуви, ходить босиком, если некоторые набожные сапожники не окажутся более любезными: но все же астрология не настолько верна, чтобы она не могла подвести: и поэтому многие хозяйки будут записывать мелом в этом году больше, чем их гости сотрут: так что я заключаю, что бы ни было сказано искусством. Sapiens dominabitur astris.

Ваш друг и студент в Осло-логии.

Адам Фулвезер.

Об затмениях, которые должны произойти в этом нынешнем году, к великому и страшному ужасу наблюдателей.

Если мы можем верить авторитетным суждениям Альбумазара и Птолемея о движениях небесных тел, чье влияние возбуждает и вызывает постоянную изменчивость в низшей области: мы обнаружим, что Луна в этом году будет затмеваться, что произойдет в одном из 12 месяцев и некоторых из четырех кварталов года, чьи точки, поскольку они будут полностью затемнены, так и эффекты будут чудесными и странными. Ибо Рак, будучи единственным домом Луны, предвещает, что в этом году плоды будут сильно съедены гусеницами: такими как брокеры, фермеры и льстецы, которые, питаясь потом чужих бровей, сильно помешают красоте весны и обесценят рост всех самых жарких трав, если какой-нибудь северный ветер Божьего возмездия не очистит деревья от таких гусениц горячей чумой и эпидемией: но Рак, будучи водным знаком и главным правителем наводнений и потоков, предвещает, что торговцы рыбой, если за ними не присматривать, спустятся до самого Грейвсенда на лодках и перехватят рынок, к великому ущербу для бедных, которые весь Великий пост основывают свой рацион на пользе соленой рыбы и красной сельди: кроме того, это означает, что пивовары будут устраивать хаос с темзской водой и добавлять больше жидкости, чем они привыкли, в свой солод: к свержению некоторых сумасшедших эль-рыцарей, чьи утренние глотки крепкого пива являются большой опорой для их желудков: плачевный случай, если за этим не присмотреть и не предотвратить быстрой петицией к достопочтенному ордену дегустаторов эля. Но в этом у нас есть большая надежда, что, поскольку эффекты не могут удивить причину, многие трактирщики будут давать в долг больше, чем могут получить обратно: и хотя они наполняют свои горшки лишь наполовину, все же из-за отсутствия честной торговли умрут в долгу у пивоваров.

Столько о водном знаке Рака, и поскольку это затмение малозаметно на нашем горизонте, я пропускаю его с этим условием для всех мореплавателей: носить с собой больше одной рубашки на борту корабля, чтобы к их великому труду они не тратили много часов на убийство своих паразитов на палубах.

Затмение Солнца.

Затмение Солнца, согласно мнению Прокла, должно произвести много горячих и вредоносных недугов, особенно среди судебных приставов и мелких стряпчих, чьи лица, будучи сожженными многими огненными воспалениями, покажут дороговизну, которая от их набожного питья должна последовать на ячмень, если насильственная смерть не унесет таких потребляющих солодовых червей: многие должны быть обеспокоены такими горячими ревматизмами в головах, что их волосы выпадут: и такие горячие лихорадки будут царить в этом году, со странными жарами и бедствиями, что если бы Солнце не было помещено в холодный знак, рейнское вино поднялось бы до десяти пенсов за кварту до конца августа: но многие хорошие планеты, будучи ретроградными, предсказывают, что лимонов в этом году будет в изобилии, настолько, что многие будут использовать их перед сном для смягчения своих горячих и воспаленных желудков. И Марс, будучи помещенным близко к Солнцу, показывает, что будет большая смерть среди людей: старые женщины, которые не могут жить дольше, умрут от старости: а молодые люди, у которых отцы ростовщики, в этом году будут иметь великий повод посмеяться, ибо дьявол издал указ, что после того, как они однажды окажутся в аду, они никогда не восстанут снова, чтобы беспокоить своих исполнителей: кроме того, по всем догадливым аргументам влияние Марса будет настолько насильственным, что многие солдаты в частях за морями будут ссориться из-за нехватки своего жалования, а здесь, в нашем меридиональном климате, будут возникать великие ссоры между человеком и человеком, особенно в делах права: дворянство будет идти вровень с правосудием, а монета часто будет вытеснять справедливость: бедные, сидя на скамье без гроша, будут продавать свои кафтаны, чтобы бороться за соломинку, а юристы будут смеяться над такими дураками, которые не могут удержать свои кроны в своих кошельках.

Далее, должна быть великая ссора среди церковников и некоторых глупых сект религии, которые должны беспокоить простолюдинов: самомнители и сверхсвятые притворщики, которые наслаждаются сингулярностью, восстанут и будут презирать авторитет, осмеливаясь даже злоупотреблять высшими силами, если Сатурн с хмурым влиянием не пригрозит им последствиями Тайберна. Но поскольку Солнце затемнено лишь на несколько цифр, и то в южных точках, это предвещает великие бедствия Испании и тем южным странам: монахи и братья будут так разогревать себя в этом году исповедями блудниц, что их макушки станут лысыми от одного согласия, к великому обнищанию испанских цирюльников: хирурги в Испании станут богатыми, а их больницы бедными: такая вредоносная смертность должна обрушиться на тех лицемерных мессоносцев. Герцоги, маркизы и графы будут иметь свои дублеты застегнутыми на такие испанские пуговицы, что они никогда не окажутся хорошими певчими, из-за горячих и воспаленных ревматизмов, спустившихся в их горла: далее следует опасаться, что поскольку затмение происходит в июле, из-за экстремальной жары вырастет такое изобилие блох, что женщины не будут ложиться спать до двенадцати часов ночи из-за великих убийств и стратегий, которые они должны совершить над этими маленькими животными.

И поскольку это затмение происходит в три часа дня, это предвещает, что многие будут заходить в таверны более трезвыми, чем будут выходить: и что тот, кто пьет крепко и спит в холоде, никогда не умрет от пота, хотя Близнецы, будучи сожженными и ретроградными, показывают, что некоторые будут иметь такое сильное потение, что они могут продавать свои волосы на фунты, чтобы набивать теннисные мячи: но если бидлы Брайдуэлла будут осторожны этим летом, можно надеяться, что Петикот-лейн может быть менее заражена дурным воздухом, чем это было обычно: и дома там так чисто вычищены, что честные женщины могут жить там без всякого страха перед кнутом и телегой: и я нахожу, что высота того места и Шордича одинаково возвышены, и 2 градуса, и под зенитом или вертикальной точкой Венеры, что предвещает, что там будут проживать различные сорта мужчин и женщин: некоторые будут такими короткопяточными и такими привередливыми, что будут лежать в своих постелях до полудня, благодаря чему они станут такими полными грубых гуморов, что будут обеспокоены странными тимпаниями и вздутиями в своих животах, неизлечимыми в течение сорока недель, пока им не поможет совет какой-нибудь искусной акушерки.

Кроме того, другие того же пола и фракции научатся обманывать молодых новичков и втягивать молодых джентльменов, к великому свержению молодежи, если какое-то резкое и быстрое исправление не будет получено от достопочтенного колледжа врачей в приходе Святой Бригитты. Но здесь, кстати, любезный читатель, заметь, что это затмение показывает, что в этом году будут произведены некоторые странные рождения детей в какой-то чудовищной форме, к горю родителей и страшному зрелищу наблюдателей: но поскольку затмение случается на юге, мало опасений, что эффекты потерпят неудачу в Англии: все же немного сомнительно, что родятся различные дети, которые, когда они достигнут возраста, не будут знать своих собственных отцов: другие будут иметь пальцы природы птичьего клея, чтобы получать большую часть своего пропитания пятью и захватом: некоторые родятся с ногами, подобными заячьим, что они будут бегать так быстро, что никогда не останутся с хозяином, но будут тащиться от столба к столбу, пока не выберут куст нищих для своего ночлега: другие будут иметь носы, подобные свиным, что не будет пира в пределах мили, но они учуют его: Но особенно сомнительно, что различные женщины в этом году родятся с двумя языками, к ужасному горю тех, кто женится на них, извергая в своей ярости такое грубое красноречие, что «мошенник» и «раб» будут лишь праздничными словами для их мужей. И поскольку это страшное затмение длится всего полтора часа, это означает, что в этом году любовь женщин к своим мужьям будет очень короткой, некоторые настолько мгновенной, что она едва ли продлится от церковной двери до свадебного дома: и что куры, каплуны, гуси и другая птица будут мало посещать столы бедных людей, но улетят с вертелами в животах к домам жирных скряг, которые балуют себя деликатесами и лакомствами: хотя очень немногие другие эффекты могут быть спрогнозированы, все же позвольте мне дать это предостережение моим соотечественникам, как пункт к этому чудесному затмению. Пусть те, у кого достаточно одежды, держат себя в тепле от простуды: и я хотел бы пожелать богатым людям всю эту зиму сидеть у хорошего огня и едва ли ложиться спать без чашки сака, и притом настолько квалифицированного сахаром, чтобы они не оказались ревматичными: пусть они питаются деликатно и отдыхают достаточно, и, без сомнения, согласно суждению Альбумазара, они должны жить так долго, как могут, и не умирать ни на час раньше своего времени.

Столько об этом странном затмении Солнца.

О втором затмении Луны, которое должно произойти, когда оно случается либо до 31 декабря, либо вовсе не в этом нынешнем году 1591.

Второе затмение Луны будет мало видно в Англии, вследствие чего эффекты не будут предвзятыми для нашего климата: все же, поскольку тело Луны никогда не бывает скрыто частично или полностью, но следуют некоторые опасные события: поэтому я намерен кратко изложить, чего следует ожидать в этих западных частях мира.

Во-первых, поэтому следует опасаться, что датчане в этом году будут сильно предаваться пьянству, настолько, что английское пиво там будет стоить пять пенсов за стопу, что их хофы и таверны будут посещаться чаще, чем приходские церкви, и многие будут иметь больше елового пива в своих животах, чем ума в своих головах: вследствие чего вырастут апоплексии и холодные параличи в их ногах, что они часто не смогут стоять на своих ногах. Из этого вырастет большая выгода для гончаров и стекольщиков, ибо вероятно, что будет великое свержение их, если не будет принят какой-либо акт для питья в черных джеках. Но если погода окажется сезонной, а урожай великим, и амбары полными зерна: рожь, вероятно, будет дешевой в Дании, а хлеб — разумного размера для облегчения бедных. Женись, Франция, вероятно, будет иметь великую нехватку честных людей, если король не победит этих мятежных повстанцев Лиги, и паписты в различных местах будут в изобилии, если Бог или король не выкорчуют их резким свержением: Но эту надежду мы имеем против той сбродной толпы тех стриженых, что в старой книге было найдено это пророчество, сказанное о Иерусалиме давно евреем: Дерево, которое Бог не сажал, будет вырвано с корнем: некоторые любопытные астрономы последних дней, которые более пророческие, чем судебные, утверждают, что Мартин-свиноубийца за свое набожное пьянство (папой канонизированный в святые) восстанет снова в одежде министра и пощекочет некоторых из низших сортов такими бодрыми настроениями в их мозгах, что различные самомнительные дураки станут его учениками и, основывая свое безмозглое мнение на еретическом фундаменте, будут стремиться разрушить авторитет и извратить все добрые порядки, установленные в Церкви, к великому ущербу для единства и религии, называя себя именами мартинистов, как донатисты выросли из Доната: если бы не то, что Луна, будучи в Тельце, который управляет шеей и горлом, показывает, что ангина будет царить среди них, и многие из-за нехватки дыхания умрут от удушья. Теперь, поскольку Козерог — это знак, в котором Луна часто пребывает, он прогностицирует великую смерть среди рогатых зверей. Мясники совершат умышленное убийство овец и волов, а различные смотрители убьют запас оленей и не оставят себе никаких других сборов, кроме рогов, настолько, что если персона Хорн-Черча в Эссексе не будет осторожна, в этом году в его приходе могут оказаться некоторые рогоносцы.

Но вероятно, будет заключено актом, установленным в барже Грейвсенда, что тот, кто вытирает нос и не имеет его, должен лишиться всего лица, и что все те, кто ревнует своих жен без причины, достойны быть наказанными роговой чумой за свой труд. И поскольку это затмение далеко от знака Рыб, это показывает, что в этом году будет много вонючей рыбы в Биллингсгейте и что лодки с устрицами Квинборо часто будут перевозить мошенников, так же как и честных людей: но пусть торговки рыбой будут осторожны, ибо если большинство из них не окажутся бранчливыми, все же, поскольку Рыбы — это знак, который управляет ногами, они будут изнашивать больше обуви в Великий пост, чем в любые два месяца, кроме того, в течение всего года, и добывать свое пропитание ходьбой и криками, потому что они оклеветали Рэм-аллею такой трагической позорной славой. Остальное я скрываю как легкомысленное и мало необходимое для того, чтобы быть затронутым в этом прогнозе.

Декларация общего расположения различных концептуальных качеств, присущих умам и натурам людей в течение этих четырех кварталов года, благодаря веселому влиянию планет, с некоторыми другими трагическими событиями и наблюдениями, достойными внимания, содержащимися под каждой отдельной революцией.

И сначала о наклонении зимнего квартала.

Зима — первая астрономическая четверть года, согласно моему обычному исчислению, что бы там ни говорил Птолемей, — для бедняков начинается раньше, чем для богатых. Это подтверждается пагубным влиянием Сатурна, чье созвездие таково, что те, у кого нет ни денег, ни кредита, будут нуждаться в угле и дровах и будут вынуждены стоять и дрожать от холода, пока старые скряги сидят и греются у огня. Зима, начинающаяся в тот миг, когда Солнце входит в первый градус Козерога, этот зимний солнцестоятельный знак, показывает, что по естественному наклону эта четверть в целом флегматична и что все будут обладать столь великим авторитетом, что корзина пекаря уступит дорогу бочке пивовара, а сухая полпенни отдаст дань мокрой полпенни. Погода и сезон столь холодны, что многие из страха перед морозом будут весь день просиживать за столами и картами, пока их бедные жены и семьи голодают дома из-за их глупости. А поскольку я нахожу, что три из семи планет находятся в водных знаках, а именно Юпитер, Марс и Луна, это означает, что многие люди, как мужчины, так и женщины, из-за нехватки вина или крепких напитков будут ложиться спать трезвыми против своей воли. Что мореплаватели будут иметь дурную удачу, если их корабли налетят на скалы или застрянут на мели, что будут такие сильные инеи, что мужчины и женщины будут забираться в постель вместе, а некоторые из них будут лежать так долго, пока их не вытащат в тазу. Здесь Сатурн, ретроградный в Близнецах, показывает, что этой зимой выпадут такие густые туманы и мгла, что многие богачи лишатся своих кошельков на большой дороге, а бедняки будут настолько избиты непогодой из-за козней ростовщиков, что будут просить хлеба из-за крайности такого вымогательства: но Меркурий и Венера, соединившись в Стрельце, предвещают, что из-за отсутствия хорошей погоды те, у кого есть только одна рубашка, будут ходить в шерстяном, пока она не будет в стирке, и что лодочники, у которых нет пассажиров, будут сидеть и дуть на свои пальцы, пока их товарищи гребут между Старым Лебедем и Вестминстером. А по той причине, что Марс, этот пагубный планета, не имеет никакого отношения к этому зимнему обороту, солдаты этой зимой по большей части будут лежать без дела в гарнизонах и не будут обременены большими деньгами, чем необходимо. Также следует сильно опасаться, что из-за сильного холода многие бедняки будут умирать у дверей богатых: жалость будет изгнана, добрые дела отправлены за море с Джеком-постником, а гостеприимство изгнано как признак папистской религии: и если бы не то, что некоторые влажные ливни смягчат твердость мороза, Милосердие из-за нехватки крова лежало бы и замерзало насмерть на улицах: в этом году следует опасаться многих великих бурь, особенно в домах, где жены носят штаны, с такими громкими ветрами, что женщины будут бранить своих мужей прямо до дверей, после чего, вероятно, выпадет крупный град размером с табурет, так что некоторым разобьют головы: и все из-за строптивого расположения Венеры. Но приходит Марс и играет мужчину, который, будучи помещенным в Близнецы, управляющие руками и плечами, предвещает, что многие статные молодцы наберутся храбрости и, вооружившись хорошими дубинками, так отколотят этих упрямых хозяек, что ветер повернет в другую сторону, и погода станет более спокойной и тихой. Такие великие наводнения, вероятно, последуют из-за этой зимней непогоды, что многие люди утонут на сухих холмах, а рыбы, если бы не умели плавать, наверняка погибли бы. Угри, вероятно, будут дороги, если их будет поймано мало или вовсе не поймано, а пескарей будет в изобилии во всех местах, особенно на тех побережьях и в странах, где женщины не имеют своей воли. Теперь, любезный читатель, ввиду различных частных обстоятельств, почерпнутых из ежедневных движений, прогрессий, стояний, ретроградаций, аспектов и других назначений неподвижных и блуждающих звезд, я склонен утверждать, что те, у кого нет огня, будут чувствовать наибольший холод, и что волочильщики проволоки, если не будут усердствовать в своей работе, не почувствуют большого тепла, что те, кто в России, пострадают от суровости зимы больше, чем испанцы: и все же на одно можно надеяться от Меркурия, что этой зимой деньги упадут в цене, ибо шиллинги Филиппа и Марии, которые прежде ходили по 12 пенсов, теперь будут переходить из рук в руки по 6 пенсов за штуку.

Непогода этой четверти, вероятно, породит многие болезни и различные недуги как у молодых, так и у старых, происходящие либо от испорченной и порочной крови, либо от избытка сырых и непереваренных флегматических гуморов. Как цефалгии, или боли в голове, которые сделают людей головокружительными, так что некоторые будут шататься и спотыкаться по улицам, пока не украдут сон, чтобы успокоить свои мозги. Боль в плечах будет царить среди многих женщин, у которых мужья — мегеры, а многие пьяницы будут страдать от переедания. У девиц этой зимой будут странные колики и рези в животе, болезни, возникающие от слишком долгого лежания на спине: и мужчины будут страдать от такой боли в глазах, что не будут отличать своих жен от других женщин, а также от кашля, насморка и зуда, о чем я умалчиваю.

О весеннем времени.

Зима заканчивается последним градусом водного знака Рыб, при радостном движении Солнца в первый градус Овна. Вторая четверть нашего обычного года, обычно называемая весной, наступает следом, она начинается, когда трава начинает прорастать, а деревья — распускаться. Но чтобы рассуждать об этом текущем сезоне, поскольку я нахожу планеты противоречиво расположенными, в знаках и обителях различных и противоречивых качеств, я заключаю, что эта весна будет очень плохой для ученых, ибо они будут много учиться и мало получать, у них будет больше ума в головах, чем денег в кошельках, дураки окажутся более состоятельными, чем многие доктора, до такой степени, что многие неграмотные глупцы пролезли бы в духовенство, если бы предусмотрительная забота добрых епископов не предотвратила их. И по мнению Прокла, женщины склонны становиться своенравными и такими переменчивыми, что будут смеяться и плакать, и все из-за ветра: мясники будут продавать свое мясо так дорого, как только могут, и если они не будут осторожны, рогатый скот будет вредить им, и некоторые будут так привязаны к свинине, что никогда не останутся без свиньи в доме, пока живут. Эта весна, или весеннее равноденствие, будучи естественно жаркой и влажной, вероятно, будет очень ранней для прорастающих полей и цветущих деревьев, и поскольку Сатурн находится в своей собственной обители, старики, вероятно, будут строптивы, а хитрым плутам не понадобятся посредники, ростовщичество будет называться хорошим хозяйствованием, а людей будут считать честными по их богатству, а не по их добродетелям. И поскольку Водолей имеет некоторое отношение к этой четверти, следует сомневаться, что различные источники воды забьют в погребах виноторговцев, к большому ослаблению их гасконского вина и полному краху древнего ордена красных носов. Мартовское пиво будет цениться больше, чем легкий эль.

Из старого запаса ереси этой весной, как следует опасаться, расцветут новые раскольнические мнения и странные секты, такие как браунисты, бароуисты и подобные вздорные выдумки, к большому ущербу для единства Церкви и смятению истинной веры, если ученый доктор сэр Т. Тайберн не будет озадачен опровержением таких выскочек своей простой и незамысловатой философией. Рак занят в эту весну, и поэтому вероятно, что цветущие ростки юности молодых джентльменов будут сильно досаждаемы гусеницами, которые запутают их в такие статуты и обязательства, что они будут взывать против посредников, как Иеремия против лжепророков. Кроме того, хотя эта прошлая зима прижала многих бесхозных людей и карманников, эта весна, вероятно, будет поставлять по одному на каждую сессию в течение десяти лет в Вестминстер-холле: цирюльники, если у них не будет работы, вероятно, обеднеют, а поскольку Меркурий сожжен и между людьми вероятно возникнет много ссор, юристы окажутся богатыми и будут носить длинные мантии и широкую совесть, имея рты, открытые для требования гонораров, и кошельки, закрытые, когда им следует раздавать милостыню. Но берегитесь, о вы, поколение нечестивых конюхов, которые крадете сено по ночам у лошадей джентльменов и натираете им зубы салом, чтобы они мало ели, когда стоят на постое, вот что я предсказываю против вас: этой весной каждый из вас, кто умрет, оставит в могиле тушу плута, а те, кто останется в живых, будут скакать в его одежде весь год после. Но прежде всего, пусть я не скрою от моих соотечественников этот секрет, что Юпитер, находясь в аспекте с Луной, обнаруживает, что многие мужчины будут пить больше, чем пускать кровь, и портные не будут красть ничего, кроме того, что им принесут, что торговцы птицей будут досаждаемы тухлыми яйцами, а собаки мясников будут писать пасквили на Великий пост, который не предлагает никакой пищи, кроме селедочных голов для их рациона.

Болезни, свойственные этой четверти, как я могу заключить по астрологическим и философским догадкам, следующие: подмастерья, которых били, будут страдать от боли в руках, и тем, у кого больные глаза, будет плохо смотреть на солнце. Чума будет смертельно свирепствовать среди бедняков, так что многие из них не смогут разменять грош. Старухи, которые сильно простудились, возможно, будут страдать от кашля, а те, у кого болят зубы, будут мучительно страдать от зубной боли. Кроме того, у больных желудки будут хуже, чем у здоровых, а люди, которые не могут спать, будут отдыхать очень мало: с другими случайными недугами, которые я пропускаю.

Декларация о расположении и наклонностях летней четверти.

Когда Солнце совершило свой путь через весенние знаки, Овна, Тельца и Близнецов, при переходе к летнему знаку солнцестояния — Раку. Третья часть английского года, называемая летом, берет свое начало в этом году: как говорит Птолемей, двенадцатого июня, но, как предполагает мое искусство, она начинается, когда погода становится такой жаркой, что нищие презирают сараи и лежат в поле от жары, а черви церкви Святого Панкратия строят свои жилища под тенью изгороди Колмана. Преобладающие качества этой четверти — жар и сухость, благодаря чему я заключаю, что под влиянием Рака бутылочный эль будет в большом авторитете, а пшеница будет служить рыцарскую службу солоду. Трактирщики в эту четверть будут в большем кредите, чем сапожники, и многие будут пить больше, чем могут заработать. И все же, поскольку Меркурий — знак, который сейчас преобладает, женщины будут больше страдать от блох, чем мужчины, а те, у кого нет еды, будут ложиться спать без ужина. Кроме того, в эту четверть следует опасаться великих суматох и великих стратегий, которые могут быть исполнены из-за оппозиции Марса и Сатурна: ибо мясники, вероятно, устроят великую резню среди мух, а нищие в солнечные дни будут совершать великие убийства своих мятежных паразитов, а рыцари медников будут совершать великие подвиги оружия над кубками, кружками, горшками, стаканами и черными кожаными кувшинами: не прекращая стычки, пока не смогут стоять на ногах.

Далее следует сомневаться, что, поскольку Венера находится в доме Любви, мельники, ткачи и портные будут считаться такими же ворами, какими они являются плутами: и девицы в эту четверть будут готовить силлибабы для своих возлюбленных, пока некоторые из них не отелятся вместе с коровой за компанию. Но Юпитер в своей экзальтации предвещает, что многие молодые джентльмены заберутся в книгу галантерейщика дальше за месяц, чем смогут выбраться за год: и что многие молодцы в своих шелках будут назначены составлять компанию герцогу Хамфри в соборе Святого Павла, потому что не знают, где пообедать вне дома: если этим летом будет большое изобилие вишен, они, вероятно, будут стоить пенни за фунт, а торговцам яблоками этим летом будет разрешено смотрителями их цеха носить и возить корзины с яблоками на головах, чтобы защитить их от жары солнца. Но Весы, сухие и ретроградные, предсказывают, что между многими пекарями и позорным столбом, вероятно, будет союз за то, что они делают хлеб таким легким, а солнце будет таким жарким, что растопит совесть многих алчных людей, и что благодаря Венере, которая находится в доме Скорпиона, женщины будут так влюбчивы, что церковные приставы и юристы гражданского права будут получать большие гонорары из-за обилия таких грешных клиентов, и многие духи в белых простынях будут стоять в соборе Святого Павла и других церквях, чтобы приносить свои покаяния. Но это между прочим, усвойте от меня: сапожники окажутся такими гордыми, что будут отказываться от имени башмачников, а портной и вошь, вероятно, вступят в военную вражду, если бы не достопочтенная компания латальщиков, установившая такой порядок, что тот, кто лежит в постели, пока его одежда чинится, не нуждается в человеке, чтобы следить за его гардеробом. Но среди всех кузнецы подали прошение дегустаторам эля, что тот, кто идет пьяным спать и, как только проснется, не осмеливается выпить сердечную порцию на следующее утро, должен пить два дня подряд легкий эль в качестве епитимьи.

Этот переменчивый сезон, вероятно, принесет переменчивые происшествия, ибо многие болезни, которые будут сильно беспокоить людей, а именно плевриты, которые огорчат многих, так что у них будет гораздо больше плутовства, чем честности, различные расстройства, и особенно в кошельках бедняков, ибо они будут такими слабительными, что деньги будут вытекать быстрее, чем они могут их достать. Оспа среди детей и великая среди мужчин, немощи языка, некоторые будут делать только то, что лгать с другими, о чем я умалчиваю.

Декларация о наклонностях и расположении осенней или уборочной четверти.

Уборка урожая и последняя четверть этого года начинается, как я предполагаю, когда зерно созрело. Но что касается природы этого осеннего оборота, поскольку он начинается в Весах, я заключаю, что в эту четверть будет открыто больше дыр, чем во весь остальной год, и случатся странные события, ибо плуты будут носить сорочки, а у женщин будут дыры в сердцах, так что как быстро любовь вползает в одну, так она будет вытекать из другой. И все же Лев, будучи огненным знаком, предвещает, что у многих мужчин зубы будут длиннее бороды, а некоторые будут так обожжены солнцем от сидения в кабаке, что их носы смогут зажечь свечу. Другие из-за нехватки денег заложат свои плащи и будут чинно маршировать в дублете и чулках. А у некоторых в этом году будут амбары, но не будет зерна, чтобы их наполнить. Рожь в этом году будет обычным делом в Англии, и плутам будет разрешено продавать ее по фунтам, а тот, кто не захочет в эту четверть потратить пенни со своим другом, по совету Альбумазара, будет с позором изгнан из всякой хорошей компании за свои труды.

Можно сомневаться, что случатся некоторые странные болезни и неизвестные недуги, такие как пустота сердца, что человек не отличит плута от честного человека, и неведомые чахотки печени, что многие люди с хорошим достатком из-за своей доброты потратят все и умрут банкротами: некоторые будут страдать от болезней горла, которые нельзя вылечить, если Булл, палач, не сыграет роль искусного хирурга. Среди прочих многие, у кого есть красивые жены, будут страдать от сильного опухания бровей, болезни столь же неизлечимой, как подагра. Некоторые будут страдать от камней и искать знающих женщин, чтобы те вылечили их от этой болезни, недуг легко поправимый, если бы доктора Брайдвелла не наказывали таких женщин-врачей по статуту. Но самая большая болезнь, которой следует опасаться, — это катафалузия, то есть сказать, добрые молодцы в этом году из-за нехватки денег часто будут довольствоваться тем, чтобы расстаться с компанией.

И вот (любезный читатель) ты получил мое предсказание, собранное искусством и подтвержденное опытом, и поэтому прими его с благодарностью, ибо Quod gratis grate, и на том прощай.

VII. — ТОМАС ДЕККЕР

(«Рогбук простака» — почти знаменитое произведение, и, полагаю, в последние годы оно было дешево переиздано в виде отдельной книги. Однако оно не может быть слишком хорошо известно, ибо оно превосходно само по себе, и хотя, несомненно, перефразировано из «Гробиануса» Дедекинда, оно настолько приспособлено к современным английским нравам, что является практически оригинальным.)

РОГБУК ПРОСТАКА: Stultorum plena sunt omnia. Al Sauio meza parola, Basta. Автор Т. Деккер. Labore et Constantia. Напечатано в Лондоне для Р. С. 1609.

Всем простакам в целом — богатства и свободы.

Кого могу я выбрать (мои достойнейшие Меценаты) в покровители этому моему труду, более подходящих, чем вы сами? Ваши руки всегда открыты, ваши кошельки никогда не закрыты. Так что вы не стоите в общем ряду сухоруких покровителей (которые ничего не дают), ибо вы даете все. Ученые поэтому так же обязаны вам, как виноторговцы, актеры и проститутки. Эти три ремесла получают от вас больше, чем ростовщики от тридцати процентов: вы тратите вина одних, вы устраиваете ужины для других и меняете свое золото на белые деньги у третьих. Кто более щедр, чем вы? кто (кроме разве что горожан) более свободен? Не вините меня поэтому, если я выбираю вас из кучи книгочеев, чтобы посвятить эти плоды моего мозга (которые никогда не умрут) только вам. Я знаю, что большинство из вас (о, восхитительные простаки!) не умеют ни писать, ни читать. Рогбук я изобрел, потому что хотел, чтобы вы были хорошо обучены. Собор Святого Павла — ваше место для прогулок; но это — ваш путеводитель: если он поведет вас правильно, благодарите меня: если с пути собьет, люди простят ваши ошибки, потому что вы — простаки. Прощайте.

Т. Д.

К читателю.

Любезный читатель, я мог бы охотно согласиться, чтобы ты не тратился на покупку этой книги и не трудился ее читать. Не мое честолюбие быть человеком в печати, вот так, каждую сессию; Ad prælum, tanquàm ad prælium; мы должны приходить к прессе, как мы приходим на поле боя (редко). Это дерево простаков было посажено давно, но, не пустив корней, не могло плодоносить до сих пор. Оно имеет привкус гробианизма и очень сильно отдает им в начале: причина этого в том, что, переведя многие книги этого автора на английские стихи и не очень любя предмет, я изменил форму и из голландца сделал чистого англичанина. Это таблица, на которой нарисованы различные картины: краски свежие; если они хорошо наложены, я считаю свою работу хорошо потраченной: если плохо, тем лучше, потому что я рисую картины только простаков.

Т. Д.

РОГБУК ПРОСТАКА: ИЛИ Моды, чтобы угодить всем сортам простаков.

Проэмий.

Я пою (как кукушка в июне), чтобы надо мной смеялись: если поэтому я издаю дурной шум и мои мелодии звучат немузыкально (стихотворение совершенно хромое из-за плохих стоп и некрасивое из-за червивой моды), вы, кто имеет власть под широкой печатью плесневелого обычая называться любезной аудиторией, приложите свои добрые великие руки к моему прощению: или иначе, потому что я презираю упреки в том, что берусь обучать других искусству, в котором сам невежественен, делайте свое худшее: выбирайте, хотите ли вы, чтобы мои ноты хватали вас за уши, или нет: шипите или аплодируйте, мне ни на грош не важно, что из этого: вы не можете ни потрясти наш комический театр своим вонючим дыханием шипения, ни поднять его громом ваших рук: он идет вверх, in dispetto del fato. Ваша пестрая одежда куплена, и кафтан с четырьмя локтями (для любого, кто захочет его носить) отдан в пошив, вопреки семи мудрым мастерам: ибо я вынюхал из затхлых листов старого альманаха, что (в то или иное время) даже тот, кто щеголяет в самой изящной и франтоватой коже, даже тот, кто говорит одними пословицами и афоризмами, даже тот, кто не хочет иметь ни морщинки на своем новом атласном костюме, хотя его ум уродливее его лица, а лицо так дурно сделано, что он всегда выглядит так, будто зубодер копается в его деснах с тысячей других хромых гетероклитов, которые обманывают мир позолоченной шпорой и напушенным сапогом; все будут рады примерить гардероб Уилла Соммера и будут вынуждены (как фламандская баржа в дурную погоду) проскользнуть в нашу школу и выучить урок. Тьфу, Cœlum petimus stultitiâ, не все, кто выбран констеблями за свой ум, идут на небеса.

Фиг вам поэтому, новоявленный колледж критиков. Вы, придворные, которые ничего не делаете, кроме как поете гамму комплиментарной вежливости, и при деревенском поведении нашей деревенской музы будете корчить рожи хуже тех, которыми вас наградили Бог и художник, я презираю ваше надушенное презрение: и клянусь отравить ваших мускусных котов, если их цибетиновый экскремент хоть раз поиграет с моим носом. Вы, обыкновенные простаки, которые из-за бедного и глупого честолюбия считаться наследниками необычайного ума будете тратить свою поверхностную критику на самое искусное стихотворение так расточительно, что все разрисованные люди вокруг вас принимают вас за прямых наследников богатого Мидаса, который имел больше навыков в алхимии, чем Келли с философским камнем; (ибо все, к чему он мог прикоснуться, превращалось в чеканное золото) сушите табак моими страницами (вы, хорошие сухомозгие многодеятели), пока ваши трубные конторы не задымятся вашими жалко вонючими колкостями, выпущенными против меня. Я заклинаю вас (как вы происходите от настоящих гусеголовых), не позорьте свой дом; но когда на новой пьесе вы занимаете двенадцатипенсовое место рядом со сценой; (потому что лорды и вы можете казаться ровней) там вытащите эту книгу, читайте вслух, смейтесь вслух и ведите себя как шуты, чтобы все чесночноротые вонючки могли кричать: «Долой дурака». Что касается тебя, Зоил, иди повесься: а что касается тебя, Мом, жуй только болиголов и плюй только сиропом алоэ на мои бумаги, пока твои совсем гнилые легкие не вылезут от гнева. Я защищен от змей: и, хотя вы, как Ганнибал, приносите целые бочки уксусных ругательств, вам невозможно потушить или преодолеть мою альпийскую решимость: я буду плыть смело и отчаянно вдоль берега острова простаков; и вопреки этим ужасным блокгаузам, их болванам, сделаю истинное открытие их дикой (но обитаемой) страны.

Протрубите тревогу поэтому (о, моя мужественная муза) и, как голландский глашатай, сделайте провозглашение своим барабаном: смысл твоего «О-ес» в том, что если какой-либо мужчина, женщина или ребенок, будь то лорд, будь то простолюдин, будь то придворный, будь то возница из судебных иннов или городских иннов, который, ненавидя от всего сердца все хорошие манеры и благородное образование, действительно влюблен или, скорее, обожает ту превосходную деревенскую леди, Невинную Простоту, будучи первой, прекраснейшей и главной горничной, которую наша прабабушка Ева приняла на службу: Или если какое-либо лицо, вышеупомянутое, жаждущее совершить путешествие на Корабле Дураков, рискнуло бы всем умом, который оставила ему мать, чтобы жить в стране простаков, кокни и болванов; с тем намерением, что, посещая театры, он может сидеть там, как попугай, только чтобы учить реплики из пьес, которые впоследствии могут удовлетворить необходимость его скудного знания, чтобы поддерживать застольную беседу, или же, посещая таверны, желает получить бакхические степени и записать себя в arte bibendi magister; что в харчевнях сидел бы как Биас, а на улицах ходил как хвастун, что пешком жаждет ходить как французский лакей, а верхом ездит как английский портной, или что с семи лет и старше, до самого смертного дня, имеет желание выучить Рогбук простака наизусть; благодаря чему со временем он может быть повышен до службы любому лорду в Европе в качестве его хитрого дурака или его непристойного шута, да и быть настолько дорогим его светлости, что за превосходство своего дурачества быть допущенным как ездить в карете с ним, так и лежать у самых его ног на приставной кровати. Пусть все такие (а я надеюсь, мир не оставил своих старых привычек, но есть десять тысяч таких) приходят сюда. Никогда не стучите (вы, кто стремится быть олухом), но ногами пинайте дверь и входите в нашу школу: вам не нужно будет покупать книги, нет, презирайте отличать Б от батлдора; только смотрите, чтобы ваши уши были достаточно длинными, чтобы достичь наших основ, и вы сделаны навсегда. Именно наизусть я хочу, чтобы вы выучили мои уроки, и поэтому будьте уверены, что у вас будут самые жадные желудки. И не пугайтесь мнения, что наши правила трудны и несваряемы, или что вы никогда не будете хорошими выпускниками в этих редких науках варварства и идиотизма. О, горе любому человеку, который носит такой нечестивый ум! Тьфу, тьфу; Тарлтон, Кемп, ни Сингер, ни весь помет дураков, которые сейчас плетутся за ними, никогда не играли клоунов более естественно, чем самый отъявленный болван из всех вас, если он только прокипятит мои инструкции в своей черепной коробке.

И чтобы я сам, как какой-нибудь педантичный викарий, заикающийся самой ложной и треснувшей латинской речью перед господином мэром города и его братьями, не кашлял и не хмыкал в своих речах; благодаря чему вы (мои слушатели) рисковали бы уйти больше похожими на вальдшнепов, чем когда пришли ко мне: о ты, почтенный отец древних (а потому седых) обычаев, Сильван, я призываю твою помощь; ты, который первым научил возниц носить подковные гвозди, а деревенщин — играть в рождественские игры и показывать самые звериные лошадиные трюки: о, сделай ты, или (если ты не свободен) пусть твой шарлатан, козлоногий Фавн, вдохнет в меня знание всех тех глупых и нелепых мод, которые старый дурацкий мир носил даже до дыр на локтях; нарисуй для меня картины самых простых людей, живших тогда, чтобы по их образцам я мог нарисовать подобных. Проснись, ты, благороднейший пьяница Вакх, ты должен также поддержать меня (если, по крайней мере, сможешь от шатания), научи меня (ты, суверенный виночерпий) как брать немецкий «упси фриз», датский «роуза», швейцарский стоп рейнского, итальянский «пармизант», английские здравицы, его обручи, кружки, полукружки, перчатки, фролики и флэпдрагоны, вместе с самыми известными качествами истинных пьяниц, как когда извергать, когда ссориться, когда драться и где спать: не скрывай от меня ни капли своей влажной тайны (ты, самый пухлый водохлеб), но (как честный красноносый винопийца) открой все свои секреты и мистический иероглиф ломтиков на углях, закусок и обувных рожков, и почему они были изобретены, для каких занятий и когда их использовать. В-третьих (потому что я хочу иметь больше двух струн в своем луке), Комус, ты, клерк кухни чревоугодия, сделай и ты мне приглашение и не давай мне встать из-за стола, пока я не буду совершенен во всех общих правилах эпикурейцев и бакланов. Утолсти мои мозги, чтобы я мог кормить других и учить их как приседать к еде, так и жевать так по-деревенски, что самый мудрый Солон в мире не сможет принять их за кого-то другого. Если есть какая-то сила в тебе, ты, нищий монарх индейцев и устроитель гнилолегочных трубочистов (Табак), я прошу ее у твоих дымных рук: сделай меня своим приемным наследником, чтобы, унаследовав добродетели твоих затяжек, я мог распределить их среди всех народов и сделать фантастических англичан (прежде всего остальных) более искусными в различении твоего рулонного Тринидадо, листового и пудингового, чем самый белозубый мавр во всей Азии. Под твою трубку десять тысяч будут научены танцевать, если ты только откроешь мне сладость своих нюхательных табаков, с манерой плеваться, пускать слюни, харкать и пускать слюни во всех местах и перед всеми лицами. О, какие песни я вычарую в похвалу тех доблестно-сильно-вонючих дыханий, которые легко приобрести у тебя, если я смогу только заставить тебя путешествовать через мой нос. Все «фу» в устах самых прекрасных дам, которые когда-либо целовали лорда, не испугают меня от твоего коричневого присутствия: ибо ты смирен и из дворов принцев удостоил познакомиться с пенсовыми галереями и (как добрый малый) напиться за компанию с лодочниками, возницами и угольщиками; тогда как прежде, и так до сих пор, рыцари и мудрые джентльмены были и есть твои товарищи. Наконец, ты, леди клоунов и возниц, учительница дураков и мудрецов, ты, простая (но безобидная) Деревенщина, о, вдохни свой тупой и дурацкий дух в перо нашего гуся; увенчай меня своим поэтом, не гирляндой из лавров (о нет! число тех, кто крадет лавры, уже слишком чудовищно), но пеленай мои брови теми некрасивыми ветвями, которые (как гнилые волосы осени) висят, болтаясь над твоими пыльными веками. Помоги мне (ты, повитуха невоспитанности) разрешиться от этого эмбриона, который кувыркается в моем мозгу: направь меня в этом трудном и опасном путешествии, чтобы, благополучно прибыв на желанный берег, я мог воздвигнуть алтари твоей Несравненной Грубости; превосходство которой, я знаю, будет столь велико, что болваны и дураки будут роями летать, жужжа вокруг тебя. Столь геркулесов труд я предпринимаю, что вынужден взывать ко всем вашим подкреплениям, с тем намерением, чтобы я мог уместно обставить этот пир Дураков, на который я торжественно приглашаю весь мир; ибо на нем будут сидеть не только те, кому благоволит Фортуна, но даже те, чьи умы естественно принадлежат им самим. И все же, поскольку ваши искусственные дураки уносят приз, все наше лучшее мастерство (в это время) будет потрачено на то, чтобы создать такое Существо.

ГЛАВА I

Старый мир и новый взвешены вместе: портные тех времен и нынешних сравнены: одежда и диета наших первых отцов.

Хорошая одежда — это вышитая сбруя гордыни, а хорошая еда — самый корень эринго чревоугодия: так что тонкие спины и толстые животы — это почтовые лошади к двум из семи смертных грехов: в сапогах которых, в этой карете, Распутство и Лень сидят как горничная. В самом отчаянном положении поэтому находятся портные и повара благодаря своим должностям: ибо оба эти ремесла — прислужники этой паре грехов. Один изобретает больше фантастических мод, чем Франция носила с тех пор, как был заложен ее первый камень; другой — больше лакомых эпикурейских блюд, чем когда-либо подавалось к столу Галлония. Неужели человек (как вы думаете) пришел в мир, споря из-за не лучших материй, чем всю свою жизнь делать тайные обыски на Берчин-лейн в поисках китовых дублетов или пирогов из соловьиных языков на кухне Гелиогабала? Нет, нет, первый костюм одежды, который когда-либо надевал смертный человек, пришел ни из лавки галантерейщика, ни со склада купцов: вексель Адама приняли бы тогда скорее, чем облигацию рыцаря сейчас; однако он не был велик ни в чьих книгах за атлас и бархат: у шелкопрядов было что-то другое делать в те дни, кроме как устанавливать ткацкие станки и быть свободными ткачами: его штаны не стоили столько, сколько штаны короля Стефана, которые стоили всего лишь жалкий нобль: ибо праздничные чулки и дублет Адама были не из лучшего материала, чем простые фиговые листья, а лучшее платье Евы — из того же куска: между ними была только пара ножниц. У антиквара в этом городе есть еще немного порошка от тех листьев, высушенных, чтобы показать. Портные тогда не были одними из двенадцати компаний: их зал, который сейчас больше, чем некоторые деревни среди Нидерландов, был тогда не больше голландской мясной лавки: они не осмеливались сбивать своих клиентов большими счетами: Адам не давал и огрызка яблока за все их вшивые подолы. Не было тогда ни испанских широких штанов, ни шкиперских галифе: швейцарского блистерного гульфика, ни датского рукава, свисающего вниз, как валлийский кошелек, итальянских узких штанов, ни французского стоячего воротника: ваши тройные-четверные дедаловы брыжи, ни ваши жесткошеие ребато (у которых больше арок для гордыни, чтобы под ними грести, чем может стоять под пятью Лондонскими мостами) не осмеливались тогда выставлять себя в печати: ибо патент на крахмал никак нельзя было подписать. Мода тогда считалась болезнью, и лошади умирали от нее: но теперь (спасибо глупости) она считается единственным редким лекарством, и чистейшие золотые ослы живут на ней.

Что касается диеты того Сатурнова века, она была подобна их одежде, простой: салат и порция похлебки из лука-порея были обедом для человека гораздо более великого, чем когда-либо был турок: картофельные пироги и заварные кремы стояли как греховные пригороды кулинарии и не имели стены (даже в ладонь высотой), построенной вокруг них. Не было тогда ни кинжалов, ни стульев. Харчевня Крукса в те скупые дни не имела и куриной ножки, чтобы бросить собаке. О золотой мир, подозрительный венецианец не резал свое мясо серебряной вилкой, и сладкозубый англичанин не менял дюжину тарелок за один обед. Пирс-пахарь накрывал на стол, а Простота приносила поднос для объедков. Как удивительно изменился мир! И неудивительно, ибо он пролежал больным почти пять тысяч лет: так что он больше не похож на старый «Театр мира», чем старый Парижский сад похож на Королевский сад в Париже.

Каким отличным мастером поэтому был бы тот, кто мог бы отлить Глобус его в новую форму: и не для того, чтобы он выглядел как Глобус Маллино, с круглым лицом, приглаженным и вымытым яичными белками; но чтобы иметь его in Plano, как он был вначале, со всеми древними кругами, линиями, параллелями и фигурами, представляющими действительно все морщины, трещины, щели и изъяны, которые (как родинка на щеке Хаттена, будучи os amoris) прилипли к нему при первом сотворении и делали его выглядящим наиболее мило; но теперь те борозды заполнены белилами и киноварью; но все не поможет, он выглядит еще уродливее. Приходите, приходите, это был бы только лысый мир, если бы он не носил парик. Тело его грязное (как ружье) от того, что его слишком сильно нагрели: дыхание его воняет, как рты горничных от поедания стольких сладостей. И, хотя очистить его будет более болезненным трудом, чем очистка конюшен Авгия или чистка Мурдича: все же, Ille ego, qui quondam; я тот самый Пасквиль-сумасброд, который это сделает.

Подойдите ближе поэтому, все вы, кто любит ходить по одиноким и простым душам и кто желает поддерживать компанию только с невинными и длинноволосыми сыновьями гражданских горожан, доставайте свои таблицы и прибивайте свои уши (как будто к позорному столбу) к музыке наших инструкций: и пусть название «Простачество» не пугает вас от школы: ибо заметьте, по какой отличной лестнице вы должны взбираться. Сколько достойных людей с известной памятью (за их изучение всех должностей, от мусорщика и выше) процветало в Лондоне из древнего семейства мудрецов, будучи теперь не более уважаемыми, чем дураки и младшие братья? Это дело должно быть рассмотрено, чтобы со временем (о, прискорбное время, когда эти песочные часы перевернуты) сын богатого человека не вылупился из скорлупы своего несовершеннолетия, как он сразу же будет выпрошен как сокрытие или атакован (как будто вольными стрелками) и пойман в свои собственные кошельки фехтовальщиками и мошенниками. Чтобы изгнать эту ядовитую инфекцию из сердца, вот лекарство более мощное и более драгоценное, чем когда-либо была та мешанина лекарств, которую Митридат сварил вместе. Не бойтесь попробовать его: каудель не пойдет вниз наполовину так гладко, как это: вам не нужно ставить под сомнение честное имя его, ибо Древность снимает свою шапку и произносит голую речь в похвалу достоинств его: рецепт был подписан всеми теми, кто имел дело с простыми средствами, с этим изъеденным молью девизом, Probatum est: ваш Diacatholicon aureum, который с порохом приносит угрозы взорвать все болезни, которые встречаются на его пути, и пахнет хуже, чем Асафетида по сравнению с этим. Вы поэтому, чьи тела, либо переполненные коррумпированными гуморами фантастичности этого века, либо сожженные воспалением новомодных мод, хотели бы очиститься: и чтобы показать, что вы действительно ненавидите этот загрязненный и паршивый мир, станьте тимонистами, не заботясь ни о людях, ни об их манерах. Вы пьете за меня, не скупитесь сделать глубокий глоток нашего простого совета. Чаша полна, и так велика, что я смело пью за здоровье всех приходящих.

ГЛАВА II

Как молодой галант должен не только сохранить свою одежду (что многие из них едва могут сделать из-за посредников), но и сэкономить расходы на принятие лекарств; с другими правилами для утра, похвалой Сну и хождению нагишом.

Вы слышали все это время только пролог и видели не более чем немую сцену: наша старая комедия выходит теперь. Самая подходящая сцена, на которой вы (кто учится быть там актером) должны сначала представить себя, — это (по моему одобренному суждению) самая мягкая и большая пуховая кровать: откуда (если вы только возьмете здравый совет своей подушки) вы никогда не встанете, пока не услышите, как прозвонит полдень, по крайней мере. Спите, во имя Морфея, досыта, или (скорее) спите, пока не услышите, как ваш живот урчит и пустеет. Не заботьтесь о тех грубых рифмах на расписной ткани, сделанных университетом Салерно, которые находят на вас, с

Sit breuis, aut nullus, tibi somnus meridianus.

Short let thy sleepe at noone be,

Or rather let it none be.

Сладкие, засахаренные советы, но под ними — крысиный яд: не доверяй ни одному из них, даже бакалавру искусств, ибо он сладко говорит о твоем здоровье, лишь бы украсть его девственность. Салерно стоит в роскошной стране Неаполь, и кто не знает, что неаполитанец (подобно палачу Дерику) обнимет тебя одной рукой, а другой выпотрошит кишки? Нет ни волоска в его усах, который, если он тебя поцелует, не пронзит тебе щеки, словно кинжал; этот раб, чтобы отомстить врагу, сам выпьет пинту яда, лишь бы быть уверенным, что другой выпьет с ним хотя бы наполовину меньше. И может быть, из-за какой-то тайной злобы, чтобы вызвать всеобщую гибель человечества, и были сочинены те стихи. Врачи, я знаю (и никто другой), взялись за щиты в свою защиту, горько браня тот почтенный и княжеский обычай долгого лежания в постели. И все же, теперь я припоминаю, я не могу их винить; ибо те, кому не хватает сна (который есть естественный отдых человека), становятся либо просто дураками, либо попадают в руки докторов, а следовательно, и Господа: тогда как тот, кто храпит вовсю, презирает позволить самому Гиппократу стоять, разглядывая его мочу, и тем самым экономит четыре гроша на лекарствах. И счастлив тот человек, который их экономит; ибо медицина — Non minus venefica, quam benefica, в ней на каждую драхму меда приходится унция желчи. Десять Тайбернов не могут отправить людей на тот свет так быстро, как один из этих стряпчих слабительного: сами нервы их практики — не что иное, как Ars Homicidiorum, искусство заставлять бедные души откинуть копыта. Настолько, что даже их больные, ворчащие пациенты находятся в большей опасности от господина доктора и его снадобий, чем от всех пушечных залпов, которые сама отчаянная болезнь может обрушить на них. Отправьте их поэтому восвояси, пусть ходят, как итальянские шарлатаны, не ломайте голову, пытаясь понять их полугреческую, полулатинскую тарабарщину: пусть все их софистическое жужжание в ваших ушах, равно как и их сатирическое посягательство на перины и вытряхивание людей из теплых одеял, не разбудит вас до часа, который здесь предписан.

Ибо просто подумайте, какая это превосходная вещь — сон: это настолько бесценная драгоценность, что если бы тиран отдал свою корону за час дремоты, ее нельзя было бы купить: у него столь прекрасный облик, что даже если человек лежит с императрицей, его сердце не может успокоиться, пока он не оставит ее объятия, чтобы обрести покой с другим: да, мы настолько обязаны этому родственнику смерти, что должны ему лучшую, данью отданную половину нашей жизни: и есть веская причина, почему мы должны так поступать: ибо сон — это та золотая цепь, которая связывает здоровье и наши тела воедино. Кто жалуется на нужду? На раны? На заботы? На притеснения великих людей, на плен? Пока он спит? Нищие в своих постелях получают столько же удовольствия, сколько короли: можем ли мы поэтому пресытиться этой нежной амброзией? Можем ли мы выпить слишком много того, от чего, попробовав слишком мало, мы валимся на кладбище, а используя лишь умеренно, попадаем в Бедлам? Нет, нет, посмотрите на Эндимиона, любимца Луны, который проспал семьдесят пять лет, и ни на волос не стал хуже от этого. Может ли тогда лежание в постели до полудня (будучи даже не семьдесят пять тысячной частью его сна) быть вредным?

Кроме того, по мнению всех философов и врачей, нехорошо доверять воздух нашим телам, пока солнце своими пламенно-цветными крыльями не сметет утренний туманный дым и не очистит то густое табачное дыхание, которое ревматическая ночь распространяет нарочно, чтобы выколоть глаз стихии: каковое дело, несомненно, не может быть полностью завершено, пока солнечные кони не начнут гарцевать на самой вершине полдня: так что тогда (и не раньше) — самый здоровый час для того, чтобы вставать. Вам нужны примеры, чтобы убедить вас? В какое время лорды и леди обычно встают, как не тогда? Ваши жеманные жены купцов — самые лучшие сони в мире: и разве одиннадцать часов — не их обычный час? Они находят (без сомнения) невыразимую сладость в таком лежании, иначе они не практиковали бы это изо дня в день. Одним словом, полуденный сон — золотой; он делает тело полным, кожу красивой, плоть пухлой, нежной и мягкой; он придает румянец щекам молодых женщин и заставляет бодрую отвагу подниматься в мужчинах; он делает нас бережливыми, как в экономии провизии (ибо завтраки тем самым спасаются от адской пасти живота), так и в сохранении одежды; ибо пока мы греемся в своих постелях, наша одежда не изнашивается.

Когда створки твоих глаз в это похвальное время дня будут только что открыты, выбери лучше, чтобы тебе перерезали горло, чем приветствовать кого-либо. Не говори «доброе утро» даже своему отцу, будь он хоть императором. Это пустая церемония, и она не принесет ему никакой пользы; тебе же самому она может принести много вреда: ибо если мудр тот, кто знает, как держать язык за зубами, то по необходимости должен считаться дураком тот, кто не может удержать свой язык.

Среди всех диких людей, бегающих взад и вперед по этому широкому лесу дураков (миру), нет никого более суеверного, чем эти известные евреи: однако еврей никогда не занашивает свою шапку до дыр, снимая ее: никогда не сгибается в коленях, отвешивая поклон: никогда не кричит «Бог в помощь», даже если видит дьявола у тебя под локтем. Поступай поэтому в этом как евреи и избавь свои губы от этого труда, только помни, что как только твои веки разлепились, твое первое упражнение должно быть (сидя прямо на подушке или, что реже, развалившись во весь рост) — зевнуть, потянуться и разинуть рот шире, чем любая торговка устрицами: ибо тем самым ты не только выпускаешь живые духи (как передовые отряды), чтобы укрепить и защитить самые дальние границы тела; но также (как искусный художник) твои прекрасные черты лица вырисовываются в их наилучшей пропорции.

Этот урок усвоен, переверни новую страницу и (если только фризская собака, холодная зима, не вздумает укусить тебя) походи немного взад и вперед по своей комнате, либо только в тонкой рубашке, либо (что, говоря прямо, и более пристойно, и более приятно) разденься догола. Разве мы не рождаемся такими? И должен ли глупый обычай заставлять нас нарушать законы нашего творения? Нашим прародителям, пока они ходили нагими, было позволено жить в раю, но после того, как они обзавелись одеждой, их выставили за дверь. Надевай поэтому либо никакой одежды вовсе, либо надевай ее небрежно: ибо посмотри, насколько свобода деликатнее рабства, настолько же небрежность в ношении нашей одежды выше тюремного заключения в виде опрятного и по-портновски сшитого наряда. Быть готовым в своей одежде — значит быть не готовым ни к чему другому. Человек выглядит так, будто он закован в цепи; или как пугало: и как те превосходные птицы (которых Плиний никогда не имел ума поймать во все свои силки), обычно называемые вальдшнепами (которых в Англии великое множество), имея все перья, выщипанные со спин, и будучи выставленными такими же голыми, как был гол петух Платона перед всеми учениками Диогена: или как кукушка на Рождество, более пригодны к столу любого рыцаря, и, по правде говоря, более полезны, чем когда они завернуты в свои теплые ливреи: точно так же обстоит дело и с человеком. Истина (потому что у ее отца, Время, нет волос, чтобы покрыть голову) ходит (когда она ходит лучше всего) совершенно нагой; но у лжи всегда есть плащ на случай дождя. Вы видите также, что лев, будучи царем зверей, лошадь, будучи самым сильным существом, единорог, чей рог стоит полгорода; все они ходят без одежды на спинах, кроме той, что даровала им природа: но ваши павианы и ваши мартышки (будучи отбросами и сбродом всех бродяг) ходят в куртках и мандилионах: правда, как? Их наряжают в лохмотья только ради насмешки.

О, остерегайтесь поэтому и того, что вы носите, и того, как вы это носите, и пусть эта небесная причина побудит вас никогда не быть щеголем, ибо, когда солнце встает из своей постели, разве стихия не кажется более славной, чем (будучи только в сером), чем в полдень, когда он во всем своем великолепии? Было бы безумием отрицать это. Какой человек не захотел бы с радостью увидеть красивую женщину нагой, или, по крайней мере, в чем-то одном, или в какой-то легкой вещи поверх нее; и даже высоко ценил бы ее за это? Должны ли мы тогда испытывать отвращение к тому в самих себе, чем восхищаемся и что считаем столь превосходным в других? Absit.

ГЛАВА III

Как молодой щеголь должен греться у огня; как одеваться: Описание головы человека: похвала длинным волосам.

Но если (как часто случается, если только год не подхватит потницу) утро, подобно милосердию, становящемуся холодным, сунет свои морозные пальцы тебе за пазуху, щипая тебя до черно-синих пятен (своими ногтями, сделанными изо льда), словно невидимый гоблин, так что твои зубы (как будто ты поешь по нотам) холодно дрожат в голове и прыгают взад и вперед, как проворные клавиши вирджинала: будь тогда быстр, как вихрь, и столь же неистов, сваливая всю свою одежду в грубую кучу: с этим узлом, наполнив руки, ступай смело вперед, крича: «Место, что за шум вы подняли вокруг огня?» Чем больше людей сидит вокруг него, тем больше тебе похвала, если ты либо бесцеремонно проезжаешься по их плечам, либо опрокидываешь их табуреты, чтобы пробраться в каминный угол: там грей свое тело, пока твоя обожженная кожа не покроется пятнами, будучи окрашенной в большее количество пестрых цветов, чем можно увидеть на правой стороне радуги.

Также не будет соответствовать состоянию твоего здоровья надевать одежду, пока, сидя в этой горячей каминной теплице, ты не почувствуешь, как жирная роса твоего тела (как при поливании жаркого) струится по твоим бокам: ибо таким образом ты можешь законно хвастаться, что живешь потом лица своего.

Что касается твоих чулок и туфель, носи их так, чтобы все люди могли указывать на тебя и сделать тебя знаменитым под этим славным именем «недовольного». Или, если твоя ртуть может зайти так далеко в твоем поручении, чтобы достать тебе сапоги из Сент-Мартинс, пусть будет твоей мудростью иметь голенища их широкими, как рот кошеля, и с бахромой на сапожных чулках, чтобы они свисали до лодыжек. Голуби считаются невинными и любящими существами: ты, соблюдая эту моду, будешь казаться голубем с мохнатыми лапками и будешь считаться невинным. Кроме того, косолапость, в которую неизбежно должна привести тебя такая масса кожи между ног, будет считаться происходящей не от твоей болезни, а от этой джентльменской привычки.

Одевшись таким образом с головы до пят, согласно той простой моде, которой стремятся подражать лучшие дураки в Европе, мне теперь самое время нанести удар по твоей голове, которую я не буду отсекать острыми доводами, а скорее приставлю ее крепче, одарив ее такой превосходной резьбой, что если бы все мудрецы Готтама сложили свои головы вместе, их болванки не смогли бы сравниться с твоей.

Чтобы поддерживать, следовательно, этот твой купол, сильно охраняемым и в хорошем состоянии, никогда не позволяй гребню зацепиться там своими зубьями: пусть твои волосы растут густыми и кустистыми, как лес или какая-нибудь пустыня; чтобы те шестиногие существа, которые размножаются в них и являются арендаторами этой твоей коронной земли, не были затравлены до смерти каждым низким варварским цирюльником; и чтобы то деликатное и щекочущее удовольствие от чесания не было полностью отнято у тебя: ибо голова — это дом, построенный для того, чтобы в нем жила Разум; и вот как устроено это жилище. Два глаза — это стеклянные окна, через которые свет рассеивается в каждую комнату, имея хорошие навесы из волос, чтобы затенять их: что касается носа, хотя некоторые (самым несправедливым и неподобающим образом) заставляют его служить индейским дымоходом, но, конечно, это по праву мост с двумя арками, под которыми есть аккуратные проходы, чтобы доставлять как ароматы, чтобы проветривать и подслащивать каждую комнату, так и уносить всю зловонную грязь, которую выметают из нечистых углов: вишневые губы открываются, как свежевыкрашенные ворота дома лорд-мэра, чтобы принимать провизию. Язык — это колокол, висящий прямо под серединой крыши; и чтобы его не раскачивали слишком сильно (как иногда бывает, когда женщины устраивают перезвон), тогда как он был отлит первым основателем только для того, чтобы звонить мягко, есть два ровных ряда костяных колышков (как частокол), поставленных, чтобы удерживать его. Уши — это две музыкальные комнаты, в которые как хорошие звуки, так и плохие спускаются по двум узким парам лестниц, которые во всем мире имеют кривые изгибы, подобные тем, что ведут на вершину шпиля собора Святого Павла; и, потому что когда мелодии уже попали внутрь, они не должны слишком быстро выскользнуть, все стены обоих мест оштукатурены желтым воском вокруг них. Теперь, как самое красивое жилье, хотя оно и обставлено стенами, дымоходами, комнатами и всеми другими частями архитектуры, все же, если потолок отсутствует, оно подвержено дождю, а следовательно, и разрушению. Так и этот прекрасный дворец, который мы смоделировали для вас, был бы лишь холодным и лысым жилищем, если бы верх его не был редко покрыт. Природа поэтому сыграла роль кровельщика и дала ему самое любопытное покрытие, или (чтобы выразиться более правильно) она покрыла его соломой, и эта солома — волосы. Если тогда ты желаешь сохранить эту безусловную собственность ума (твою голову) для себя и законных наследников твоего тела, не играй ни паршивую роль француза, который вырывает все с корнем, ни роль расточительного англичанина, который, чтобы содержать жалкий заповедник бесполезных кроликов, огораживает величественного быстроногого дикого оленя: Но пусть твои получат свой полный рост, чтобы ты мог безопасно и мудро хвастаться, что это твой собственный «куст-натурал».

И при всем этом учти, что, как те деревья из паутины (сотканные пауками свежими майскими утрами) украшают кудрявые головы гор и украшают набухающие груди долин: или как те снежные руна, которые голый терновник крадет у невинных жующих овец, чтобы сделать себе теплую зимнюю ливрею, являются для каждого из них превосходным украшением: так считай и ты, что иметь перья, торчащие здесь и там на твоей голове, будет украшать и выставлять твою корону редкостно. Никто не посмеет упрекнуть тебя, что ты, как нищий, лежал на соломе, или, как странствующий коробейник, на затхлых тюфяках: ибо эти перья восстанут как свидетели, чтобы заткнуть рот тому, кто так говорит, и доказать, что твоя постель была из самого мягкого пуха.

Когда ваши благороднейшие щеголи посвящают свои часы своим дамам и пиршествам, они носят перья тогда главным образом в своих шляпах, будучи одним из самых красивых знаков их храбрости: Но ты, гуляка и служитель дам круглый год, нося перья в своих волосах, чью длину перед суровым краем любой пуританской пары ножниц должна сократить ширина пальца, пусть три хозяйственные пряхи Судьбы лучше укоротят нить твоей жизни. О нет, длинные волосы — это единственная сеть, которую женщины расставляют, чтобы поймать мужчин; и почему мужчины не должны быть настолько же выше женщин в этом товаре, насколько они превосходят мужчин в других? Веселых греков называли «длинноволосыми»: не теряй ты (будучи честным троянцем) этой чести, поскольку она будет более красиво подходить тебе. Трава — это волосы земли, которые, пока им позволяют расти, подходят носителю и имеют самый приятный цвет, но когда опаленный солнцем клоун делает свои взмахи на ней и (как цирюльник) сбривает ее до пней, тогда она вянет и ни на что не годится, кроме как быть связанной и брошенной среди кляч. Как уродлива лысая голова? Она выглядит как лицо, у которого нет носа; или как земля, съеденная догола стрелами лучников, тогда как голова, вся скрытая в волосах, придает даже самому злому лицу сладкую пропорцию и выглядит как луг, только что обвенчавшийся с весной: которой красоте в мужчинах турки завидуют, они не успевают схватить христианина, как первый знак, который они ставят на нем, чтобы дать ему понять, что он раб, — это сбрить все его волосы до самой черепной кости. Магометанская жестокость поэтому — набивать бриджи и теннисные мячи тем, что, когда оно однажды потеряно, все охотники за зайцами в мире могут потеть до смерти, и все же едва ли поймают это снова.

Вы тогда, кому целомудрие дало наследника, позаботьтесь, чтобы это было очевидно, и с этой целью пусть он играет открыто с похотливым ветром, даже на самой вершине ваших плеч. Опыт кричит в каждом городе, что те самые критические сатурнисты, чьи волосы короче их бровей, гордятся тем, что их седые бороды свисают, пуская слюни, как дюжина лисьих хвостов, до самой середины. Но (увы) почему подбородки и губы стариков должны слизывать те экскременты, которые они насильственно сбривают с голов молодых людей? Не потому ли, что эти длинные метлы (их бороды), подметая мягкие груди их прекрасных молодых жен, могут щекотать их нежные груди и хоть как-то компенсировать неисправимую тупость их хозяев? Нет, нет, на концах этих длинных седых волос висит больше, чем весь мир может узнать. Уверен я, что когда на земле ходил в ходу только золотой век, было большим предательством стричь волосы, чем стричь монету: гребень и ножницы были приговорены к чистке кляч: он был лишен прав навсегда, кто только надевал фартук цирюльника. Мужчина, женщина и ребенок носили тогда волосы длиннее, чем судебный процесс; каждая голова, когда она стояла обнаженной или непокрытой, выглядела как голова голландца, имеющего на себе свою вязаную шапку. Было свободно для всех наций иметь лохматые головы, как сейчас только для ирландца. Но с тех пор, как этот мир стрижки и бритья прокрался, локоны были заперты, и волосы пришли в упадок. Возроди ты поэтому старую, похороненную моду и (в насмешку над париками и стрижкой овец) держи этот стеганый головной убор постоянно. Длинные волосы сделают тебя грозным для твоих врагов и мужественным для твоих друзей. Это, в мирное время, украшение; на войне, сильный шлем. Оно притупляет край меча и гасит свинцовый удар пули. Зимой это теплый ночной колпак, летом — охлаждающий веер из перьев.

ГЛАВА IV

Как щеголь должен вести себя на прогулках в соборе Святого Павла.

Устав плавать взад и вперед вдоль этих берегов Варварии, давайте здесь бросим наши якоря и проворно прыгнем на берег наших побережий, чей свежий воздух будет тем более приятен нам, если у дурака (чье совершенство мы стремимся показать) осталось достаточно глупого ума, чтобы выбрать место, где впитывать: ибо тот истинный юмористический щеголь, который желает влить себя во все моды (если его амбиция такова, чтобы превзойти даже само дополнение), должен так же практиковаться в уменьшении своих прогулок, как быть разнообразным в своих салатах, любопытным в своем табаке или изобретательным в завязывании новых шотландских чулок: все эти добродетели превосходны и способны поддерживать его, особенно если старый изъеденный червями фермер (его отец) умер и оставил ему пятьсот в год, только чтобы содержать ирландскую лошадку, ирландского конюха и себя (как джентльмена). Тот поэтому, кто хотел бы стремиться приспособить свои ноги к своим шелковым чулкам, а свою гордую походку к своим широким подвязкам, пусть втянет эти наблюдения; ибо, если он однажды научится ходить по книге (а я не вижу причин, почему он не может, так же как сражаться по книге), собор Святого Павла может гордиться им, Уилл Кларк прозвонит энкомиумы в его честь, Джон на церковном дворе Святого Павла подберет его голове отличную болванку, в то время как все Инны суда будут радоваться, созерцая его самую красивую икру.

Ваш средиземноморский остров — это тогда единственная галерея, в которой картины всех ваших истинных модных и комплиментарных простаков есть и должны быть развешаны: в эту галерею несите свое аккуратное тело, но берегитесь, выбирайте такой час, когда главная толпа островитян плавает взад и вперед. И сначала наблюдайте свои двери входа и выхода, не сильно отличающиеся от игроков в театрах, соблюдая свои приличия, даже в фантастичности. Как, например: если вы окажетесь северным джентльменом, я бы пожелал вам проходить через северную дверь чаще (особенно), чем через любую другую: и так, согласно вашим странам, примите к сведению свои входы.

Теперь, что касается вашего выхода на прогулку, будьте осмотрительны и осторожны, у какого столба вы входите, и берегитесь в любом случае (как вы любите репутацию своей чести), чтобы вы избегали лога слуги и не приближались на пять саженей к этому столбу; но направляйте свой курс прямо по средней линии, чтобы все тело церкви могло казаться вашим; где, на виду у всех, вы можете опубликовать свой костюм в том виде, который вам больше всего нравится, либо со скольжением вашего плаща с одного плеча, и тогда вы должны (как будто в гневе) внезапно схватить за середину изнутри (если это тафта, по крайней мере) и так, этим средством, ваша дорогая подкладка предается, или же с помощью милого преимущества дополнения. Но одно примечание по пути я особенно умоляю вас сделать, пренебрежение которым делает многих наших щеголей дешевыми и обычными; что ни в коем случае вас не видели более четырех кругов; но в пятом удаляйтесь, либо в какой-нибудь из магазинов швей, новый табачный офис или среди книготорговцев, где, если вы не можете читать, упражняйтесь в своем дыме и спрашивайте, кто писал против этой божественной травы и т.д. Ибо это ваше небольшое удаление принесет много пользы вашему костюму, который иначе, от слишком долгой ходьбы, стал бы несвежим для всех зрителей: но как бы то ни было, если колокола Святого Павла однажды подняты со своими локтями и ссорятся, чтобы пробить одиннадцать, как только часы разделили их и закончили драку своим молотком, пусть галерея герцогов не удерживает вас дольше, но проходите прочь быстро на виду у всех. В этом уходе, если случайно вы либо встретите, либо издалека бросите свой любопытный взгляд на какого-нибудь рыцаря или сквайра, будучи вашим знакомым, не приветствуйте его по его имени «сэр такой-то» или так, но называйте его «Нед» или «Джек» и т.д. Это выделит вашу оценку среди великих людей: и если (хотя между вами дюжина компаний, это лучше) он громко позовет вас (ибо это наиболее по-джентльменски), чтобы узнать, где он найдет вас в два часа, скажите ему в такой-то таверне или такой-то, и будьте уверены, что назовете те, которые самые дорогие: и куда никто, кроме ваших щеголей, не заходит. После обеда вы можете появиться снова, переодевшись из своего английского суконного плаща в легкий турецкий грогрен (если у вас есть такое счастье переодеться) и затем быть увиденным (на круг или два), чтобы поправить свои зубы каким-нибудь пером или серебряным инструментом, и очистить свои десны вышитым платком: не имеет значения, обедали вы или нет (это лучше всего известно вашему желудку) или в каком месте вы обедаете, даже если это было с сыром (вашего собственного приготовления) в вашей комнате или кабинете.

Теперь, если вы случайно окажетесь щеголем, не сильно обремененным горожанами, то есть щеголем в книгах галантерейщиков, возвеличенным за атлас и бархат, если вы не настолько благословлены, чтобы быть обремененным (как я считаю величайшим благословением в мире, быть великим ни в чьих книгах), ваша прогулка в соборе Святого Павла — ваше единственное убежище: гробница герцога — это святилище, и она сохранит вас живым от червей и сухопутных крыс, которые жаждут питаться вашей тушей: там вы можете провести свои ноги зимой целый день: общаться, строить планы, смеяться и говорить что угодно, шутить над своим кредитором, прямо ему в лицо, и вечером, даже при свете лампы, ускользнуть, и так обмануть целую стаю отвратительных приставов. Никогда не будьте замечены поднимающимися по ступеням в хор, кроме как в великий праздничный день, чтобы показать моду вашего дублета, и особенно если поющие мальчики, кажется, замечают вас: ибо они способны жужжать ваши похвалы выше своих гимнов, если их голоса не потеряли свою девственность: но будьте уверены, что ваши серебряные шпоры следуют за вашими пятками, и тогда мальчики будут роиться вокруг вас, как столько белых бабочек, когда вы в открытом хоре вытащите парфюмированный вышитый кошелек (славный вид которого соблазнит многих сельских жителей от их преданности к удивлению) и бросите серебро в руки мальчиков, чтобы это можно было услышать выше первого урока, хотя он читается голосом таким же большим, как один из великих органов.

Этот благородный и примечательный акт будучи исполненным, вы должны немедленно исчезнуть из хора и появиться снова на прогулке: но ни в коем случае не будьте замечены, шагая там долго в одиночестве: из страха, что вас заподозрят в том, что вы щеголь, исключенный из общества капитанов и бойцов.

Впитывайте этот юмор особенно. Не снимайте шляпу ни перед кем, если только его лента на шляпе не более новой моды, чем ваша, и на три градуса причудливее: но для того, кто носит тройной кипарис вокруг своей шляпы (хотя бы он был сыном олдермена), никогда не двигайтесь к нему: ибо он подозревается в том, что он хуже, чем простак, и не стоит того, чтобы снимать перед ним шляпу, кто не может соблюдать время своей ленты на шляпе, ни знать, какая модная болванка ближе всего к его голове: ибо, по моему мнению, мозг, который не может выбрать свой фетр хорошо (будучи украшением головы), должен обязательно вливать глупость во все остальные члены и быть абсолютным подтвержденным дураком в Summâ Totali.

Все больные лошади в утомительной осаде не могут показать столько мод, сколько можно увидеть бесплатно, каждый день, на прогулке герцога Хамфри. Если поэтому вы решите войти в новый костюм, предупредите своего портного, чтобы он ждал вас в соборе Святого Павла, который, с шляпой в руке, должен, как шпион, обнаружить материал, цвет и моду любого дублета или чулок, которые осмеливаются быть увиденными там, и, ступая за столб, чтобы заполнить свои записные книжки этими заметками, немедленно отправит вас в мир как совершенного человека: благодаря чему вы будете носить свою одежду в печати с первым изданием. Но если Фортуна благоволит вам настолько, чтобы сделать вас не более чем простым сельским джентльменом, или лишь на три градуса удаленным от него (о чем я очень сожалел бы, потому что ваш лондонский опыт будет стоить вам дорого, прежде чем вы будете иметь ум знать, кто вы есть), тогда возьмите этот урок с собой: первый раз, когда вы рискнете войти в собор Святого Павла, пройдите через тело церкви как носильщик, однако не осмеливайтесь сделать даже один полный круг в среднем нефе, да и не бросать взгляд на дверь «Si quis» (заклеенную и заштукатуренную прошениями слуг), прежде чем вы заплатите дань вершине шпиля собора Святого Павла одной пенни: и когда вы подниметесь туда, берегитесь, как вы смотрите вниз во двор; ибо перила такие же гнилые, как ваш прадед; и поэтому не будет лишним, если вы спросите, как Кит Вудрофф осмелился перепрыгнуть, и какая причина у него была для этого, чтобы подвергнуть свою шею опасности ремонта. Отсюда вы можете спуститься, чтобы поговорить о лошади, которая поднялась, и постараться, если можете, узнать ее смотрителя: запишите день месяца и количество ступеней, и позвольте себе верить, что это была не лошадь, а что-то другое в подобии одной: каковые чудеса вы можете опубликовать, когда вернетесь в деревню, к великому изумлению всех дочерей фермеров, которые почти упадут в обморок от этого сообщения и никогда не оправятся, пока их запреты не будут спрошены дважды в церкви.

Но я еще не оставил вас. Прежде чем вы снова спуститесь, я хотел бы попросить вас вытащить свой нож и вырезать свое имя (или, за неимением имени, знак, который вы ставите на своих овцах) большими буквами на свинце, рядом с числом ваших братьев (как горожан, так и сельских джентльменов), и так вы будете уверены, что ваше имя будет лежать в свинцовом гробу, когда вы сами будете завернуты в саван: и действительно, вершина собора Святого Павла содержит больше имен, чем хроника Стоу. Эти высокие трюки будучи исполненными, и вы (спасибо вашим ногам) благополучно прибыв к подножию лестницы снова, ваша следующая достойная работа — отправиться к гробнице лорда-канцлера (и, если вы можете хотя бы разумно потратить некоторое время на чтение краткой эпитафии сэра Филиппа Сидни; в течение часа вы можете ухитриться прочитать ее. Великий циферблат — ваш последний памятник: там потратьте некоторое время из шестидесяти минут, чтобы наблюдать наглость Джеков, которые находятся над человеком на луне там; странность движения окупит ваш труд. Кроме того, вы можете здесь иметь подходящий случай обнаружить свои часы, вытащив их и установив колеса на время собора Святого Павла, которые, я уверяю вас, идут точнее на пять нот, чем куранты церкви Святого Сепулькра. Выгода, которая возникнет отсюда, заключается в том, что вы публикуете свои расходы на содержание позолоченных часов; и вместе с тем мир узнает, что вы — угодник времени. Этим я представляю, что вы нагуляли свой аппетит, и поэтому, будучи уставшим, или (во что я скорее верю) будучи по-джентльменски голодным, уместно, чтобы я привел вас к герцогу; так (потому что он следует моде великих людей, не держа дома, и что поэтому вы должны идти искать свой обед) позвольте мне взять вас за руку и привести вас в таверну.

ГЛАВА V

Как молодой щеголь должен вести себя в таверне.

Во-первых, тщательно разузнав таверну с самым большим счетом, куда заходит большинство ваших придворных щеголей, пусть будет вашим обычаем приходить туда через полчаса после одиннадцати; ибо тогда вы найдете большинство ваших модников, сидящих в комнате в ожидании еды. Езжайте туда на своей лошадке-гэллоуэе или своем испанском дженнете, быстрым иноходью, в своих чулках и дублете (позолоченная рапира и кинжал на своих местах), и ваш французский лакей, несущий ваш плащ и бегущий перед вами; или лучше в карете, ибо это и скроет вас от василисковых глаз ваших кредиторов, и обгонит целую свору горько-язычных приставов.

Прибыв в комнату, не приветствуйте никого, кроме тех, с кем вы знакомы: ходите взад и вперед мимо остальных так презрительно и так небрежно, как джентльмен-ушер: выберите какого-нибудь друга (сбросив предварительно свой плащ), чтобы ходить взад и вперед по комнате с вами, пусть он будет одет, если можете, гораздо хуже, чем вы, он будет фоном для вас: и это будет средством опубликовать вашу одежду лучше, чем собор Святого Павла, теннисный корт или театр: говорите так громко, как можете, не имеет значения, с какой целью, если вы только создаете шум, и смеетесь по моде, и имеете хорошее кислое лицо, чтобы обещать ссору, вы будете очень замечены.

Если вы солдат, говорите, как часто вы были в действии: как португальское путешествие, путешествие в Кадис, путешествие на острова, кроме восьми или девяти служб в Ирландии и Нидерландах: тогда вы можете рассуждать, как благородно ваш Граф использовал вас; заметьте, что вы называете своего Графа Морица, вашим Графом: как часто вы пили с Графом таким-то и таким-то Графом, на коленях за здоровье вашего Графа: и пусть будет вашей добродетелью не уступать ни С. Киноку, ни любому голландцу, кто бы он ни был в семнадцати провинциях, за это солдатское дополнение питья. И если вы заметите, что непутешествовавшая компания вокруг вас хорошо принимает это, пичкайте их большим количеством такого материала, как то, как вы интерпретировали между французским королем и великим лордом Варварии, когда они пили здоровье друг друга, и это будет отличным поводом опубликовать ваши языки, если вы ими владеете: если нет, возьмите какие-нибудь фрагменты французского или маленькие части итальянского, чтобы бросать вокруг стола: но остерегайтесь говорить там по-латыни: ваша таверна чаще всего не имеет больше дела с латынью, чем отчаянный гарнизонный город.

Если вы придворный, рассуждайте о получении прошений: о милостях ваших дам и т.д. Сделайте запрос, есть ли у какого-нибудь джентльмена за столом какое-нибудь прошение, чтобы получить которое он использовал бы хорошие средства интереса великого человека у короля: и вместе с тем (если у вас не осталось столько благодати, чтобы покраснеть), что вы (спасибо вашим звездам) в могущественном кредите, хотя в своей собственной совести вы знаете и виновны перед самим собой, что вы не смеете (но только по привилегиям красивой одежды) осмелиться заглянуть в присутствие. Спросите, есть ли какой-нибудь джентльмен (с которым кто-либо там знаком), который обременен двумя должностями; или какой-нибудь викарий с двумя церковными приходами; что политически внушит, что ваш запрос о них заключается в том, что у вас есть хорошие средства получить их; да, и скорее, чем ваш язык должен быть не услышан в комнате, но что вы должны сидеть (как осел) с пальцем во рту и ничего не говорить: рассуждайте, как часто эта леди присылала свою карету за вами; и как часто вы потели на теннисном корте с тем великим лордом: ибо действительно потение вместе во Франции (я имею в виду общество тенниса) — это великий аргумент самой дорогой привязанности, даже между дворянами и крестьянами.

Если вы поэт и приходите в таверну (хотя это не может быть большой славой быть обычным поэтом), устройте себя так. Не наблюдайте ни за кем, не снимайте шляпу перед тем джентльменом сегодня за обедом, которому, не два ночи назад, вы были обязаны ужином; но, после круга или двух в комнате, воспользуйтесь случаем (вытаскивая свои перчатки), чтобы иметь какую-нибудь эпиграмму, или сатиру, или сонет, прикрепленный в одной из них, который может (как бы рвотно для вас) предложить себя джентльменам: они немедленно пожелают его: но, без большого заклинания от них и милого вида притворной неохоты в вас самих, не читайте его; и хотя он не ваш собственный, клянитесь, что вы сделали его. Мария, если вы случайно получите в свои руки какую-нибудь остроумную вещь другого человека, которая немного лучше, я бы посоветовал вам тогда, если будет задан вопрос, кто сочинил это, вы можете сказать: верой, ученый джентльмен, очень достойный друг. И это кажущееся возложение на другого человека будет считаться либо скромностью в вас, либо признаком того, что вы не амбициозны в похвале, или же что вы не смеете взять это на себя, из страха перед остротой, которую оно несет с собой. Кроме того, это добавит много к вашей славе позволить вашему языку ходить быстрее, чем ваши зубы, хотя вы никогда не были так голодны, и, скорее, чем вы должны сидеть как немой олух, повторять наизусть либо какие-нибудь стихи ваши собственные, либо чьи-нибудь другие, растягивая даже очень хорошие строки на дыбе цензуры: хотя это против всякого закона, честности или совести, это может случайно спасти вам цену вашей таверны и породить вам другие дополнения. Мария, я бы еще попросил нашего поэта быть в союзе с хозяйкой таверны, потому что от нее (при условии, что он будет только рифмовать рыцарей и молодых джентльменов в ее дом и поддерживать стол в хорошем дурачестве) он может легко наполнить свой рот за ее счет, Gratis.

Столько для отдельных людей. Но в целом пусть все, кто на тавернной оплате, маршируют под звук этих указаний. Прежде чем еда придет дымящейся к столу, наш щеголь должен вытащить свою табакерку, черпак для холодного нюхательного табака в ноздрю, щипцы и железку для чистки: вся эта артиллерия может быть из золота или серебра (если он может дотянуться до цены этого), это будет разумным полезным залогом во все времена, когда поток его денег случается бежать низко. И здесь вы должны соблюдать, чтобы знать, в каком состоянии табак в городе, лучше, чем купцы, и рассуждать об аптекарях, где он должен быть продан, и быть способным говорить об их винах, так же легко, как сам аптекарь, читающий варварский почерк доктора: тогда пусть он покажет свои различные трюки в принятии его, как «Whiffe», «Ring» и т.д. Ибо это дополнения, которые приносят джентльменам немалое уважение, и за которые, действительно, они более достойно отмечены, я уверяю вас, чем за любое мастерство, которое они имеют в обучении.

Когда вы сели обедать, вы должны есть так нагло, как можете (ибо это наиболее по-джентльменски), когда ваш рыцарь ест свою тушеную баранину, будьте немедленно, хотя вы всего лишь капитан, в груди вашего гуся: и когда ваш мировой судья по локоть в гусе, вы можете, без пренебрежения к вашей крови, хотя у вас леди в матери, приняться очень мужественно за ваших вальдшнепов.

Вы можете встать во время обеда, чтобы попросить ночной горшок, протестуя всем джентльменам, что это стоит вам сто фунтов в год на лекарства, кроме ежегодной пенсии, которую ваша жена позволяет своему доктору: и (если вы хотите) вы можете (как делает ваш великий французский лорд) пригласить какого-нибудь особого друга вашего, от стола, чтобы вести беседу с вами, пока вы сидите в этой удаляющейся комнате: откуда, будучи возвращенным снова к столу, вы будете оттачивать умы всех едящих щеголей вокруг вас и доставлять им большое удовольствие, спросить, какие памфлеты или поэмы человек мог бы считать наиболее подходящими, чтобы вытереть свой хвост (мария, этот разговор будет несколько грязным, если вы не носите сильный парфюм с собой) и, предлагая этот вопрос, вы можете злоупотреблять работами любого человека; порочить его писания, которые вы не можете сравнять, и приобрести себе со временем ужасное имя сурового критика; нет, и быть одним из колледжа, если вы будете достаточно щедры: и (когда придет ваша очередь) платить за их ужины.

После обеда каждый человек, как его дела ведут его: кто к костям, кто к девкам, кто к пьесам, кто к друзьям при дворе, кто к деньгам в городе, кто к одалживанию тестеров в соборе Святого Павла, другие к заимствованию крон на бирже: и так, как люди, как говорят, являются зверем со многими головами (хотя все эти головы, как у Гидры) всегда растущими, такими же разнообразными в своих рогах, как удивительными в своем почковании и ветвлении, так, в таверне, вы найдете разнообразие целого королевства в нескольких обезьянах королевства.

Не смейте сквернословить во время игры в кости: это выдает неистовое нетерпение поскорее расстаться с деньгами и со временем выдаст нужду человека. Остерегайтесь этого. Нет! Будь вы в «Примеро» или в «Азарт», сидите так же терпеливо (даже если проигрываете содержание за целых полгода), как обезоруженный джентльмен, попавший в безжалостные лапы судебных приставов. Помилуйте, я позволю вам потеть в одиночестве, рвать на части шесть или семь колод карт, проклинать дюжину или два десятка пар костей и тысячу раз в час зарекаться от игры, но только не сквернословить. Проигрывайте в кости свою рубаху: и если у вас есть борода, под которую ваш друг ссудит вам хоть ангел, сбрейте ее и заложите, лишь бы не возвращаться домой вслепую. Кроме того, следует помнить: игроку, который играет по-крупному, всегда можно доверить оплату пансиона за квартал, а при необходимости — и одежду.

В своей двенадцатипенсовой харчевне вы можете позволить любому мировому судье или молодому рыцарю (если он сидит хотя бы на одну ступень ближе к экватору солонки) заплатить за вино: и он не откажется, даже если до получения его квартальной ренты осталась неделя, что является временем хоть и полным надежд, но все же требующим немедленных расходов.

Есть и другая харчевня, куда наведываются ваш лондонский ростовщик, ваш застарелый холостяк и ваш прижимистый стряпчий: цена — три пенса; комнаты полны народу, как тюрьма, и, по правде говоря, разделены на отдельные палаты, как койки в госпитале. Обмен любезностями между ними невелик, слов мало: ибо у брюха нет ушей; каждый здесь смотрит в тарелку соседа, чтобы заметить, не обжулит ли его приятель; если они и заводят беседу, то лишь о статутах, долговых обязательствах, поручительствах, штрафах, взысканиях, ревизиях, рентах, субсидиях, гарантиях, огораживаниях, передаче прав, обвинительных актах, объявлениях вне закона, феодальных владениях, судебных решениях, комиссиях, банкротствах, судебных издержках и прочих ужасных вещах, так что когда лейтенант обедает со своей потаскухой в соседней комнате, он искренне думает, что эти люди занимаются колдовством. Я не нахожу в этой харчевне ничего достойного того, чтобы присесть: поэтому скатерть будет убрана, а те, кто считается здесь желанными гостями, окажутся слишком ничтожными, чтобы быть официантами в вашей Великой харчевне; в которой ваш щеголь вкушает следующие блага. Он будет хорошо питаться, наслаждаться приятной компанией, узнавать все новости прежде, чем почтальон успеет доставить свой пакет, знать в совершенстве, где стоят лучшие бордели, выставлять напоказ свои хорошие одежды, знать, кто из людей пьет хорошо, кто ест жадно, а кто грубо кичится; если он захочет путешествовать, он вложит деньги в свое возвращение и найдет достаточно рук, готовых принять их на любых условиях погашения: и, вне всякого сомнения, если он беден, он время от времени будет натыкаться на какого-нибудь простака, которого сможет обобрать (на джентльменский манер) на деньги. К этому времени объедки фруктов и сыра уже в помойном ведре, карты и кости воняют в огне, гости все встали, позолоченные шпаги готовы к тому, чтобы их повесили, французский лакей и ирландский паж пожимают плечами у дверей вместе с хозяйскими лошадками, чтобы ехать на новую пьесу: вот это и есть рандеву; туда они скачут во весь опор. Давайте возьмем пару весел и теперь бодро — за ними.

ГЛАВА VI

Как щеголю следует вести себя в театре.

Театр — это Королевская биржа ваших поэтов, на которой их музы (ныне превратившиеся в купцов), встречаясь, выменивают легкий товар слов на еще более легкий товар — аплодисменты и дыхание великого Зверя; которые (подобно угрозам двух трусов) рассеиваются в воздухе. Актеры и их агенты, которые сбывают товар и извлекают из него все, что только могут (как, впрочем, и подобает им делать), ваш щеголь, ваш придворный и ваш капитан всегда были самыми надежными плательщиками; и, думаю, остаются самыми верными покупателями: и они, благодаря тому, что их головы хорошо набиты, имеют дело с этим комическим грузом оптом: в то время как ваш простолюдин из партера и завсегдатай галереи покупает свое развлечение по пенни и, подобно торгашу, рад сбыть его в розницу.

Поскольку место это столь свободно в плане развлечений, позволяя занять табурет как сыну фермера, так и студенту Темпла: что ваш вонючка имеет ту же свободу находиться там в своих табачных испарениях, что и ваш милый придворный: и что ваш возчик и лудильщик заявляют столь же веское право голоса в своем суждении и сидят, чтобы выносить приговор жизни и смерти пьесы, наравне с самым гордым Момом среди племени критиков: подобает, чтобы тот, кому большинство портных уступают место, когда он входит, не был низко (как виола) заперт в углу.

Поэтому, когда сборщики публичного или частного театра стоят, чтобы получить дневную выручку, пусть наш щеголь (заплатив ее) немедленно вознесется на трон сцены. Я не имею в виду ложу для лордов (которая теперь лишь предместье сцены): нет, эти ложи, по нечестивому обычаю, заговору горничных и джентльменов-уэшеров, которые потеют там вместе, и алчности пайщиков, презрительно задвинуты на задний план, и много нового атласа там гибнет, будучи задушенным в темноте. Но прямо на тех камышах, где комедия должна танцевать, да, и под балдахином самого Камбиза должен наш оперённый страус, подобно артиллерийскому орудию, быть водружен, доблестно (потому что нагло) подавляя мяуканье и шипение противостоящей черни.

Ибо просто подсчитайте, какие большие доходы загребаются сидением на сцене. Во-первых, достигается заметное возвышение; благодаря чему самые лучшие и самые существенные части щеголя (хорошая одежда, пропорциональная нога, белая рука, персидский локон и сносная борода) раскрываются в совершенстве.

Сидя на сцене, вы получаете подписанный патент на монополизацию всего товара критики; можете законно претендовать на роль насмешника; и стоять у руля, чтобы направлять ход сцен; и все же никто не осмелится помешать вам получить титул наглого, самонадеянного дурака.

Сидя на сцене, вы можете (не путешествуя ради этого) прямо у ближайшей двери спросить, чья это пьеса: и, этим поиском, закон гарантирует вам избежание многих ошибок: если вы не знаете автора, вы можете бранить его: и, возможно, вести себя так, что заставите автора узнать вас.

Сидя на сцене, если вы рыцарь, вы можете счастливо заполучить себе любовницу: если простой джентльмен с Флит-стрит — жену: но будьте уверены, при постоянном присутствии вы — первый и главный кандидат на то, чтобы начать число «Нас троих».

Раскинувшись на сцене и будучи судьей при разборе пьес, вы придадите себе такой подлинный сценический авторитет, что никакой поэт не посмеет грубо представить свою музу вашим глазам, не разоблачив ее предварительно, не обыскав ее и не открыв все ее нагие и самые мистические части перед вами в таверне, где вы, по-рыцарски, за его старания оплатите оба их ужина.

Сидя на сцене, вы можете (с небольшими затратами) приобрести близкое знакомство с мальчиками: иметь хороший табурет за шесть пенсов: в любое время знать, какую именно роль исполняет любой из младенцев: зажечь свою спичку, изучить кружево на театральных костюмах и, возможно, выиграть пари, утверждая, что оно медное, и т. д. И в заключение, будь вы дурак или мировой судья, рогоносец или капитан, сын лорд-мэра или олух, мошенник или помощник шерифа; какого бы сорта вы ни были, ходового или фальшивого, сцена, подобно времени, выведет вас на самый совершенный свет и обнажит: и вас не выгонят оттуда, даже если пугала в партере будут улюлюкать на вас, шипеть на вас, плевать в вас, да что там — бросать грязь прямо вам в лицо: это истинно джентльменское терпение — выносить все это и смеяться над глупыми животными: но если чернь во весь голос закричит «долой дурака», вы будете хуже сумасшедшего, если останетесь: ибо джентльмен и дурак никогда не должны сидеть на сцене вместе.

Помилуйте, пусть это наблюдение идет рука об руку с остальными: или, скорее, как деревенский слуга, на пять ярдов впереди них. Не появляйтесь на сцене (особенно на новой пьесе), пока дрожащий пролог (потираясь) не нагнал краску на свои щеки и не готов дать трубачам сигнал, что он вот-вот выйдет: ибо тогда самое время, как будто вы — часть реквизита или выпали из гобеленов, прокрасться из-за занавеса с вашим треножником или трехногим табуретом в одной руке и тестоном, зажатым между указательным и большим пальцами, в другой: ибо если вы явите свою персону черни, когда чрево дома заполнено лишь наполовину, ваш наряд будет полностью съеден, мода потеряна, а пропорции вашего тела в большей опасности быть поглощенными, чем если бы их подали в тюрьме Контер среди домашней птицы: избегайте этого, как вы избегали бы палки. Увенчает вас богатой похвалой громкий смех посреди самой серьезной и печальной сцены ужаснейшей трагедии: и пусть этот клапан (ваш язык) будет поднят так высоко, чтобы весь дом звенел от него: ваши лорды делают так; ваши рыцари — обезьяны лордов и тоже так делают; ваш студент из Инн-оф-Корт — паяц при рыцарях и (помилуйте, весьма скверно) тоже ковыляет следом: будьте ищейкой для них всех и никогда не переставайте принюхиваться, пока не выследите их: ибо разговорами и смехом (как пахарь в танце Моррис) вы громоздите Пелион на Оссу, славу на славу: во-первых, все глаза в галереях перестанут следить за актерами и будут следить только за вами: самый простой олух в доме подхватит ваше имя, и когда он встретит вас на улице или вы попадетесь ему в руки посреди ночного дозора, его слово будет принято за вас: он закричит «вот такой-то щеголь», и вы пройдете. Во-вторых, вы демонстрируете миру свою умеренность тем, что, кажется, пришли туда не ради вкушения суетных удовольствий с голодным аппетитом, а лишь как джентльмен, чтобы провести глупый час или два, потому что больше ничего не можете делать: в-третьих, вы сильно раздражаете аудиторию и позорите автора: помилуйте, вы берете на себя (пусть и в худшем виде) твердое мнение о собственном суждении и заставляете поэта пожалеть о вашей слабости и, каким-нибудь посвященным вам сонетом, привести вас в лучший рай, только чтобы заткнуть вам рот.

Если можете (любовью или деньгами), обеспечьте себе жилье у воды: ибо, помимо удобства избегать хватания за плечи и возможности вовремя отправить свою потаскуху поутру, это добавляет вам некоего достоинства — быть доставленным оттуда к ступеням вашего театра: ненавидьте лодочника (помните это) больше, чем знакомство с кем-то из кухонной прислуги. Нет, ваши весла — ваши единственные морские крабы, садитесь на них и берегитесь ездить дважды подряд с одной парой: частая смена — большая честь для джентльменов; и это разделение вашей платы заставит бедных водяных змеев быть готовыми разорвать вас на части, чтобы насладиться вашим заказом: неважно, есть ли у вас деньги при высадке или нет: вы можете проплыть на двадцати их лодках через реку в долг: помилуйте, когда появятся серебряные, не забудьте заплатить тройную плату, и это заставит ваших ловцов камбалы посылать вам больше благодарностей, когда вы не платите, чем когда платите; ибо они знают: это будет их собственным в другой день.

Перед началом пьесы приступайте к картам: вы можете выигрывать или проигрывать (как фехтовальщики на призовом турнире) и бить друг друга по сговору, но делить деньги, когда встретитесь за ужином: тем не менее, чтобы одурачить оборванцев, которые стоят поодаль, глазея на вас, разбросайте карты (предварительно порвав четыре или пять из них) по всей сцене, как раз на третьем сигнале, как будто вы проиграли: неважно, если четыре валета лежат на спинах и смотрят в лицо аудитории; нет таких дураков, которые осмелились бы возразить против них, потому что, прежде чем пьеса закончится, в компанию попадут валеты получше их.

Теперь, сэр, если писатель — малый, который либо написал на вас эпиграмму, либо отпустил шуточку в адрес вашей любовницы, либо вывел на сцену ваше перо, или рыжую бороду, или ваши тонкие ноги и т. д., вы опозорите его хуже, чем подбрасыванием на одеяле или избиением палками в таверне, если посреди его пьесы (будь то пастораль или комедия, моралите или трагедия) вы встанете со своего табурета со скривленным и недовольным лицом, чтобы уйти: неважно, хороши сцены или нет; чем они лучше, тем сильнее они вам противны: и, встав на ноги, не ускользайте, как трус, а поприветствуйте всех своих благородных знакомых, которые разбросаны либо на камышах, либо на табуретах вокруг вас, и уведите за собой со сцены как можно больше войск: мимики будут вам обязаны за то, что вы дали им простор для локтей: их поэт, возможно, крикнет «чума на вас», но не заботьтесь об этом, нет музыки без ладов.

Помилуйте, если компания или недуг погоды обязывают вас досидеть до конца, мой совет тогда — превратиться в настоящую обезьяну, взять камыш и щекотать уши ваших собратьев-щеголей, чтобы заставить других дураков начать смеяться: мяукайте на страстных речах, ревите на веселых, находите недостатки в музыке, свистите на игре детей, насвистывайте на песнях: и, прежде всего, проклинайте пайщиков, что в то время как в тот же день вы потратили сорок шиллингов на вышитый фетр и перо (в шотландском стиле) для своей любовницы при дворе или своей потаскухи в городе, через два часа после этого вы сталкиваетесь с точно такой же моделью на сцене, когда галантерейщик клялся вам, что этот фасон появился только этим утром.

В заключение, копите самые изысканные обрывки пьес, какие только сможете достать, которыми ваш скудный ум может с наибольшим аппетитом питаться за неимением другого материала, когда аркадские и эвфуизированные дамы наточат свои языки, чтобы наброситься на вас: это качество (наряду с вашим воланом) — единственное украшение для придворного, который только начинает и находится лишь в Азбуке любезностей. Следующие места, которые заполняются после того, как театры опустели, — это (или должны быть) таверны: в таверну тогда давайте и направимся, где мозги одного бочонка должны быть выбиты, чтобы восполнить другой.

ГЛАВА VII

Как щеголю следует вести себя в таверне.

Кто бы ни желал быть человеком с хорошей репутацией в городе и (подобно вашему французскому лорду) иметь столько же накрытых столов, сколько лакеев (которые, когда держат меньше всего, не держат ни одного), будь то молодой щенок с первым годовым доходом или какой-нибудь суровый и угрюмый стюард, который (вопреки большой бороде, атласному костюму и золотой цепи, завернутой в кипарис) объявляет себя любому (кроме тех, кому его лорд должен денег) законченным дураком, или будь то деревенский джентльмен, который привозит свою жену в город, чтобы научиться моде, посмотреть гробницы в Вестминстере, львов в Тауэре или принять лекарство; или же это какой-нибудь молодой фермер, который часто заставляет свою жену (в деревне) верить, что у него судебные иски, потому что он хочет приехать ради своего разврата: будь он какого угодно сорта, у кого есть деньги в кошельке и чистая совесть, чтобы их потратить, мой совет — чтобы он постоянно питался в таверне, которая (вне всякого сомнения) является единственным рандеву для веселой компании; а официанты — самые проворные, самые смелые и самые внезапные глашатаи вашей величайшей щедрости.

Поэтому, облачившись в костюм, наиболее соответствующий моде (как бы груба ни была ткань, неважно, лишь бы фасон держался), ваша обязанность (если вы хотите проявить свое суждение правильно) — разузнать те таверны, которые пользуются наибольшим спросом, чьи хозяева чаще всего пьяны (ибо это подтверждает их вкус и то, что они выбирают здоровые вина), и такие, которые стоят дальше всего от контор; где, высадив себя и своих последователей, вашим первым комплиментом будет стать наиболее близко знакомым с официантами, узнать их имена, как Джек, и Уилл, и Том, вникнуть в их наклонности, например, посещает ли этот малый школу фехтования, этот — школу танцев; посещает ли тот молодой заклинатель (в бочках) в полночь время от времени свою потаскуху, или любит ли он собак, или пристрастен к любому другому выдающемуся и по-граждански подобающему качеству: и заверьте, что вы чрезвычайно влюблены и что тратите много денег в год на любое из тех упражнений, которыми, как вы замечаете, они занимаются. Польза, которую вы извлечете из этой фамильярности, такова: если у вас нет денег пять или шесть дней подряд, вы все равно можете оплатить счет этим самым джентльменским языком: «Мальчик, принеси мне денег из бара», и уберечь себя самым предусмотрительным образом от голодной меланхолии в своей комнате. Кроме того, вы будете уверены (если есть хоть один кран, который может выдать чистое вино в бар), что получите его раньше, чем более достойная и важная персона.

Первый вопрос, который вы должны задать (после освобождения своего кармана от табака и трубок и сопутствующих им домашних вещей), должен быть об инвентаре кухни: ибо было бы более чем по-портняжному и подозрительно, что вы в сговоре с какой-нибудь кухонной девкой, самому спускаться вниз, оскорблять свой желудок видом кладовой и, возможно, испачкать свои наряды. Получив, таким образом, этот счет, вы должны (подобно капитану, выставляющему дорогие счета) иметь на своем столе много салатов, как будто для заполнения мест рядом с другими, более сытными блюдами: и в зависимости от времени года варьируйте свой рацион, так как каплун — это возбуждающее мясо, устрицы — иногда раздувающее мясо, форель — иногда щекочущее мясо, зеленый гусь и вальдшнеп — иногда деликатесное мясо, особенно в таверне, где вы будете сидеть с таким же величием, как церковный староста среди своих бедных прихожан на Пятидесятницу или Рождество.

Что касается вашего питья, пусть ваш врач не ограничивает вас каким-либо одним конкретным напитком: ибо, как необходимо, чтобы джентльмен не всегда корпел над одним искусством, а скорее был всесторонне образованным (то есть, чтобы лизнуть все виды знаний и прочь), так и не подобает человеку утруждать свою голову сосанием одного винограда, но чтобы он был способен (теперь, когда наступил всеобщий мир) напоить любого иностранца в его собственной стихии питья, или, более точно, на его собственном смешанном языке.

Ваша беседа за столом должна быть такой же, как та, что вы ведете в своей харчевне: ваше поведение — таким же, но несколько более небрежным: ибо там, где ваши расходы велики, пусть ваша скромность будет меньше: и, хотя вы можете сойти с ума в таверне, размер счетов смирится с вашей невоспитанностью: вы можете, без укола совести, противопоставить нехватку своего ума излишествам и дерзости их счетов.

Если вы не хотите, чтобы вас преследовали скрипачи (которые по закону имеют такую же свободу, как бродяги, путешествовать в любое место, имея при себе паспорт дома), тогда не приводите с собой женщин: но если вы любите компанию всех официантов, никогда не ужинайте без своей потаскухи: ибо, имея ее там, вы будете уверены в самом услужливом обслуживании. Разузнайте, какие щеголи ужинают в соседней комнате, и если они из ваших знакомых, не посылайте им (на городской манер) бутылку вина и свое имя, подслащенное двумя жалкими бумажками сахара, с каким-нибудь грязным извинением, запихнутым в рот официанту; но лучше держите на жалованье мальчика, который исподтишка будет провозглашать в каждой комнате, какой вы щеголь, сколько вы тратите ежегодно в тавернах, какой вы великий игрок, какой заказ вы приносите дому, в какой остроумной беседе вы поддерживаете стол, каких дам или жен горожан вы можете по мановению пальца заставить ужинать с вами в любое время, и тому подобное. Благодаря этим его панегирикам те, кто знает вас, будут восхищаться вами и думать, что они попали в рай, лишь будучи в вашем знакомстве; и если кто-то из ваших близких друзей находится в доме и бьет в тот же куст плюща, что и вы, вы можете объединить компании и напиться вместе самым публичным образом.

Но в таком потоке выпивки остерегайтесь притворяться пьяным, чтобы спасти свой кошелек от опасности оплаты счета: сейчас это обычное дело среди джентльменов; раньше это было свойственно лишь лондонским простакам. Я бы посоветовал вам сохранить в голове достаточно мозгов, чтобы предотвратить подобное. Когда ужасный счет (подобно обвинительному акту) велит вам поднять руку и вы должны ответить за него у стойки, вы не должны сбавлять ни пенни ни в каком пункте, нет, даже если вам приписали сыр, которого вы не ели и никогда не могли терпеть, ни сырым, ни жареным: смотрите только на итоговую сумму (Totalis) и ни на что больше; ибо попытка оспорить счет выдаст в вас человека, знакомого с рыночными ценами, более того, это заставит виноторговцев поверить, что вы — глава семейства (Pater familias) и ведете хозяйство, что, уверяю вас, сейчас не в моде.

Если после ужина вы приметесь за кости, пусть подавальщики будут с вами так же фамильярны, как ваш цирюльник, и пусть рискуют своим серебром среди вас; неважно, где они его взяли: вы должны поощрять расточительность таких молодых ручных голубков, если вы настоящий джентльмен: ибо когда двое связаны вместе кошельками и правят колесницей госпожи Расточительности, если один из них выдыхается в пути и теряет свои рога, пусть другой радуется и смеется над ним.

При уходе из заведения поцеловать хозяйку через стойку или принять любезность от погреба, когда ее предлагают подавальщики (а вы должны знать, что доброта находит на них лишь тогда, когда они видят, что вы почти обобраны до нитки), или пожелать кому-либо из виноторговцев доброй ночи — столь же похвально, как для цирюльника после бритья ополоснуть ваше лицо душистой водой.

В заключение, считайте за честь пригласить или быть приглашенным на любую игру в кости: ибо обычно, хотя вы найдете там много атласа, вы также обнаружите там множество сыновей горожан, наследников и младших братьев, которые вынюхивают такие пиры жаднее, чем портные охотятся по воскресеньям после свадеб. И пусть любой крючок затянет вас либо на ужин фехтовальщиков, либо к актерам, которые разыгрывают такую роль на спор; ибо таким образом вы наберетесь опыта, став соучастником их отвратительного обдирательства.

ГЛАВА VIII

Как галантный кавалер должен вести себя, проходя через город в любое время ночи, и как миновать любой ночной дозор.

После того как звон кружек стихнет в ваших ушах, а дух вина и табака забродит в вашей голове, и дверь таверны захлопнется за вашей спиной, направляйтесь через самые широкие и красивые улицы города. И если ваши средства не позволяют содержать мальчика, наймите одного из подавальщиков, чтобы он был фонарем для ваших ног и освещал вам путь домой: и всякий раз, приближаясь к любому ночному прохожему, который не спит так же поздно, как и вы, ругайтесь и бранитесь (как человек, говорящий на ломаном немецком) громким голосом, потому что ваши слуги обошлись с вами как с негодяями, не дождавшись вас, и поклянитесь на следующее утро сорвать с них их синие ливреи, хотя, если бы вашу комнату хорошенько обыскали, оказалось бы, что вы платите всего шесть пенсов в неделю какой-нибудь старухе за то, что она застилает вашу постель, и это все слуги, которым вы платите жалованье. Если вы учуете дозор (а это легко сделать, ибо обычно они едят лук, чтобы не уснуть, что считают лекарством от простуды) или если вы окажетесь в опасности от их алебард, пусть тот, кто является вашим подсвечником и держит ваш факел, чтобы он не капал (ибо маршировать за факелом — удел сапожников), пусть этот блуждающий огонек (Ignis Fatuus), говорю я, находясь в пределах досягаемости посоха констебля, громко спросит: «Сэр Джайлс или сэр Абрам, вы повернете сюда или вниз по той улице?». Неважно, что в вашей компании нет ни одного посвященного в рыцари; дозорные подмигнут вам только из любви, которую они питают к оружию и рыцарству: но если часовой и его караул строго стоят на своем воинском уставе и кричат «стой», приказывая вам назвать пароль и объяснить, почему ваш призрак бродит так поздно, сделайте это в шутку (ибо это покажет, что у вас отчаянный ум, и, возможно, заставит его и его алебардщиков побояться наложить на вас свои грязные руки) или, если вы прочтете ордер в книге констебля, притворитесь французом, голландцем или представителем любой другой нации, чья страна находится в мире с вашей; и вы сможете пройти сквозь пики: ибо, будучи не в состоянии понять вас, они не могут по обычаям города провести ваш допрос, и, следовательно, им нечего вам сказать.

Если ночь глубока, а ваше жилище — место, в которое никакая артиллерия слов не может пробить брешь, отступите и лучше штурмуйте двери вашей девицы или (не говоря на ломаном английском) вашей милой дамы, на чьей белой груди вы можете томно провести остаток ночи в восхитительных (хотя и не восстанавливающих силы) удовольствиях, без расходов, лишь благодаря четырем или пяти клятвам (когда осада снимается и вы уходите со всем скарбом), что прошлой ночью вы играли в кости и проиграли столько-то золотом, столько-то серебром; и сделайте вид, что больше всего вас огорчает то, что две такие елизаветинские двадцатишиллинговые монеты или четыре таких золотых «шпорных реала» (присланные вам с сыром и пирогом от матери) улетучились вместе с остальными. Благодаря этой трагической, но политически выверенной речи вы можете не только получить свою ночную работу бесплатно, но и на следующий день пообедать там и уйти с честью, лишь на честном слове джентльмена возместить ей убытки.

По пути (особенно при приближении к одним из городских ворот) говорите только о лордах и таких дамах, с которыми вы играли в примеро или танцевали в присутствии королевы в тот же самый день. Это шанс запереть уста любопытного ночного сторожа: и, прибыв к двери вашего жилища, которую я посоветовал бы вам выбрать в доме какого-нибудь богатого горожанина, при прощании не называйте никого иначе как «сэр» (как будто вы ужинали с рыцарями), даже если в вашей компании не было никого, кроме вашего прихлебателя или вашего дружка.

Возможно, разнесется слух, что вы и ваша стая галантов проплыли через такой океан вина, что вы протанцевали столько денег, и что на дичь улетело столько-то: и уверяю вас, если ваш счет будет потерян нарочно, так что его опубликуют, это заставит вас пользоваться большим уважением: единственная опасность — если вы должны денег и ваше разоблачение заставит ваших кредиторов схватиться за глотки; ибо тогда ждите, что на следующее утро у вашей двери прогремит залп требований. Но если ваш портной, галантерейщик, торговец шелком, сукном или швея стоят как стража швейцарцев у вашего жилища, поджидая вашего пробуждения или, если они пропустят это, вашего заточения в одной из долговых тюрем, у вас нет иного способа избежать их мелких уколов, кроме как отправить гонца за вашим аптекарем, который, встретив этот отчаянный отряд ваших кредиторов всего лишь с двумя или тремя склянками в руках, как будто вы в тот день принимали слабительное, способен разогнать их всех по норам, как лисиц: ибо упоминание о приеме лекарств — достаточный «Quietus est» для любого джентльмена, находящегося в опасности, и дает им всем (на время) расписку, даже если двенадцать гильдий стоят со своими мантиями, ожидая вашего выхода, вместе со своими чиновниками.

Я мог бы сейчас вытащить вас около полудня (час, который я предписал вам для подъема) из вашей комнаты и повести с собой на церковный двор собора Святого Павла; где, расположившись в лавке книготорговца, вам нужно дать много наставлений: какие книги спрашивать, как критиковать новые книги, как фыркать на старые, как заглядывать в свои списки и спрашивать о таких-то греческих, французских, итальянских или испанских авторах, чьи имена у вас там есть, но которых ваша мать из жалости не наделила вас умом понять. Оттуда вы должны перенестись в табачную харчевню, где вы также должны высказать свое суждение (как шарлатан) об этом мистическом чуде, чтобы быть в состоянии рассуждать, что слаще — ваш тростник или ваш пудинг, какая трубка имеет лучшее отверстие, какая чернеет при курении, какая ломается и т. д. Или, если вам не терпится заглянуть к цирюльнику, целый словарь не даст больше слов, чтобы записать заметки о том, какие диалоги вы должны поддерживать, пока вы там «доктор кресла». После бритья я мог бы размять вас в школе фехтования, а оттуда выбить из вас дурь в школе танцев, в обеих из которых я мог бы утомить вас, показав больше трюков, чем есть в пяти галереях или пятнадцати состязаниях. И, чтобы завершить этот пир, я мог бы заставить лондонских простаков, чьи отцы оставили им состояние, признать себя бесконечно обязанными мне за то, что я на наглядных примерах научил их, как тратить свое наследство и как сделать себе имя, когда их отцы уже мертвы и сгнили. Но чтобы слишком много блюд не привело к несварению, я сейчас уберу со стола; но так, что если я увижу, что вам это по вкусу, остальное будет (со временем) приготовлено для вас. Прощайте.

ПРИМЕЧАНИЯ

Стр. 2.

Рубин. — Это знаменитая и характерная черта эвфуизма — накопление сравнений из естественной истории или того, что принималось за естественную историю. Едва ли необходимо отмечать каждое из них; еще меньше — обильные классические аллюзии, которые поймет любой знакомый с классикой, и которые можно было бы объяснить другим, лишь нагрузив эти примечания грудами сведений из Лемпьера. Никто не найдет больших трудностей в языке, если вспомнит, что «then» и «than», «there» и «their», «wayed» и «weighed» писались или, по крайней мере, печатались в те дни в соответствии со свободными стандартами вкуса и фантазии пишущего. В случае затруднений чтение слова вслух обычно решает проблему. Однако в нескольких случаях, возможно, стоит дать более специфические пояснения.

M. — Я не уверен, что это сокращает. «Master» (Мастер), для которого это самый распространенный знак, подошло бы.

Oftscome = «отбросы», «пена».

Стр. 3.

Find faulte (находить вину) — это скорее потеря: это лучше, чем «fault-finder» (критикан).

Closset (шкатулка). — Это относится к знаменитому экземпляру Гомера, называемому «в нартексе», который Александр носил с собой в роскошном нартексе — переносной аптечке.

Bourde = «шутка».

Стр. 5.

Parson и «person» взаимозаменяемы.

Cirpo, скорее scirpo.

Стр. 6.

Denocated. — Ошибка либо для «denotated», либо для «devocated», оба слова возможны и легко понятны.

Werish = «wersh», «слабый», «болезненный».

Стр. 7.

Predictam, конечно, должно быть praeditam.

Presisnes вместо «preciseness» — хороший пример причудливых трюков, которые проделывает фонетика.

Стр. 8.

Gale = gall = (в следующей строке) fel.

Актер. — До своего «обращения» Госсон сам имел много дел с театром.

Стр. 11.

Плотин. — Либо Лодж, либо его печатник превратили это в бессмыслицу. Вместо «Plotinus» читайте «Plautus» (Плавт).

Стр. 12.

Saphier. — Очевидная опечатка для «Sapphic» (сапфический).

Стр. 16.

Цитата была исправлена в некоторых очевидных моментах, хотя и не изменена существенно. Во второй строке английской версии «with», несомненно, должно быть «which», так как «wh.» является сокращением для обоих.

Стр. 17.

Тиртей, возможно, скрыт для некоторых под маской Tirtheus, которая на стр. 20 становится Tirthetus.

Стр. 18.

Quinque вместо quique — это очень забавно.

Стр. 19.

Stare = «звезда», «родинка».

Стр. 20.

Acuate = «обостренный», «подстегнутый».

Стр. 22.

Примечательно, что Лодж гораздо более красноречив и настойчив в защите музыки, чем поэзии, и, действительно, меломания елизаветинцев хорошо известна.

Стр. 25.

Buggs = «страшилища».

Pavions = «pavone» или «pavine», известный величественный «павлиний танец» того времени.

Dump. — Не только в современном значении «приступ меланхолии», но и «меланхолическая мелодия» и даже танец.

Стр. 33.

Your (Госсон) вместо exempting. — «Your» может быть просто небрежностью вместо «you», или Лодж в какой-то момент намеревался написать «your exempting yourself».

Стр. 38.

Последняя строка цитаты, конечно, contemnas и nam.

Стр. 41.

Вероятно, печатник добавил Силию Италику его «v».

Стр. 44.

«Pappe with an hatchet» много обсуждалось. Смысл, который не сильно отличается от «задать ему жару», достаточно ясен, и существует множество объяснений этой формы.

Patch (шут). Ср. у Шейлока: «The patch is kindly».

Стр. 45.

Huffe, Ruffe и Snuffe. — Персонажи в «Камбизе» Престона. Нет необходимости комментировать каждую из игр слов, из которых «grating» вместо «greeting» — первая, и которые встречаются повсюду.

Стр. 46.

Ale dagger может относиться к обычаю пить, положив мечи на стол.

Стр. 47.

Scaddle не прокомментировано мистером Маскеллом и не встречается в других словарях, даже у профессора Скита. Но этот выдающийся ученый с обычной добротой дал мне примечание к нему. Это древнеанглийское «scadol» от «scathe» (вред), означающее «вредный», с вторичным значением «вороватый» и третичным — «робкий» или «скрытный». Здесь оно, вероятно, используется в сочетании всех этих значений.

Dydoppers = «поганки», «малые поганки».

Стр. 51.

Bastard senior и junior — вежливые отсылки к Мартину-старшему и Мартину-младшему, двум псевдонимам, которыми подписывались памфлеты Марпрелата.

Стр. 52.

Элдертон. — Театральный менеджер.

Стр. 53.

Three a vies. — «Vie» — это одиночная ставка или игра в карты или что-либо еще. «Three a vies» поэтому равно нашему «лучший из трех». «Passage» — игра в кости. «Stabbing» было формой шулерства. «Cater-tray» — четыре и три. «Cater-caps» — квадратные шапочки.

Стр. 54.

Dicker of leather. — Связка из десяти шкур.

Woodsere. — Вероятно, как предполагает мистер Маскелл, сок, который брызжет из зеленых хворостин.

Стр. 56.

Lambacke = «отлупить».

Стр. 58.

Bull. — Возможно, палач.

Стр. 64.

Aptots = «несклоняемые».

Стр. 65.

Næme, также «eme» или «eame» = «дядя».

Стр. 66.

Kixes или kexes. — Сухие стебли болиголова.

Стр. 68.

Pistle. — Обычная сокращенная форма для «epistle» (послание), часто используемая мартинистами.

Стр. 71.

Liripoope. — Liripipium, или длинный академический капюшон.

Chiuerell = «оленья кожа».

Стр. 72.

Комедии. — Известно, что существовали антимартинистские пьесы, но они полностью утрачены.

Стр. 76.

Muzroule или musroule. — Наносник.

Port mouth. — Полагаю, разновидность уздечки.

Mubble fubbles = «хандра», «тоска».

Стр. 77.

Hauncing = «давать на чай».

Стр. 79.

Celarent и ferio. — Эта игра с мнемоническими правилами логических модусов и фигур остроумна.

Ora whine meg. — Иногда приводится как «Over a whinny meg». Название мелодии.

Стр. 80.

Буллен. — Энергичный памфлетист предыдущей эпохи.

Стр. 84.

Заголовок. «Wit and Will» — первый из «пяти дискурсов». Ниже, во втором девизе, «Vir e s», конечно, должно быть «vir u s», что, несомненно, является просто опечаткой.

Стр. 86.

Gods forbod. — Д-р Гросарт пишет «forbobod», что является бессмыслицей. «Past all gods forbod» кажется почти равным нашему «безнадежный случай».

Стр. 88.

Then (как постоянно и в дальнейшем не будет отмечаться) = «than».

Стр. 90.

Byrd. По-видимому, не в том смысле, в котором «byrd» или «burd» используется поэтами баллад, ибо это всегда относится к девушке, а Уилл — «он».

Стр. 100.

Buts length. — Обычное расстояние между мишенями.

Flights shotte. — Так далеко, как может стрелять лук.

Стр. 102.

Wood = «безумный».

Стр. 109.

Латынь Уилла здесь и в других местах значительно лучше, чем его знание современных языков.

Стр. 111.

Corsi[v]e = «коррозив», нечто, что разъедает и беспокоит.

Стр. 116.

Vir esset, по-видимому, вместо virescit.

Стр. 134.

Labra, в копиях labe; либо просто опечатка, либо ошибка для labea = labia, независимо от стиха. Латынь часто очень небрежно напечатана в этих трактатах.

Стр. 135.

Gray = «барсук», из-за его цвета.

Стр. 136.

Wearied. — «Weary» (усталый) и «worry» (беспокоить) не имеют реальной связи, но первое близко по написанию и звучанию к «wirian», древнеанглийской форме последнего.

Стр. 141.

Tables = «нарды».

Стр. 148.

Nips и т. д. — жаргонные названия для различных классов мошенников и воров.

Стр. 149.

Ball. — Говорят, это игра слов с настоящим именем любовницы Грина и ее брата.

Стр. 150.

Place = «locus», текст или цитата.

Стр. 155.

Распределение и обсуждение частей в этой тираде как принадлежащих Марло и другим ранним современникам Шекспира потребовали много чернил и больше не нужны.

Стр. 156.

Young Iuuenall, по-видимому, Лодж: «ты не менее заслуживающий» Пил.

Стр. 166.

Барнаби Барнс, автор «Parthenophil and Parthenophe», был не таким уж презренным второстепенным поэтом; другие были менее известны, и будущая страница (175) рассказывает почти все, что о них известно.

Стр. 175.

Clarentius = «Clarencieux»?

Стр. 187.

Exitat = «excitate», подстрекать.

Стр. 188.

Ale cunners. — «Conners» или «kenners», официальные инспекторы пива.

Стр. 192.

A reache — это преимущество. Под «fiue and a reache» должно подразумеваться либо шулерство в карты и кости, либо карманная кража.

Стр. 193.

Pullin = «домашняя птица».

Стр. 194.

Hoffes = «hof», дом.

Стр. 195.

Здесь Нэш занимает свою обычную сторону в деле Марпрелата.

Стр. 196.

Ram Alley, великое место для кухонь.

Стр. 198.

The Old Swanne, до сих пор известная на реке как пристань и место отправления.

Стр. 199.

Heart at grasse = «heart of grace» (набраться храбрости).

Lambeake. Простой глагол «lam», сохранившийся в «lam into him», имел различные производные — «lambaste», «lambeak» (см. выше) и тому подобные.

Стр. 202.

Возврат к мартинистскому «dunstable» — как в «Downright Dunstable».

Стр. 205.

Герцог Хамфри обычно принимал своих гостей в соборе Святого Павла.

Стр. 208.

Cataphalusie — это, я полагаю, выдуманное слово без особого значения.

Стр. 212.

Полную информацию о «Grobianisme» можно найти в главе VII отличной книги мистера Херфорда «Literary Relations of England and Germany in the 16th Century». Кембридж: 1886.

Стр. 215.

Келли сменил Ди в качестве алхимика.

Стр. 216.

О «Корабле дураков», как Александр Баркли перевел на английский «Narrenschiff» Себастьяна Бранта, см. у мистера Херфорда (op. cit.).

Like Biasse = «криво»?

Стр. 217.

Тарлтон и др. — актеры.

Стр. 221.

Bootes. — О правильном и первоначальном значении «boot» см. начальную главу «Старой смертности».

Стр. 223.

Voyder. — Поднос для сметания крошек, остатков и т. д. со стола.

Стр. 230.

Vaunt-currers = «avant-couriers» (передовые отряды).

Стр. 231.

Петух Платона. — Это был скорее Диоген — его бесчувственная шутка над определением человека как «ощипанного двуногого животного».

Стр. 232.

Babiownes = «бабуин».

Mandilions. — Разновидность обезьяны.

Стр. 234.

Strawling = «расставив ноги».

Стр. 242.

Герцог, конечно, Хамфри.

Стр. 244.

Cipers = «cyprus», креп.

Стр. 246.

Лошадь. — Марокко Бэнкса, часто упоминаемая елизаветинцами.

Стр. 273.

Perinado, предположительно = «паразит», «охотник за обедами». Inghle = «дружок».

КОНЕЦ

Примечание транскрибера:

Многие несоответствия в этой книге такие же, как в оригинале.

 The Project Gutenberg eBook of Elizabethan and Jacobean Pamphlets, edited by George Saintsbury.